Подарок для Императора

Глава 3: Сделка с Императором

Рассвет в этом мире оказался коварным. Он не наступал плавно, размывая ночь акварельными красками. Он врывался в окно резким, холодным лучом, который ударил мне прямо в глаза, словно выговор за всю ночную деятельность. Проснулась я не отдохнувшей, а с ощущением, будто провела десять раундов с тенью — и, что обидно, проиграла по очкам.

Мои руки ныли знакомой, почти уютной болью. Сбитые костяшки были аккуратно перевязаны тонкой, невесомой тканью, которая странно притупляла боль. Лекарь, судя по всему, приходил, пока я спала тяжёлым, мёртвым сном после адреналинового краха. Рядом на столике стоял кувшин с водой и лепёшка, пахнущая мёдом и чем-то травяным.

«Покормить и залатать ценный актив», — ехидно подумала я, садясь на кровати и с аппетитом вгрызаясь в завтрак. Пусть думают, что я смирная.

Не успела я допить воду, как дверь открылась. Не Аррион. Двое стражников в более лёгких, но не менее грозных доспехах.

— Его Величество ожидает вас, — отчеканил один, и это не было приглашением. Это был приказ, упакованный в три слова.

Вот как? Ждать изволит? Ну что ж.

Я медленно, с наслаждением, допила последний глоток. Кувшин занял своё место на столике. А потом — о, блаженство! — я потянулась так, что суставы отозвались характерным похрустыванием. Стражи переглянулись, явно недоумевая.

— Да-да, уже иду, — сказала я, не двигаясь с места. — Только вид у меня, прямо скажем, не представительный. После ночного приёма гостей. Нельзя же предстать перед императором в помятом пеньюаре и с кровью под ногтями, верно?

Я величественно (ну, почти) поднялась и, демонстративно игнорируя стражей, направилась к мраморной «ванне» — проверить, не просто ли она для красоты стоит. И о чудо! Вода оказалась тёплой — не от огня, а будто сама по себе, словно камни на дне тайно подрабатывали обогревателями.

«Магия? Ну хоть что‑то в этом замке работает как надо!» — мысленно похвалила я неведомых сантехников‑чародеев.

Погрузившись в воду, с наслаждением смывала с себя ароматы ночного приключения: страх, пот и чужую кровь — прямо как в дешёвом боевике. Потом занялась маникюром — щипчики на столике оказались на удивление изящными. Голову помыла странным зельем с запахом трав и мёда (видимо, местный аналог шампуня). А потом, пока сушила волосы у окна, с удовольствием слушала, как за дверью караул начинает нервно перетаптываться от нетерпения.

«Пусть ждут, — злорадствовала я про себя. — Пусть этот самодовольный «котёнок» постучит пальцами по трону. Меня не торопят».

Наконец, чистая и от этого уже чувствующая себя человеком, а не загнанным зверем, я подошла к груде одежды, которую принесли вместо моих вещей. Там были платья. Много платьев. Все — дико неудобные на вид.

Я перебрала несколько. Одно — цвета увядшей розы, с таким количеством юбок, что в нём можно было спрятать небольшую армию. Второе — небесно-голубое, с рукавами, похожими на крылья летучей мыши. «Чтобы взлететь от скуки, наверное», — фыркнула я. Третье — тёмно-зелёное, строгое, но со шлейфом. Идеально, чтобы за него же и зацепиться.

И тут мой взгляд упал на платье, висевшее чуть в стороне. Оно было… алым. Ярким, как свежая кровь или спелая земляника. Без лишних оборок, с относительно простым кроем, но с корсетом и длинными, узкими рукавами. И самое главное — оно выглядело так, словно бросало вызов всему этому пастельно-пасторальному убранству комнаты. Оно кричало. Оно было дерзким. Оно было моим.

«А что, — подумала я с усмешкой, — Если уж быть диковинкой, так быть ею на полную катушку. Пусть запомнят».

Облачиться в это оказалось квестом. Корсет, коварно устроившийся на спине, категорически отказывался поддаваться моим манипуляциям. Десять минут отчаянного извивания, шёпота непечатных заклинаний — и вот я уже торжественно распахиваю двери перед стражами, протягивая им шнурки с видом утопающего, вручающего спасательный круг.

— Помогите. Только не перетягивайте — мне ещё дышать сегодня планируется, — вежливо попросила я.

Лица стражей превратились в живую картину «Смущение и ужас в одном флаконе». Но приказ «доставить» был явно важнее придворного этикета. Один из них, краснея до кончиков ушей, с видом человека, разминирующего бомбу, зашнуровал корсет. Я сделала пробный вдох. Терпимо. Движения скованы, но руки свободны. Почти как в боксёрских бинтах, только красивее.

— Ведите, — величественно кивнула я, чувствуя себя идиоткой в этом алом пятне, но начиная получать от этого странное удовольствие.

Дорога до кабинета императора оказалась отдельным, крайне утомительным квестом. Меня вели не просто коридорами — меня вели парадными коридорами. Видимо, стратегия была проста: либо впечатлить до состояния овоща, либо запутать настолько, чтобы я навсегда забыла, с какой стороны у двери ручка.

Я плелась следом, а вокруг разворачивалась каменная симфония в стиле «Мой предок — бог, а ты — пыль». Потолки такие высокие, что, кажется, на них обитают отдельные виды птиц, ещё не открытые наукой. Фрески, на которых мускулистые мужи в латах (явно предки Арриона) побеждали то драконов, то уныние, то особенно наглых крестьян. Колонны из мрамора с золотыми прожилками — видимо, чтобы было на что опереться, когда осознаешь всю бренность бытия перед лицом такого величия. И тишина. Не комфортная, а гулкая, давящая, как одеяло из свинца.Нарушали её только эхо наших шагов, да раздражающе громкий стук моих каблуков по отполированному до ослепительного блеска полу. Каждый звук отдавался эхом, будто я шла не по коридору, а по залу суда, где вот-вот вынесут приговор.

