Пепельные следы

Глава 2 Он пропал!

С тех пор как в поместье Иллерстром появились три новых женщины, прошло немало лет. Сюзанн тысячу раз задавалась вопросом, зачем отец вновь решил привести в дом жену и почему выбрал именно Агату – холодную, отстраненную, не любящую по-настоящему никого, даже саму себя. И каждый раз не находила ответа, будто блуждала с завязанными глазами посреди пустынного поля. В детстве она пыталась выспрашивать об этом у отца, но тот лишь отвечал, что девочке без матери расти негоже, да и хозяйству нужна женская рука. Но матерью для Сюзанн Агата стать не могла, а старая добрая Русвита правила железной рукой и прежде.

Правда, теперь, когда девушке исполнилось шестнадцать, экономка сдала. Она уже плохо видела, и в ее руках больше не было той силы, что отличает полнокровных деревенских женщин. Прежде Русвита не жаловала молодых помощниц, нанятых в Иентале, а в последнее время, когда охота перестала занимать нынешних властителей страны, работники сами стали покидать поместье, и Сюзанн взялась помогать старой экономке, оставшейся верной Иллерстромам. Не раз, застав падчерицу за грязной работой, Агата сухо выговаривала ей, что знатной даме не пристало портить себе руки, подобно черни. Она и дочерей своих муштровала с той же холодной надменностью. Сюзанн же в обиду не давал отец, да и сама она умела постоять за себя. Со временем Агата махнула на падчерицу рукой и теперь лишь молча поджимала губы при виде очередного нарушения правил.

Девушка постаралась выкинуть мачеху из головы. Она сняла паутину с сонного кипрея и сквозь эту невесомую вуаль посмотрела на Томаса. Отдав Сюзанн свой плащ, тот, несмотря на осенний холод, лежал в желтеющей траве, оперев голову на руку, и жевал тонкий стебель овсяницы. Поджарый и сильный, как молодой жеребец, но с трогательными рыжими вихрами, веснушками и этими его миндалевидными глазами, умевшими менять цвет. Что было во взгляде, устремленном на нее? Нежность? Задумчивость? Или что-то другое? Сюзанн не взялась бы сказать наверняка. Она не хотела поддерживать огонь под котелком чувств и терзаться догадками.

Однажды она уже сыграла в эту игру и проиграла. Им было лет по тринадцать, и тогда ей казалось, что, пожелай она, и ни один юноша не сможет от нее отказаться. Тот быстрый неумелый поцелуй все еще горел на ее губах пряным терпким духом шалфея и хвои, но Томас на него не ответил. Он мягко, будто взрослый, отстранил Сюзанн и сказал: «Ты не получишь от меня того, чего ждет юная женщина от возлюбленного. Хоть я и был бы рад поступить иначе, это не в моей власти. И ты догадываешься, в чем дело. Мы растем из одного корня, ты уже часть моего мира. Но мне никогда не стать частью твоего». Однако ее уязвленной женственности было не до того, чтобы отгадывать странные загадки пастушка. И с тех пор Сюзанн заперла свое сердце на тяжелый амбарный замок. Она могла бы любить единственного друга и без ответа, но предпочла думать о нем как о брате. И постепенно чувство будто выцвело, стерлось, не трепыхалось больше радостной птицей в груди, не расцветало маком улыбки при встрече.

– О чем ты думаешь? – спросил Томас, и, вторя ему, ветер взъерошил макушки деревьев.

– А разве ты разучился читать, что у меня на уме? – вопросом ответила Сюзанн.

– Кое-что и правда скрылось от меня со временем, но я предпочитаю дать тебе свободу говорить или не говорить мне о своих мыслях.

– И если я не хочу?..

– Тогда ты вправе молчать, – спокойно, без вызова или обиды проговорил Томас.

Она задумалась. По светлому небу лениво плыли облака.

– Я думаю о мачехе, – зачем-то покривила душой Сюзанн. Хотя она и правда чуть раньше думала о ней.

Одна из овец тонко и осуждающе заблеяла, но пастух принял этот ответ. Откинулся на спину и заложил руки за голову.

– И что же ты о ней думаешь?

– Не возьму в толк, зачем она появилась в нашей жизни вместе со своими дрессированными дочурками.

– Разве они с твоим отцом не полюбили друг друга?

