Лебединая песнь

Глава 1 Однажды

«Когда-то давным-давно нам понравилось играть с огнем», – чиркнув спичкой, подумал президент Соединенных Штатов.

Собираясь разжечь трубку, он уставился на ожившее между пальцами пламя, зачарованный его цветом. Пока оно разгоралось, ему привиделась пылающая башня высотой в тысячу футов. Она вихрем кружилась над любимой им страной, уничтожая на своем пути большие и малые города, испаряя реки, разметая в руины фермы и вздымая в черное небо пепел семидесяти миллионов человеческих тел. Завороженный страшной картиной, президент смотрел, как пламя охватывает спичку, и сознавал, что в этой миниатюре заключена двойная сила – созидания и разрушения. Огонь мог варить пищу, освещать темноту, плавить железо – и обращать в пыль человеческую плоть. В центре пламени открылось нечто, похожее на маленький немигающий алый глаз, и президент едва не закричал. Этой ночью он очнулся в два часа от кошмара – приснилось сожжение жертв; он заплакал и не мог остановиться. Первая леди пыталась успокоить его, но он продолжал дрожать и всхлипывать, как ребенок. До рассвета он снова и снова просматривал в Овальном кабинете карты и сверхсекретные донесения, однако все они говорили об одном: первый удар…

Пламя обожгло пальцы. Он потряс спичкой и бросил ее в пепельницу, украшенную рельефом президентской печати. Тонкая струйка дыма закрутилась по направлению к вентиляционной решетке.

– Сэр? – сказал кто-то.

Президент поднял взгляд на группу незнакомцев, сидевших в так называемой Ситуационной комнате Белого дома, увидел перед собой подробную карту мира на экране компьютера и множество телефонов и мониторов, расположенных полукругом, как на пульте управления истребителем. Ему очень захотелось, чтобы Бог посадил на его место кого-нибудь другого, а он снова стал бы просто сенатором и не знал всей правды о реальности.

– Сэр?

Он провел ладонью по лбу. Кожа оказалась липкой.

«Хорошо бы погрипповать», – подумал он и чуть не засмеялся от этой абсурдной мысли.

«У правителей не бывает отпуска по болезни, – напомнил ему внутренний голос, – ведь считается, что они не болеют».

Попытавшись сфокусировать взгляд на гостях за овальным столом, он высматривал, кто же обратился к нему. Все наблюдали за ним. Вице-президент, нервный и стеснительный. Адмирал Нэрремор, прямой как шомпол, в форме, украшенной на груди пригоршней наград. Генерал Синклер, резкий и настороженный, с глазами, похожими на два кусочка голубого стекла на грубо вылепленном лице. Министр обороны Хэннен, похожий на добродушного дедушку, но известный и пресс-службе, и своим помощникам как Железный Ганс. Генерал Чивингтон, ответственный сотрудник военной разведки по вопросам военной мощи Советов. Председатель Комитета начальников штабов Бергольц, со стрижкой ежик, подтянутый, как обычно в темно-синем костюме в полоску. Плюс несколько других военных чиновников и советников.

– Да? – спросил президент Бергольца.

Хэннен потянулся за стаканом воды, отпил из него и сказал:

– Сэр, я спрашивал, могу ли продолжить.

Он постучал пальцем по странице раскрытого доклада, с которым выступал.

– Ах… – выдохнул президент. «Моя трубка погасла, – подумал он. – Разве я ее только что не раскурил?»

Посмотрев на лежавшую в пепельнице обугленную спичку, он не смог вспомнить, как она туда попала.

На мгновение он мысленно узрел лицо Джона Уэйна в сцене из старого черно-белого фильма, который видел в детстве. Герцог говорил что-то о точке невозврата.

– Да, – одобрил президент, – продолжайте.

Хэннен бросил быстрый взгляд на сидевших вокруг стола. Перед каждым лежала копия доклада, а также сводки шифровок, только что поступивших по каналам связи от НОРАД[1] и САК[2].

– Меньше трех часов назад, – сообщил Хэннен, – последний из наших действующих спутников типа «Небесный глаз» был поврежден над территорией СССР. Мы потеряли все наши оптические датчики и телекамеры и, как в случаях с шестью предыдущими сателлитами, полагаем, что этот был уничтожен наземным лазером, расположенным, вероятно, около Магадана. Через двадцать минут после того, как был ослеплен «Небесный глаз – семь», мы применили лазер «Мальмстрем», чтобы вывести из строя советский спутник, пролетавший над Канадой. По нашим данным, у них все еще остаются два исправных: один в данный момент находится над северной частью Тихого океана, а другой – над ирано-иракской границей. НАСА пытается восстановить второй и третий «Небесный глаз», а остальные – уже просто космический утиль… Все это означает, сэр, что приблизительно три часа назад по восточному времени, – Хэннен поглядел на электронный циферблат, украшавший серую стену кабинета, – мы ослепли. Последние фотографии поступили в восемнадцать часов тридцать минут, когда сателлиты были над Елгавой.

Он включил микрофон и сказал:

– «Небесный глаз – семь», запись шестнадцать, пожалуйста.

Возникла трехсекундная пауза – информационный компьютер выполнял запрос. Карта мира на большом экране потемнела и уступила место изображению, переданному спутником с большой высоты. В центре участка густой советской тайги виднелось скопление булавочных головок, связанных тонкими линиями дорог.

– Увеличить в двенадцать раз, – приказал Хэннен.

Картинка на мгновение отразилась в стеклах его роговых очков.

Изображение многократно росло, и наконец сотни бетонных бункеров межконтинентальных баллистических ракет стали просматриваться так ясно, будто настенный экран Ситуационной комнаты был просто видом из окна. По дорогам шли грузовики, их колеса вздымали пыль, а около ракетных установок и тарелок радаров были даже заметны солдаты.

– Как видите, – продолжал Хэннен спокойным, почти беспристрастным тоном профессионального оратора – до этого он преподавал военную историю и экономику в Йельском университете, – русские к чему-то готовятся. Предполагаю, они устанавливают больше радаров и снаряжают боеголовки. Только в этом подразделении мы насчитали двести шестьдесят три бункера, в которых, вероятно, находится более шестисот ракетных зарядов. Через две минуты после данной съемки «Небесный глаз» был выведен из строя. Но разведка только подтверждает то, что нам уже известно: Советы объявили высокую степень боевой готовности и не хотят, чтобы мы видели, как они разгружают новое оборудование. Это подводит нас к докладу генерала Чивингтона. Генерал?

Чивингтон сломал печать на лежавшей перед ним зеленой папке. Другие сделали то же самое. Внутри лежали листы документов, графики и карты.

– Джентльмены, – начал генерал хриплым голосом, – советская военная машина за последние девять месяцев увеличила свою мощь не менее чем на пятнадцать процентов. Нет нужды напоминать вам об Афганистане, Южной Америке или Персидском заливе, но я бы хотел привлечь ваше внимание к документу с пометками: «Дубль-шесть», «Дубль-три». Это график, показывающий объем поставок в русскую систему гражданской обороны. Вы можете увидеть своими глазами, как он резко вырос за последние два месяца. Наши советские источники сообщают, что больше сорока процентов городского населения сейчас либо покинули мегаполисы, либо нашли пристанище в бомбоубежищах…

Пока Чивингтон рассказывал о гражданской обороне, мысли президента вернулись на восемь месяцев назад, к последним страшным дням Афганистана с их нервно-паралитическими газовыми атаками и тактическими ядерными ударами. Через неделю после падения Афганистана в жилом доме Бейрута было взорвано ядерное устройство мощностью двенадцать с половиной килотонн, превратившее этот измученный город в лунный пейзаж из радиоактивного мусора. Почти половина населения погибла на месте. Множество террористических групп с радостью приняли ответственность на себя, обещая карающую месть Аллаха.

Со взрывом этой бомбы открылся ящик Пандоры, наполненный ужасами.

Четырнадцатого марта Индия атаковала Пакистан, применив химическое оружие. Пакистан ответил ракетным ударом по Джайпуру. Три индийские ядерные ракеты накрыли Карачи, и война в пустыне Тар заглохла.

Второго апреля Иран осыпал Ирак дождем советских ядерных ракет, и в заваруху оказались втянуты американцы, поскольку они воевали, сдерживая иранцев. Советские и американские истребители сражались над Персидским заливом, и весь регион в любую минуту мог взлететь на воздух.

Северную и Южную Африку трясло от пограничных стычек. Мелкие государства истощали свои богатства ради приобретения химического и ядерного оружия. Альянсы менялись каждый день, некоторые под давлением силы, другие из-за выстрелов снайперов.

Четвертого мая меньше чем в двенадцати милях от Ки-Уэста пилот американского истребителя F-18 влепил ракету класса воздух – земля в борт поврежденной русской подлодки. Тут же с советской военной базы на Кубе, завывая, прилетели скоростные МиГ-23 и сбили этот самолет плюс два других, примчавшихся ему на помощь из эскадрильи.

Спустя девять дней в Арктике при игре в кошки-мышки столкнулись советская и американская подлодки. Через два дня после этого радары на канадской дальней линии раннего предупреждения показали черточки двадцати приближающихся самолетов. Все базы ВВС на Западе приготовились дать отпор, но вторгшиеся в воздушное пространство противника истребители повернули и уклонились от встречи.

Шестнадцатого мая на американских военно-воздушных базах была объявлена боевая готовность номер один. Советы в течение пары часов отреагировали соответствующе. Усиливая напряженность, в тот же день на производстве «Фиат» в Милане сработало ядерное устройство. Ответственность за эту акцию взяла на себя коммунистическая террористическая группа под названием «Красная звезда свободы».

Стычки между кораблями, подлодками и самолетами продолжались в северной части Атлантики и Тихого океана весь май и июнь. Когда по неизвестной причине в тридцати морских милях от побережья Орегона взорвался и затонул крейсер, американские военно-воздушные силы перешли в боевую готовность номер два. Появление советских подлодок в территориальных водах Штатов повысило драматизм ситуации, и американские субмарины отправились на проверку русских оборонительных систем. Деятельность советских установок с межконтинентальными баллистическими ракетами была засечена спутниками «Небесный глаз» прежде, чем их ослепили лазерами, и президенту стало известно, что русские заметили активность на американских базах до того, как были испорчены их собственные сателлиты-шпионы.

Тридцатого июня «мрачного» лета, как его окрестили газеты, туристическое судно «Тропическая панорама», на котором с Гавайев в Сан-Франциско направлялись семьсот пассажиров, радировало, что его преследует неизвестная подлодка. Это было последнее сообщение с лайнера.

С того дня американские военные корабли патрулировали Тихий океан, готовые к пуску ядерных ракет с борта.

Президент вспомнил фильм «Великий и могучий» – о самолете, который попал в критическую ситуацию и чуть не разбился. Пилота играл Джон Уэйн по прозвищу Герцог. Он рассказал команде о точке невозврата – рубеже, после пересечения которого аэробус не может повернуть назад, а должен продолжать лететь вперед во что бы то ни стало. Воображение президента задержалось на этой точке, он представил себе, как, пытаясь увидеть огни с земли, управляет самолетом с отказавшим двигателем над черным недружелюбным океаном. Но приборы дают неправильные показания, машина все теряет высоту, и в голове звенят крики пассажиров.

«Хочу снова стать ребенком, – подумал он, в то время как люди за столом смотрели на него. – Боже милостивый, я больше не хочу ни за что отвечать».

Генерал Чивингтон закончил речь.

Президент поблагодарил его, хотя не понял точно, что именно сказал докладчик. Он ощущал на себе взгляды этих людей, ждавших, чтобы он заговорил, начал движение или сделал еще что-нибудь. В свои почти пятьдесят лет он был темноволос и привлекателен суровой красотой. Он и сам был летчиком, пилотировал шаттл «Олимпиец» и одним из первых вышел в космос с реактивной установкой. Вид с орбиты огромного, подернутого облаками земного шара тронул его до слез, а его возглас по радио: «Думаю, я знаю, как должен чувствовать себя Бог!» – более всего остального помог ему победить на президентских выборах.

Но он унаследовал ошибки своих предшественников и был до смешного наивен в представлениях о мире накануне двадцать первого века.

Экономика, пережившая подъем в середине восьмидесятых, вышла из-под контроля. Темпы роста преступности ужасали, тюрьмы были переполнены убийцами. Сотни тысяч бездомных – «нация оборванцев», как назвала их «Нью-Йорк таймс», – скитались по дорогам Америки, не способной обеспечить кров бродягам или справиться с их напором. Военная программа «Звездных войн», стоившая миллиарды долларов, обернулась несчастьем, потому что была освоена слишком поздно и машины могли функционировать не лучше, чем человек, а сложность орбитальных платформ потрясала воображение и била по бюджету. Торговцы оружием поставляли сырую, неотработанную ядерную технологию странам третьего мира и их лидерам, рвущимся, как бешеные псы, к власти на соблазнительной и нестабильной глобальной арене. Двенадцатикилотонные бомбы, соотносимые по мощности с той, что разрушила Хиросиму, теперь стали такой же обыденностью, как ручные гранаты, и их можно носить в дипломате. В результате возобновившихся прошлой зимой выступлений в Польше и стычек на варшавских улицах отношения между Соединенными Штатами и Советами оказались полностью заморожены. И незамедлительно последовал упадок духа, выразившийся в национальном позоре – заговоре ЦРУ с целью уничтожения лидеров польского освободительного движения.

«Мы подошли к точке невозврата», – подумал президент.

Он почувствовал приступ истерического смеха, но заставил себя плотно сжать губы. Его разум боролся с туманной паутиной докладов и мнений, подталкивающих к страшному выводу: Советы готовят первый удар, который несет неслыханные разрушения Соединенным Штатам Америки.

– Сэр? – нарушил тяжелое молчание Хэннен. – Следующий доклад адмирала Нэрремора. Адмирал?

Распечатали еще одну папку. Нэрремор, худой, костлявый на вид человек лет шестидесяти пяти, начал продираться через засекреченные сведения:

– В девятнадцать часов двенадцать минут британские вертолеты с борта корабля противоракетной обороны «Флейта» сбросили в море шумопеленгаторы, которые подтвердили в семидесяти трех милях к северу от Бермуд присутствие шести неопознанных подлодок, держащих под прицелом триста градусов по окружности. Если эти подлодки нацелены на северо-восток, то они уже находятся на расстоянии ракетного удара по Нью-Йорку, военно-воздушным базам на Восточном побережье, Белому дому и Пентагону.

Адмирал поднял на президента взгляд дымчато-серых глаз из-под густых седых бровей.

Белый дом находился в пятидесяти футах над их головами.

– Если были обнаружены шесть лодок, – продолжил Нэрремор, – можно ручаться, что у Ивана там по меньшей мере раза в три больше. Они могут доставить к цели несколько сотен боеголовок в течение пяти-девяти минут после пуска. – Он перевернул страницу. – По данным часовой давности, двенадцать советских подлодок класса «Дельта-2» все еще находятся на позиции в двухстах шестидесяти милях к северо-западу от Сан-Франциско.

Президент почувствовал изумление, как будто все это было сном наяву.

«Думай! – приказал он себе. – Думай, черт тебя побери!»

– А где наши подлодки, адмирал? – услышал он собственный голос, прозвучавший словно чужой.

Нэрремор вызвал на большой экран другую компьютерную карту. На ней высветилась линия мерцающих точек на расстоянии около двухсот миль к северо-востоку от Мурманска. Следующая схема изображала Балтийское море и скопление подлодок северо-западнее Риги. На третьей карте виделись восточное русское побережье и линия подлодок в Беринговом море между Аляской и советским материком.

– Мы взяли Ивана в железное кольцо, – пояснил Нэрремор. – Только скажите – и мы потопим все, что попытается прорваться.

– Думаю, картина предельно ясна. – Голос министра обороны Хэннена был спокоен и тверд. – Мы должны опередить Советы.

Президент молчал, пытаясь выстроить логическую цепь. Ладони его вспотели.

– Что, если они не планируют первый удар? – спросил он. – Верят, будто это мы?.. Если мы продемонстрируем силу, не подтолкнет ли их это переступить черту?

Хэннен достал сигарету из серебряного портсигара и закурил. Взгляд президента вновь оказался прикован к пламени.

– Сэр, – ответил Железный Ганс мягко, словно разговаривал с неразвитым ребенком, – если Советы что-нибудь уважают, так это силу. Вам это известно не хуже, чем любому из присутствующих здесь, особенно после инцидента в Персидском заливе. Им нужна территория, и ради нее они готовы уничтожить нас и понести свою долю потерь. Черт, ведь их экономика слабее нашей. Они собираются провоцировать нас, пока мы не сломаемся или не ударим. А если мы промедлим, то сломаемся… Боже, помоги нам!

– Нет, – мотнул головой президент. Советники повторяли эти доводы много раз, и они надоели ему до тошноты. – Нет, мы не нанесем удар первыми.

– Советы, – терпеливо продолжал Хэннен, – понимают дипломатию кулака. Я не говорю, что мы должны уничтожить Советский Союз. Но я искренне верю: сейчас самое время решительно сказать им, что нас не задвинешь и мы не позволим их ядерным подлодкам осаждать наши побережья в ожидании сигнала к пуску.

Президент уставился на свои руки. Галстук казался ему петлей висельника, под мышками и на пояснице выступил пот.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Нужно немедленно перехватить эти чертовы подлодки. Мы уничтожим их, если они не уберутся. Мы приведем в наивысшую боевую готовность все наши базы ВВС и ракетные установки.

Хэннен быстро оглядел сидящих за столом, чтобы оценить, кто за его предложение. Только вице-президент отвел взгляд, но министр знал, что это слабый человек и его мнение не имеет веса.

– Мы можем перехватить любое советское судно с ядерным оружием, выходящее из Риги, Мурманска или Владивостока. Мы снова возьмем моря под контроль, и если это означает локальную ядерную войну, пусть будет так.

– Блокада… – сказал президент. – А не захочется ли им воевать еще сильнее?

– Сэр, – генерал Синклер говорил по-виргински неторопливо и выражался просто, – я думаю, объяснение таково: Иван должен поверить, что мы рискнем задницами ради того, чтобы он слетал в ад и обратно. Честно говоря, сэр, я не думаю, что здесь есть хоть один человек, который будет сидеть сложа руки, позволяя Ивану спокойно забрасывать нас ракетно-ядерным дерьмом, не отвечая ударом на удар. При этом потери не имеют значения.

Он наклонился вперед и уставился на президента сверлящим взглядом:

– Я могу привести САК и НОРАД в состояние полной боевой готовности через две минуты после вашего одобрения. Я могу переслать эскадрилью «В-1» прямо к границам Ивана за час. Просто слегка намекнуть Советам, понимаете…

– Но… они подумают, что мы атакуем!

– Они поймут, что мы не боимся.

Хэннен стряхнул истлевший столбик сигареты в пепельницу и продолжил:

– Да, это безумие. Но, Бог свидетель, русские уважают безумие больше, чем страх. Если мы дадим им подвести ядерные ракеты, направленные на наши побережья, и даже не пошевелим при этом пальцем, то подпишем смертный приговор Соединенным Штатам Америки!

Президент закрыл глаза. И тут же резко открыл их. Ему привиделись горящие города и обуглившиеся темные предметы, которые когда-то были телами людей.

– Я не хочу быть человеком, начавшим Третью мировую войну, – с усилием произнес он. – Вы это можете понять?

– Она уже началась, – заговорил Синклер. – Черт, весь этот проклятый мир воюет, и все ждут, чтобы или Иван, или мы нанесли нокаутирующий удар. Может, будущее планеты зависит от того, кто решится стать самым безумным! Я согласен с Гансом. Если мы в ближайшее время не сделаем шаг, на нашу жестяную крышу прольется мощный стальной дождь.

– Они будут отброшены, – решительно сказал Нэрремор. – Их отбрасывали и раньше. Если мы пошлем группы охотников-убийц к подлодкам и те взлетят на воздух, то русские узнают, где проходит линия. Итак, будем сидеть и ждать – или покажем зубы?

– Сэр? – Хэннен глянул на часы: без двух минут одиннадцать. – Думаю, теперь решение за вами.

«Я не хочу его принимать!» – чуть не закричал президент.

Ему нужно время, нужно уехать в Кэмп-Дэвид или на одну из долгих рыбалок, которые он так любил, будучи сенатором. Но сейчас времени не осталось. Он сцепил пальцы. Лицо так напряглось, что он испугался, как бы оно не треснуло и не распалось на куски, словно маска. Ему не хотелось бы узнать, что под нею.

Когда президент поднял глаза, смотревшие на него энергичные мужчины все еще были тут. Все чувства, казалось, унеслись от него прочь.

«Решение. Должно быть принято решение. Прямо сейчас».