«Ничего себе хоромы, — ворчала я про себя, ковыляя в туфлях, которые явно были созданы для сидения на троне, а не для пеших прогулок. — Туалет тут, наверное, ищут по карте с компасом. И прилагающимся магом-проводником. Как они тут все не свихнулись от вечной, прости господи, величавости?»

Из арочных галерей, украшенных гобеленами с охотничьими сценами (опять эти единороги!), на нас косились придворные. Мужчины в камзолах с таким количеством кружев, что они напоминали взбитые сливки с лицом. Дамы в платьях, от которых мой алый наряд казался образцом пуританской скромности — у них были целые паруса, фермуары и перья. Они перешёптывались за веерами, и их взгляды — любопытные, осуждающие, высокомерные — скользили по мне, словно холодные капли дождя по стеклу.

«Ах, смотрите-ка, новая забава нашего повелителя, — мысленно переводила я их немые диалоги. — Дикарка в платье цвета греха. И без должного количества оборок. Как вульгарно. Не продержится и недели».

Мой взгляд поймал одного из них — мужчину лет тридцати с небольшим, с холёным, гладким лицом профессионального царедворца и осанкой, выдававшей человека, уверенного в своём праве эту осанку иметь. На бархатном камзоле — золотая цепь с каким-то хищным зверем. Его глаза, встретившись с моими, не просто скользнули — они оценивали. Быстро, цинично, как товар на рынке. И губы дрогнули в лёгкой, презрительной полуулыбке.

Я невольно выпрямилась, чувствуя, как спина сама собой напрягается в ответ на этот немой вызов. Пальцы под шелком рукавов не сжались в кулаки — они лишь слегка сгруппировались, привычным движением готовые к работе. Мозг, заточенный на оценку угроз, мгновенно выдал холодный, чёткий вердикт: «Позёр. Опасный, но пока только позёр. Любит быть первым псом в своём загоне.»

Мысленно я наградила его меткой «Потенциальная проблема №1» и позволила уголку собственного рта дрогнуть в едва уловимой, понимающей усмешке.

«Ну что, красавчик? — прошелестело где-то на задворках сознания. — Любуешься новым экспонатом в зверинце своего повелителя? Будь осторожен. Некоторые экспонаты… кусаются».

Наконец мы свернули в сравнительно более узкий, но от того не менее роскошный коридор и замерли перед двустворчатыми дверьми из тёмного, почти чёрного дерева, украшенного серебром. Один из стражников, не глядя на меня, толкнул тяжёлое полотно.

Вместо ожидаемого мрачного кабинета с кипами бумаг и глобусами, я попала в… солярий для божества. Огромную, залитую утренним солнцем комнату с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми открывался вид на террасный сад, вздымающийся ярусами к самому небу. Воздух пахнул кофе, свежей выпечкой и… спокойствием. В центре на ковре, затмевающем своими размерами футбольное поле, стоял стол, накрытый для завтрака. И за ним, спиной к окну, сидел император, то есть царь, то есть наряженный индюк.

Он был не в парадном камзоле, а в простой, но безупречно сидящей тёмно-серой рубашке, обтягивавшей достаточно, чтобы я, как человек, знакомый с анатомией, моментально оценила картину.

Широкие плечи, переходящие в рельефные, но не перекачанные бицепсы, чётко обозначенные даже в покое. Рубашка, расстегнутая на две пуговицы у горла, открывала сильную шею и ключицы. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с прорисованными сухожилиями и жилистые, умелые кисти. Спина прямая, плечи расправлены – осанка человека, который либо много тренировался с оружием, либо просто родился с чувством собственного превосходства, вросшим в позвоночник.

«Ну что ж, — мелькнула у меня ехидная, сугубо профессиональная мысль, — Для индюка он сложен неплохо. Не мешок с костями. Интересно, эта форма только для вида, или он и правда может дать сдачи?»

В его руке был свиток, который он, услышав скрип дверей, отложил в сторону. Его глаза, поднялись на меня, и в них, как и вчера, плескалась та же смесь ленивого любопытства и готовности в любой момент перейти в атаку.

— Ах, вот и наша заплутавшая звёздочка, — произнёс он, его бархатный голос был слаще утреннего мёда и острее только что отточенного кинжала, — Мы уже начали было думать, что ты решила обосноваться в тех покоях на постоянной основе. Или снова устроила приватный приём?

Я вошла в комнату, позволив двери закрыться за моей спиной с мягким щелчком. Взгляд скользнул по столу, ломящемуся от угощений, потом по пустым креслам, и наконец вернулся к нему.

— «Мы»? — переспросила я, нарочито медленно обводя комнату взглядом. — Ты и твоё раздутое самолюбие? Потому что больше тут, кажется, никого. Или у тебя под столом ещё советники притаились?

Не дожидаясь приглашения, я плюхнулась в кресло напротив, с грохотом отодвинув его по мраморному полу. Звук скрежета был таким же неприятным и громким, как и моё настроение после бессонной ночи. Шелк платья недовольно захрустел, протестуя против такой бесцеремонности.

Солнечный свет, заливавший столовую, играл на позолоте рамы с изображением какого‑то унылого предка, искрился в хрустальной вазе с незнакомыми синими цветами и ласкал мои ноги — вернее, те части ног, что были не прикрыты жутко неудобными шелковыми туфлями на каблуке, которые я, едва скрывшись за массивной столешницей, тут же скинула под стол. Божественное облегчение! Пальцы тут же с наслаждением распрямились, а пятки с удовольствием потерлись о прохладный, отполированный до зеркального блеска пол.

«Вот это жизнь, — блаженно подумала я, потирая одну ступню о другую.»

— Что насчёт приёма… — продолжила я, с наслаждением протягивая руку к плетёной корзинке, откуда доносился тот самый божественный запах. — Если считать приёмом ванну, где вода греется сама собой (я всё ещё в восторге, кстати), и эпическую битву со шнуровкой этого корсета, то да. Принимала. Страшно интересно. Особенно момент, когда я пыталась дотянуться до шнурков на спине. Думала, позвонки треснут. А теперь я здесь. Голодная. И, честно говоря, всё ещё немного злая на тот факт, что меня пытались порезать прошлой ночью. Как-то не вписывается в концепцию «надежды», знаешь ли? Так что, если у тебя есть что сказать, говори. А я пока буду есть. Убийственный аппетит, — я уже отломила пухлый, тёплый краешек круассана, — Лучшее последствие стресса.