– О не-е-ет! – протянула она саркастически. – Агата холодная, как змея. Она вообще любить не способна. Даже собственных дочерей. Хотя папу вроде бы уважает. А он… мне кажется, он считает ее какой-то бедной родственницей. Жалеет, опекает и потакает во всем, что не касается меня.

– Возможно, их соединила высшая сила?

– Что это за сила такая?! Бог не мог бы желать такого союза, я верю в это всей душой, иначе… – она не договорила, потому что договаривать такое было кощунством. Скажи Сюзанн, что Бог, соединяющий тех, кто не любит друг друга, плох, Томас бы понял, обязательно понял, но даже без чужих ушей произнести это было непросто. Поэтому она поспешила сказать другое: – Король, которого уважал и слушался мой отец, умер. Остались его глупый сын и малолетний внук.

– Не такой уж и малолетний, – хитро заметил Томас. – Он на год старше тебя.

Сюзанн хотела было возразить, но тут над долиной разлился далекий мелодичный звон колоколов Иентальского собора.

– Ох, уже полдень! – спохватилась она.

– А что происходит в полдень? – весело спросил молодой пастух.

– Мы идем на службу в городскую церковь.

– Но обычно вы ходите туда по утрам.

Улыбка друга была дурашливой, и Сюзанн шутливо прикрикнула на него:

– Томас! Ведь ты знаешь, что накануне праздника святого Марка службу проводят в полдень! Именно сегодня наш пастор благодарит Господа за хороший урожай. А после милая Русвита решила устроить уборку. – Видя непонимающий взгляд, Сюзанн уточнила: – И я ей помогаю. Больше ведь некому.

– Если я правильно разбираюсь в этих железных кружочках, которые вы кладете в кошельки, твой отец может нанять ей помощницу.

Сперва Сюзанн показалось, что Томас издевается, но тот с любопытством глядел на нее своими изменчивыми глазами. Если это и была шутка, он не хотел обидеть подругу.

– Мог, – вздохнув, ответила Сюзанн и нехотя поднялась на ноги. – Но сейчас расходы выросли. Агата требует для своих дочек дорогие наряды и выходы в свет, а экипаж, кучер и лакеи стоят много «железных кружочков». Доходы, наоборот, упали. Нынешний король и его отпрыск не жалуют нас визитами, и в ведении отца остались лишь егеря да эта жуткая августовская охота на оленей для армейского довольствия. Жалование егерей сильно уменьшилось. Они теперь часто живут на остатках мяса после охоты или становятся вильдерами[1] и незаконно промышляют дичь в королевских владениях. Отец пытался их остановить, но это все равно, что ловить руками дождь, чтобы он не намочил тебе сапог.

– Я знаю, о чем ты говоришь. – Томас тоже встал и недовольно поморщился, сделавшись наконец похожим на обычного деревенского парня, а не лесное божество. – Да только так уж исстари повелось. Лес кормит людей, пусть даже порой они берут больше, чем нужно для жизни.

– Если бы я могла, уговорила бы отца больше никогда не охотиться!

– Но тогда у него не было бы тех железных кружков… денег.

– И пусть! Я готова терпеть лишения.

– Ты поэтому ходишь в старом заношенном платье? – с хитринкой в голосе спросил Томас.

Сюзанн всерьез рассматривала мысль запустить в него прелым яблоком, валявшимся под ногами, но в итоге лишь недовольно фыркнула, ведь, по сути, пастух был прав. И, махнув другу на прощанье, она скрылась в сонных травах лесной опушки.

Праздничная месса завершилась тем, что дородный лысеющий Вайнбаух, уже совсем седой, но все еще бодрый, обнес почтенных горожан и семейство Иллерстромов дарами евхаристии. Приняв облатку, Агата почтительно склонилась и поцеловала перстень на руке пастора, Анастасия бесстрастно и точь-в-точь повторила действия матери, а Беатрикс глуповато хихикнула. Падчерицы Вальдера выросли красивыми, но одну из них портила вечная постная гримаса, а вторую – недостойное поведение. Впрочем, и поведение Сюзанн достойным не считалось, в этом она отдавала себе отчет. С тех пор как учитель Кресснахт перестал посещать дом королевского лесничего, она все время проводила или в полях и рощах, или помогая Русвите по хозяйству, что не пристало юной госпоже.