– Да! – Это слово никогда прежде не звучало так страшно. – Хорошо. Мы приведем… – Он запнулся, сделал глубокий вдох. – Мы приведем войска в полную боевую готовность. Адмирал, поднимите спецподразделения. Генерал Синклер, я хочу, чтобы ваши «В-1» ни на дюйм не влезали на русскую территорию. Вам ясно?

– Мои экипажи могут пройти по этой линии даже во сне.

– Запускайте коды.

Синклер принялся набирать команды на клавиатуре, потом по телефону дал устное подтверждение военачальникам стратегической авиации в Омахе и воздушно-космической обороны в подземной крепости на горе Шайенн в штате Колорадо. Адмирал Нэрремор взял другую телефонную трубку, и его немедленно соединили со штабом военно-морских сил в Пентагоне.

Через несколько минут американские авиабазы и флот засуетятся. Шифрованные команды о полной боевой готовности прошелестят по проводам. Будут выполнены все подтверждающие действия на радарном оборудовании, системах слежения, мониторах, компьютерах и сотнях других элементов высокотехнологичной военной машины. Так же четко среагируют десятки крылатых ракет и тысячи ядерных боеголовок, скрытых в бункерах по всему Среднему Западу, от Монтаны до Канзаса.

Президент оцепенел. Решение принято.

Председатель Комитета начальников штабов Бергольц попрощался с собравшимися и, проходя мимо президента, тронул его за плечо и выразил одобрение столь правильной и твердой позиции. Военные советники и чиновники покинули Ситуационную комнату и двинулись к лифту в ближайшем вестибюле.

Глава государства остался в одиночестве. Трубка его погасла, но он никак не мог прийти в себя и снова разжечь ее.

– Сэр?

От неожиданности он вздрогнул и повернулся на голос. Около двери стоял Хэннен.

– Все в порядке?

– А… да, – слабо улыбнулся президент.

Перед ним промелькнули воспоминания о славных днях астронавта.

– Нет. Господи Исусе, я не знаю. Думаю, да, – засомневался он.

– Вы приняли верное решение. Мы оба это понимаем. Советы должны осознать, что мы не боимся.

– Зато я боюсь, Ганс! Я чертовски боюсь!

– И я тоже. Все боятся, но нами не должен править страх.

Министр обороны подошел к столу и перелистал некоторые папки. Через минуту молодой сотрудник ЦРУ явится и уничтожит все эти документы.

– Полагаю, вам лучше отправить Джулиану и Кори в бункер сегодня же вечером, как только они соберут вещи, – предложил Хэннен. – А мы что-нибудь придумаем для прессы.

Президент кивнул. Бункер представлял собой подземное укрытие в Делавэре, где первая леди и их семнадцатилетний сын вместе с членами кабинета и другим персоналом могли быть защищены, как они надеялись, от всего, кроме разве что прямого попадания ядерной боеголовки весом в мегатонну. С тех пор как новости о тщательно сконструированном убежище для правительства распространились в обществе, по всей стране стали появляться подобные укрытия, некоторые даже в заброшенных шахтах и внутри горных пещер. Бизнес под условным названием «Остаться в живых» процветал как никогда прежде.

– Нам надо кое-что обсудить, – сказал Хэннен.

В стеклах его очков президент увидел отражение своего лица – уставшего, с ввалившимися глазами.

«Неразыгранная карта», – подумал он.

– Еще не время. – У него свело живот. – Рано.

– Самое время! Думаю, вам будет безопаснее в центре стратегического авиационного командования. Одной из первых мишеней станет крыша Белого дома. Я собираюсь послать Паулу в бункер, и, как вам известно, вы можете направить туда любого на ваше усмотрение. Но если позволите, я хотел бы сопровождать вас в штабе.

– Да, конечно. Вы со мной.

– Там будет офицер военно-воздушных сил с дипломатом, прикованным наручниками к запястью, – продолжил Хэннен. – Вы знаете свои коды?

– Знаю.

Индивидуальные коды состояли в числе первых вещей, которые президент изучил, вступив в должность. Он почувствовал напряжение, словно его шею охватил железный обруч.

– Но… мне ведь не придется их использовать, правда, Ганс? – почти умоляюще спросил он.

– Наиболее вероятно, что нет. Но если вы сделаете это – если понадобится, – я хочу, чтобы вы помнили: к тому времени Америка, которую мы любим, будет уже мертва; но мы не допустим ни сейчас, ни в будущем, чтобы нога захватчика ступила на нашу землю.

Он протянул руку и отеческим жестом сжал плечо собеседника.

– Точка невозврата, – сказал президент. Его остекленелый взгляд блуждал где-то далеко.

– Что? – не понял Хэннен.

– Мы готовы пересечь точку невозврата. Может быть, уже сделали это. Может быть, теперь слишком поздно и ничего нельзя исправить. Помоги нам Бог, Ганс. Мы летим в темноте и не знаем, куда, черт возьми, направляемся.

– Как только окажемся на месте, разберемся с этим. Мы всегда так делали.

– Ганс? – Голос президента стал жалким, как у ребенка. – Если… если бы вы были Богом… вы бы уничтожили этот мир?

Мгновение Хэннен раздумывал. Потом ответил:

– Полагаю… я бы подождал и посмотрел. Я имею в виду, если бы я был Богом.

– Подождал и посмотрел на что?

– Кто победит. Хорошие парни или плохие.

– А между ними есть какая-нибудь разница?

Выдержав паузу, Хэннен попытался объяснить, но понял, что не может.

– Я вызову лифт, – не в тему сказал он и вышел из Ситуационной комнаты.

Президент разжал ладони. Падавший сверху свет сверкнул на запонках, украшенных печатью правителя США.

«Я в норме, – подумал он про себя, – все системы работают».

Но внутри у него что-то сломалось, он чуть не плакал. Ему хотелось домой, а дом был далеко-далеко от этого кресла.

– Сэр? – позвал его Хэннен.

Медленно и скованно, словно старик, президент встал и вышел навстречу будущему.

Глава 2 Сестра Жуть

Крак!

Она почувствовала, как кто-то пнул ее картонную коробку, и машинально вцепилась в свою тряпичную сумку. Она устала и хотела покоя.

«Чтобы быть красивой, девушке нужно выспаться», – подумала она и снова закрыла глаза.

– Я сказал, вон отсюда!

Чьи-то руки схватили ее за лодыжки выше грязных кед и грубо выволокли из коробки на мостовую. Она негодующе закричала и начала бешено лягаться:

– Ты, сукин сын, мерзавец, оставь меня в покое, негодяй!

– Черт, ты только глянь! – сказала одна из двух фигур, стоявших над ней на Западной Тридцать шестой улице, освещенной красными лампами вывески вьетнамского ресторанчика напротив. – Да это баба!

Другой, тот, кто вытащил ее наружу, прорычал хриплым голосом:

– Баба не баба, а я надеру ей задницу.

Она села и крепко прижала к груди холщовую торбу, набитую немыслимыми вещицами.

В потоке неона на скуластом крепком лице стали видны глубокие морщины и уличная грязь. Водянистые голубые глаза, обведенные фиолетовыми кругами, светились страхом и злобой.

На голове бродяжки была бирюзовая шапочка, найденная днем раньше в опрокинутом мусорном бачке. Гардероб состоял из грязной серой набивной блузки с короткими рукавами и мешковатых коричневых мужских брюк с заплатами на коленях. Она была ширококостной, плотной женщиной, ее живот и бедра выпирали из грубой ткани брюк. Одежда, как и холщовая хозяйственная сумка, попала к ней от доброго служителя Армии спасения. Из-под шапочки на плечи неряшливо падали каштановые с проседью волосы, местами обкромсанные – там, где удалось достать ножницами.

Сумку в неописуемом беспорядке наполняли самые разные предметы: катушка рыболовной лески, проеденный молью ярко-оранжевый свитер, пара ковбойских сапог со сломанными каблуками, ржавый церковный поднос, бумажные стаканчики и пластмассовые тарелки, журнал «Космополитен» годичной давности, обрывок цепочки, несколько пачек «Джуси фрут» и многое другое, о чем владелица уже и позабыла.

Пока напавшие разглядывали ее, один из них – угрожающе, она все крепче сжимала сумку. Левый глаз женщины заплыл, скула была ободрана и вздулась, а ребра болели: три дня назад по милости злобной оборванки в христианском приюте ей пришлось пересчитать ступеньки. Она приземлилась на площадке, поднялась по лестнице и точным свинцовым ударом правой вышибла той тетке пару зубов.

– Ты залезла в мою коробку, – сказал хриплый мужик.

Он был бородат, с мутными глазами, высокий и костлявый, одет лишь в голубые джинсы, грудь блестела от пота. Второй – ниже ростом и тяжелее, в пропотевшей рубашке и зеленых армейских штанах, карманы которых были набиты окурками, – тряс сальными темными волосами и все время чесал в паху.

Тощий пнул ее в бок носком ботинка, и она поморщилась от боли в ребрах.

– Оглохла? Я сказал, ты залезла в мой чертов ящик!

Картонная коробка, в которой она спала, валялась на боку посреди целого острова смердящих мусорных мешков, за две с лишним недели забивших тротуары и стоки Манхэттена, – дворники объявили забастовку. При удушающей жаре – почти сорокаградусной днем и тридцатипятиградусной ночью – пакеты раздувались и лопались. Для крыс наступил праздник: горы мусора лежали неубранными, перекрывая на некоторых улицах движение.

Бездомная невидяще глядела на мужчин – содержимое половины бутылки «Красного кинжала» всасывалось в стенки ее желудка. Последнее, что она ела, были куриные кости и остатки из консервной банки.

– А?

– Моя коробка! – заорал бородатый прямо ей в лицо. – Это мое место. Ты сумасшедшая или как?

– Она безмозглая, – сказал другой, – ненормальная, как черт.

– И страшная, как черт. Эй, что там у тебя в торбе? Дай-ка посмотреть.

Он ухватился за ткань и дернул, но женщина громко заорала и не отпустила торбу, только вытаращила глаза от страха.

– У тебя там деньги? Выпивка? Давай сюда, дура!

Мужик почти вырвал сумку у нее из рук, но бродяжка захныкала и повисла на ней. Красным сверкнуло украшение на ее шее – маленькое дешевое распятие, прикрепленное к ожерелью из полированных камешков.

– Э! – сказал второй. – Смотри-ка! Я ее знаю. Я видел, как она побиралась на Сорок второй улице. Она думает, что с понтом святая, все проповедует. Ее зовут Сестра Жуть.

– Да? А может, мы тогда заложим эту безделушку?

Он потянулся сорвать распятие, но женщина резко отвела голову в сторону. Схватив ее за шею, он зарычал и замахнулся другой рукой, чтобы ударить.

– Пожалуйста! – стала умолять она, готовая заплакать. – Пожалуйста, не бейте меня. У меня для вас кое-что есть! – И стала рыться в сумке.

– Давай сюда и проваливай! Башку бы тебе расшибить за то, что спала в моей коробке.

Он отпустил ее голову, но кулак держал наготове. Несчастная копалась в торбе и непрестанно всхлипывала.

– Тут у меня кое-что есть, – бормотала она, – где-то тут…

– Выкладывай давай, – он подтолкнул ее ладонью, – и тогда, может, я не надеру тебе задницу.

Ее рука нащупала то, что искала.

– Нашла, – сказала она. – Ага, вот оно.

– Ну, давай сюда!

– Хорошо.

Всхлипывания прекратились, и голос ее стал тверд, как металл. Незаметным плавным движением она вытащила бритву, со щелчком раскрыла ее и, взмахнув, полоснула по голой руке бородатого.

Из раны струей брызнула кровь. Лицо мужчины побледнело. Он схватился за запястье, рот его округлился, и раздался вскрик, похожий на подавленный кошачий вой.

Бродяжка тут же вскочила и, держа перед собой холщовую сумку как щит, снова замахнулась лезвием на обоих мужиков, которые повалились друг на друга, поскользнувшись на захламленной мостовой. Бородатый, по руке которого струилась кровь, поднялся и двинулся на нее, вооружившись деревяшкой с торчащими ржавыми гвоздями. Глаза его сверкали яростью.

– Я тебе покажу! – вопил он. – Я тебе сейчас покажу!

Он кинулся на нее, но она пригнулась и опять ударила его бритвой. Он отпрянул и замер, тупо уставившись на струйку крови, стекавшую по его груди.

Сестра Жуть не медлила: повернулась и побежала. Поскользнулась в гнилой луже, но удержала равновесие. За ее спиной раздавались крики.

– Я тебя поймаю! – угрожал бородатый. – Подожди, я найду тебя! Стой!

Она не стала его ждать и кинулась наутек, шлепая кедами по мостовой. Достигнув барьера из тысяч драных мусорных мешков, она перебралась через него, на ходу подняв и засунув в сумку несколько интересных вещей вроде треснутого шейкера и размокшего экземпляра «Нэшнл джиографик». Уже недосягаемая для преследователей, она все же продолжала идти. Ее дыхание болезненно отдавалось в легких, все тело дрожало.

«Они были близко, – думала она. – Демоны чуть не схватили меня. Но, слава Иисусу, все обошлось, и когда Он прилетит на своей летающей тарелке с планеты Юпитер, я буду там, на золотом берегу, целовать Ему руки».

На углу Тридцать восьмой и Седьмой авеню она остановилась, стараясь отдышаться и глядя, как поток машин проносится мимо, будто охваченное паникой стадо. Желтое марево помойных испарений и автомобильных выхлопов стояло в воздухе, как дымка над заболачивающимся прудом, влажный пар действовал на Сестру Жуть угнетающе. Капли пота проступали на лбу и стекали по щекам, одежда промокла. Бедняжке так недоставало дезодоранта, но остатки «Секрета» закончились. Оглядывая лица незнакомцев, окрашенные сиянием неона в цвет сырого мяса, она не знала, куда идет, и едва ли понимала, где была. Но осознавала, что не может торчать на этом углу до утра, – стоять под открытым небом значило привлекать дьявольские рентгеновские лучи, бьющие по голове с целью выковырять твой мозг. Она пошла на север, в сторону Центрального парка. Голова ее тряслась в такт шагам, плечи понуро опустились.

Ей никак не удавалось успокоиться после стычки с двумя безбожниками, которые хотели ее ограбить.

«Кругом грех! – думала она. – На земле, в воде и в воздухе – мерзкий, черный, злой грех!»

Он читался и на лицах прохожих. О да! Видно было, как грех наползает на них, словно капюшоном закрывая им глаза и заставляя рты хитро кривиться. Этот мир и демоны делают простых людей безумцами, она это знала. Никогда раньше бесы не работали так усердно и не проявляли такую жадность до невинных душ.

В ее памяти всплыло волшебное местечко на пути к Пятой авеню, и глубокие морщины тревоги смягчились. Она часто ходила туда любоваться изящными вещицами в витринах. Они обладали властью успокаивать ее душу. Охрана у двери не позволяла ей войти, но бродяжка довольствовалась тем, что просто стояла снаружи и смотрела. Ей припомнился выставленный там однажды стеклянный ангел – впечатляющая фигура: длинные волосы откинуты назад и подобны блестящему огню, крылья готовы отделиться от сильного стройного тела, а на прекрасном лице сияют многоцветными чудесными огоньками глаза. Целый месяц Сестра Жуть ежедневно ходила созерцать ангела, пока его не заменили стеклянным китом, который выпрыгивал из бурного сине-зеленого моря. Конечно, на Пятой авеню имелись и другие места с сокровищами, и женщина знала их названия: «Сакс», «Фортунофф», «Картье», «Гуччи», «Тиффани». Но ее тянуло к статуэткам в витрине магазина хрусталя Штойбена, к волшебному месту мечтаний, успокаивающих душу, где шелковистое сияние полированного стекла под мягким светом заставляло ее думать, как прекрасно должно быть на небесах.

Что-то вернуло ее к реальности. Она заморгала от яркого, кричащего неона. Надпись рядом гласила: «Девушки! Живые девушки!»

«Как будто мужчинам нужны мертвые девушки», – удивленно подумала она.

Киноафиша зазывала: «Рожденный стоя». Надписи выскакивали из каждого углубления и дверного проема: «Порножурналы!», «Сексуальная помощь!», «Кабина для желающих быстро разбогатеть!», «Оружие боевых искусств!» Из дверей бара доносился грохот басов. Его дополняли другие бессвязные ритмы, извергаясь из громкоговорителей, установленных вдоль шеренги книжных лавочек, баров, стриптиз-шоу и порнотеатров. В половине двенадцатого ночи Сорок вторая улица около Таймс-сквер представляла парад человеческих страстей.

Юный латиноамериканец, подняв руки, заманивал:

– Кокаин! Опиум! Крэк! Прямо здесь!

Неподалеку конкурирующий продавец наркотиков распахнул пальто, чтобы показать прицепленные к подкладке пластиковые мешочки, и вопил:

– Только вдохните – и полетите! Дышите блаженством – почти задарма!

Другие торговцы кричали вслед автомашинам, которые медленно проезжали вдоль Сорок второй. Девушки в топах, джинсах, брючках в обтяжку или кожаных лосинах стояли у двери каждой книжной лавочки и кинотеатрика и соблазняющими знаками предлагали тем, кто за рулем, сбавить скорость. Некоторые уступали, и Сестра Жуть наблюдала, как юные девчонки уносились в ночь с незнакомцами. Шум почти оглушал. А через улицу на тротуаре перед «пип-шоу» сцепились двое молодых черных парней. Зеваки окружили их кольцом, смеялись и подзадоривали на более серьезную драку. Возбуждающий аромат гашиша плавал в воздухе – фимиам убежища от жизни.

– Кнопочные выкидные ножички! – горланил еще один продавец. – Кому ножички!

Сестра Жуть продолжала идти. Ее взгляд устало скользил с одного на другое. Она знала эту улицу, это пристанище демонов. Много раз она приходила сюда проповедовать. Но ее поучения никогда не имели действия, голос тонул в громе музыки и криках торговцев.

Она споткнулась о тело негра, распростертое на мостовой. Глаза его были открыты, из ноздрей натекла лужица крови.

Ослепленная неоновым светом, Сестра Жуть все шла, натыкаясь на людей. Ее отталкивали с бранью. Она увещевала:

– Спасайте свои души! Конец близок! Бог милостив!

Но никто, казалось, не замечал ее. Она вклинилась в месиво тел и внезапно лицом к лицу столкнулась со сгорбленным стариком в испачканной на груди рубахе. Он обругал ее, вцепился в сумку, выхватил несколько вещей и убежал прежде, чем она смогла хорошенько треснуть его.

– Чтоб тебе сгореть в аду, сукин сын! – крикнула она.

Но вдруг ее прошила волна леденящего страха, и она вздрогнула.

На миг ей показалось, что на нее летит товарный поезд. Она не увидела, как ее сшибает, просто почувствовала это. Жесткое костлявое плечо швырнуло ее на проезжую часть с такой легкостью, будто ее тело превратилось в соломинку. И в ту же секунду в мозгу возникла яркая картина: гора растерзанных, обугленных кукол. Нет, не кукол – она осознала это, как только ее бросило на мостовую: у кукол не бывает внутренностей, вылезающих сквозь ребра, не бывает мозгов, вытекающих из ушей, не бывает зубов, которые торчат в застывших гримасах. Сестра Жуть зацепилась ногой за каменный бордюр и упала. Такси вильнуло, чтобы не наехать на нее, водитель кричал и давил на гудок. Женщина оказалась цела, только от падения свело судорогой больной бок. Она с трудом поднялась на ноги, желая узнать, кто же так сильно ударил ее, но никто не обращал на нее никакого внимания. Несчастная застучала зубами от холода, охватившего ее, несмотря на духоту жаркой полночи. Она пощупала рукой плечо, там, куда этот подонок толкнул ее и где, она знала, будет черный синяк.

– Ты, безбожное дерьмо! – завопила она на кого-то неизвестного.

Видение горы тлеющих трупов все качалось перед ее взором, а в живот когтями вцепился страх.

«Так кто же это шел вдоль края тротуара? – недоумевала Сестра Жуть. – Что за чудовище в человеческом обличье?»

Она увидела перед собой постеры боевиков: «Лики смерти, часть четвертая» и «Мондо бизарро». Подойдя ближе, она прочла, что обещала афиша: «Сцены со стола вскрытия! Жертвы автокатастрофы! Смерть в огне! Неурезанные и без цензуры!»

От закрытой двери кинотеатра веяло прохладой. «Входите! – гласила надпись. – У нас кондиционер!» Но это было нечто большее, чем просто терморегулятор. Прохлада была влажная и зловещая, прохлада тени, в которой росли ядовитые мухоморы, их румяные краски зазывали дитя подойти и попробовать сладкое.

Сестра Жуть стояла у самого входа; озноб поубавился, смешиваясь с пахучей жарой. Возлюбленный Иисус был ее призванием, и она знала, что Он защитит ее. Но и за бутылку «Красного кинжала», нет, даже за две полные бутылки она не смогла бы переступить порог этого кинотеатра.