Я впилась зубами в круассан. Он оказался идеальным — хрустящим снаружи и воздушно-маслянистым внутри. Маслянистая крошка дождём посыпалась на плотную, расшитую серебряными нитями скатерть, и я с интересом наблюдала, как золотистые крошечки, ложась на благородную ткань, создают абстрактный и очень дорогой беспорядок.

« О, прекрасно. Пусть теперь отстирывает», — мысленно усмехнулась я, доедая последний кусок с почти детским удовольствием.

Аррион следил за этим актом мелкого бытового вандализма, не моргнув глазом. Но я заметила, как напряглась тонкая мышца на его идеально выбритой челюсти. Он медленно, с преувеличенной точностью, отхлебнул кофе из тёмной фарфоровой чашки, тонкой и изящной, как и всё вокруг него.

Как только чашка коснулась блюдца, раздался едва уловимый звон — но в безмолвной столовой он прогремел, словно выстрел стартового пистолета.

— Разрешишь мне говорить? — усмехнулся Аррион, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Он резко встал из-за стола, отчего его кресло отъехало с неприятным скрипом по полу. Не отвечая и не глядя на меня, он прошёлся к огромному окну. Его движения были резкими, отрывистыми. Рука неторопливо скользнула к запястью, он поправил манжету на рубашке, разглаживая едва заметную складку. Потом замер, глядя вдаль, положив ладони на холодный камень подоконника.

« Нервный какой-то сегодня, — с лёгким удивлением подумала я, отламывая следующий кусок круассана и макая его в маленькую фарфоровую пиалу с густым, янтарным мёдом. И явно не выспался. Впрочем, как и я. Но я-то не психую и не бегаю по столовой, как тигр в клетке. Хотя могла бы… Очень даже могла бы.»

— Сегодня ночью произошла любопытная ситуация…, — наконец раздался его голос.

Я как раз смаковала сочетание сладкого мёда и солёного масла, и его слова стали своеобразным звуковым сопровождением к моему завтраку.

— Ага, я заметила, — хмыкнула я с полным ртом, разглядывая оставшуюся часть круассана с видом истинного гурмана. — Особенно ту часть, где непрошеные гости в чёрном решили, что моя спальня — это филиал местной таверны для асоциальных личностей. С играми «догони и убей». Очень «любопытно». Прямо захватывающий сюжет. На один раз.

Мои слова повисли в воздухе, словно брошенный камень в спокойную гладь воды. Я ещё не успела додумать мысль до конца, как уловила мгновенную перемену в облике императора. В его глазах вспыхнуло не просто раздражение — это был мгновенный, белый от ярости шторм. Он резко развернулся от окна, сделав один резкий шаг в сторону стола и остановился.

Секунду он просто смотрел на меня через всю комнату, и в этой тишине я физически ощутила, как температура падает на несколько градусов. Его руки, сжатые в кулаки по бокам, дрогнули. Я увидела, как между его пальцами, там, где они впивались в ладони, вспыхнул и погас слабый, сизый разряд, похожий на крошечную молнию. Воздух у окна запах озоном, как после грозы. На скуле под правым глазом дёрнулась крошечная мышца. Казалось, ещё мгновение — и его сдержанность, этот идеально отутюженный плащ королевского спокойствия, разорвётся по швам.

«О, вот оно, — с почти профессиональным интересом подумала я, чувствуя, как собственный адреналин отвечает на его молчаливый выброс яда коротким, бодрящим уколом. Наш царёк не любит, когда с ним разговаривают как с назойливым менеджером по персоналу.»

Прекрасно. Даже замечательно. Значит, его броня не столь монолитна, как кажется. Под безупречно отглаженным фасадом скрывается обычное человеческое недовольство — а это уже точка давления. А ещё там, под поверхностью, дремлет магия, готовая сорваться с цепи, стоит ему потерять самоконтроль. Любопытная деталь.

Он не закричал. Не повысил голоса. Но когда заговорил вновь, бархатные нотки исчезли без следа, обнажив холодную, отточенную сталь, пропитанную запахом озона.

— Любопытно, — произнёс он, и каждое слово падало, словно капля яда, — Что твоя… непосредственность пока служит тебе щитом. Однако уверяю — щит этот крайне тонок.

Он сделал паузу, выравнивая дыхание. Я наблюдала, как железная воля буквально втягивает вспышку гнева внутрь, замораживает её, раскладывает по полочкам. Это было почти гипнотически завораживающе — демонстрация абсолютного самоконтроля.

«Опасный противник, — отметил внутренний голос, привыкший оценивать соперников. — Такие не бросаются очертя голову. Они копят силы — и бьют наверняка».

Но зачем он терпит? Меня, такую… неудобную. Такую дерзкую. Не из-за моих прекрасных глаз же, ага-ага. Нет. Значит, ему что-то от меня нужно. Что-то, чего нет у его блестящих солдат и придворных магов. Что-то, ради чего можно проглотить даже такую наглую крошку на своём идеально отутюженном мундире и сдержать собственную магию. Интересно…

Что же это может быть?

Мысль врезалась в сознание чётче и жёстче любого тренировочного джеба: он нервничает. Серьёзно нервничает. Не просто из-за нападения, а из-за чего-то большего. Эта сорвавшаяся магия, этот взгляд, в котором на долю секунды вспыхнуло не царственное раздражение, а голая, почти паническая ярость… Отчаяние? Страх? У всесильного императора оказалась ахиллесова пята. И, кажется, я только что на неё нечаянно наступила.

Интересненько.

Значит, игра пошла не по его скрипту. И у меня на руках внезапно оказалась не пустая карта, а… возможность. Шанс. Почва для разговора на равных, а не с позиции пойманной зверушки.

Я медленно, с преувеличенным наслаждением, доела последний кусок круассана. Пальцы были липкими от мёда. Я облизала их, не сводя с него глаз. Не торопясь. Потом опустила руку на стол ладонью вниз.