Почтительно приняв у пастора облатку, Сюзанн обвела глазами толпу. Обыкновенно отец не пропускал службы, если не уезжал на егерские заимки для охоты на зверя или вильдеров, однако на сей раз, протискиваясь на свое место подле сестер, она не увидела его кряжистой фигуры среди прихожан. Впрочем, служба королю, его матушке и наследнику считалась самой важной обязанностью любого аристократа, и изредка пропустить ради нее мессу было простительно.

Дома, намывая полы, Сюзанн напевала какую-то детскую песенку, когда над ней нависла тень.

– Снова мараешь руки, чумазая? – надменно и насмешливо произнесла Анастасия.

Сюзанн предпочла не отвечать. Она знала по опыту, что сестрица все равно оставит последнее слово за собой. Или просто фыркнет и уйдет, так и не выслушав. Тогда Анастасия присела рядом со Сюзанн и повозила пальцем по чистому полу.

– Когда ты не отвечаешь, тебя не так интересно щипать.

– Вот и прекрасно, – улыбнувшись, подняла на нее глаза девушка.

Анастасия секунду смотрела на сводную сестру в упор, но так ничего и не дождалась. Ее и без того бледное лицо побелело, зрачки в темных глазах сузились. Анастасия поджала губы и вскочила. Из идеальной укладки, в которую были убраны волосы цвета воронова крыла, выбилась прядь.

– Прическа, – негромко и чуть ехидно заметила Сюзанн, показав пальцем на своем виске то место, где у собеседницы растрепались волосы. – Матушка не одобрит.

Анастасия дернулась было заправить выбившуюся прядь, но от нее не укрылся яд в словах сводной сестры.

– Тварь! – процедила она сквозь зубы и, приподняв подол, пнула тяжелое ведро, которое с глухим стуком опрокинулось на бок. Вода разлилась по полу, намочив и края старой домашней юбки Сюзанн. Злорадно улыбнувшись, Анастасия с высоко задранным носом прошествовала к выходу.

Стараясь не замечать холодной сырой ткани, прилипшей к ногам, Сюзанн тоскливо оглядела небольшое море, растекшееся по гостиной. У самой каминной решетки вода размыла черные следы босых ног. Будто кто-то залез в камин, от души потоптался там, а затем вылез и прошелся по комнате. Причем Сюзанн не помнила, чтобы видела их где-то еще. Они были только там, на небольшом пятачке у камина, да и то пока вода не смыла их окончательно. Интересно, кто это так пошутил? Не Анастасия же, в самом деле. Хотя с ее вредностью и нелюбовью к сводной сестре… Сюзанн невольно улыбнулась, представив, как босоногая сестрица топчется в камине, лишь бы досадить ей.

В любом случае следов было больше не разглядеть, а гостиная нуждалась в спасении от стихийного бедствия. Когда Сюзанн управилась, пришло время накрывать к ужину, и Русвита принялась раскладывать на столе приборы. Увидев юную хозяйку с мокрым подолом и растрепавшимися, как у сельской девицы, волосами, экономка горестно всплеснула руками:

– Ох, молодая госпожа! Что же это?! Да как я в глаза вашему батюшке посмотрю-то?

– Ничего, батюшка переживет, – мягко улыбнулась Сюзанн. – А тебе помощь нужна.

– Вот уж будь я вашей бабушкой, на горох бы поставила!

Они обе знали, что Русвита шутит. Это ворчание не только не задевало Сюзанн, но словно укутывало ощущением уюта. Естественно, экономка ни за что не позволила бы себе даже намека на угрозу, если бы Сюзанн – тогда еще десятилетняя девочка – не решила взять ответственность за свою шалость, предложив для себя наказание. С тех пор они приняли эту игру, и девушка иногда с восторженным обмиранием ждала этих слов.

Вот и теперь она рассмеялась и, чмокнув экономку в морщинистую щеку, унеслась к себе переодеваться. На полу у кабинета отца что-то темнело. Снова отпечатки ног? Сюз остановилась и пригляделась. Сомнений не было: те же следы, что и у камина. А ведь они с Русвитой недавно все вымыли. Да что за глупые проделки?! Теперь участие в них Анастасии уже не казалось Сюзанн забавным. Конечно, был еще мальчишка-конюх, один из немногих слуг, которые в последнее время так быстро сменяли друг друга, что Сюзанн не успевала даже запомнить их имен. Но что ему нужно было на этом этаже? К тому же следы, судя по размеру, не принадлежали ребенку.