Она попятилась от двери, наткнулась на кого-то, кто обругал и оттолкнул ее, а потом опять пошла, куда – ей было безразлично. Щеки ее горели от стыда. Несмотря на то что милостивый Иисус был на ее стороне, она испугалась, не решилась взглянуть злу в лицо. Она опять согрешила страхом.

Пройдя два квартала, она увидела черного мальчишку, который запихивал пивную бутылку в переполненный мусорный контейнер, стоявший в подворотне какой-то развалюхи. Притворившись, будто что-то ищет в сумке, она потопталась, пока он не прошел мимо, а потом завернула во двор и стала шарить в поисках бутылки. В горле у нее пересохло, и требовался хоть глоток, хоть капелька жидкости…

По ее рукам бегали крысы, но она не обращала на них внимания: она видела их каждый день, причем гораздо крупнее. Одна тварь сидела на краю контейнера и свирепо пищала. Сестра Жуть швырнула в нее лежавшей среди хлама теннисной туфлей, и крыса пропала.

От мусора несло гнилью, давно протухшим мясом. Наконец женщина откопала пивную бутылку и в тусклом свете с радостью увидела, что на дне еще осталось несколько капель. Она быстро поднесла ее к губам, языком пытаясь ощутить вкус напитка.

Не реагируя на досаждавших крыс, Сестра Жуть прислонилась спиной к шершавой кирпичной стене и оперлась рукой о землю, чтобы усесться поудобнее, но тут же коснулась чего-то мокрого и мягкого. Она посмотрела туда, а когда поняла, что это такое, то прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить вскрик.

Оно было завернуто в несколько газетных листов, но крысы прогрызли их и занялись плотью. Женщина не могла сказать, какого оно возраста и было ли оно девочкой или мальчиком, но глаза на крошечном лице были полуоткрыты, как будто дитя сладко дремало. Оно было голенькое, кто-то подбросил его в скопление мусорных баков, мешков и гниющих на жаре отбросов, словно сломанную игрушку.

– Ох! – прошептала она и подумала о промытом дождем шоссе и небесном свете.

Далекий мужской голос произнес:

– Дайте ее мне, леди. Вы должны дать ее мне.

Сестра Жуть подняла мертвого младенца и стала укачивать его. Издалека доносились грохот бессмысленной музыки и крики продавцов с Сорок второй улицы, а женщина приглушенно напевала колыбельную:

– Баю-баю, баю-бай, детка-крошка, засыпай…

Она никак не могла вспомнить продолжение.

Голубой небесный свет и мужской голос наплывали сквозь время и расстояние:

– Дайте ее мне, леди. «Скорая помощь» сейчас прибудет.

– Нет, – прошептала Сестра Жуть.

Ее невидящие глаза были широко раскрыты, по щекам текли слезы.

– Нет, я не дам… ее…

Она прижала младенца к плечу, и крошечная головка поникла. Тельце было холодным. Вокруг в ярости визжали и прыгали крысы.

– О боже! – услышала она себя.

Потом подняла голову к полоске неба и почувствовала, как лицо исказила злоба, переполнив ее так, что она закричала:

– Где же Ты?

Голос эхом отозвался по всей улице и потонул в веселой суете в двух кварталах отсюда.

«Милостивый Иисус опоздал, – подумала она. – Он опоздал, опоздал, опоздал на очень важное свидание, свидание, свидание!»

Она истерически хихикала и рыдала, пока из ее горла не вырвался звук, похожий на стон раненого животного.

Прошло много времени, прежде чем Сестра Жуть поняла, что должна двигаться дальше и что не может взять дитя с собой. Она заботливо укутала его в оранжевый свитер из своей сумки, а затем опустила на дно одного из помойных баков и, как могла, завалила сверху мусором. Большая серая крыса приблизилась к ней вплотную, ощерив зубы, и женщина изо всей силы ударила ее пустой бутылкой из-под пива.

Не найдя сил встать на ноги, она выползла за ворота, понурив голову. Горючие слезы позора, отвращения и ярости текли по лицу.

«Я не могу так больше, – сказала она себе. – Я не могу больше жить в этом темном, мрачном мире! Дорогой, любимый Иисус, спустись на своей летающей тарелке и забери меня отсюда!»

Она уткнулась лбом в тротуар. Ей хотелось умереть и попасть на небеса, где все грехи будут начисто смыты.

Что-то музыкально звякнуло рядом о тротуар. Она подняла помутневшие, распухшие от слез глаза, но увидела лишь, как от нее кто-то удаляется. Фигура завернула за угол и исчезла.

Сестра Жуть заметила несколько монет, лежавших на мостовой поблизости от нее: три четвертака, два десятицентовика и цент. Кто-то решил, что она побирается, поняла она; ее рука метнулась вперед, чтобы подобрать мелочь, пока это не сделал другой.

Она старалась придумать, что же дальше делать. Чувствовала себя больной, слабой и усталой, но боялась спать на улице.

«Нужно найти, куда спрятаться, – решила она. – Отыскать нору и укрыться в ней».

Ее взгляд остановился на подземном переходе через Сорок вторую улицу, являвшемся одновременно спуском в метро.

Она и раньше спала в подземке и не сомневалась, что полицейские выгонят ее со станции или, еще хуже, опять упекут в кутузку. Но она знала и то, что в метрополитене есть уйма вспомогательных туннелей и незавершенных переходов, которые ответвлены от главных маршрутов и ведут глубоко под Манхэттен – так глубоко, что ни один демон в человеческом облике не найдет ее. Там можно свернуться в темноте клубочком и забыться. В руке она сжимала деньги: этого будет достаточно, чтобы пройти через турникет, а потом она сможет оторваться от грешного мира, которого избегает любимый Иисус.

Сестра Жуть встала, добралась до перехода через Сорок вторую улицу и спустилась в подземный мир.

Глава 3 Черный Франкенштейн

– Убей его, Джонни!

– Разорви его на куски!

– Вырви ему руку и забей ею до смерти!

Стропила прокуренного гимнастического зала Конкордской старшей школы звенели от криков четырехсот с лишним человек, а в центре двое – один белый, другой черный – вели схватку на ринге. В этот момент белый борец, местный парень по имени Джонни Ли Ричвайн, швырнул на канаты гиганта, известного как Черный Франкенштейн, и молотил его ударами дзюдо, а толпа криками требовала крови. Но Черный Франкенштейн, ростом шесть футов четыре дюйма, весом больше трехсот фунтов, носивший резиновую маску, покрытую красными кожаными «шрамами» и резиновыми «шишками», выставил вперед гороподобную грудь, издал громовой рев и перехватил в воздухе руку Джонни Ли Ричвайна, потом выкрутил ее, и парень упал на колени. Черный Франкенштейн зарычал, ударил его ботинком пятидесятого размера в висок и кинул плашмя на пол.

Судья без толку крутился рядом, а когда предупреждающе поднес палец к лицу темнокожего борца, то чудовище отшвырнуло его с легкостью, с какой щелчком сбивают кузнечика. Черный Франкенштейн встал над поверженным соперником и дубасил его по груди и голове, обходя кругом, как маньяк, в то время как толпа ревела от ярости. На ринг полетели смятые стаканчики от напитков и пакеты из-под попкорна.

– Вы, безмозглые ослы! – орал монстр. Его громовой бас перекрывал шум толпы. – Смотрите, что я делаю с вашим фермером!

Он бодро молотил по ребрам Джонни Ли Ричвайна. Юноша скорчился, на лице отразилась сильнейшая боль. Рефери пытался растащить дерущихся. Одним махом Черный Франкенштейн забросил его в угол, где тот осел на колени. Толпа вскочила в едином порыве, швыряя пластиковую посуду и мороженое, а местные полицейские, согласившиеся подежурить на борцовской арене, нервно переминались около ринга.

– Хотите увидеть кровь канзасской деревенщины? – гремел Черный Франкенштейн, занося ботинок, чтобы сокрушить череп соперника.

Но Джонни цеплялся за жизнь. Он ухватился за лодыжку чудовища и лишил его равновесия, потом выбил из-под него другую ногу. Размахивая толстыми руками, Черный Франкенштейн рухнул на мат с такой силой, что пол в зале задрожал и от дружного рева толпы чуть не обрушилась крыша.

Темнокожий громила съежился на коленях, заломив руки и взывая к жалости: парень взял над ним верх. Джонни повернулся помочь судье, но, пока зрители орали от восторга, Черный Франкенштейн подпрыгнул и кинулся на противника сзади, сцепив громадные ручищи, чтобы нанести оглушающий удар.

Испуганные возгласы болельщиков заставили Джонни Ли Ричвайна увернуться в последнее мгновение, и он ударил чудовище в пласт жира на животе. Воздух, вырвавшийся из легких Черного Франкенштейна, прозвучал как гудок парохода. Шатаясь на нетвердых ногах в середине ринга, гигант пытался избежать своей участи.

Джонни Ли Ричвайн поймал его, пригнул и поднял на «мельницу». Зрители на мгновение замерли, пока эта махина отрывалась от мата, потом заорали, когда Джонни начал крутить монстра в воздухе. Черный Франкенштейн вопил, как отшлепанный ребенок.

Раздался щелчок, похожий на ружейный выстрел. Джонни Ли Ричвайн вскрикнул и стал валиться на мат. Ноги его подкосились, и человек по прозвищу Черный Франкенштейн уловил момент, чтобы соскочить с плеч молодого соперника. Он слишком хорошо знал звук ломающейся кости. И он был против того, чтобы парень крутил его, как лопасти мельницы, но Джонни хотел потрясти своих болельщиков. Черный Франкенштейн упал на бок, а когда сел, то увидел, что молодой местный борец лежит в нескольких футах от него, сжимая колено, и стонет, на этот раз от неподдельной боли.

Судья стоял, не зная, что делать. Распростертым полагалось лежать Черному Франкенштейну, а Джонни Ли Ричвайну следовало выиграть главную схватку. Именно так значилось в сценарии, и до сих пор все шло прекрасно.

Черный гигант поднялся. Он знал, что парень испытывает сильную боль, но должен был выдерживать образ. Подняв руки над головой, он прошел через ринг под прицельным градом стаканчиков и пакетов из-под попкорна, а когда приблизился к ошеломленному рефери, сказал тихим голосом, совсем не похожим на его злодейское пустозвонство:

– Дисквалифицируйте меня и отправьте парня к врачу.

– А?

– Сделайте это немедленно.

Судья, местный житель, владелец скобяной лавки в соседнем Бельвилле, наконец показал руками крест-накрест, что означало дисквалификацию Черного Франкенштейна.

Громадный борец прыжками показной ярости с минуту демонстрировал свое недовольство, а публика освистывала и поносила его. Потом он быстро вышел с ринга и под эскортом взвода полицейских отправился в раздевалку. На этом длинном пути спортсмену пришлось выдержать летевшие ему в лицо попкорн и мороженое, а также плевки и непристойные жесты от детей и взрослых. Особенно он боялся старых благообразных леди, потому что год назад в Уэйкроссе, штат Джорджия, одна из таких напала на него со шляпной булавкой, к тому же попыталась пнуть его в пах.

В раздевалке, которой служили скамейка и шкафчик в комнате футбольной команды, он постарался, насколько возможно, расслабить мышцы. Некоторые растяжения и ушибы уже стали хроническими, плечи свело, они казались кусками окаменевшего дерева. Он расшнуровал кожаную маску и стал разглядывать свое отражение в маленьком треснувшем зеркальце, висевшем в шкафу.

Едва ли его можно было назвать симпатичным. Голова обрита наголо, чтобы лучше надевалась маска, лицо в шрамах – следах множества схваток на ринге. Он точно помнил, откуда у него появился каждый шрам: нерассчитанный удар в Бирмингеме, слишком энергичный бросок стула в Уинстон-Сейлеме, столкновение с углом ринга в Су-Фолсе, встреча с цементным полом в Сан-Антонио. Ошибки в согласованности действий в профессиональной борьбе приводят к реальным травмам. Джонни Ли Ричвайн не смог сохранить равновесие, необходимое, чтобы выдержать большую тяжесть, и расплатился за это ногой. Черному Франкенштейну было жаль парня, но поделать он ничего не мог. Представление должно продолжаться.

Ему было тридцать пять лет. Последние десять из них он провел на борцовском ринге, колеся по шоссе и сельским дорогам между городскими спорткомплексами, университетскими залами и сельскими ярмарками. В Кентукки его знали как Молнию Джонса, в Иллинойсе – как Кирпича Перкинса, и в дюжине других штатов – под подобными же устрашающими кличками. По-настоящему его звали Джошуа Хатчинс, и в этот вечер он оказался далеко от своего дома в Мобиле, штат Алабама.

Широкий нос Хатчинсу ломали трижды, и это было заметно. Последний раз Джош даже не стал пытаться исправлять его. Под густыми черными бровями сидели глубоко запрятанные светло-серые глаза. Вокруг ямочки на подбородке, как перевернутый вопросительный знак, загнулся еще один маленький шрам, а резкие черты лица и морщины делали Хатчинса похожим на африканского короля, перенесшего многие сражения. Он был настолько огромен, что казался чудом. Когда он шел по улице, на него глазели любопытные. Бугры мышц округляли его руки, плечи и ноги, но живот был вялым и слегка висел – результат слишком большого количества глазированных пончиков, съеденных в одиночных номерах мотелей. Однако, даже нагуляв лишний жир, Джошуа Хатчинс, похожий на раздутый резиновый баллон, двигался с силой и изяществом, создавая впечатление туго скрученной пружины, готовой мгновенно распрямиться. Это все, что осталось от той взрывной энергии, которая бурлила в нем, когда он играл полузащитником у «Нью-Орлеан сэйнтс».

Джош принял душ и смыл пот. Завтра вечером ему предстояло бороться в Гарден-Сити, на другом конце штата Канзас, куда придется добираться пыльной дорогой. И жаркой, потому что несколько дней назад в машине сломался кондиционер, а он не мог себе позволить его отремонтировать. Деньги он получит лишь в конце недели в Канзас-Сити, где должен участвовать в борьбе против семи произвольных соперников.

Хатчинс вышел из душа, вытерся и оделся. Когда он уже собирался уходить, в раздевалку заглянул организатор матча и сказал, что Джонни Ли Ричвайна увезли в больницу и с ним все будет в порядке, но Джошу нужно быть поосторожнее на выходе из гимнастического зала – местные могут устроить потасовку. Джош спокойно поблагодарил его, затянул молнию на сумке и попрощался.

Его побитый серый «понтиак», купленный шесть лет назад, был припаркован на стоянке круглосуточного супермаркета «Продуктовый гигант». По опыту, стоившему ему множества проколотых шин, Хатчинс знал, что нельзя оставлять автомобиль близко к спортивному клубу. Он вошел в торговый зал и через несколько минут вернулся с упаковкой глазированных пончиков, несколькими пирожными и пакетом молока. Сев в машину, он взял курс на юг по восемьдесят первой дороге к мотелю «Отдохни».

Арендованная комната выходила окнами на шоссе, и грохот проезжающих грузовиков напоминал в темноте рычание зверей. Джош включил телешоу «Сегодня вечером» и намазал плечи разогревающим кремом «Бенгей».

Он давно уже не тренировался в спортзале, хотя не переставал твердить себе, что снова собирается начать ежеутренний бег трусцой. Пресс у Джоша был слабоват. Борец знал, что его можно здорово отделать, если бить по животу и не затягивать удары. Но он решил, что займется этим завтра – всегда есть в запасе завтра, – надел ярко-красную пижаму и лег на кровать, чтобы поужинать и поглядеть телик.

Великан уже расправился с половиной пончиков, когда праздную болтовню прервал выпуск новостей Эн-би-си. На фоне Белого дома появился мрачный диктор и начал говорить о «встрече первостепенной важности», которую президент провел с министром обороны, председателем Комитета начальников штабов, вице-президентом и рядом советников, и о том, что встреча касалась САК и НОРАД, и близкие к правительственным кругам источники подтвердили эти сведения.

«Американские базы ВВС, – серьезно сказал диктор, – могут перейти в состояние повышенной боевой готовности. По мере поступления новостей будут сделаны дополнительные сообщения».

– Не взрывайте мир хотя бы до воскресенья, – пробурчал Джош, прожевывая пончик. – Сначала дайте мне получить чек.

Каждый вечер информационные выпуски полнились фактами или слухами о войне. Джош регулярно смотрел новости и читал газеты, где бы они ему ни попадались, и понимал, что государства стали страшно самолюбивы, до паранойи, но не мог вникнуть, почему трезвомыслящие лидеры не поднимут телефонные трубки и не поговорят друг с другом. Что в этом трудного?

Джош верил, что политика подобна профессиональной борьбе: сверхдержавы натянули маски и грузно ступают, извергая угрозы и неистово замахиваясь друг на друга, но все это лишь игра, надувательство с серьезным видом. Он не мог вообразить, во что превратится мир после того, как упадут ядерные бомбы, но достаточно хорошо знал, что в пепле ему не найти пончиков с глазурью. Тогда ему точно их не видать, и он станет скучать по любимому лакомству.

Он принялся за пирожные. Взгляд его упал на телефон возле кровати, и он подумал о Рози и мальчиках. Жена развелась с ним, когда он покинул профессиональный футбол и стал борцом, под ее опекой находились двое их сыновей. Они все еще жили в Мобиле, Джош навещал их всегда, когда бег по кругу приводил его туда. У Рози имелась хорошая работа секретаря юриста, а в последнюю их встречу она сказала, что помолвлена с чернокожим адвокатом и свадьба в конце августа. Джош редко видел сыновей и очень скучал по ним. Иногда в толпе вокруг арены он мельком замечал похожие лица, но эти парни всегда орали и глумились над ним. Не стоит слишком много думать о тех, кого любишь, нет смысла лелеять обиды. Он желал Рози добра и иногда испытывал желание позвонить ей, но боялся, что ответит мужчина.

«Ну что ж, – подумал он, надкусывая еще одно пирожное и стараясь поскорее добраться до крема, – мне не судьба быть семейным человеком, как ни крути. Нет, сэр! Я слишком люблю свободу и, клянусь Богом, имею то, чего хочу!»

Он устал. Тело его болело, а завтра будет долгий день. Может, стоит перед отъездом зайти в больницу и узнать насчет Джонни Ли Ричвайна? Сегодняшний бой добавит парню ума.

Джош оставил телевизор включенным – ему нравились звуки человеческих голосов – и расслабился. Пакет пирожных мерно вздымался на его животе.

«Завтра большой день, – думал борец сквозь полудрему. – Нужно быть снова здоровым и сильным».

Потом он уснул, и в его сне продолжала бушевать враждебно настроенная толпа.

Затем пришло умиротворение. Министр выступал за то, чтобы перековать мечи на орала. Звездно-полосатый флаг трепетал над величественными, покрытыми снегом горами, необъятными просторами волнующихся полей пшеницы и кукурузы, текущими реками, зелеными лесами и огромными городами. В завершение было дано изображение американского флага, развернутого и неподвижного, на штоке, погруженном в поверхность Луны.

Картинка замерла, продержалась несколько секунд, а потом на экране замелькал серый «снег»: местная телестанция закончила передачу.

Глава 4 Дитя-привидение

Они опять скандалили.

Маленькая девочка зажмурилась и накрыла голову подушкой, но голоса все равно проникали в уши, приглушенные и искаженные, почти нечеловеческие.

– Меня все это достало, женщина! Отвяжись от меня!

– А что прикажешь? Улыбаться, когда ты напиваешься и проигрываешь деньги, которые заработала я? Нужно оплатить прокат этого паршивого трейлера и купить еды, а ты – клянусь Богом, – ты идешь и выбрасываешь деньги, просто выбрасываешь…

– Отстань от меня, я сказал! Посмотри на себя! Выглядишь хуже старой потаскушки! Мне до смерти надоело, что ты вечно торчишь тут и кормишь меня все время каким-то дерьмом!

– А что мне делать? Может, сложить вещички и свалить отсюда подальше?

– Давай! Убирайся и прихвати с собой девчонку, это привидение!

– И уберусь! Думаешь, нет?!

Ругань продолжалась, голоса становились все громче и пакостнее. Девочке следовало бы выйти на воздух, но она, не открывая плотно зажмуренных глаз, погрузилась в мысли о своем садике – он располагался снаружи, прямо перед ее крошечной спальней. Люди отовсюду приходили к стоянке трейлера, чтобы посмотреть на ее палисадник и похвалить, как хорошо растут цветы. Миссис Игер, соседка, говорила, что фиалки прекрасны и она никогда не думала, что они могут цвести так поздно и в такую жару. Нарциссы, львиный зев, колокольчики тоже выросли крепкими, но в какой-то момент девочке показалось, что они гибнут. Она поливала их и рыхлила землю пальцами, сидела посреди садика на утреннем солнце и голубыми, как яйца малиновки, глазами любовалась растениями. Наконец всякие признаки увядания исчезли. Сейчас цветник представлял собой яркую картину, и даже трава вокруг трейлера стала роскошная, темно-зеленая. У миссис Игер газон уже побурел, хотя она почти ежедневно поливала его из шланга. Девочка давным-давно слышала, что трава со временем жухнет, но не хотела говорить об этом соседке, чтобы не огорчать ее. Может быть, зелень еще поднимется, когда пойдет дождь.