— Что-то ты, царь, сегодня нервный, — голос мой был низким, без единой нотки сочувствия. — И магия у тебя какая-то… нервная. Срывается. Так обычно бывает, когда загоняют в угол. Кто это у тебя такой шустрый, а? Уже и в спальню пробирается.

Аррион не шелохнулся. Но все его тело, застывшее в идеальной, неприступной позе, на миг окаменело еще сильнее, словно его отлили из бронзы, а не из плоти.

Он не сдвигаясь с места, лишь медленно, очень медленно поднял голову. Солнце, бившее в окно за его спиной, превращало его фигуру в тёмный, почти безликий силуэт, окаймленный золотым ореолом.

— Заметно? — прозвучал его голос.Не взволнованный. Не злой. Заинтересованный. Холодно-заинтересованный. Он сделал шаг вперёд, выходя из ослепительного света. Его лицо проступило из тени — жёсткое, с новой, опасной собранностью во взгляде.

— Хорошо. Значит, инстинкты у тебя работают.

Его реакция оказалась неожиданной: вместо того чтобы занять своё место, он медленно двинулся вокруг стола. Шаги бесшумные, размеренные, словно у хищника, который неторопливо очерчивает круг, отрезая жертве пути к отступлению. Мои плечи непроизвольно напряглись, спина вытянулась в струну. Я не поворачивала головы — лишь боковым зрением следила за его перемещением, чувствуя, как нарастает напряжение в воздухе.

Он остановился прямо за моим стулом.

Я чувствовала тепло его тела, доносящееся сквозь тонкую ткань рубашки, улавливала тот же запах — дым, тёмный мёд и озон. Его тень накрыла меня с головой. Пальцы правой руки легли на резную спинку моего кресла, прямо у моего виска, обхватывая её так, будто это была не древесина, а моя шея.

— В спальню пробираются, — тихо согласился он, и его голос, насыщенный, почти вязкий, скользнул прямо в моё ухо. Дыхание обжигало кожу — настолько близко были его губы. — А ещё в винный погреб. В зал для совещаний. И не только туда. Охота идёт тонкая, Юля. Изматывающая. Не на жизнь — на терпение и рассудок.

Его левая рука поднялась и легла мне на противоположное плечо — тяжёлым, властным, но не болезненным прикосновением. В нём не было попытки сжать. Только абсолютная, неоспоримая принадлежность. Я сидела, зажатая между его рукой и стулом, а его шёпот лился прямо в ухо, обволакивая, проникая внутрь.

— Тот, кто её ведёт, не шлёт армии. Он стравливает союзников. Превращает верных людей в марионеток, не оставляя на них ни единой метки. Он знает наизусть каждый протокол, предсказывает каждый ход стражи. Его оружие — тени и шёпоты в чужих умах.

Он сделал паузу, и его губы чуть коснулись мочки моего уха. Всё моё тело вздрогнуло от разряда, смеси ярости и чего-то стыдного, тёплого.

— Но у тебя, моя дикая кошечка, душа, кажется, устроена иначе. Громче. Прямее. Как удар кулаком в челюсть. На ней не сыграть изящные мелодии. Для его игры нужны сложные души — полные тайных страхов, амбиций, слабостей. А у тебя внутри, кажется, один сплошной, прямой как копьё, принцип: «Тронешь — получишь». Просто прямолинейная ярость, которую можно только переломить. Грубо.

«Дикая кошечка». «Прямолинейная ярость».

Слова пробивались сквозь барьер настороженности, и я ловила себя на том, что они... резали правду. Неприятную, обидную, но правду. Он, кажется, понял меня быстрее, чем я сама. Вся эта возня с намёками, полутонами, придворными ужимками я и впрямь ненавидела всем нутром. Это было как бой с тенью — машешь кулаками, а бить нечего. Их правила были мне до лампочки непонятны. А то, что непонятно, обычно либо игнорируешь, либо... ломаешь в лоб, чтобы больше не мозолило глаза. Вот только кто здесь кого будет ломать — пока большой вопрос.

Мужское дыхание щекотало ухо, тяжёлая рука по‑прежнему лежала на плече, создавая невыносимо плотное, душное пространство, в котором его слова висели, словно осязаемая угроза. Я сидела неподвижно, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от этого навязчивого вторжения, от раздражающей близости, от всей этой игры, в которую меня втягивали без моего согласия.

Аррион выпрямился, но руки не убрал. Голос обрёл ровную, расчётливую интонацию:

— Мои маги осмотрели место нападения. И наёмников. На них были следы глубокого ментального воздействия — они даже не помнили, кто их послал. Их волю просто… заменили на приказ. Стандартная тактика Зарека.

Зарек.

Имя прозвучало впервые — чёткое, резкое, чуждое. Оно отпечаталось в памяти, словно клеймо. Враг обрёл имя. «Не мой враг»,— пронеслось в голове с холодной отстранённостью. «Его враг. Чей‑то могущественный маг со сложными разборками с императором».

Информация к размышлению. Ничего более.

Но вот что в его словах задело по-настоящему: заменили волю. Меня передёрнуло. Физически. Как от вида крысы в тарелке с супом. Лишить человека его воли... Это было отвратительнее любого ножа. Грязно. Подло. Вот с этим я и имела дело вчера. Со слепым орудием.

— Но на тебе — ни следа, — продолжил Аррион, и его голос, низкий и чёткий, вернул меня из омута собственных мыслей. — Ни попытки войти в разум, ни ментальных ловушек. Ничего. Ты для его магии — слепое пятно. Пустота.

Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и я почувствовала, как его губы почти касаются моего уха.

— Или твоя психика устроена настолько иначе, что его инструменты к ней просто не подходят. Они скользят по тебе, не находя точки входа. Твоя голова для них — гладкий камень в бурном потоке. Не за что зацепиться.