Сюз на всякий случай подергала дверь. Закрыто. Ну и слава Богу! Кто бы здесь ни натоптал, он по крайней мере не входил в сердце дома.

Кабинет отца Сюзанн помнила до мельчайших подробностей. Для нее главным в этом маленьком мире оставались запахи и ощущения. Сладковатый древесный аромат старой бумаги, терпкий ореховый – мебельного лака и еле уловимый перечно-мускатный дух отцовского табака. На секунду девушка прикрыла глаза, отдавшись воспоминаниям, но в этот момент где-то хлопнула дверь, и Сюзанн поспешила к себе в комнату. Слушать нравоучения Агаты, видеть глуповатую ухмылку Беатрикс и расстраивать отца своим видом не хотелось, поэтому к ужину стоило прилично одеться и привести в порядок волосы.

К сожалению Сюз, место Вальдера Иллерстрома за столом пустовало, и ей пришлось довольствоваться компанией мачехи и сестер. На совместных трапезах как непреложном правиле этикета Агата настаивала, и отец счел за лучшее ее поддержать. Беатрикс то и дело порывалась что-то сказать, но, подчиняясь грозному взгляду матушки, опускала глаза в тарелку. Сюзанн подозревала, что, если бы не присутствие Агаты, младшая сестрица трещала бы без умолку. Анастасия всегда ела молча и с таким видом, будто у нее в тарелке сушеные тараканы. Гороховый суп и квашеную капусту она считала едой черни, и не ей, знатной девице, питаться такой дрянью.

Однако, когда Русвита принесла десерт, Агата нарушила молчание. Для начала она осведомилась у экономки, не было ли весточки от хозяина о том, что он задержится. Та лишь покачала головой. Тогда Агата обратила свой взор на старшую дочь.

– Анастасия.

Та вздрогнула и чуть не выронила вилку.

– Завтра мы закажем тебе новое платье.

Сюзанн с горечью подумала, что на эти деньги можно было бы нанять помощницу для Русвиты на месяц. Но она знала, что спорить бесполезно. Подобные траты отец одобрял сам.

– Да, матушка, – бесцветно отозвалась девушка.

– Это же из-за короля, да? А мне, матушка? Мне пошьют новое платье? – влезла Беатрикс, видимо, посчитав, что разговор можно поддержать.

– А ты сперва перестань якшаться со всяким сбродом из города. Думаешь, я ничего не знаю? Учти, дорогуша, принесешь в подоле, я тебя выставлю вместе с поскребышем!

Беатрикс будто плеткой ударили. Уши и щеки у нее тут же запылали, на глазах выступили слезы. Сюзанн подумала, что никогда бы не позволила так обращаться с собой, да и с другими. Хотя после того, как Беатрикс несколько раз предала ее, выболтав секреты злюке Анастасии, заступаться за нее совсем не хотелось. Все же Сюзанн глубоко вздохнула и произнесла:

– Госпожа Агата. – Она не любила называть ее матушкой, делая это лишь в крайнем случае. – У Беатрикс в городе подруги. Она не делала ничего дурного. Я точно знаю, потому что часто бываю там сама.

На самом деле однажды Сюзанн видела довольно далеко зашедшие объятия сводной сестры с сыном купца и потому не была уверена в отсутствии «дурного». Беатрикс и впрямь была ветрена, но обычно ее увлечения ограничивались целомудренными поцелуями. Впрочем, обрати на это внимание Агата или любая другая почтенная мать семейства, случился бы скандал. Может, дело было в том, что, несмотря на строгие церковные запреты, горожане победнее не видели беды в таких шалостях. Может, в том, что Иллерстромы оставались самыми уважаемыми из местных жителей, но Беа до сих пор не попалась, хотя особенно не скрывала своих похождений. Так или иначе Сюзанн до дрожи в пальцах хотелось возразить Агате, поэтому она и заступилась за сестру.

– О да! Ты же еще бо́льшая простушка, – не выдержала Анастасия. – Ты и вовсе знаешься с пастухами. Не удивлюсь, матушка, если в подоле раньше принесет Сюзанн.

Это глупое предположение вызвало у Сюз только улыбку. Если бы она могла, то давно бы уже сбежала с Томасом. Отец бы точно понял и простил. Но… Эти «но» вились над сегодняшним застольем, словно надоедливые комары.