Горшки с растениями в изобилии заполняли спальню, размещались на полках и вокруг кровати. В комнате держался здоровый, пьянящий аромат жизни, и даже маленький кактус в красном керамическом горшочке выпустил белый цветок. Девочка привыкла думать о садике, когда Томми и ее мать ругались. Она мысленно видела каждый бутон и лепесток, представляла их запах, ощущала мягкость земли между пальцами, и это помогало ей отключиться от голосов.

– Убери руки! – кричала ее мать. – Скотина, попробуй только еще раз ударить меня!

– Да я выдерну тебе ноги, если захочу!

Последовали звуки борьбы, ругань и, наконец, шлепок пощечины. Девочка вздрогнула, слезы потекли по ее сомкнутым белесым ресницам.

«Перестаньте драться! – с бешено колотящимся сердцем думала она. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекратите драться!»

– Уйди от меня!

Что-то ударилось о стену и разбилось. Девочка зажала уши ладонями и, съежившись, замерла в кровати, готовая закричать.

Показался свет. Мягкий свет, мерцающий через веки. Она открыла глаза и села.

На оконной шторке напротив бился пульсирующий поток, слабое желтое мерцание, похожее на тысячу маленьких свечек на именинном пироге. Свет двигался, как вихрь по раскаленной пустыне, и ребенок зачарованно уставился на него. Звуки ссоры стали затихать и совсем пропали. Свет отражался в широко раскрытых глазах девочки, скользил по ее лицу, очертаниями напоминавшему сердечко, танцевал на белокурых волосах до плеч. Вся комната наполнилась праздничной иллюминацией поблескивающих существ.

«Светлячки», – догадалась девочка.

Сотни светлячков, осевших на занавеске. Она и раньше видела их на окне, но их никогда не было так много и никогда они не сияли одновременно. Они мерцали, как звездочки, стараясь прожечь себе путь через тонкую ткань. И пока девочка смотрела на них, она не слышала ужасных голосов матери и «дяди» Томми. Жучки-фонарики завладели всем ее вниманием без остатка, их вспышки заворожили ее.

Светящийся контур изменился, мерцание приняло другой, ускоренный ритм. Девочка вспомнила зеркальный зал на ярмарке, ослепительные отражения огней в амальгаме. Сейчас она чувствовала себя словно стоящей в свете тысячи ламп, а когда ритм еще ускорился, огни, казалось, помчались вокруг нее с головокружительной быстротой.

«Они разговаривают, – подумала она. – Разговаривают на своем языке. Разговаривают о чем-то очень, очень важном…»

– Сван! Ласточка! Проснись!

«…разговаривают о чем-то, что должно случиться…»

– Ты слышишь меня?

«…что-то плохое должно случиться… очень скоро…»

– Сван!

Кто-то тряс ее. Несколько секунд девочка еще пребывала в зеркальном зале, в слепящих вспышках огоньков. Потом вспомнила, где она, и увидела, как светлячки покидают занавеску, поднимаясь в ночь.

– Проклятые мошки облепили все окно, – услышала она голос Томми.

Сван с усилием отвела от них взгляд, так что заломило шею. Над ней стояла мать. В свете, падавшем из открытой двери, Сван увидела багровый синяк, вздувшийся на правом глазу матери. Женщина была худа и всклокочена, среди ее спутанных белокурых волос проступали темные корни. Она бросала взгляды то на дочь, то на улетавших с занавески мошек.

– Что с тобой?

– Не видишь, балдеет, – сказал Томми, заслоняя дверной проем широкими плечами.

Он был грузен и неухожен, с толстыми щеками и мясистым лицом. На нем были красная кепка, футболка и комбинезон. Редкая темная бородка закрывала угловатый подбородок.

– Совсем шизанутая девчонка. – Он грубо выругался и отхлебнул из бутылки.

– Мама?

Ребенок все еще грезил, перед глазами мерцали огоньки.

– Ласточка, я хочу, чтобы ты встала и оделась. Мы уезжаем из этого чертова хламовника. Сейчас же. Ты слышишь?

– Да, мама.

– Никуда вы не поедете, – ухмыльнулся Томми. – Куда вам податься?

– Чем дальше, тем лучше! Дура я была, что переехала сюда, к тебе! Ну, вставай же, ласточка. Одевайся. Мы должны уйти отсюда как можно скорее.

– Обратно к Рику Доусону намылилась? Давай-давай! Это же он вышвырнул тебя, когда я вас подобрал? Ну валяй, сходи к нему, чтобы он пнул тебя еще раз!

Мать обернулась к нему и холодно произнесла:

– Уйди с моего пути, не то – Боже, помоги мне! – я тебя убью!

Глаза Томми опасно сузились. Он еще раз глотнул пива, облизнул губы и вдруг расхохотался:

– Ну как же! – Он отступил и резко взмахнул рукой. – Проваливай! Корчишь из себя чертову королеву? Катись!

Женщина посмотрела на девочку взглядом, призывающим поспешить, и вышла из спальни.

Сван вскочила с кровати. Путаясь в чересчур длинной и просторной ночной рубашке, она поспешила к окну и высунулась наружу. В окнах трейлера миссис Игер горел свет, и девочка решила, что они, наверное, разбудили ее. Сван взглянула вверх и замерла с открытым от восхищения ртом.

Небо заполняли волны движущихся мерцающих звезд. Круги света прокатывались над трейлером сквозь тьму, и желтые вспышки зигзагами устремлялись вверх, к сиянию вокруг луны. Тысячи тысяч светлячков пролетали в вышине, похожие на движущиеся галактики, их дрожащие огоньки образовывали световые цепочки, растянувшиеся с запада на восток, насколько хватало глаз. Где-то в поселке завыла собака, за ней другая, третья, а там и все прочие, обитающие через пятнадцатое шоссе. В трейлерах зажигался свет, люди выходили наружу узнать, что случилось.

– Боже всемогущий, что за шум!

Томми все еще стоял в дверях. Он заорал:

– Да заткнитесь же!

И одним резким глотком опорожнил пивную бутылку. Затем уставился на Сван злобным взглядом помутневших глаз.

– Я рад отделаться от тебя, детка! Поглядите на эту чертову комнатку, на эти цветочки и все это дерьмо! Боже! Это трейлер, а не сад!

Он пнул горшок с геранью. Сван вздрогнула, но не двинулась с места, а, вздернув подбородок, ждала, чтобы он ушел.

– Хочешь кое-что узнать про свою мамочку? – ехидно спросил он. – Хочешь узнать про бар, где она танцевала на столах и давала мужчинам трогать себя за сиськи?

– Молчи, скотина! – закричала женщина.

Томми, вовремя обернувшись, успел перехватить ее руку и отшвырнул прочь.

– Да езжай, Дарлин! Покажи своей девчонке, из чего ты сделана! Расскажи ей про мужчин, через которых ты прошла, и – о да! – расскажи ей про папочку! Расскажи, как ты была под таким кайфом от ЛСД, или сернила, или бог знает чего еще, что даже не запомнила его имя!

Лицо Дарлин Прескотт исказилось от ярости. Когда-то она была хорошенькой, сильные скулы и темно-голубые глаза бросали сексуальный вызов не одному мужчине, но сейчас лицо ее выглядело потасканным и унылым, на лбу и в уголках губ залегли глубокие морщины. Ей было всего лишь тридцать два, но в облегающих джинсах и желтой ковбойке с блестками на плечах она выглядела на все сорок. Она отвернулась от Томми и прошла в «главную спальню» трейлера, стуча по полу ковбойскими сапожками из кожи ящерицы.

– Эй, – сказал Томми, хихикая, – не сбежишь же ты в самом деле!

Сван стала вынимать одежду из ящиков шкафа, но мать вернулась с чемоданом, набитым безвкусно-пестрыми тряпками и обувью, и запихнула в него столько вещей Сван, сколько влезло.

– Мы едем сейчас же, – сказала она дочери. – Пошли.

Девочка задержалась, оглядывая свое зеленое богатство.

«Нет! – подумала она. – Я не могу бросить мои цветы! И мой сад! Кто польет мой сад?»

Дарлин навалилась на крышку чемодана и защелкнула его. Потом взяла Сван за руку и повернулась, чтобы уйти. Девочка успела только схватить куклу, лохматого Коржика, и мать выволокла ее из комнатки.

Томми шел за ними с очередной бутылкой пива в руке.

– А, все же едете! Завтра вечером ты вернешься, Дарлин! Вот увидишь!

– Жди, как же! – ответила она и толкнула дверь.

Снаружи, в душной ночи, со всех сторон наплывал собачий вой. Полосатые знамена света пробегали по небу. Дарлин взглянула на них, но это не задержало ее на пути к ярко-красному «камаро», припаркованному на дороге позади грузового пикапа Томми. Она швырнула чемодан на заднее сиденье и села за руль. Сван, все еще в ночной рубашке, заняла пассажирское место.

– Мерзавец! – выдохнула Дарлин, пока возилась с ключами. – Ноги моей здесь не будет!

– Эй! А ну погляди! – закричал Томми.

Сван обернулась.

Она с ужасом увидела, что он приплясывает в ее садике, острыми носками ботинок разбрасывая землю, топча каблуками цветы. Она прижала руки к ушам, потому что слышала предсмертные стоны растений, похожие на звук, с которым рвутся чересчур туго натянутые струны гитары. Томми ухмылялся и дурашливо подпрыгивал, потом сорвал с головы кепку и подбросил ее в воздух. Ярость внутри Сван раскалилась добела, и она пожелала, чтобы дядя Томми умер в наказание за то, что уничтожил ее садик. Но потом вспышка гнева прошла, осталась только резь в животе. Девочка ясно увидела Томми таким, каким он был: жирный лысеющий дурак. Все его богатство составляли разбитый трейлер и тягач. Здесь он состарится и помрет и не позволит себе никого полюбить – потому что, как и ее мать, боится слишком близко сходиться с людьми. Все это она увидела и осознала за секунду. Она поняла, что, с каким бы наслаждением он ни уничтожал ее садик, закончится все как всегда: он будет на коленках мучиться в ванной над унитазом, а когда его стошнит, он уснет одиноким и проснется одиноким. А она всегда сможет вырастить еще один садик, и вырастит его – там, куда они приедут в этот раз, где бы это ни было.

– Дядя Томми?

Он перестал паясничать и скривился от злобы.

– Я прощаю тебя, – мягко сказала Сван.

Мужчина уставился на нее, как будто она ударила его по лицу.

Дарлин Прескотт закричала:

– Да пропади ты, скотина!

И мотор «камаро» загрохотал, как артиллерийское орудие.

Дарлин вдавила ногой акселератор, оставляя тридцатифутовые следы стертой резины, пока колеса не подхватили обороты мотора, и со скоростью ракеты навсегда покинула трейлерный поселок на пятнадцатом шоссе.

– Куда мы едем? – когда прекратился визг шин, спросила Сван, крепко прижимая Коржика к себе.

– Думаю, найдем какой-нибудь мотель и переночуем там. А утром съезжу в бар и попытаюсь выжать сколько-нибудь денег из Фрэнки. – Мать пожала плечами. – Может, он даст мне полсотни долларов. Может быть.

– Ты собираешься вернуться к дяде Томми?

– Нет, – твердо сказала Дарлин. – С ним покончено. Самый ничтожный человек, какого я когда-либо знала. Клянусь Богом, не понимаю, что я когда-то в нем нашла?

Сван вспомнила: мать говорила то же самое про дядю Рика и дядю Алекса. Она задумалась, пытаясь решить, спросить или нет, а потом сделала глубокий вдох и произнесла:

– А это правда, мама? Что Томми сказал, будто на самом деле ты не знаешь, кто мой отец?

– Не повторяй глупости, – раздраженно ответила Дарлин, сосредоточенно глядя на длинную ленту дороги. – Выбрось эту чушь из головы, юная леди! Я тебе сто раз говорила: твой отец – рок-звезда. У него светлые кудри и голубые, как у тебя, глаза. Голубые глаза ангела, сброшенного на землю. А может ли он играть на гитаре и петь? Может ли птица летать? Бог мой, да! Я не один раз говорила тебе, что, как только он разведется с женой, мы станем вместе жить в Голливуде. Разве это пустяки? Ты и я – в том клубе на бульваре Сансет?

– Да, мам, – равнодушно ответила Сван.

Девочка уже слышала эту историю. Все, чего ей хотелось, – жить на одном месте дольше четырех-пяти месяцев, чтобы можно было завести друзей, не боясь их потерять, и ходить весь год в одну школу. Поскольку друзей у нее не было, энергию и внимание она перенесла на цветы и растения и часами занималась созданием садиков на грубой почве трейлерных стоянок, наемного жилья и дешевых мотелей.

– Давай найдем какую-нибудь музыку, – предложила Дарлин.

Она включила радио, и из динамиков понесся рок-н-ролл. Звуки были такие громкие, что Дарлин не пришлось терзаться из-за лжи, которую она не впервые преподносила дочери. На самом деле она знала только, что отец Сван был высоким симпатичным блондином, у которого посреди акта порвалась резинка. В то время это не имело никакого значения: вечеринка шла вовсю, и в соседней комнате все стояли на ушах, а Дарлин и ее красавчик торчали на смеси ЛСД, «ангельской пыли» и «колес». Это случилось девять лет назад, когда она жила в Лас-Вегасе и работала с карточными шулерами. С тех пор они со Сван кочевали по всему Западу. Дарлин сопровождала мужчин, которые обещали радость хоть на время, или, когда удавалось найти место, нанималась танцовщицей в барах.

Теперь, однако, она не знала, куда ехать. Томми ей надоел, но внушал страх. Он был слишком дурной, слишком подлый. Вполне вероятно, он мог найти их через день-другой, если не убраться подальше. Фрэнки из салуна «Жаркий полдень», где она танцевала, мог дать ей небольшой аванс под следующий чек, но что потом?

«Домой», – подумала она.

Домом была маленькая точка на карте под названием Блейкмен на севере Роулинса в северо-западной части штата Канзас. Дарлин сбежала оттуда, когда ей было шестнадцать, после того как ее мать умерла от рака, а отец помешался на религии. Она думала, что старик ее ненавидит, и поэтому удрала. Интересно, на что теперь похож дом? Она представила, как у отца отвалится челюсть, когда он узнает, что у него есть внучка.

«К черту, нет! Я не могу вернуться туда».

Но она уже рассчитала маршрут, которым следовало ехать, реши она попасть в Блейкмен: на север по сто тридцать пятому до Салины, на запад, через бескрайние кукурузные и пшеничные поля, по семидесятой федеральной и опять на север по прямой как стрела проселочной дороге. Деньги на бензин она может взять у Фрэнки.

– Ты бы хотела отправиться с утра в путешествие? – спросила Дарлин.

– Куда? – Сван крепче прижала к себе Коржика.

– А куда-нибудь. Есть такой маленький городок под названием Блейкмен. Не слишком далеко, как мне показалось в последний раз. Может, нам удастся съездить туда и отдохнуть несколько дней. Давай подумаем вместе.

Девочка пожала плечами:

– Наверное. – Ей было все равно, куда ехать.

Дарлин приглушила радио и одной рукой обняла дочь. Поглядев наверх, она решила, что увидела на небе мерцание, но оно пропало. Она сжала плечо Сван.

– Мы одни против всего мира, – сказала она. – Ты и я. И знаешь что? Будет и на нашей улице праздник – если не складывать лапки.

Сван посмотрела на мать, и ей очень захотелось поверить.

«Камаро» продолжал двигаться в ночь по прямому шоссе, а в небесах под облаками, в сотнях футов над головами странников, соединялись живые цепочки светящихся фонариков.

Глава 5 Рыцарь короля

В шестидесяти милях к северо-западу от водопада Айдахо, на высоте одиннадцать тысяч футов над уровнем моря «форд-роумер», выкрашенный в серый металлик, взбирался по узкой извилистой дороге к вершине горы Голубой Купол. По обеим сторонам трассы к суровым скалам льнули густые сосновые леса. Фары высверливали дыры в спустившемся тумане, огоньки панели управления освещали зеленым светом усталое лицо человека средних лет, сидевшего за рулем. Рядом с ним на откинутом кресле спала его жена с картой Айдахо, развернутой на коленях.

На следующем длинном повороте свет фар уперся в придорожный щит. Люминесцентная оранжевая надпись гласила: «Частная собственность. Нарушитель будет застрелен».

Фил Кронингер сбавил скорость, но, будучи обладателем пластиковой карточки, запаянной в бумажник, не остановился и поехал вперед по горной местности.

– Они правда сделают это, папа? – пронзительным голосом спросил с заднего сиденья его сын.

– Сделают что?

– Застрелят нарушителя границы.

– А как же! Кто не здешний, тому тут шастать нечего.

Он посмотрел в зеркало заднего вида и поймал освещенное зеленым светом лицо сына, качавшееся, как маска на Хеллоуин. Отец и сын очень походили друг на друга. Оба худые и костлявые, оба в очках с толстыми линзами, у обоих тонкие прямые волосы. В заметно поредевших локонах Фила просвечивала седина, а темно-каштановые волосы его тринадцатилетнего сына были подстрижены прямой челкой, чтобы скрыть высокий лоб. Лицо мальчика состояло из острых углов, как у матери. Его нос, подбородок и скулы, казалось, могут прорезать бледную кожу, словно под лицом пряталось второе, готовое вот-вот показаться. Стекла очков слегка увеличивали светло-серые глаза подростка. На нем была рубашка с короткими рукавами защитного цвета, такие же шорты и туристские ботинки.

Элис Кронингер пошевелилась.

– Мы уже приехали? – сонно спросила она.

Путешествие из Флагстаффа было долгим и утомительным, и Фил настаивал на том, чтобы ехать ночью, потому что, по его соображениям, прохлада сберегала покрышки и снижала расход бензина. Он был расчетливым человеком и никогда не упускал случая сэкономить.

– Точно, они наблюдают за нами с помощью радара, – догадался мальчик и внимательно посмотрел на лес. – Спорим, они и вправду могут нас прошить?

– Могут, – согласился Фил. – У них есть все, что только можно придумать. Это потрясающее место, ты еще увидишь.

– Надеюсь, там будет прохладно, – раздраженно сказала Элис. – Не затем я проделала весь этот путь, чтобы готовить пищу в шахте.

– Это не шахта, – напомнил ей муж. – Во всяком случае, там не жарко и есть разные системы безопасности и очистки воздуха. Сама увидишь.

– Они наблюдают за нами. Я чувствую, что на нас смотрят, – не унимался мальчик.

Он поискал под сиденьем то, что было там спрятано, и вытащил пистолет «магнум» девятимиллиметрового калибра.

– Бах! – Он щелкнул спусковым крючком в темноту справа и еще раз – бах! – слева.

– Положи эту штуку, Роланд! – приказала ему мать.

– Положи, сынок. Не нужно, чтобы его видели.

Роланд Кронингер поколебался, но затем, хитро усмехнувшись, направил пистолет в голову матери, нажал на курок и как ни в чем не бывало сказал:

– Бах. – Потом повторил: – Бах! – И пистолет сухо щелкнул возле головы Фила.

– Роланд, – теперь голос отца звучал сурово, – сейчас же перестань дурачиться. Убери пистолет.

– Роланд, – предупредила мать.

– Ну ладно-ладно. – Мальчишка засунул оружие обратно под сиденье. – Я просто хотел пошутить. Вы оба воспринимаете все слишком серьезно.

Неожиданно машину тряхнуло: Фил резко вдавил тормоз. Посередине дороги стояли двое солдат в зеленых касках и пятнистой маскировочной форме. Оба держали в руках автоматические пистолеты-пулеметы «ингрем», в кобурах на поясе висели пистолеты одиннадцатимиллиметрового калибра. «Ингремы» смотрели прямо в лобовое стекло автомобиля.

– Боже! – прошептал Фил.

Часовой знаком велел ему открыть окно. Когда Фил сделал это, солдат подошел, включил фонарик и направил на него:

– Пропуск, пожалуйста.

У солдата было молодое суровое лицо и ярко-голубые глаза. Фил вынул бумажник, раскрыл его так, чтобы был виден пропуск, и показал юноше. Тот сверил фотографию и спросил:

– Сколько человек въезжает, сэр?