От этих слов в голове что-то щёлкнуло. Не страх. Острое, хищное любопытство. Так вот в чём разгадка вчерашнего вечера. Дело было не в том, что я сильнее. А в том, что я… чужая. Его люди были пустыми куклами, а я — нет. Не потому что я круче. А потому что моя психика, двадцать лет заточенная под ринг, под счёт ударов, под чтение микродвижений противника, оказалась для этой гнилой магии чем-то вроде несъедобного, неудобоваримого куска мяса.

«Голова — как скала». В моём мире это было бы оскорблением. Здесь, в этом безумном месте, это прозвучало как самый ценный в жизни комплимент. Горькая ирония: всё, что делало меня здесь изгоем и дикаркой, в один момент стало моей главной, неприступной бронёй. Грубая, простая психика боксёра против изощрённых придворных мелодий. Неплохой контраргумент, чёрт побери.

Аррион сделал паузу, давая мне осознать. И я осознавала.

— Вчера ты показала не просто силу, — его голос приобрёл ту самую, вкрадчиво-опасную убедительность. — Ты показала непробиваемость. Ты действовала не как придворная, не как маг, не как солдат по уставу. Ты действовала как стихия. Его стихия — тонкие нити, паутина чужих страхов. Твоя — чистый, примитивный удар. Он не может контролировать то, чего не понимает. А тебя… дикарку с кулаками… он понять не в состоянии. И это нам на руку.

Слово повисло в воздухе, маленькое и едкое, как мушка, которую хочется прихлопнуть.

«Нам»… Какое, к чёрту, «нам»?

Я — пойманная диковинка в клетке. Он — тот, кто держит ключ. Между нами не было никакого договора, только принуждение и оценка. Это «нам» звучало так, будто меня уже вписали в его планы без моего ведома, будто моё «да» или «нет» ничего не решало. Будто я не человек, а просто новый инструмент в его коллекции, о котором он уже говорил во множественном числе: «наш молоток», «наша проблема». Это бесило.

Терпение — штука, которой у меня от природы было в обрез, — лопнуло с тихим треском. Я резко подняла голову, встретившись с ним взглядом. В груди клокотала ярость, но голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно — только чуть хрипло, будто кто‑то провёл наждаком по горлу.

— И что? — спросила я, — Что со всем этим делать мне? Я всё поняла. Я — твой новый диковинный экспонат. Непробиваемый. Ценный. Ты потратил десять минут, расписывая, какой я уникальный экземпляр. Но так и не сказал главного — зачем я тебе, царь? Чтобы красоваться в золотой клетке и пугать гостей? Или для чего-то другого? Говори. Что ты хочешь?

Аррион слегка приподнял бровь. Маска расчётливого полководца на миг дрогнула, уступив место чему‑то более живому — искреннему удивлению, смешанному с лёгкой досадой. Видимо, он привык, что его речи выслушивают до конца в почтительном, оглушённом молчании. Моя прямая атака явно не входила в его сценарий.

Не торопясь восстановить равновесие, он сделал плавный шаг в сторону, скользнул вдоль спинки моего стула и, обойдя стол, занял кресло напротив. Устроился с той же непринуждённой властностью, с какой восседал на троне. Откинувшись на спинку, изобразил задумчивость, будто всерьёз размышлял над моим вопросом. Но в его взгляде, неотрывно прикованном к моему лицу, мелькнул стремительный, как вспышка молнии, расчёт.

— Что я хочу? — он протянул слова, позволяя им раствориться в солнечном воздухе. — Я хочу предложить тебе… положение.

Его взгляд скользнул по моему лицу, словно проверяя, уловила ли я вес каждого слога.

— Ты верно заметила — ты уникальна. Диковинка. Но диковинка полезная. Сильная. Неподвластная моему главному врагу.

Голос его стал вкрадчивым, почти певучим — как у искусного торговца, раскладывающего перед покупателем драгоценности одну за другой.

— Зачем тебе красоваться в клетке, пусть и золотой, когда ты можешь стоять у самого трона?

Он замолчал, внимательно следя за моей реакцией. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, озарил кружащиеся в воздухе пылинки — они мерцали, словно крошечные осколки его обещаний, рассыпанные в невесомости.

— Я дам тебе власть, уважение, богатство. Те, кто ныне смотрит на тебя свысока, будут трепетать при одном твоём появлении. Ты станешь символом. Моей правой рукой. Той, кого будут бояться сильнее, чем самого Зарека. Ведь его магия — лишь призрак, а твой кулак — реальная сила. Ты получишь доступ туда, где вершатся судьбы. И когда мы сокрушим его… твоё имя будет на устах каждого. Ты не просто выживешь в этом мире — ты вознесёшься на вершину.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в моём сознании, а затем мягко добавил:

— Что скажешь, моя кошечка из иного мира? Желаешь стать легендой?

Он не шевелился, но пространство между нами словно сжалось под натиском его воли. Воздух сгустился, стал тягучим, как сироп, и каждый вдох требовал усилий. Его предложение повисло в этой тяжёлой атмосфере — блестящее, давящее, удушающее.

Он играл на самых опасных струнах души: на жажде перестать быть жертвой и стать вершителем судеб, на стремлении превратиться из пешки в королеву. На той боевой натуре, что всегда рвётся к победе, всегда жаждет быть первой. И всё это было искусно замешано под соусом избранности, уникальности: «Ты особенная — значит, достойна служить только мне».

Внутри всё скрутилось в ледяной клубок ярости. Адреналин, знакомый по предстартовой лихорадке, ударил в виски. Он всерьез думал, что я куплюсь на это? На эти дешёвые дифирамбы и намёки на близость к трону?

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. Я усилием воли расслабила руки, опустив их на стол — будто на переговорах особой важности. Под шёлком рукавов напряжённые мышцы ныли, протестуя против вынужденного покоя.

— Правой рукой… Легендой…, — протянула я с нарочитой задумчивостью, позволив губам растянуться в едва уловимой, скептической ухмылке. — Звучит, конечно, пафосно. Прямо как слоган для нового боевика. Но давай на чистоту, царь, — я поддалась вперед, и взгляд мой стал твёрдым, прямым, лишённым даже тени подобострастия. — Пока ты сулишь мне величие, меня ждет дома мой парень, который сейчас, наверное, звонит в полицию. Мои друзья, мои тренировки, моя свобода приходить и уходить, когда вздумается. Ты предлагаешь мне поменять это на роль цепного пса в золотом ошейнике? Пусть даже самого главного и уважаемого пса? Спасибо, не надо.