Раздались хлопок и звон. Сюзанн увидела, что бледная от злости мачеха сидит с занесенной над полом рукой: видимо, она нарочно уронила одну из тарелок. Выученная Русвита тут же зашаркала к стулу хозяйки, чтобы убрать и заменить разбившуюся посуду. А за столом воцарилась гробовая тишина. Выждав с полминуты, мачеха обвела девушек ледяным взглядом.

– Не в такой обстановке я рассчитывала поведать вам радостную весть, но что поделать. Слово должно быть сказано. В свой охотничий замок, что в миле от Иенталя по южной дороге, после долгого перерыва возвращается его величество со всем двором. У вашего отца, – при этих словах Сюзанн почувствовала раздражение. Это ее отец! И он никогда не станет отцом этих неприятных девиц! – прибавится хлопот. Но это положительно скажется на его жаловании, а у вас появится возможность быть представленными самим королевским особам. В первую очередь я должна побеспокоиться о будущем Анастасии. Она уже пересидела в девичестве и рискует растратить свои таланты в захолустье, где нет ни одной приличной партии. Однако и Беатрикс, и Сюзанн в свое время смогут попытать удачу в поиске высокородных женихов.

Никаких особенных талантов за Анастасией, с ненавистью ковыряющей еду, Сюзанн не помнила, да и искать жениха при дворе вовсе не собиралась. Но злить дракона тоже больше не было желания. Девушка вдруг отчетливо осознала, что теперь отец еще реже станет появляться дома, и от этого мир вокруг, и без того тонущий в ранних осенних сумерках, подернулся серой завесой грусти.

Ни в тот день, ни на следующий господин Иллерстром дома не объявился. Сюзанн не находила себе места. Пусть она и была малюткой во времена славного короля Горста Свирепого, память сохранила те дни, когда охотничьи рога в окрестностях Иенталя слышались куда чаще, чем теперь. И даже тогда, устраивая многодневные охоты для королевской свиты и знатных особ и оберегая их угодья, отец никогда не задерживался во дворце на ночь, а тем более на несколько дней. Бывало, он пропадал в лесу, когда по долгу службы сопровождал короля или устраивал облавы на вильдеров. Но по городу еще не проезжали глашатаи, что всегда предупреждали жителей о королевском выезде, не трубили, знаменуя охоту, горнисты, не рычали и не тявкали своры королевских борзых. А отца не было. Как не было и весточки от него.

Сюзанн пыталась узнать что-нибудь у знакомых егерей, но те лишь недоуменно пожимали плечами, высказывая предположения, которые девушка уже и сама успела обдумать. Королевский лесничий как в воду канул.

Лишь на третий день в предутреннем сумраке послышался шум подъехавшей к дому повозки. Сюзанн, чутко спавшая в надежде не пропустить возвращение отца, выскочила в коридор к своему наблюдательному пункту как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающую повозку. А еще, как Агата уводит вышедшего из нее, закутанного в плащ человека куда-то в служебную пристройку. Сердце екнуло в груди, подсказывая верное решение, и девушка опрометью бросилась вслед.

Но в комнатах для слуг и на кухне оказалось пусто. Спала где-то в Иентале отпущенная к родным на ночь Русвита, никто из семейства Иллерстромов как будто не спускался из своих комнат. Откуда-то тревожно поскуливала Кнаббер, верная отцовская борзая, и даже рыжий упитанный кот, любимец экономки, ушел по своим ночным делам. Лишь утренний туман заползал в приоткрытую дверь. Тогда Сюз метнулась к отцовской спальне: дверь распахнута настежь, а внутри ни души, но все перевернуто, словно кто-то в спешке собирался. Из темной комнаты Агаты не доносилось ни звука, будто ее хозяйка спала мирным сном и вовсе не выходила во двор встречать странную повозку и прибывшего в ней человека.

Сюзанн хотелось запалить все свечи, громко закричать и разбудить весь дом, лишь бы только ей ответили на вопросы, но внизу послышались тяжелые шаги, и она бросилась на шум. Отец! Это наверняка он!

Но девушка снова опоздала. В пустом холле дремали размытые сумраком тени, во дворе косматой куделью стелился никем не потревоженный туман. Жухлый ковер осенних листьев оставался нетронутым, и ни одна собака не подняла голос, чтобы поприветствовать знакомый запах или пригрозить чужаку.