– Э… трое. Я, моя жена и сын. Нас ждут.

Страж передал пропуск Фила другому военному, который отстегнул от пояса портативную рацию. Фил услышал, как он сказал:

– Центральная, это контрольный пункт. Мы задержали серый прогулочный автомобиль. Пассажиров трое, имя на пропуске – Филипп Остин Кронингер, компьютерный номер 0-671-4724. Остановлен для проверки. Жду подтверждения.

– Ух ты, – возбужденно зашептал Роланд, – точь-в-точь как в кино про войну.

– Ш-ш-ш, – прервал его отец.

Роланда восхитила военная форма. Он заметил, что ботинки охранников начищены до блеска, а на маскировочных брюках складки. На груди солдат были нашивки с кулаком, сжимающим молнию, под нашивкой – золотая эмблема с надписью: «Дом Земли».

– Хорошо, центральная, спасибо, – сказал солдат с портативной рацией и передал карточку напарнику.

Тот вернул ее Филу:

– Пожалуйста, сэр. Ваше прибытие было назначено на десять сорок пять.

– Извините. – Фил взял пропуск и убрал его в бумажник. – Мы задержались из-за ужина.

– Вам нужно прямо по дороге, – объяснил юноша. – Примерно через четверть мили увидите знак «Стоп». Постарайтесь, чтобы ваши покрышки остановились точно у черты. Хорошо? Проезжайте.

Он сделал быстрое движение рукой, и, когда второй солдат отступил в сторону, Фил отъехал от пропускного пункта. В зеркале заднего обзора он увидел, что солдаты снова вошли в лес.

– Па, а форму всем дают? – спросил Роланд.

– Нет, думаю, не всем. Только тем, кто здесь работает.

– Я даже не видела их, – сказала Элис по-прежнему нервно. – Я только подняла глаза – и вдруг они появились. И автоматы были направлены прямо на нас. А если бы один из них случайно выстрелил?

– Они профессионалы, дорогая. Если бы они не знали точно, что делают, их бы здесь не было, и я более чем уверен, они умеют обращаться с оружием. Это только доказывает, в какой безопасности мы будем ближайшие две недели. Никто не попадает сюда, если не имеет к ним отношения. Правильно?

– Правильно! – одобрил Роланд.

Он пережил минуту возбуждения, когда смотрел на стволы автоматических пистолетов-пулеметов «ингрем». «Если бы солдаты захотели, – думал он, – точно могли бы разнести нас на части одной очередью. Нажать на крючок – и готово». Ощущение изумительно взбодрило Роланда, как будто в лицо ему плеснули холодной водой.

«Это хорошо, – подумал он. – Очень здорово. Одной из доблестей королевских рыцарей было умение храбро встречать опасность».

– Приехали, – сказал Фил, когда фары осветили знак «Стоп». – Тупик.

Большой знак был укреплен на огромной выщербленной скале, в которую упиралась горная дорога. Вокруг были только темный лес и крутые каменные утесы – ничего, что указывало бы на место семейных поисков.

– Как ты попадешь внутрь? – спросила Элис.

– Увидишь. Думаю, тебе понравится – это очень изящно.

Фил побывал здесь в апреле, после того как прочитал рекламу «Дома Земли» в журнале «Солдаты удачи».

Он медленно повел «роумер» вперед. Передние шины попали в две ямки в почве и нажали на пару педалей. Почти сразу раздался глухой вибрирующий звук – шум заработавшего тяжелого механизма, шестеренок и цепей. Из щели, появившейся в основании горной стены, блеснул яркий свет. Кусок скалы плавно пошел вверх, совсем как дверь гаража в доме Кронингера.

Для Роланда это выглядело как поднятие массивных ворот древней крепости. Сердце его учащенно забилось; щель, из которой сочился яркий свет, отражавшийся в стеклах его очков, все росла, рассеивая тьму вокруг.

– Боже мой! – тихо проговорила Элис.

Скальная стена оказалась люком, который скрывал железобетонную автостоянку, заполненную разными машинами. С потолочной решетки из стальных балок свешивался ряд светильников. Ворота охранял солдат в форме, который знаком велел Филу ехать вперед. Колея направляла «роумер» по бетонному скату к стоянке. Как только колеса съехали с пружинных педалей, ворота с урчанием начали закрываться. Солдат рукой показал Филу место парковки между джипами и провел пальцем по горлу.

– Что это означает? – с испугом спросила Элис.

Фил улыбнулся:

– Просит, чтобы мы заглушили двигатель. – Он выключил мотор. – Ну вот и приехали.

Ворота в скале закрылись с глухим стуком, и Кронингеры оказались отрезаны от внешнего мира.

– Теперь мы как в армии, – сказал Фил сыну.

Выражение на лице мальчика подтвердило, что его восхитительная мечта сбывается.

Как только они вышли из «роумера», подкатили два электромобиля. Первым управлял улыбчивый юноша с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, в темно-голубой форме с эмблемой «Дома Земли» на нагрудном кармане. Второй электрокар – там сидели двое крепких мужчин в светло-синих спортивных костюмах – буксировал плоский багажный конвейер, похожий на те, какие используют в аэропортах.

Улыбчивый рыжеволосый парень, чьи белые зубы, казалось, отражали свет дневных ламп, проверил данные на своей табличке, чтобы убедиться в правильности фамилии.

– Привет, ребята, – ободряюще сказал он. – Миссис и мистер Филипп Кронингер?

– Правильно, – подтвердил Фил, – и наш сын Роланд.

– Привет, Роланд. Вам, ребята, пришлось проделать порядочный путь из Флагстаффа.

– Да, путь неблизкий, – согласилась Элис.

Она неуверенно прошлась по автостоянке и прикинула, что здесь не меньше двухсот машин.

– Бог мой, сколько народу!

– Девяносто пять процентов заполнения, миссис Кронингер. К концу выходных ожидаются все сто процентов. Мистер Кронингер, если вы доверите ключи этим джентльменам, они привезут ваш багаж.

Фил отдал им ключи, и двое мужчин стали выгружать из «роумера» чемоданы и коробки.

– У меня есть компьютер, – сказал юноше Роланд. – Он будет здесь работать?

– Конечно будет. Прыгайте ко мне, и я отвезу вас в ваши апартаменты. Капрал Мейтис, – обратился он к одному из грузчиков, – этих в сектор С, номер шестнадцатый. Ну что, готовы?

Фил сел на переднее сиденье, а его жена и сын – на заднее. Фил кивнул, и молодой человек повез их через автостоянку в коридор со слабым уклоном. Прохладный воздух циркулировал из вентилятора на потолке, установленного на всякий случай. От главного отходили другие коридоры, отмеченные указателями: к секторам А, В и С.

– Я сержант Шорр, занимаюсь приемом клиентов.

Он протянул руку, и Фил пожал ее.

– Рад познакомиться, – сказал молодой человек. – Могу ответить на все ваши вопросы, если они есть.

– Ну, я приезжал сюда в апреле и знаю о «Доме Земли», – пояснил Фил. – Но не думаю, что моя жена и сын получили из брошюр полное представление. Элис тревожилась из-за воздуха там, внизу.

Шорр засмеялся.

– Не нужно волноваться, миссис Кронингер, – заверил он. – У нас есть две великолепные системы очистки воздуха, одна действующая, а другая резервная. Система вступает в работу в течение минуты с момента объявления военного положения, это когда мы… э-э… ожидаем нападения и запечатываем вентиляционные отверстия. Однако сейчас наши вентиляторы просто гонят воздух снаружи, и могу гарантировать, что воздух горы Голубой Купол, наверное, самый чистый, каким вам когда-либо доводилось дышать. У нас три жилых комплекса, секторы А, В и С, все – на этом уровне, а под нами – командный пункт и уровень обслуживания. Пятьюдесятью футами ниже – генераторная, склад оружия, аварийный запас пищи и воды, пункт радарного наблюдения и жилые комнаты офицеров. Кстати, мы стараемся отбирать у прибывших оружие и хранить его на нашем складе. У вас, случайно, нет чего-нибудь?

– Мм… девятимиллиметровый «магнум», – сказал Фил, – под задним сиденьем. Я не знал ваших правил.

– Я уверен, вы просто не обратили внимания на этот пункт, когда подписывали контракт, но, думаю, вы согласитесь, что ради безопасности проживающих все оружие должно храниться в одном месте.

Он улыбнулся Филу, и тот кивнул.

– Мы зарегистрируем его и выдадим квитанцию, а когда вы будете через две недели уезжать от нас, получите его назад вычищенным и сияющим.

– А какое еще оружие у вас там есть? – спросил Роланд с горящими глазами.

– Ну, пистолеты, винтовки, автоматы, ручные пулеметы, минометы, огнеметы, гранаты, противопехотные и противотанковые мины, ракетницы – все, что только можно придумать. И конечно, противогазы и противорадиационные костюмы. Полковник Маклин уверяет, что, когда здесь в ход будет пущено все, это место станет неприступной крепостью. И он совершенно прав.

«Полковник Маклин! – подумал Роланд. – Полковник Джеймс „Джимбо“ Маклин».

Это имя было знакомо Роланду по статьям в военных журналах и изданиях для «выживальщиков», которые выписывал отец. У полковника имелся длинный послужной список: он начинал пилотом истребителя F-105D, воевал в Северном Вьетнаме, был сбит в 1971 году и до окончания войны пробыл военнопленным. Потом вернулся во Вьетнам и Индокитай вылавливать вражеских агентов и воевал с наемниками в Южной Африке, Чаде и Ливане.

– А мы увидим полковника Маклина?

– Встреча назначена ровно на восемь часов, в главном зале. Он будет там.

Они заметили надпись «Сектор С» и стрелку, указывавшую вправо. Сержант Шорр свернул из главного коридора, и шины зашуршали по кускам бетона и камням, валявшимся на полу. От падавших сверху капель натекла лужа, и их обрызгало. Шорр притормозил, оглянулся, и с его лица сбежала улыбка: он остановил электромобиль, и Кронингеры увидели, что часть потолка размером с люк отвалилась. Из дыры торчали металлические прутья и сетка.

Сержант вынул из ящика машины портативную радиостанцию, щелкнул ею и сказал:

– Это Шорр, я около стыка центрального коридора с коридором в сектор С. Тут нужно наладить откачку, вызвать бригаду уборщиков. Вы меня слышите?

– Слышу, – ответил голос, ослабленный помехами. – Опять проблемы?

– Угу… Капрал, со мной новоприбывшие.

– Извините, сэр. Бригада уже едет.

Шорр отключил связь. Улыбка снова засияла на его лице, но светло-карие глаза посерьезнели.

– Мелкие неприятности, ребята. В «Доме Земли» первоклассная дренажная система, но иногда случаются маленькие протечки. Бригада уборщиков займется ими.

Элис показала наверх – она заметила сетку трещин и пятен на потолке.

– Не похоже, что здесь совсем безопасно. А что, если все это рухнет? – Она глядела на мужа широко раскрытыми глазами. – Бог мой! Фил! Неужели нам придется пробыть две недели здесь, под этой протекающей горой?

– Миссис Кронингер, – самым успокаивающим тоном заговорил Шорр, – «Дом Земли» не заполнился бы на девяносто пять процентов, если бы не был надежен. Я согласен, нужно доработать дренажную систему, и мы приводим ее в норму, но нет абсолютно никакой опасности. У нас есть инженеры-строители, а специалисты по нагрузкам следят за убежищем, и все они дают ему отличную оценку. Это место совместного выживания, миссис Кронингер. Нас бы не было здесь, если бы мы не собирались выжить после надвигающегося Армагеддона.

Взгляд Элис перебегал с Фила на молодого человека и обратно. Ее муж заплатил пятьдесят тысяч долларов за участие в пользовании «Домом Земли»: каждый год по две недели, как выражалась брошюра, «в роскошнейшей крепости для выживания в горах Южного Айдахо». Конечно, она верила в то, что ядерный Армагеддон приближается. У Фила полки ломились от книг о ядерной войне. Он был убежден, что война начнется в течение года и что Соединенные Штаты будут поставлены на колени русскими захватчиками. Он хотел найти место, как он сказал ей, где можно было бы сделать «последний привал». Элис пыталась отговорить его, она твердила: биться об заклад на пятьдесят тысяч долларов, что ядерная катастрофа случится именно в эти две недели их пребывания в убежище, – это безумная игра. А он объяснил ей: предложение купить безопасную жизнь в «Доме Земли» означает, что за дополнительные пять тысяч долларов в год семья Кронингер обретает возможность получить убежище в любое время в течение двадцати четырех часов после взрыва вражеской ракеты на территории Соединенных Штатов.

– Это страхование против Армагеддона, – пояснил он жене. – Всем ясно, что бомбы полетят, это только вопрос времени.

А Фил Кронингер был очень хорошо осведомлен о важности упреждающих действий, потому что владел одним из крупнейших независимых страховых агентств в Аризоне.

– Полагаю, что так, – наконец вымолвила она.

Но ее беспокоили трещины, пятна и реденькая, хлипкая на вид стальная сетка, которая виднелась в образовавшейся дыре.

Сержант Шорр прибавил скорость. Они проехали металлический дверной шлюз по обеим сторонам коридора.

– Наверное, на строительство этого места ухлопали кучу денег, – сказал Роланд.

Шорр кивнул.

– Несколько миллионов, – уточнил он. – Не считая непредвиденных расходов. Двое братьев из Техаса вложили в это деньги, они тоже «выживальщики», а разбогатели на нефти. Раньше, в сороковых и пятидесятых, здесь был серебряный рудник, но жила истощилась, и шахта была заброшена на годы, пока Осли ее не купили. А вот мы и приехали.

Он притормозил и остановил электромобиль перед металлической дверью с номером шестнадцать.

– Ваш дом, добрый дом, на ближайшие две недели, ребята.

Шорр открыл дверь ключом, висевшим на цепочке с эмблемой «Дома Земли», вошел и включил свет.

Прежде чем последовать за мужем и сыном через порог, Элис услышала звуки капающей воды и увидела еще одну лужицу, расплывшуюся в коридоре. Потолок протекал в трех местах, там виднелась длинная зазубренная трещина шириной в два дюйма.

«Боже!» – испуганно подумала она.

Но ничего не оставалось, как войти внутрь. Первым ее впечатлением стало ощущение пустоты военной казармы. Стены из окрашенных в бежевый цвет шлакоблоков были украшены несколькими картинами маслом. Ковер был достаточно толстым и неплохого цвета, красно-бурым, но потолок показался ей ужасно низким. И хотя он находился на шесть дюймов выше головы Фила, а рост Фила составлял пять футов и одиннадцать дюймов, явно недостаточная высота потолков квартиры, как это именовалось в брошюре, внушала ей такое чувство, как будто… Да, подумала она, как будто ее чуть ли не заживо похоронили. Единственное приятное впечатление оставляла дальняя стена: всю ее площадь занимали фотообои с видом на заснеженные горные вершины, что зрительно увеличивало объем помещения.

В квартире имелись две спальни и соединяющая их ванная. За несколько минут Шорр показал им все, продемонстрировал даже туалет, смыв от которого шел в специальный бак. Как пояснил сержант, «отходы поступают на уровень леса и таким образом способствуют росту растительности». Спальни тоже состояли из выкрашенных бежевым шлакоблоков, а потолок отделан пробковыми пластинами, под которыми, предположила Элис, пряталось переплетение стальных балок и арматурных стержней.

– Разве это не великолепно? – спросил ее Фил. – В этом что-то есть!

– А я все-таки сомневаюсь, – ответила она. – У меня по-прежнему ощущение, что мы в шахте.

– Ну, это временно, – дружески успокоил ее Шорр. – У некоторых новичков случались приступы клаустрофобии, но потом все проходило. Я вам вот что покажу, – сказал он, передавая Филу план «Дома Земли», на котором были обозначены кафетерий, спортзал, медчасть и большой круглый зал для игр. – Главный холл вот здесь. Это и в самом деле огромное помещение, так что там можно почувствовать себя настоящим сообществом. Я покажу вам, как добраться туда самым коротким путем.

В своей спальне, меньшей из двух, Роланд включил лампу у кровати и стал искать подходящую розетку для компьютера. Комната была крошечной, но он счел ее вполне удобной. Тут царила нужная ему атмосфера, а кроме того, он предвкушал обещанные в брошюрах семинары на темы «Искусство применения оружия», «Живущие не на Земле», «Управление в условиях хаоса» и «Тактика партизанской войны».

Он нашел хорошую розетку достаточно близко к кровати, чтобы, удобно устроившись на подушках, играть на компьютере в «Рыцаря Короля».

«На две следующие недели, – подумал он, – можно будет окунуться в фантазию с подземельями и бродящими по ним чудовищами, от которых бросает в дрожь даже такого эксперта, как сам Рыцарь Короля, хотя он и в латах».

Роланд подошел к шкафу и открыл его, чтобы посмотреть, уместятся ли там его вещи. Внутри были дешевые крашеные стенки, на перекладине – несколько проволочных вешалок. Вдруг с задней стенки шкафа вспорхнуло что-то маленькое и желтое, похожее на осенний лист. Роланд инстинктивно бросился к нему и поймал. Потом прошел к свету и осторожно раскрыл ладонь.

Это оказалась хрупкая желтая бабочка с крылышками, усеянными зелеными и золотыми пятнышками. Глаза у нее походили на темно-зеленые булавочные головки, сверкающие изумрудики. Бабочка трепетала, слабая и оглушенная.

«Сколько же ты пробыла здесь?» – изумился Роланд.

Ответа не было. Наверное, попала сюда в чьем-нибудь автомобиле или на одежде.

Он поднес руку ближе к свету и несколько секунд глядел в крошечные глазки существа. А потом раздавил бабочку в руке, ощутив, как ее тельце хрустнуло у него под пальцами.

«Готова! – подумал он. – Даже более чем готова. Не затем я тащился сюда аж из Флагстаффа, чтобы жить в одной комнате с этим чертовым желтым клопом!»

Он выбросил искалеченные остатки в корзину, потом вытер испачканную желтой искрящейся пыльцой ладонь о брюки цвета хаки и вернулся в «гостиную». Шорр пожелал им спокойной ночи. Только что подъехали двое с багажом и компьютером Роланда.

– Встреча назначена на восемь ноль-ноль, ребята, – напомнил сержант. – Там увидимся.

– Великолепно, – возбужденно сказал Фил.

– Великолепно. – В голосе Элис прозвучал сарказм.

Сержант Шорр, улыбаясь, покинул номер шестнадцать. Но как только он сел в электромобиль, улыбка исчезла и рот сержанта превратился в угрюмую, суровую полоску. Юноша развернул электромобиль и заспешил обратно, туда, где на полу лежал щебень. Там он велел бригаде уборщиков поживее замазывать трещины – и пусть пошевеливаются, пока весь этот чертов сектор не завалило.

Глава 6 Киноман

– Он все еще там, да? – шепотом спросила негритянка с ярко-рыжими волосами.

Стоявший за кондитерским прилавком юноша-латиноамериканец по имени Эмилиано Санчес утвердительно кивнул.

– Слышишь? – спросил он. Его темные глаза широко раскрылись.

Из-за выгоревшей красной портьеры, закрывавшей вход в зал кинотеатра «Эмпайр-стейт»[3] на Сорок второй улице, послышался смех. Такой звук мог издать только человек с рассеченным горлом. Звук становился все громче и громче, и Эмилиано закрыл уши ладонями. Этот смех напоминал ему свисток локомотива и детский визг одновременно. На несколько секунд юноша вернулся в прошлое. Когда ему было восемь лет – он жил тогда в Мехико, – он видел, как его младшего брата смял и раздавил товарный поезд.

Сесиль уставилась на него. Чем громче становился смех, тем явственнее она слышала в нем девичий крик. Ей чудилось, что ей снова четырнадцать и она лежит на операционном столе после аборта. Через мгновение видение пропало, а смех стал слабеть.

– Господи Исусе! – только и смогла шепотом выдавить Сесиль. – Что этот подонок курит?

– Я слышу это с полуночи, – сообщил ей Эмилиано. Его смена начиналась в двенадцать и заканчивалась в восемь утра. – Ничего похожего я в жизни не слыхал.

– Он там один?

– Ага. Несколько человек еще заглядывали, но долго не смогли выдержать. Ты бы видела их лица, когда они выходили отсюда! Мурашки по коже!

– Вот чертовщина! – сказала Сесиль. Она продавала билеты и сидела в будке снаружи. – Я бы и двух минут не смогла смотреть такое кино, всех этих покойников и прочее! Боже, я продала билет этому парню уже на третий сеанс подряд!

– Он выходил, купил у меня кока-колу и попкорн. Дал доллар на чай. Мне уже и не хотелось притрагиваться к его деньгам. Они как будто… какие-то слишком грязные, что ли.