Лицо императора окаменело. Игривый блеск в глазах погас, оставив лишь холодную, отполированную пустоту. Напускная убедительность испарилась, словно утренняя роса под палящим солнцем. В глазах вспыхнуло жёсткое, раздражённое понимание: хитрость не сработала. Эта «дикарка» оказалась не так проста. Она не падка на мишуру и тщеславие.

Он медленно откинулся на спинку кресла. Тишину разорвал тихий скрип — единственный звук в этом напряжённом безмолвии.

— Ты отказываешься от великой чести, — произнёс он не как вопрос, а как холодный, почти оскорблённый факт.

— От твоей трактовки этой «чести» — да, — кивнула я, чувствуя, как гневное напряжение начинает переплавляться в холодную, четкую решимость. — От предложения стать твоей вещью, пусть и разукрашенной, — категорически. Но, кажется, я тебе нужна. И ты мне нужен мне, — я выдержала паузу. — Ты — мой единственный шанс найти дорогу домой. Значит, давай говорить как взрослые люди, а не как торговец живым товаром и наивная дурочка. Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с этим твоим… Зареком. Я хочу, чтобы ты нашёл способ отправить меня обратно. Видишь? У нас есть зона пересечения интересов. Давай работать на этом поле. Без блёсток, талисманов и намёков на «особое положение». Чистая сделка.

Аррион молчал, пристально изучая меня. В его взгляде бушевала внутренняя борьба: мышцы на скулах то напрягались, то расслаблялись. Гнев от того, что его раскусили и отвергли, схлёстывался с холодным, расчётливым уважением к моей прямолинейности. Он привык к изощрённым придворным играм а я предложила боксерский поединок по правилам кикбоксинга. Это его задело. И, кажется, по‑настоящему заинтересовало.

— Чистая сделка, — наконец произнёс он, и в голосе не осталось ни бархатных обертонов, ни угрозы. Только трезвый расчёт инженера, оценивающего прочность нового сплава. — Хорошо. Мои условия: ты помогаешь поймать Зарека. Полный доступ, право действовать по своему усмотрению для нейтрализации угроз. Взамен я бросаю все ресурсы Империи на поиск способа вернуть тебя домой — магов, артефакты, древние свитки. Всё, что есть.

— Параллельно, — резко вклинилась я, не давая ему смаковать детали. — Не «сначала помоги, потом посмотрим». Ты ищешь, пока я работаю.

Он на миг прикусил губу, затем резко кивнул:

— Параллельно. Но…, — он поднял палец, и жест этот излучал непререкаемую власть. — Если способа не существует или его поиски затянутся на годы… ты остаёшься здесь. Пленницей. Навсегда. Твои кулаки против магии порталов бессильны. Это не угроза. Это констатация факта.

Его взгляд давил, словно пресс, пытаясь выдавить из меня слабость. Я молниеносно взвесила риски: беспросветная жизнь в золотой клетке — или опасная работа с призрачным шансом на возвращение. Выбор был очевиден. Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Риск принят, — произнесла я твёрдо, хотя голос чуть дрогнул от напряжения. — Но и ты рискуешь. Если я узнаю, что поиски — фикция, что ты меня обманываешь… наша сделка аннулируется. И твоя «легенда» превратится в личный кошмар, — я позволила словам повиснуть в воздухе, а затем, будто только что вспомнив, добавила с деловой непринуждённостью, — И раз уж это сделка, а не милость, обсудим мои рабочие условия. Помимо поиска портала.

Аррион медленно моргнул. Он явно ожидал покорного согласия, а не того, что сделка перетечёт в многоступенчатые переговоры. На его лбу прорезалась тонкая вертикальная морщинка.

— Условия? — произнёс он с едва уловимым вызовом в голосе, скрещивая руки на груди.

Вся его поза кричала: «Ну‑ну, удиви меня».

— Во‑первых, — отчеканила я, загибая палец и смотря ему прямо в глаза, — «Покои Надежды» — звучит красиво, но непрактично. Мне нужна комната рядом с твоими апартаментами. Не ради роскоши, а ради скорости реакции. Если кто‑то полезет в твои окна ночью, бежать через полдворца в пеньюаре будет… несколько непрофессионально.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а нервный тик, выдававший раздражение, которое он тщетно пытался сдержать.

— Озабочена скоростью реакции? Тронул, — произнёс он с лёгкой издёвкой.

Я проигнорировала его тон — так же, как игнорирую свист ветра за окном перед боем.

— Во‑вторых, — продолжила я, — Лира. Та самая девушка, что приносила еду. Она мне приглянулась: не до конца напугана, глаза умные. Хочу, чтобы она стала моей постоянной служанкой. И чтобы ей за это платили. Хорошо. Не как прислуге, а как... моему ассистенту. Мне нужен хоть один человек в этом зверинце, который не смотрит на меня как на говорящую обезьяну.

— Требуешь штат? — он скрестил руки на груди плотнее, и в его позе появилось что-то от скучающего хищника, которого развлекла новая игрушка, дергающая за хвост.

— Требую рабочий инструмент, — парировала я без колебаний. — В-третьих, и это главное: одежда. С этого момента мне шьют то, что я скажу. Штаны. Удобные куртки, не стесняющие движений. Крепкие ботинки, в которых можно бежать и бить, а не шлёпать по мрамору, как утка. Всё это — в тёмных, немарких тонах. Алые платья оставим для балов, которые я, надеюсь, смогу пропускать.

— Балы пропускать не получится, — возразил он, и в глазах наконец вспыхнул знакомый опасный огонёк — смесь досады и азарта. Его пальцы слегка постучали по полированной столешнице, отбивая нервный, нетерпеливый ритм. — Ты должна всегда быть рядом со мной. Днём и ночью. Это входит в понятие «личный» телохранитель.

Но насчёт одежды… Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом, от макушки до босых ног, спрятанных под столом. Взгляд был таким откровенным, физическим, что по коже пробежали мурашки, а внутри всё сжалось в протестующий комок. Солнечный луч, падавший между нами, казалось, нагрелся на несколько градусов.

— Согласен. В обтягивающих штанах ты, пожалуй, будешь выглядеть даже опаснее. И отвлекать моих придворных сильнее. Двойная польза.

От его слов в комнате вдруг стало душно, словно воздух разом выкачали. Не гнев вызвал этот жар — нечто иное, колючее и нежелательное, заворочалось под диафрагмой. Я нарочито хмыкнула, пытаясь рассеять накалившееся напряжение, и потянулась к кувшину с водой. Рука едва заметно дрогнула.

— Боишься, твои царедворцы не выдержат вида женских лодыжек? У вас тут вообще каменный век? — я налила воду, но струя плеснула через край, оставив на скатерти мокрое пятно.

Он откинулся в кресле, и губы растянулись в широкой, почти хищной улыбке. Зубы сверкнули ослепительной белизной.

— Нет. Я боюсь, что яне выдержу. Особенно если эти лодыжки будут вести к столь же… функциональным икрам. И бёдрам. Это станет испытанием для моей концентрации, кошечка. Самым сложным за всё время моего правления.

Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанным вызовом и чем‑то тягучим, сладковатым — словно аромат перезрелого плода. Он не просто соглашался — парировал, переводя деловые требования в опасную игру флирта, где каждое слово таило в себе и угрозу, и обещание. Правила теперь диктовал он, усложняя игру.

— Справишься, — бросила я, стараясь сохранить голос сухим и ровным, но он предательски дрогнул, поднявшись на полтона. Я поспешно глотнула воды. — Думаю, у императора должно хватить самообладания, чтобы не пялиться на ноги своего телохранителя. Иначе зачем мне тебя охранять? От собственных похотливых мыслей?

— О, это будет самой сложной частью твоих обязанностей, — прошептал он. В бархатном голосе вновь зазвучала та вкрадчивая, опасная нота, от которой по спине пробегали мурашки. — Защищать меня от… отвлекающих факторов. Включая те, что я сам нанял. Придётся быть очень бдительной. И, возможно, применять физическое воздействие. Часто.

На секунду я потеряла дар речи. В горле пересохло. Он виртуозно обводил меня вокруг пальца, играя на нервах, — и это одновременно бесило и будоражило вопреки воле. Собравшись с мыслями и чувствуя, как щёки предательски теплеют, я резко поставила бокал на стол. Звон стекла о фарфор прозвучал неожиданно громко.

— Значит, условия приняты? — перевела я разговор в деловое русло, устремив взгляд куда‑то за его левое ухо. — Комната, слуга, одежда?

— Приняты, — кивнул он, и в одно мгновение вся игривость испарилась. Перед мной вновь сидел холодный, расчётливый правитель. — Но помни о моём условии. Если способа вернуть тебя нет… ты остаёшься здесь навсегда. И тогда, Юля, — он подался вперёд, и взгляд его стал пронзительным, ледяным шипом, — Все эти штаны, комнаты и служанки превратятся не в рабочую необходимость, а в… элементы твоего вечного интерьера. И ещё, — добавил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — Для всех остальных ты будешь моим личным телохранителем. Об истинных масштабах нашей… сделки… никому знать не обязательно. Понятно?

Холодок пробежал по спине, сменив недавний жар. Он вновь напомнил, кто держит все карты и диктует правила. Но я не отступила, впившись взглядом в его глаза.

— Запомнила. А ты запомни: поиски начинаются сегодня. Не завтра. Сегодня. Прямо сейчас, как только я выйду из этой комнаты. Я хочу к вечеру имена магов и план действий.

Он выдержал паузу, вглядываясь в моё лицо, будто выискивая следы блефа. Не нашёл.

— Сегодня, — твёрдо согласился он, и в голосе зазвучала металлическая нота. Затем, не повышая голоса и не меняя позы, чётко, словно на поле боя, бросил в сторону двери, — Виктор. Войди.

Дверь тут же распахнулась, словно по мановению волшебной палочки.

В проёме возник тот самый мужчина — с лицом, гладким и холёным, как отполированный агат, и золотой цепью хищного зверя, обвившей бархатный камзол. Он вошёл с бесшумной уверенностью кошки, ступающей по собственным владениям. Его походка была отточенной, лишённой суеты: каждый шаг точно отмерял расстояние, будто даже воздух в его присутствии обязан был расступаться по рангу.

Холодные серые глаза — цвета зимнего неба перед бураном — мгновенно нашли меня, пригвоздив к креслу. В них вспыхнуло не просто презрение, а глубинное, ледяное отторжение ко всему, что я олицетворяла: хаос, непредсказуемость, вызов его безупречному порядку. Он склонил голову ровно на столько, сколько требовал этикет — ни больше, ни меньше.

— Ваше Величество.

Голос был ровным, металлическим, лишённым тембра. Идеальный инструмент для передачи приказов и не более того.

Аррион не повернул головы, не изменил позы. Он говорил в пространство, зная: его услышат.

— Виктор, командор императорской гвардии. Это Юлия. С сегодняшнего дня — мой личный телохранитель с особым статусом.

Пауза повисла в воздухе густая и тяжёлая, как свинцовое покрывало. Я заметила, как спина Виктора, прямая как штык, стала ещё прямее — если это вообще было возможно.

— Она получает апартаменты в Северной башне, смежные с моими, — продолжил Аррион,— В её распоряжение поступает служанка Лира из покоев Надежды. Обеспечь пошив одежды по её… собственным эскизам. Проинформируй личный состав. Она действует от моего имени.

Лицо Виктора оставалось каменной маской, высеченной из одного куска гранита. Но под гладкой кожей начала пульсировать тонкая, как лезвие бритвы, мышца на его челюсти. Его пальцы, до этого спокойно сложенные за спиной в ожидательной позе, непроизвольно сжались. Я заметила, как указательный палец правой руки дрогнул и совершил короткое, едва уловимое движение — от виска вниз, к краю подбородка, словно смахивая невидимую соринку или поправляя воображаемую прядь. Жест был мгновенным, нервным, и тут же рука замерла, снова вцепившись в запястье левой.