– Подонок, похоже, развлекается там сам с собой. Наверное, разглядывает всех этих мертвецов, развороченные лица и веселит сам себя. Надо бы зайти туда и сказать ему, чтобы…

Смех опять зазвучал громче. Эмилиано вздрогнул: теперь звуки напомнили ему крик мальчишки, которого он однажды в драке пырнул ножом в живот. Смех оборвался, перейдя в клекот и затем в тихое умильное бормотание, которое напомнило Сесили бред наркоманов в одном из мест, куда она зачастила. Лицо ее застыло. Смех умолк.

– Кажется, – сказала она, – у меня и своих дел достаточно.

Сесиль торопливо ушла в кассу и заперла за собой дверь. Она решила, что в парне, который сидел в зале, есть что-то странное. Она видела его: дюжий, похожий на шведа человек с курчавыми светлыми волосами, молочно-белой кожей и глазами, похожими на сигаретные ожоги. Покупая билет, он сверлил ее взглядом, но не сказал ни слова.

«Колдун», – решила она и дрожащими пальцами развернула журнал «Пипл».

«Скорее бы восемь», – молил Эмилиано.

Он еще раз посмотрел на часы. «Лики смерти, часть четвертая» должен скоро закончиться, и Вилли, старый киномеханик-пьяница, будет менять пленку на «Мондо бизарро», про рабство и все такое. Может, парень уйдет раньше, и тогда картину сразу же сменят. Эмилиано сел на табуретку и опять стал читать комикс про Конана, пытаясь заглушить страшные воспоминания, пробудившиеся от этого смеха.

Красные портьеры зашевелились. Эмилиано сгорбил плечи, как будто его хотели побить. Потом занавес раскрылся, и в темном вестибюльчике возник киноман.

«Он уходит! – От радости Эмилиано чуть не засмеялся, он застыл над комиксом. – Выходит за дверь!»

Но киноман произнес слабым, почти детским голосом:

– Пожалуйста, большую порцию кока-колы и кукурузу с маслом.

У Эмилиано заныло в животе. Не смея посмотреть этому человеку в лицо, он встал с табуретки, наполнил стаканчик напитком, достал попкорн и плеснул в него масла.

– Пожалуйста, побольше, – попросил киноман.

Эмилиано добавил еще немного масла и подтолкнул заказ по прилавку к клиенту.

– Три доллара, – сказал он.

К нему подлетела пятидолларовая бумажка.

– Сдачи не надо, – заявил человек.

В его голосе прозвучал южный акцент. Озадаченный Эмилиано взглянул на зрителя. Киноман обладал ростом около шести футов четырех дюймов, был одет в желтую рубашку с короткими рукавами и брюки цвета хаки с зеленью. Глаза его под густыми черными бровями казались гипнотически зелеными и контрастировали с янтарным оттенком кожи. Сначала, в первый раз, Эмилиано посчитал его южноамериканцем; возможно, в нем имелась капля индейской крови. Волосы черные и волнистые, гладко причесанные. Он неподвижно уставился на Эмилиано.

– Я хочу посмотреть фильм еще раз, – спокойно произнес он с легким бразильским акцентом.

– Э… Через минуту должен начаться «Мондо бизарро». Киномеханик, наверное, уже заправил первую катушку…

– Нет, – сказал киноман и едва заметно улыбнулся. – Я хочу еще раз посмотреть этот фильм. Сейчас.

– Да. Но послушайте… Я имею в виду… Я здесь не решаю. Вы же знаете? Я только работаю за прилавком и ничего не могу сказать о…

Тут любитель кино придвинулся к Эмилиано и коснулся его лица холодными жирными пальцами, отчего подбородок юноши онемел, как ото льда.

На секунду все поплыло перед глазами, и тело окаменело. Потом Эмилиано моргнул и вздрогнул: он стоял за прилавком, а киноман пропал.

«Черт! – подумал юноша. – Подонок прикоснулся ко мне».

Он скомкал салфетку и вытер лицо там, где к нему притронулись чужие пальцы, но все еще чувствовал оставшийся после них холод. Пятидолларовая бумажка лежала на прилавке. Эмилиано положил ее в карман и заглянул в зал.

На экране, расцвеченном сочными чувственными красками, лежали почерневшие трупы, извлеченные пожарными из столкнувшихся автомобилей. «Лики смерти – не шутка, – пояснял диктор. – Все, что вы увидите, произошло на самом деле. Если нервы у вас не слишком крепкие, вам лучше сейчас же уйти…»

Киноман сидел в первом ряду. Эмилиано видел его профиль на фоне экрана. Опять послышался смех, и юноша, отскочив от портьеры и поглядев на свои часы, понял, что почти двадцать минут в его жизни стали черной дырой. Он кинулся наверх, в будку киномеханика. Вилли валялся на диванчике и читал «Хастлер».

– Эй, – сказал Эмилиано, – что происходит? Почему ты опять крутишь эту дрянь?

Вилли уставился на него поверх страницы.

– У тебя не все дома? – спросил он. – Ты же сам пришел ко мне с этим приятелем и попросил пустить картину еще разок. Не прошло и пятнадцати минут. Вот я и поставил снова. И нечего сваливать все на меня. Я со старыми извращенцами не спорю.

– Старые извращенцы? О ком ты говоришь?

– О твоем дружке, – сказал Вилли. – Ему не меньше семидесяти. Бородища как у Рипа Ван Винкля. Откуда только такие берутся?

– Ты… с ума сошел, – прошептал Эмилиано.

Вилли пожал плечами и вернулся к чтению журнала.

Сесиль увидела, как юноша выбежал на улицу. Он обернулся к ней и прокричал:

– Ноги моей здесь не будет. Никогда! Хватит!

После чего кинулся по Сорок второй улице и скрылся в темноту.

Девушка перекрестилась, еще раз проверила замок на двери будки и принялась молиться до рассвета.

Сидевший в первом ряду киноман запустил руку в пакетик попкорна с маслом и набил кукурузой рот. На экране возникали изувеченные тела, извлеченные из руин лондонского здания, которое взорвали ирландские террористы. Он склонил голову набок, с интересом разглядывая кровь и переломанные кости. Видеокамера, которая передавала размытое дрожащее изображение, сфокусировалась на обезумевшем лице молодой женщины, баюкавшей мертвого ребенка.

Киноман захохотал так, словно смотрел комедию. В его смехе слышался визг напалмовых бомб, зажигательных снарядов и ракет «Томагавк». Смех эхом гулял в кинотеатре, и если бы там сидели другие зрители, каждый из них содрогнулся бы от воспоминаний об их собственных кошмарах.

В отраженном свете экрана лицо сидевшего в зале претерпело изменения. Теперь он не походил ни на шведа, ни на бразильца, исчезла и борода Рипа Ван Винкля. Его черты лица сливались во что-то одно, как будто медленно плавилась восковая маска, а кости под кожей меняли форму. Сотни лиц возникали и пропадали, как гноящиеся язвы. На экране показывали вскрытие на последней стадии, и странный зритель всплескивал руками в радостном оживлении.

«Уже пора! – думал он. – Представлению пора начаться!»

Долго же он ждал поднятия занавеса, износил много лиц и кож, и миг торжества находился не за горами. Множеством глаз он видел крен, ведущий к разрушению, он нюхал пламя, дым и кровь как смертельно пьянящие духи. Скоро пробьет час – его час!

«О да! Пора начинать представление!»

Он был терпелив, но сейчас едва мог сдержаться, чтобы не пуститься в пляс. Возможно, короткий ватуси там, в проходе, окажется кстати – тогда он раздавит этого таракана за кондитерским прилавком. Так ждешь дня рождения… и когда свечи наконец зажгутся, он откинет голову и зарычит – так громко, что Бог содрогнется.

«Уже пора! Уже пора! Когда же?» – волновался он.

Кто же первым нажмет кнопку? Впрочем, это не имело значения. Он так и слышал, как разбивается стекло, опускается предохранительная скоба и в ракетоносителях разгорается пламя. Это была музыка Голанских высот, Бейрута и Тегерана, Дублина и Варшавы, Йоханнесбурга и Вьетнама – только на этот раз мелодия закончится последним оглушительным крещендо.

Он засунул пригоршню попкорна в рот, жадно открывшийся посреди правой щеки.

«Партия окончена!» – подумал он и захихикал с таким звуком, словно заскрипело стекло.

Прошлой ночью он сошел с автобуса из Филадельфии и, прогуливаясь по Сорок второй улице, увидел афишу. Как всегда, он не упустил возможности насладиться просмотром фильма «Лики смерти, часть четвертая». На заднем плане, как обычно, была заснята небольшая толпа, но он всегда узнавал себя – получались хорошие кадры. Он был тем человеком, который стоял над горой трупов после взрыва на футбольном стадионе в Италии, изображая соответствующее ситуации потрясение; затем он промелькнул, уже с другим лицом, в массовой резне в аэропорту Парижа.

Меняя автобусы, он путешествовал по городам, присматриваясь к Америке. В Европе действовало так много террористических групп и вооруженных банд, что помощи от него не требовалось, хотя ему и доставило удовольствие подготовить одну мощную бомбочку в Бейруте. Он ненадолго задержался в Вашингтоне, но там нигде, ни в одном кинотеатре, не показывали «Лики смерти». Тем не менее Вашингтон предоставлял широкие возможности: если потолкаться среди парней из Пентагона и членов кабинета министров на какой-нибудь из вечеринок, то каких только впечатляющих результатов не достигнешь!

Теперь все закручивалось вокруг него. Он ощущал нервные пальцы, зависшие над красными кнопками по всему миру. Пилоты реактивных самолетов готовы сражаться, командиры субмарин – вслушиваться в подводные шумы, старые львы – кусаться. И что самое изумительное – они делали это сами по себе. Сейчас он чувствовал почти полную свою ненужность, но его звездный час стремительно приближался.

Его беспокоило лишь одно: хотя молния готова была сверкнуть, она не сможет уничтожить все сразу. Возможно, еще сохранились островки жизни и маленькие городки, которые борются за существование, как крысы у взорванного фундамента. Он очень хорошо понимал, что огненные смерчи, ураганы радиации и черные дожди уничтожат большинство людишек, а те, кто останется, тысячу раз пожалеют, что не погибли. И в конце концов он станцует ватуси и на их могилах.

«Пора! Тик-так, тик-так, – думал он. – Ничто не остановит время».

Он терпелив, но ждать пришлось слишком долго. Еще несколько часов лишь разожгут его аппетит, а он очень, очень голоден. Пока же он наслаждался, любуясь собой на экране.

«Занавес поднимается! – обрадовался он, и рот посреди его лба ухмыльнулся, прежде чем исчезнуть в плоти, как червь в мокрой земле. – Представление начинается!»

Глава 7 Судный день

Вращался голубой огонек. Лил холодный дождь. Молодой человек в желтом дождевике протянул руки.

– Дайте ее мне, леди, – сказал он, и голос его звучал глухо, будто со дна колодца. – Давайте же. Позвольте мне забрать ее.

– Нет! – закричала Сестра Жуть, и лицо мужчины разлетелось на кусочки, как разбитое зеркало.

Она попыталась оттолкнуть его двумя руками, как вдруг поняла, что сидит. Обрывки кошмара таяли, как серебряные льдинки. Ее крик эхом бился между серыми кирпичными стенами, а она сидела, ничего не соображая, пока затихала сотрясавшая тело нервная дрожь.

«О, – подумала она, – это плохо».

Она коснулась лба, пальцы стали влажными.

«Он был рядом, – поняла она. – Юный демон в желтом дождевике опять был тут, совсем близко, и он чуть не забрал мою…»

Сестра Жуть нахмурилась. Забрал мою что? Мысль ушла. Какова бы она ни была, она пропала во мраке памяти. Женщине часто виделся во сне демон в желтом плаще, и он всегда хотел, чтобы она что-то ему отдала. В кошмаре непременно присутствовал голубой свет, больно слепивший глаза, а в лицо ей хлестал дождь. Иногда обстановка казалась ужасно знакомой, и порой Сестра Жуть почти – почти – осознавала, чего хотел от нее юноша в желтом. Она понимала, что это демон или даже сам дьявол пытается оторвать ее от Иисуса, потому что после таких кошмаров сердце у нее страшно колотилось.

Она не знала, который час, день это или ночь, но от голода у нее урчало в животе. Она вспомнила, что пыталась уснуть на скамейке в метро, но пронзительные голоса вопивших детей мешали ей, и, взяв сумку в охапку, она побрела на поиски более спокойного места. Оно нашлось под лестницей, ведущей в полутьму подземки. Тридцатью футами дальше под главным туннелем чернела дренажная труба, достаточно большая, чтобы пройти в нее, если нагнуться. Мимо кед женщины текла грязная вода. В туннеле горели редкие синие аварийные лампочки, которые высвечивали сеть кабелей и труб над головой. Туннель сотрясался от грохота поездов, и Сестра Жуть поняла, что над ней – рельсы. Но чем глубже она уходила в туннель, тем тише становился шум составов, превращаясь в едва слышный далекий рев.

Скоро она увидела свидетельства того, что это место облюбовали члены племени бездомных: старые матрасы, засунутые в норы, пара бутылок, засохшие экскременты. Она не поморщилась: приходилось видеть и похуже. Тут, на этих матрасах, она и уснула, пока кошмар с демоном в желтом дождевике не разбудил ее. Она почувствовала голод и решила вернуться на станцию, пошарить в урнах и, по возможности, найти еще и какую-нибудь газету, чтобы узнать, не появился ли Иисус, пока она спала.

Сестра Жуть встала, забросила сумку на плечо и покинула свое логово. Она двинулась назад по туннелю, освещенному синим мерцанием аварийных ламп, надеясь, что сегодня ей повезет отыскать хот-дог. Она обожала хот-доги, обильно приправленные острым горчичным соусом.

Внезапно туннель задрожал.

Она услышала треск лопнувшего бетона. Синие лампы замерцали, погасли, погрузив подземелье в темноту, потом вспыхнули вновь. Послышался шум, похожий на вой ветра или уходящего поезда. Лампы разгорались все ярче, свет их стал почти слепящим – Сестра Жуть прищурилась от их сияния. Она сделала еще три неуверенных шага вперед. Аварийные фонари начали лопаться.

Женщина вскинула руки, чтобы защитить лицо, почувствовала, как осколки стекла вонзаются в кожу, и неожиданно внятно подумала: «Кто-то мне за это ответит!»

В следующее мгновение весь туннель резко метнулся в сторону, и Сестра Жуть свалилась в поток грязной воды. С потолка сыпались обломки бетона и каменное крошево. Туннель метнулся в противоположную сторону с такой силой, что женщине почудилось, будто внутри у нее все оборвалось. Куски глины стучали по ее голове и плечам. Ноздри оказались забиты песком.

– Господь мой Иисус! – закричала она, задыхаясь. – О Господи Иисусе!

Сверху посыпались снопы искр, стал отрываться кабель. Она ощутила, что воздух насытился влажным паром, и услышала сильные удары, словно у нее над головой топал бегемот. Туннель швыряло и толкало. Сестра Жуть прижала к себе сумку, стараясь противостоять выворачивающим внутренности толчкам. Наружу сквозь стиснутые зубы рвался крик. Струя жара пронеслась мимо нее, едва не лишив дыхания.

«Боже, помоги!» – мысленно кричала она, почти задохнувшись.

Вдруг что-то хрустнуло, и она почувствовала вкус крови, потекшей у нее из носа. «Я не могу дышать, о возлюбленный Иисус! Я не могу дышать!»

Схватившись за горло, она открыла рот и услышала, как ее сдавленный крик улетает вглубь трясущегося туннеля. Наконец ее измученные легкие втянули горячий воздух, и она легла, скорчившись на боку в темноте. Тело ее сотрясали судороги, а мозг оцепенел.

Дикая тряска прекратилась. Сестра Жуть то теряла сознание, то приходила в себя. Сквозь завесу словно пробился далекий рев мчащегося подземного поезда – только небывало громкий.

«Вставай! – приказала она себе. – Вставай! Грядет Судный день, и Господь приехал на своей колеснице, чтобы забрать праведников в Царствие Божие».

Но более спокойный и ясный голос – возможно, из тьмы ее памяти – сказал: «Черт! Дело пахнет керосином!»

«Царствие Божие! Царствие! Царствие!» – мысленно твердила она, стараясь заглушить злой голос.

Сестра Жуть села, вытерла кровь и вдохнула сырой душный воздух. Шум поезда все нарастал. Она почувствовала, что вода, в которой она сидела, нагрелась. Женщина взяла сумку и медленно поднялась на ноги. Вокруг было темно; и когда она стала ощупывать стены туннеля, ее пальцы натыкались на щели и трещины.

Рев еще больше усилился, воздух стал накаляться. Бетон обжигал пальцы, как горячая мостовая в августовский полдень, когда на солнцепеке можно зажарить яичницу.

В глубине прохода вспыхнул оранжевый свет, будто фары несущегося поезда. Туннель опять начало трясти. Сестра Жуть застыла, глядя вдаль, и чем ближе становился свет, тем сильнее напрягалось ее лицо. Оранжевое зарево разгоралось, из него вырывались раскаленные полосы алого и багрового.

Она поняла, что это такое, и застонала, как попавшее в капкан животное.

К ней по туннелю неслась стена огня. Женщина уже ощутила поток воздуха, засасываемого в пламя, словно в пустоту. И минуты не пройдет, как пылающий вал настигнет ее.

Оцепенение прошло. Сестра Жуть повернулась и побежала, крепко прижимая к себе сумку, шлепая по кипящей воде. Она перескакивала через лопнувшие трубы и с отчаянием обреченного расталкивала в стороны свисавшие провода. Оглянувшись, она увидела пламя. Оно выбрасывало красные щупальца, выстреливало ими в воздух, как бичами. Вакуум затягивал ее, пытаясь загнать в огонь, и, когда она кричала, воздух обжигал ей ноздри и горло.

Она чувствовала запах горящих волос, ощущала, как спина и руки покрываются волдырями. Возможно, оставалось не более тридцати секунд до ее воссоединения с Господином и Повелителем, и ее изумляло, что она к этому не готова и не хочет этого.

Издав ужасный крик, женщина внезапно обо что-то зацепилась и упала. Встав на четвереньки, она увидела, что споткнулась о решетку, в которую стекал поток грязной воды. Под сливным ограждением не было ничего, кроме тьмы. Сестра Жуть оглянулась на настигавшее ее пламя и лишилась бровей, а лицо покрылось мокрыми волдырями ожогов. Воздух нельзя было вдохнуть. Времени не оставалось, огонь ревел совсем рядом.

Ухватившись за прутья решетки, Сестра Жуть рванула ее на себя. Один из проржавевших винтов вылетел, но другой держался крепко. Языки пламени бились всего в сорока футах. Волосы женщины вспыхнули.

«Боже, помоги!» – мысленно закричала она и дернула железяку с такой силой, что руки едва не выскочили из суставов.

Второй винт выскочил.

Сестра Жуть отбросила решетку в сторону, схватила сумку и нырнула в дыру головой вперед. Она упала в яму размером с гроб четырех футов глубиной, где оказалось восемь дюймов воды.

Пламя промчалось над ее головой, высосав из легких воздух и опалив каждый дюйм незакрытой кожи. Одежду Сестры Жуть охватил огонь, и она отчаянно задергалась в воде. На несколько секунд исчезло все, кроме рева пламени и боли, и женщина ощутила запах хот-догов, зажаренных на гриле продавца.

Стена огня двигалась вперед стремительно и неумолимо, как комета, под шипение воздуха несшего сильный запах обугленного мяса и горелого металла.

Внизу, в яме, откуда грязная вода уходила в водосток, в судорогах корчилась Сестра Жуть. Три дюйма воды поднялись туманом и испарились, уменьшив силу огня. Обожженное, истерзанное тело женщины судорожно искало воздуха, и наконец она задышала, отплевываясь. Покрытые волдырями руки все еще сжимали тлеющую холщовую сумку.

Потом Сестра Жуть неподвижно затихла.

Глава 8 Встречающий

Настойчивый звонок телефона вырвал человека из сна без сновидений.

«Отстаньте, – подумал он. – Оставьте меня в покое».

Но телефон у кровати не умолкал, и мужчина наконец медленно повернулся, включил лампу и, щурясь на свет, снял трубку.

– Маклин, – сказал он спросонья хрипло.

– Э… полковник, сэр? – Это был сержант Шорр. – Согласно моим данным, на этот час у вас назначена встреча с несколькими людьми. Они ждут вас, сэр.

Полковник Джимбо Маклин взглянул на маленький зеленый будильник возле телефона и увидел, что на тридцать минут опаздывает на запланированное мероприятие и церемонию пожатия рук.

«Пошло все к дьяволу! – подумал он. – Я поставил будильник ровно на шесть тридцать».

– Все в порядке, сержант. Продержите их еще пятнадцать минут.