— Северная башня? — повторил он, и в его ровном голосе впервые пробилась трещинка — тонюсенькая ниточка, в которой могло таиться изумление или кипящая ярость. — Рядом с вашими покоями? Ваше Величество, безопасность протокола… Это беспрецедентно. Никто, кроме вашей личной прислуги и высшего командования…

— Протокол, — перебил Аррион, и его голос стал таким же ледяным и острым, как клинок, выходящий из ножен, — Теперь включает её. Исполнить. Это не обсуждение.

Виктор замолчал. Молчание налилось тяжестью, наполнилось тысячей несказанных аргументов, застывших у него в горле. Его взгляд, неподвижный, острый, как шило, снова устремился на меня. Теперь в нём не было ни презрения, ни отторжения. Лишь холодный, безличный расчёт палача, уже отмеривающего верёвку для будущей виселицы.

«Ты не просто не продержишься и дня, — говорили эти глаза. — Я позабочусь, чтобы ты не продержалась и часа».

— Личный телохранитель, — повторил он наконец с мёртвой, механической интонацией, будто зачитывал некролог. — Понятно. Будет исполнено.

Он слегка развернул корпус в мою сторону, и серые глаза, лишённые всякой теплоты, упали на меня, словно на образец неопознанного, но потенциально опасного мусора.

— Какая подготовка? Владение каким оружием? Знание протоколов безопасности и дворцовых уставов?

Это был не вопрос — выстрел холостым патроном в упор, проверка на прочность.

Я медленно поднялась из‑за стола. Шелк алого платья зашуршал, нарушая гробовую тишину. Подойдя к нему, остановилась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы разглядеть мельчайшие детали его безупречного, ненавистного лица, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если он вдруг бросится. Протянула руку. Жест чуждый, грубый, провокационный в мире полупоклонов и церемонных кивков.

— Моя подготовка, — произнесла я чётко, глядя в эти ледяные глаза, — Заключается в том, что я жива после вчерашнего ночного визита ваших «невидимых» гостей. Которых ваши протоколы, стражи и магические барьеры благополучно пропустили прямо в мою спальню. Оружие — кулаки, ноги, голова и всё, что плохо лежит и имеет хоть какой‑то вес. Протоколы и уставы…, — уголок рта дрогнул в чём‑то, что должно было сойти за улыбку, но не стало ею, — ..…Выучим. По ходу дела. Начинаем сотрудничество, командор?

Он замер. Взгляд скользнул по моей протянутой руке, задержавшись на сбитых, перевязанных костяшках, затем вернулся к лицу. Всё в нём кричало о брезгливости. Но приказ есть приказ.

Медленно, с преувеличенной, почти театральной чопорностью, Виктор поднял руку — ухоженную, с длинными пальцами аристократа, но с мозолями от оружия у основания ладони — и пожал мою.

Его хватка была безупречно вежливой, холодной и сухой. Я ответила тем же. Но в последний момент, прежде чем он успел одёрнуть руку, сжала чуть крепче — не со всей силой, но достаточно, чтобы он почувствовал стальные сухожилия, железную хватку, непривычную для женщины, и чтобы кости его пальцев хрустнули под давлением, издав тихий, отчётливый звук.

Он не дрогнул. Не моргнул. Даже дыхание не участилось. Но глаза сузились до двух ледяных щелочек, и в их глубине, за маской профессиональной холодности, на миг вспыхнула такая чистая, неразбавленная, первозданная ненависть, что мне стало физически холодно, будто в комнату ворвался зимний ветер. Мужчина резко одёрнул руку, спрятав её за спину.

— Впечатляюще, — произнёс он.

Аррион наблюдал за этой немой пантомимой, откинувшись в кресле. Его лицо оставалось невозмутимой, отполированной маской власти — ни тени волнения, ни намёка на прорвавшееся чувство. Но в глубине карих глаз, куда не проникал солнечный свет из окна, что‑то мерцало.

Я уловила мимолетную искру — не удовлетворение, а острый, живой интерес, с каким смотрят на тлеющий фитиль бомбы. Он не просто следил — он впитывал каждую деталь: напряжённую позу Виктора, мой едва заметный нервный жест.

Он сам бросил вызов нам обоим, столкнул лбами два чуждых мира — и теперь наблюдал с едва скрываемым, почти бесчестным азартом, ожидая, кто одержит верх. Его завораживала сама неопределённость: взорвётся ли всё в следующий миг или, напротив, высечет искру, из которой разгорится нечто новое. И, похоже, любой исход его устраивал — ведь в обоих случаях он оставался главным зрителем грандиозного спектакля, который сам же и устроил.

— На сегодня всё, — сказал Аррион, и голос вернул комнате ощущение реальности. — Виктор, займись исполнением. Юлия, с тобой свяжутся насчёт переезда и портного.

Я кивнула коротко и деловито. Затем, не удостоив Виктора больше ни взглядом, повернулась и направилась к двери. Спиной я чувствовала его ледяной, режущий взгляд, будто острия двух кинжалов упирались мне между лопаток. И другой взгляд — тяжёлый, сложный, неотпускающий — от Арриона. Он жёг затылок.

Дверь бесшумно сомкнулась за мной, словно отрезав последнюю нить, связывавшую с ними. Я осталась одна в пустом, бесконечно длинном и ослепительно сверкающем коридоре. Тишина окутала меня — теперь уже не давящая, а звенящая. Звенящая возможностями и смертельными опасностями.

Сделка была заключена. Его хитрость с «легендой» провалилась. Мой торг окончился в мою пользу — на бумаге. Но, сделав первый шаг по холодному мрамору обратно к своей позолоченной тюрьме, я понимала: всё только начинается.

Главный приз в этой игре — не комната в башне, не верная служанка и даже не обещанные кожаные штаны. Главный приз — ключ. Ключ от двери домой.

А ставка — моя жизнь.