Он повесил трубку, потом проверил будильник и увидел, что рычажок нажат. Либо он не включал звонок, либо выключил его, не просыпаясь. Он сел на край постели, пытаясь собраться с силами и встать, но чувствовал себя вялым и разбитым. Несколько лет назад, мрачно усмехнулся полковник, ему не требовался будильник, чтобы проснуться. Он мог очнуться от звука шагов по мокрой траве и вскочить – по-волчьи, в считаные секунды.

«Время идет, – подумал он. – Давно ушло».

Маклин заставил себя встать. Заставил перейти спальню (стены ее были украшены фотографиями летящих «Фантомов F-4» и «Громовержцев F-105») и войти в маленькую ванную, включить свет, открыть кран. В раковину потекла ржавая вода. Он плеснул себе в лицо, вытерся полотенцем и уставился мутными глазами на незнакомца в зеркале.

Высокий, шесть футов два дюйма. Пять-шесть лет назад его тело было поджарым и крепким, ребра покрыты мышцами, плечи сильные и прямые, грудь выпуклая, как броня на танке «Абрамс M-1». Теперь полковник обрюзг, брюшко мешало делать пятьдесят приседаний каждое утро – точнее, когда для этого находилось время. Он обнаружил, что сутулится, как будто на плечи ему давила невидимая тяжесть, волосы на груди поседели. Бицепсы, когда-то твердые как камень, одрябли. Однажды он захватом руки сломал шею ливийскому солдату. Теперь ему казалось, что у него не хватит сил молотком расколоть орех.

Он включил в розетку электробритву и стал водить ею по щетине на подбородке. Темно-каштановые волосы были острижены очень коротко, на висках виднелась седина. Под квадратной плитой лба – холодная голубизна глаз, запавших в глубокие глазницы: кусочки льда в мутной воде. Пока Маклин брился, ему пришло в голову, что лицо стало напоминать любую из сотен боевых карт, над которыми он когда-то просиживал: выступающий утес подбородка вел к извилистому оврагу рта и дальше, к холмам точеных скул, и через крутой перевал носа – опять вниз, к болотам глаз, потом вверх, в темный лес густых бровей. И все мелкие особенности рельефа тоже имелись: например, воронки оспин – следы юношеских угрей, маленькая канавка шрама, пролегшего по левой брови, – след срикошетившей пули, попавшей в него в Анголе. Через лопатку прошел более глубокий и длинный шрам от удара ножом, полученного в Ираке, а на память о вьетконговской пуле осталась сморщенная кожа на правой стороне груди. Маклину было сорок четыре года, но иногда, просыпаясь, он чувствовал себя семидесятилетним – напоминали о себе кости, сломанные в битвах на далеких берегах.

Закончив бриться, он сдвинул в сторону занавеску душа, чтобы пустить воду, но остановился: на полу маленькой душевой кабинки валялись куски потолочной плитки и щебень. Из отверстий, открывшихся в потолке, капала вода. Пока полковник смотрел на протекающий свод, понимая, что опаздывает и принять душ не придется, внезапно, как жидкий чугун в домне, в нем поднялась злоба. Он ударил кулаком по стене раз, другой. После второго удара появилась сетка мелких трещин.

Маклин наклонился над раковиной, пережидая, пока пройдет гнев, как это обычно бывало.

– Успокойся, – сказал он себе. – Дисциплина и контроль. Дисциплина и контроль.

Он повторил это несколько раз, как мантру, сделал долгий глубокий вдох и выпрямился.

«Надо идти, – подумал он. – Меня ждут».

Он провел дезодорантом под мышками и пошел к шкафу в спальне, чтобы достать форму.

Полковник извлек на свет пару выглаженных темно-синих брюк, светло-голубую рубашку и бежевую поплиновую летную куртку с кожаными нашивками на локтях и надписью «Маклин» на нагрудном кармане. Он потянулся к верхней полке, где держал ящичек с пистолетом-пулеметом «ингрем» и обоймы к нему, бережно достал фуражку полковника ВВС, сдунул с козырька воображаемые пылинки и надел. Посмотрелся в большое зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа: проверил, надраены ли пуговицы, наглажены ли стрелки брюк, сияют ли ботинки. Расправил воротничок и приготовился идти.

Личный электромобиль полковника был припаркован в стороне от жилья, на уровне командного центра. Маклин запер дверь одним из множества ключей, подвешенных на цепочке к ремню, сел в электрокар и поехал по коридору. Позади, за его комнатами, остались опечатанная металлическая дверь оружейного склада и помещения с аварийным запасом пищи и воды. Дальше, на другом конце коридора, за квартирами технических специалистов и наемных рабочих «Дома Земли», располагались генераторная и пульт управления системой фильтрации воздуха. Маклин проехал мимо двери пункта наблюдения за периметром, где располагались экраны портативных полевых радаров для контроля зоны вокруг «Дома Земли», а также главный экран направленной в небо радарной чаши, установленной на вершине горы Голубой Купол. В пределах пункта наблюдения за периметром находилась также гидравлическая система перекрытия воздухозаборников и освинцованных ворот в случае ядерной атаки. Экраны были под круглосуточным контролем.

Маклин повел электромобиль вверх по наклонному полу к следующему уровню, где находился главный холл. Он проехал мимо открытых дверей спортзала, где занималась секция аэробики. По коридору трусили несколько любителей утренних пробежек. Проезжая мимо, Маклин кивнул им. Отсюда он попал в более широкий коридор, который вел к главной площади «Дома Земли», соединявшей множество вестибюлей, с садом камней в центре. Повсюду располагались различные магазины «Дома Земли» с витринами, сделанные так, чтобы они внешне напоминали магазины провинциального городка. На площади имелись солярий, кинотеатр, где показывали видеофильмы, библиотека, больница, штат которой состоял из доктора и двух медсестер, зал с игровыми автоматами и кафетерий. Возле него Маклин ощутил запах яичницы с беконом и пожалел, что не успел позавтракать. Он не привык опаздывать.

«Дисциплина и контроль», – подумал он. Это были две вещи, которые делали мужчину мужчиной.

Он все еще злился из-за того, что в его душевой обвалился потолок, хотя знал, что перекрытия и стены дали трещины и подались во многих местах «Дома Земли». Маклин много раз обращался к братьям Осли, но те заявили: в отчетах строителей указано, что осадка нормальная.

– При чем тут, в задницу, осадка! – вспылил тогда Маклин. – У нас неприятности с откачкой воды! Вода скапливается над потолком и просачивается вниз.

– Не лезьте в бутылку, полковник, – ответил ему из Сан-Антонио Донни Осли. – Если вы нервничаете, то и клиенты начинают нервничать. Нет смысла волноваться, потому что гора стоит несколько тысяч лет и никуда пока не делась.

– Дело не в горе! – рявкнул Маклин, стискивая в кулаке трубку. – Дело в туннелях! Моя бригада уборщиков каждый день находит трещины!

– Это из-за осадки. Послушайте, мы с Терри вбухали больше десяти миллионов в этот проект. Мы строили надолго! Если бы нас не держали здесь дела, мы были бы с вами. Теперь у вас там, глубоко под землей, осадка и протечки. И с этим ничего не поделаешь. Но мы платим вам сто тысяч долларов в год за то, чтобы вы поддерживали реноме «Дома Земли» и жили в нем, вы – герой войны. Так что замазывайте щели, и пусть все будут довольны.

– Нет, это вы послушайте, мистер Осли. Если через две недели не будет специалиста-строителя, я уезжаю. Плевать мне на контракт. Я не собираюсь вдохновлять людей жить в «Доме Земли», если здесь небезопасно.

– Верю, – сказал Донни, и его тон стал на несколько градусов холоднее, – но вам, полковник, лучше успокоиться. Вы что же, хотите выйти из дела? Это непорядочно. Вы только вспомните, как мы с Терри нашли вас и приняли, до того как вы совсем докатились, ну?

«Дисциплина и контроль! – подумал Маклин с заколотившимся сердцем. – Дисциплина и контроль!» И стал слушать обещания Донни Осли в течение двух недель прислать специалиста-строителя из Сан-Антонио, чтобы осмотреть убежище самым тщательным образом.

– Однако все же вы главный. У вас неприятности – разберитесь. Лады?

Разговор произошел почти месяц назад. Специалист так и не приехал.

Полковник Маклин остановил электромобиль у двойных дверей. Над ними красовалась надпись: «Главный зал», выполненная вычурными буквами под старину. Прежде чем войти, он затянул ремень еще на одну дырочку, хотя брюки успели сморщиться на поясе, втянул живот и, прямой и стройный, вошел.

В красных виниловых креслах сидело около дюжины людей. На сцене капитан Уорнер отвечал на вопросы и показывал на карте особенности «Дома Земли». Сержант Шорр, стоявший наготове на случай более трудных вопросов, увидел полковника и быстро подошел к кафедре с микрофоном.

– Извините, капитан, – сказал он, прерывая объяснение принципов герметизации и системы очистки воздуха. – Итак, позвольте мне представить всем того, кто, в общем, в этом не нуждается: полковник Джеймс Барнет Маклин.

Чеканя шаг, полковник шел по центральному проходу, а аудитория аплодировала. Он занял место на сцене, под флагами США и «Дома Земли», и оглядел аудиторию. Аплодисменты не смолкали: встал человек средних лет в камуфляжной военной куртке, за ним его жена, одетая так же, потом в порыве поднялись все. Маклин дал им поаплодировать еще пятнадцать секунд, поблагодарил и попросил сесть.

Позади полковника сел капитан Уорнер, по прозвищу Мишка Тедди, крепкий мужчина, в прошлом «зеленый берет». Уорнер потерял левый глаз при взрыве гранаты в Судане и теперь носил на лице черную повязку наискосок. Рядом с ним сел Шорр. Маклин стоял, собираясь с мыслями. Он произносил приветственную речь перед каждой партией новоприбывших в «Дом Земли», объяснял, насколько это безопасное место и что после вторжения русских оно станет последней американской крепостью. После чего полковник отвечал на вопросы, пожимал руки и давал автографы. За это братья Осли ему и платили.

Он поглядел собравшимся в глаза. Эти люди привыкли к мягкой, чистой постели, ароматной ванне и ростбифу по воскресеньям.

«Трутни», – подумал он.

Они жили, чтобы размножаться, пить, жрать и испражняться, и полагали, будто знают все о свободе, верности и мужестве, но на самом деле им не было известно об этих качествах. Маклин окинул взглядом их лица и не увидел в них ничего, кроме трусости и слабости. Это были люди, которые думали, что жертвуют женами, мужьями, детишками, домами и всем, чем владели, ради того чтобы держать русское дерьмо подальше от своих берегов, но в действительности они не жертвовали ничем, потому что были слабы духом, а их мозги сгнили от некачественной умственной пищи. И вот они здесь, как и все другие, ждут, что он расскажет им, какие они истинные патриоты.

Маклину хотелось крикнуть, чтобы они бежали подальше от «Дома Земли», что убежище спроектировано некачественно и что им, слабовольным неудачникам, надо отправляться по домам и трястись в своих подвалах.

«Господи Исусе! – подумал он. – Какого черта я здесь делаю?»

Но внутренний голос ожег его, как бичом: «Дисциплина и контроль! Возьми себя в руки!» Это был голос Солдата-Тени, который всегда следовал за ним.

Джимбо на секунду закрыл глаза. А когда открыл их, то взгляд его упал на худого, хрупкого на вид мальчика, сидевшего во втором ряду между отцом и матерью.

«Хороший ветер сдует его с высот на землю», – решил он, медленно вглядываясь в светло-серые глаза.

Ему показалось, что он кое-что узнает в этих глазах – решительность, хитрость, волю. Это напомнило полковнику его самого на фотографиях, сделанных, когда он был ровесником этого мальчишки – жирным неуклюжим неряхой, которого отец, капитан ВВС, лупил при каждом удобном случае.

«Из всех, кто сидит передо мной, – подумал он, – только этот тощий пацан может получить шанс. Остальные – дерьмо собачье».

Он взял себя в руки и начал вступительную речь с таким энтузиазмом, словно чистил отхожее место.

Пока полковник Маклин говорил, Роланд Кронингер с живым интересом рассматривал его. Полковник оказался несколько полнее, чем на фотографиях в «Солдатах удачи», и выглядел сонным и усталым. Роланд был разочарован. Он ожидал увидеть подтянутого, бодрого героя войны, а не продавца подержанных автомобилей, одетого в военные отрепья. Трудно было поверить, что это тот самый человек, который сбил над мостом Тханьхоа три «МиГа», прикрывая потерявший управление самолет товарища, а потом катапультировался из разваливающегося истребителя.

«Облезлый», – решил Роланд.

Полковник Маклин был облезлым. Мальчик подумал, что «Дом Земли» тоже может оказаться облезлым. Этим утром Роланд проснулся и обнаружил на подушке темное пятно от воды: потолок протекал, в нем зияла трещина два дюйма шириной. В душе не шла горячая вода, а холодная была рыжей от ржавчины. Мама закатила истерику из-за того, что не смогла помыть голову, и отец сказал, что непременно сообщит об этих неприятностях сержанту Шорру.

Роланд боялся подключать свой компьютер к сети, потому что воздух в спальне был слишком сырой. Первое впечатление о «Доме Земли» как о чистенькой средневековой крепости постепенно угасало. Конечно, он привез с собой книги, труды о деяниях Макиавелли и Наполеона и научные исследования о средневековых осадных орудиях, но ему очень не хватало изучения новых подземных ходов в «Рыцаре Короля». Это было его собственное творение – воображаемый мир феодальных королевств, сотрясаемый войнами. Теперь, похоже, ему придется все время читать!

Мальчик смотрел на полковника. Глаза Маклина глядели лениво, а лицо было толстое, одутловатое. Он походил на старого быка, которого оставили пастись на лугу, потому что он ни на что больше не способен. Но когда Маклин встретился с Роландом взглядом и на пару секунд задержал на нем внимание, мальчику вспомнилась фотография, где был изображен Джо Луис в бытность его зазывалой в лас-вегасском отеле. На снимке Джо Луис казался вялым, утомленным, но его огромная рука схватила хрупкую белую руку туриста, а взгляд его черных глаз был жестким и отрешенным, словно чемпион мысленно опять вернулся на ринг, вспоминал удар, пробивший пресс соперника почти до хребта. Роланд подумал, что такое же отстраненное выражение читалось в глазах полковника Маклина. Джо Луис мог бы одним быстрым движением раздавить косточки руки того туриста; так же ясно Роланд почувствовал, что боец в Джимбо Маклине еще не умер.

Во время выступления полковника зазвонил телефон рядом с картой. Сержант подошел, несколько секунд слушал, что ему говорили, затем повесил трубку и направился через сцену к полковнику. Роланд подумал, что, пока Шорр слушал, в его лице что-то изменилось: оно слегка покраснело, а сам сержант словно постарел.

– Прошу прощения, полковник! – обратился сержант к Маклину и положил руку на микрофон.

Полковник резко повернул голову, в глазах его проступил гнев.

– Сэр, – тихо сказал Шорр, – сержант Ломбард говорит, что вы нужны в пункте наблюдения за периметром.

– Что там?

– Он не сказал, сэр. По-моему, он очень нервничал.

«Черт!» – подумал Маклин.

Ломбард впадал в панику всякий раз, когда радар засекал стаю гусей или пролетавший лайнер. Однажды они задраились в «Доме Земли» потому, что Ломбард принял группу дельтапланеристов за вражеских парашютистов. И все же следовало проверить. Он жестом велел капитану Уорнеру следовать за ним и отдал Шорру приказ закончить после их ухода вводную беседу.

– Леди и джентльмены, – сказал Маклин в микрофон. – Мне придется уйти, чтобы решить небольшую проблему, но я надеюсь увидеться с вами днем, на приеме для новоприбывших. Благодарю за внимание.

Он двинулся по проходу, за ним по пятам следовал капитан Уорнер.

Сев в электромобиль, они поехали той же дорогой, которой прибыл Маклин. Про себя полковник проклинал глупость Ломбарда.

Они вошли в помещение наблюдения за периметром и увидели сержанта, уткнувшегося в экран с эхо-сигналами от радара, установленного на вершине Голубого Купола. Рядом стояли сержант Беккер и капрал Прадос, оба тоже пожирали экран глазами. В помещении, набитом электронным оборудованием, находился также небольшой компьютер, в памяти которого хранились даты прибытия и отбытия жильцов «Дома Земли». С полки над рядом радарных экранов из коротковолнового приемника раздавался громкий голос, совершенно искаженный треском атмосферных разрядов. Голос панически захлебывался и так тараторил, что никто не мог разобрать ни слова. Он не понравился Маклину. Мышцы полковника сразу напряглись, а сердце забилось.

– Отойдите в сторону, – приказал он подчиненным и встал так, чтобы можно было хорошо видеть экран.

Во рту у него пересохло, и он услышал, как его мозговые схемы заскрежетали от усилия.

– Боже милостивый!.. – прошептал он.

Искаженный голос из приемника говорил: «Нью-Йорк получил… сметен… ракеты накрывают Восточное побережье… разрушен Вашингтон… Бостон… Я вижу огромное пламя…»

Из бури атмосферных разрядов вырывались другие голоса, обрывки информации, рассылаемой обезумевшими радиолюбителями по всем Соединенным Штатам и пойманные антеннами горы Голубой Купол.

Ворвался еще один голос с южным акцентом, он кричал: «Атланта только что перестала существовать! Думаю, Атланте конец!»

Голоса перекрывали друг друга, возникали и пропадали, смешивались с рыданиями и криками, со слабым обморочным шепотом, и названия американских городов повторялись, как плач по мертвым: Филадельфия… Майами… Ньюпорт… Чикаго… Ричмонд… Питсбург…

Но внимание Маклина было приковано к экрану радара. Не оставалось никаких сомнений в том, что там происходило. Он посмотрел на капитана Уорнера и открыл рот, но на мгновение потерял голос. Потом произнес:

– Поставьте повсюду охрану. Запечатайте ворота. Нас атакуют. Действуйте.

Уорнер вытащил портативную радиостанцию и стал энергично раздавать команды.

– Вызовите сюда Шорра, – сказал полковник.

Сержант Беккер, верный и надежный человек, служивший с Маклином в Чаде, немедленно сел к телефону и стал нажимать кнопки.

Из приемника несся дрожащий голос:

– Это Сент-Луис! Кто-нибудь, отзовитесь! Я вижу огонь в небе! Он повсюду! Боже всемогущий, я никогда не видел…

Сверлящий вой атмосферных помех и других далеких голосов заполнил тишину, воцарившуюся после сигнала из Сент-Луиса.

– Началось, – прошептал Маклин. Глаза его блестели, лицо покрылось испариной. – Готовы мы к этому или нет, началось!

И глубоко внутри его, в колодце, куда давно не проникал луч света, Солдат-Тень завопил от восторга.

Глава 9 Подземные парни

В двадцати четырех милях к западу от Салины потрепанный старый «понтиак» Джоша Хатчинса захрипел, как старик, больной пневмонией. Джошуа увидел, что стрелка термометра резко прыгнула к красной черте. Хотя все стекла в машине были опущены, температура внутри автомобиля соответствовала парилке. Белая рубашка и темно-синие брюки Джоша приклеились к потному телу.

«Боже упаси! – подумал он, глядя, как красная стрелка ползет вверх. – Радиатор вот-вот взорвется».

Спасение приближалось справа, где виднелись выгоревшая надпись «Поу-Поу. Бензин! Прохладительные напитки! Одна миля!» и шаржированное изображение сидящего на муле старого чудака с трубкой.

«Надеюсь, что смогу протянуть еще милю», – подумал Джош, направляя «понтиак» под желанный уклон.

Автомобиль продолжал содрогаться, а стрелка уже зашла за красное, но радиатор пока не взорвался. Джош ехал на север, следуя указателю Поу-Поу, а перед ним до горизонта простирались тучные поля кукурузы в рост человека, поникшей от июльской жары. Проселочная дорога пролегла прямо через них, и не было ни ветерка, чтобы колыхнуть высокие стебли. Они неприступной стеной стояли по обеим сторонам дороги и, насколько было известно Джошу, могли тянуться на добрую сотню миль к востоку и западу.

«Понтиак» захрипел, и его встряхнуло.

– Не надо, – просил Джош, обливаясь потом. – Не надо, не отыгрывайся на мне сейчас.

Ему не хотелось топать пешком целую милю по сорокаградусной жаре; его нашли бы на асфальте растаявшим, похожим на чернильную кляксу. Стрелка продолжала карабкаться вверх, и на щитке замигали красные аварийные лампочки.

Вдруг послышался хруст, и Джошу вспомнились рисовые хлопья, которые он любил в детстве. А затем, в одно мгновение, лобовое стекло покрылось какой-то шевелящейся коричневой массой. Джош не успел удивленно ахнуть, как в открытое окно с правой стороны ворвалось коричневое облако. На человека напали ползущие, трепещущие, шевелящиеся твари: они лезли за ворот рубашки, в рот, в ноздри и в глаза. Джош выплевывал их, стряхивал с век одной рукой, другой сжимая руль. Более тошнотворного шуршания ему не приходилось слышать: это был оглушительный скрип и треск надкрылий. Когда Хатчинс снова смог видеть, он обнаружил, что лобовое стекло и салон автомобиля заполонила саранча, переползавшая и летевшая через «понтиак» на другую сторону. Джош включил стеклоочистители, но огромная масса насекомых не давала им сдвинуться с места.

Через несколько секунд акриды начали слетать с лобового стекла по пять-шесть штук, и вдруг вся масса поднялась коричневым смерчем. Дворники со скрипом заходили туда-сюда, давя неудачников, которые слишком задержались. Затем из-под крышки вырвался пар, и «понтиак» рванул вперед. Джош посмотрел на шкалу термометра – на стекло налипла саранча, а стрелка переваливала за красную черту.

«Сегодня точно не лучший мой день», – мрачно подумал он, стряхивая саранчу с рук и ног.

Акриды пытались покинуть автомобиль и последовать за огромным облаком, которое двигалось над сжигаемыми солнцем полями на северо-западе. Одно насекомое ударило Джоша прямо в лицо, издав крыльями что-то вроде презрительного стрекота, и улетело за остальными. В салоне их осталось около двадцати штук, они лениво ползали по приборному щитку и пассажирскому сиденью.

Джош сосредоточился на дороге, молясь, чтобы мотор протянул еще несколько ярдов. Сквозь струю пара он увидел приближавшееся справа маленькое строение из шлакоблоков с плоской крышей. Перед ним под тентом из зеленого брезента стояли бензиновые колонки. На крыше строения возвышался самый натуральный старый фургон, на боку которого огромными красными буквами было написано: «Поу-Поу».

Хатчинс со вдохом облегчения свернул на засыпанную гравием дорожку, но до бензоколонки и водяного шланга не доехал. «Понтиак», чихая и стреляя, задрожал. Мотор издал такой звук, словно где-то ударили по пустому ведру, и заглох. В наступившей тишине слышалось только шипение вскипевшей воды.

«Ну, – подумал Джош, – будь что будет».

Обливаясь потом, он вылез из машины и задумчиво посмотрел на струю пара из-под капота. Потянувшись открыть его, Джош ощутил укус обжигающего металла. Он отступил. С неба, раскаленного почти добела, палило солнце. Черный гигант подумал, что его жизнь тоже достигла последней черты.

Хлопнула сетчатая дверь.

– Что, неприятности? – спросил сиплый голос.

Джош обернулся. От сооружения из шлакоблоков к нему шел маленький сгорбленный старичок в огромной засаленной шляпе, комбинезоне и ковбойских сапогах.

– Точно, неприятности, – ответил Джош.

Старичок – рост его составлял не больше пяти футов одного дюйма – остановился. Огромная шляпа с лентой из змеиной кожи и лихо торчащим орлиным пером почти скрывала голову. Лицо старика сильно загорело и цветом напоминало обожженную солнцем глину, глаза – как темные сверкающие точечки.

– О-го-го-о-о! – дребезжащим голосом протянул он. – Какой вы большой! Боже, никогда не видел такого великана… с тех пор как здесь побывал цирк!

Он улыбнулся, обнажив мелкие, желтые от никотина зубы:

– Как там у вас погода?

Обливающийся потом Джош разразился смехом.

– Такая же, как здесь, – ответил он, растягивая губы в широкой улыбке. – Ужасная жара.

Старичок благоговейно потряс головой и обошел вокруг «понтиака». Он тоже попытался поднять капот, но обжег пальцы.

– Сорвало шланг, – решил он. – Да. Шланг. Последнее время так часто бывает.

– Запасной имеется? – спросил Хатчинс.

Чтобы увидеть лицо собеседника, старичок запрокинул голову. Вероятно, он еще не опомнился от потрясения – так его поразил рост Джоша.

– Не-а, – сказал он, – ни единого. Хотя для вас один достану. Закажу в Салине, его доставят сюда через… два-три часа.

– Два или три часа?! Салина всего в тридцати милях отсюда!

Старичок пожал плечами:

– Жарко. Городские не любят жары. Слишком привыкли к кондиционерам. Да, часа два-три, не меньше.

– Черт возьми! А мне еще ехать в Гарден-Сити!

– Далековато, – согласился старичок. – Хорошо бы стало чуть прохладнее. Если хотите, у меня есть чем утолить жажду.

Он знаком пригласил гостя за собой и направился к строению.

Джош ожидал увидеть горы банок с маслом, кучу старых аккумуляторов и покрышки на стенах, но когда зашел внутрь, то с удивлением обнаружил опрятный, ухоженный сельский магазинчик. У дверей лежал чистый коврик, а за прилавком с кассой находилась небольшая ниша, из которой, сидя в кресле-качалке, можно было смотреть переносной «Сони». Однако сейчас на экране рябил «снег» атмосферных помех.

– Что-то разладилось прямо перед тем, как вы подъехали, – пояснил старичок. – Я смотрел передачу про клинику и больных, которые в нее попадают. Господи боже, за такие шалости нужно сажать в тюрьму!

Он хихикнул и снял шляпу. Лоб у него был незагорелый, на голове торчали мокрые от пота клочки седых волос.

– Все остальные каналы тоже вышли из строя, поэтому, думаю, нам остается только разговаривать, – предложил он.

– Пожалуй.

Джош встал перед вентилятором на прилавке, давая восхитительно прохладному воздуху отлепить влажную рубашку от кожи.

Старичок открыл холодильник и вытащил две жестянки кока-колы. Одну он подал Джошу, тот открыл ее и жадно глотнул.

– Бесплатно, – сказал старичок. – Похоже, у вас было неважное утро. Меня зовут Поу-Поу Бриггс. Поу-Поу – ненастоящее мое имя. Так меня зовут мои парни. Поэтому и на вывеске так написано.

– Джош Хатчинс.

Они обменялись рукопожатием, старичок опять улыбнулся и притворился, что содрогается от хватки широкой ладони Джошуа.

– Ваши парни работают с вами?

– Нет, – тихо засмеялся Поу-Поу. – У них свое заведение, отсюда по дороге – пяток миль.

Джош был рад оказаться подальше от палящего солнца. Он походил по магазинчику, прикладывая прохладную жестянку к лицу и чувствуя, как расслабляется. Для обычного сельского магазинчика, затерянного в кукурузных полях, на полках у Поу-Поу имелось чересчур много всякого товара – белые буханки, ржаной хлеб, булочки с изюмом и рогалики с корицей, зеленый горошек, свекла, тыква, персики, ананасы и другие фрукты, около тридцати различных консервированных супов, банки с бифштексами, соленый мясной фарш, нарезанные ростбифы. Под стеклом были выставлены ножи, сырорезки, открывалки, фонари и батарейки. Целую полку занимали фруктовые соки в банках, пунши, виноградные напитки и минеральная вода в пластиковых бутылях. На стене висели лопаты, мотыги, кирки, пара садовых ножниц и шланг для полива. Рядом с кассовым аппаратом на стойке продавались журналы «Летное дело», «Американский летчик», «Тайм», «Ньюсуик», «Плейбой» и «Пентхаус».

«Да, – подумал Джош, – здесь настоящий универмаг, а не сельская лавка».

– Много людей живет в округе? – спросил он.

– Мало.

Поу-Поу стукнул кулаком по телевизору, но помехи не исчезли.

– Не слишком много, – уточнил он.

Джош почувствовал, как кто-то ползает у него под воротником, и, запустив туда руку, вытащил саранчу.

– Противные твари? – спросил Поу-Поу. – Лезут куда только могут. За последние два-три дня через поля их пролетело тысячи. Странно.

– М-да.

Держа насекомое двумя пальцами, Джош пошел к сетчатой двери, открыл ее и щелчком отправил саранчу вверх. Несколько секунд насекомое кружило над его головой, потом издало мягкий стрекот и полетело на северо-запад.

Неожиданно по дороге к бензоколонке подъехал красный «камаро». Автомобиль обогнул застрявший «понтиак» Джоша и тормознул рядом с заправкой.

– Еще клиенты, – объявил Джош.

– Ну-ну. Сегодня дело идет хорошо.

Старичок обогнул прилавок и встал рядом с Джошем. Он едва доходил великану до ключицы.

Дверцы «камаро» открылись, и оттуда показались женщина в красном открытом топе и до неприличия узких джинсах и маленькая белокурая девочка.

– Эй! – крикнула женщина в сетчатую дверь. – Здесь можно заполучить хоть немного сносного бензина?

– Конечно!

Поу-Поу вышел наружу, чтобы отпустить ей топливо. Джош допил кока-колу, смял жестянку и бросил ее в корзину для мусора. Когда он опять посмотрел сквозь сетку, то увидел девочку в небесно-голубом спортивном костюме. Она стояла прямо на солнцепеке, глядя на движущиеся тучи саранчи. Женщина – у нее были неряшливо обесцвеченные, мокрые от пота волосы – взяла девочку за руку и завела в магазин Поу-Поу. Джош посторонился, когда они вошли. Женщина – под правым глазом чернел фингал – метнула на него подозрительный взгляд и направилась к вентилятору.

Ребенок уставился на борца, как на крону высокого дерева.

«Миленькая крошка», – подумал Джош.

Глаза у нее были мягкие, лучисто-голубые. Их цвет напомнил Хатчинсу летнее небо его детства, когда все «завтра» принадлежали ему и никуда не нужно было спешить. Нежное лицо девочки формой походило на сердечко, кожа почти просвечивала.

– Вы великан? – спросила она.

– Ш-ш-ш, Сван, – вмешалась Дарлин Прескотт. – Нельзя разговаривать с незнакомцами.

Но маленькая девочка продолжала глядеть на Джоша, ожидая ответа. Джош улыбнулся:

– Пожалуй, да.

– Сью Ванда!

Дарлин сжала плечо Сван и отвернула ее от Джоша.

– Жаркий денек, – сказал он. – Куда путь держите?

Мгновение Дарлин молчала, подставляя лицо под струю прохладного воздуха.

– Куда угодно, только не сюда, – ответила она, закрывая глаза и запрокидывая голову, чтобы воздух попал ей на шею.

Вернулся Поу-Поу, вытирая старым платком пот со лба.

– Заправил, леди. Пожалуйста, пятнадцать долларов семьдесят пять центов.

Дарлин стала рыться в карманах, но Сван тронула ее за локоть.

– Мне нужно срочно, – прошептала она.

Женщина выложила на прилавок двадцатидолларовую бумажку.

– У вас есть дамский туалет, мистер?

– Не-а, – ответил Поу-Поу. Он поглядел на Сван, которая явно чувствовала себя неловко, и пожал плечами. – Ну, пожалуй, можете воспользоваться моим. Подождите минутку.

Пройдя за прилавок, он отодвинул коврик, лежащий на полу. За ним оказался люк. Поу-Поу откинул засов и поднял крышку. Из проема пахло жирным черноземом. Деревянная лестница уходила вниз, в подвал. Старичок спустился на несколько ступенек, ввернул в свисавший на проводе патрон лампочку и поднялся наверх.

– Туалет направо, где маленькая дверь, – сказал он Сван. – Иди.

Девочка взглянула на мать. Та пожала плечами и согласно махнула рукой. Сван спустилась в люк. Стенки подвала состояли из плотно спрессованной глины, потолок – из толстых деревянных балок, проложенных крест-накрест. Пол был из пористого бетона. В помещении длиной около двадцати футов, шириной – десять и высотой – семь или восемь располагались диванчик, проигрыватель и радиоприемник, полка с книгами Луиса Ламура и Брета Холлидея – в мягком переплете и с загнутыми уголками. На стене висел плакат с Долли Партон. Сван нашла дверь в крошечную кабинку с раковиной, зеркалом и унитазом.

– Вы здесь живете? – спросил Джош старика, заглянув в люк.

– Конечно, здесь и живу. Раньше жил на ферме в паре миль отсюда к востоку, но продал ее, когда жена умерла. Парни помогли мне выкопать этот подвал. Не бог весть что, но все же крыша над головой.

– Фу! – сморщила нос Дарлин. – Пахнет, как в могиле.

– А почему вы не живете с сыновьями? – поинтересовался Джош.

Поу-Поу с любопытством посмотрел на него и сдвинул брови:

– С сыновьями? У меня нет сыновей.

– А я подумал, есть, раз они помогли вам выкопать подвал.

– Парни помогли, да. Подземные парни. Они сказали, что сделают мне по-настоящему хорошее место для жилья. Видите ли, они все время ходят сюда, запасаются продуктами, потому что мой магазин – ближайший.

Джош никак не мог уразуметь, о чем говорит старик, и спросил еще раз:

– Ходят сюда откуда?

– Из-под земли, – ответил Поу-Поу.

Борец покачал головой: старик сумасшедший.

– Послушайте, может, посмотрите мой радиатор?

– Сейчас-сейчас. Еще минуту – и мы пойдем выясним, что же там.

Поу-Поу встал за прилавок, выбил чек на бензин для Дарлин и дал ей сдачу с двадцатки. По ступенькам из подвала поднималась Сван. Джош, приготовившись к удушающей жаре, вышел за порог на палящее солнце, где ждал «понтиак». Из-под капота все еще струился пар.

Джош почти дошел до машины, когда земля у него под ногами дрогнула. Он остановился, пораженный:

– Что это? Землетрясение? Да, только этого и не хватало, чтобы достойно завершить такой день!

Солнце палило нещадно. Тучи саранчи исчезли. Огромное кукурузное поле за дорогой лежало недвижно, как картина. Единственными звуками были шипение пара и равномерный стук перегревшегося мотора «понтиака».

Щурясь от резкого света, Джош поглядел на небо. Оно выглядело белым и неживым, как зеркало с облаками. Сердце его учащенно забилось. Позади стукнула сетчатая дверь, и Джош вздрогнул. Вышли Дарлин и Сван и направились к «камаро». Вдруг Сван тоже остановилась. Дарлин прошла несколько шагов и только тогда обнаружила, что ребенка рядом с ней нет.

– Сван! Пора в путь, дорогая!

Взгляд девочки был устремлен в небо.

«Оно такое спокойное, – подумала она. – Такое спокойное…»

Тяжелый воздух придавливал ее к земле, ей было трудно дышать. Весь этот длинный день девочка замечала огромные стаи улетающих птиц, лошадей, пугливо носившихся по лугам, собак, которые выли на небо. Она чувствовала: что-то должно случиться, что-то очень плохое. Ощущение было то же самое, что и прошлой ночью, когда Сван видела светлячков. Все утро это ощущение крепло – с того самого момента, как они покинули мотель в Уичито, – а сейчас ее руки и ноги покрылись гусиной кожей. Она чувствовала опасность в воздухе, на земле – всюду.

– Сван! – В голосе Дарлин звучали раздражение и волнение одновременно. – Ну иди же!

Маленькая девочка не двигалась с места, глядя на побуревшие поля кукурузы, протянувшиеся до горизонта.

«Да, – подумала она. – И здесь тоже опасность. Особенно здесь».

Кровь застыла в жилах, и Сван ужасно захотелось плакать.

– Опасность, – прошептала она. – Опасность… в поле…

Земля под ногами Джоша опять дрогнула, и ему показалось, что он слышит густой низкий скрежет, будто оживает тяжелая железная махина.

– Сван! Идем! – закричала Дарлин.

«Что за черт?..» – подумал Джош.

Послышался пронзительный ноющий звук. Он быстро нарастал, и Джош закрыл ладонями уши, гадая, доживет ли до получения своего гонорара.

– Боже всемогущий! – вскрикнул Поу-Поу, стоявший в проеме двери.

Четырьмястами ярдами северо-западнее в поле взметнулся к небу столб земли, и тысячи стеблей опалило пламенем. Зашипев, как бекон на сковороде, появилось огненное копье. Оно взлетело на несколько сот футов, развернулось, описав эффектную дугу, и, взяв курс на северо-запад, исчезло в мареве. Примерно полумилей дальше из-под земли вырвалось другое огненное копье и последовало за первым. Чуть поодаль взлетели еще два. В считаные секунды они исчезли из виду. Потом огненные копья стали подниматься по всему полю, ближайшее – в трехстах ярдах от оцепеневших людей, а самые дальние – в пяти-шести милях от них. Они взлетали с невероятной скоростью, взметая фонтаны земли. Их пылающие хвосты оставляли голубые отпечатки на сетчатке глаз Джоша. Кукуруза горела, и горячий ветер, поднятый огненными копьями, сдувал пламя в сторону заведения Поу-Поу.

Волны тошнотворного жара омывали Джоша, Дарлин и Сван. Женщина отчаянными криками звала дочь в автомобиль. Парализованная ужасом девочка смотрела, как десятки огненных копий вырывались из-под земли. Почва содрогалась под ногами Джоша от ударных волн. Наконец он сообразил, что огненные копья – это ракеты, с ревом вырвавшиеся из бункеров на канзасском кукурузном поле посреди огромной пустыни.

«Подземные парни», – подумал Джош и вдруг понял, кого имел в виду Поу-Поу.

Заведение Поу-Поу стояло на краю замаскированной ракетной базы. «Подземными парнями» старик называл техников ВВС, которые сейчас сидели в бункерах и нажимали кнопки.

– Боже всемогущий! – кричал Поу-Поу, но голос его тонул в реве. – Посмотри, как они взлетают!

Ракеты все еще взмывали с поля одна за другой и исчезали на северо-западе.

«Россия! – подумал Джош. – Господи, они летят на Россию!»

Ему разом вспомнились все выпуски новостей, какие он слышал, и статьи, прочитанные за последние несколько месяцев. В этот страшный миг он понял: началась Третья мировая война.

Во вздыбленном воздухе летали горящие стебли кукурузы и дождем падали на дорогу и на крышу дома Поу-Поу. Зеленый навес дымился, а брезент на фургоне уже пылал. Вихрь горящей соломы надвигался на них через разоренное поле, а ударные волны превратили пожар в сплошную катящуюся стену огня в двадцать футов высотой.

– Поехали! – истошно закричала Дарлин, подхватив Сван на руки.

Взгляд широко раскрытых голубых глаз девочки был прикован к огненной стене. Дарлин со Сван на руках побежала к автомобилю. Но тут ударная волна сбила ее с ног, и первые красные языки пламени стали подбираться к бензоколонке.

Джош понял, что огонь вот-вот перекинется за дорогу и колонка взорвется. И тогда он снова оказался в воскресный полдень на футбольном поле перед ревущей толпой – и, как человек-танк, помчался к сбитым наземь женщине и ребенку, пока часы стадиона отсчитывали последние секунды. Ударные волны мешали бежать, горевшая солома падала на Джоша сверху, но он огромной рукой обхватил женщину за талию. Дарлин крепко прижала дочку к себе. На лице Сван застыл ужас.

– Пустите меня, – завизжала Дарлин.

Но Джош согнулся и рванулся к сетчатой двери, где Поу-Поу, раскрыв от изумления рот, наблюдал взлет огненных копий.

Хатчинс был почти у цели, когда увидел вспышку раскаленного добела воздуха, будто в одно мгновение включили сотни миллионов многоваттных ламп. Он отвел взгляд от поля, заметил свою тень на теле Поу-Поу Бриггса, и в это короткое мгновение, в эту тысячную долю секунды глаза Поу-Поу, озаренные голубым светом, лопнули. Старик вскрикнул, схватился за лицо и упал на сетчатую дверь, срывая ее с петель.

– О Господь мой Иисус! О Боже, о Боже! – лепетала Дарлин.

Ребенок молчал.

Между тем свет становился все ярче. Джош ощутил, как он омывает его спину – сначала ласково, как солнце в погожий летний день, и тут же – раскаленным дыханием печи. Прежде чем Джош добежал до двери, кожа на его спине и плечах зашипела. Сияние стало таким ярким, что он не видел, куда идет. Вдруг его лицо стало распухать – так быстро, что он испугался, как бы оно не лопнуло, словно слишком туго надутый мяч. Он споткнулся и перелетел через что-то – это было тело Поу-Поу, корчившегося в дверях от боли.

Джош чувствовал запах горящих волос и жженой кожи, и в голову ему пришла сумасшедшая мысль: «Я поджаренный сукин сын!»

Он еще мог смотреть сквозь щелки распухших глаз. Мир окрасился в колдовской бело-голубой цвет, цвет призраков. Впереди чернел раскрытый люк. Помогая себе свободной рукой, Джош дополз до Поу-Поу, ухватил старика и вместе с женщиной и ребенком потащил его за собой к квадратному проему. От взрыва в наружную стену застучали камни.