Глава 21 ТА СТОРОНА

Пейзаж вокруг был диковатый – безжизненный, застывший, лунный… Рыжие скалы и рыжие каменные осыпи без следа растительности, над которыми возвышалась самая высокая гора в этом районе, двуглавая Кизык-Хелл, светившаяся своей розовато-синей снежной короной…

«Вертушка» не стала приземляться – повисела несколько секунд в метре от земли, над бежавшей по камням быстрой безымянной речушкой, дождалась, пока спецназовцы попрыгают из темного чрева, и ушелестела на север восвояси. Дальше они вынуждены были добираться на своих двоих. В нескольких часах пути на юг находился торный аул, в котором моджахеды держали захваченного в заложники журналиста из Москвы Валерия Самохова.

То, что заложник находится в ауле, было известно из надежного и, разумеется, строго секретного источника. Какого – никто из них, даже командир группы дядя Рахим, не знал. Но источник оказался на проверку не слишком надежным: то ли что-то напутал с местностью, то ли скорее всего ни разу здесь не бывал. Больше всего смущала полуразвалившаяся сторожевая башня как раз на входе в каменистое ущелье, чуть в стороне от едва заметной козьей тропы. О ней не было сказано ни слова, но торчала она именно там, откуда к деревне подошла группа. Двигались настороженной цепочкой, в затылок, на полусогнутых, положив указательные пальцы на спусковые крючки автоматов. Ноги то и дело цеплялись за стланик – этакую пародию на дерево высотой сантиметров десять.

Приблизившись к высокой глинобитной стене – дувалу и вжавшись в нее спиной, дядя Рахим поднял два пальца, указательный и средний, и ткнул в сторону от того места, где в стене имелся неширокий пролом. Две пятнистые тени скользнули внутрь, проскочили открытое пространство и замерли в тени от изгороди из кизяка – такими были обнесены здесь почти все дома. Еще одна короткая пантомима на пальцах – две очередные двойки миновали дувал и рассредоточились, прикрывая друг друга. Предстояло самое трудное: отыскать заложника в одном из домов. И изъять, по возможности живого и бесшумно. Роман Бояров, лежа за грубым валуном и следя за темными узкими окошками-бойницами через прорезь прицела, подумал: нет, самое трудное – даже не это. Самое трудное начнется потом. ОТХОД.

Внешняя стена возвышалась над домами, сложенными из необработанного камня, и оттого весь поселок напоминал средневековую крепость. Впечатление усиливали сторожевая башня и крутой склон горы, откуда открывался великолепный вид на Кизык-Хелл. Впрочем, никто из команды дяди Рахима видом не восторгался: надоело до блевотины, до озноба. Они, и вернувшись в Союз (кому суждено будет вернуться своим ходом, не запаянным в цинк), долго еще будут отворачиваться от пейзажа на открытке или экране телевизора, где (восторг, экзотика!) – бурые скалы, осыпи, бурные мелкие речушки, крошечное злое солнце в разреженном воздухе…

У двери нужного дома, привалившись спиной к высокому порогу, дремал охранник – в меховом полушубке, сапогах, черных шароварах, с «Калашниковым» на коленях. Пять утра, самый сон. Дядя Рахим переглянулся со своими: да, все варианты просчитаны и отпали, кроме одного-единственного… – Журналист должен быть там, в дальней комнате, – прошептал он. – В доме еще трое гражданских: старик с невесткой и внучкой. Всем – готовность. Кулибин, делаешь охранника, потом – по команде внутрь…

Володя Шуйцев кивнул, поудобнее пристраивая к плечу приклад «бесшумки». Задержал дыхание, глядя в окуляр прицела, и плавно потянул спуск. Боевик даже не дернулся – просто безвольно обмяк, накренился, словно Пизанская башня… Дима Погорелов, Димыч, рванулся вперед, подхватил тело и автомат, чтобы не громыхнуло при падении. Вокруг стояла полная, какая-то первобытная тишина, и это было немножко странно: там, в долине, в цивилизации, люди еще спали, но в таких богом забытых аулах обычно жизнь начинается еще до рассвета… Миг, мановение руки – и в этой тишине, в предрассветных сумерках, бесшумные камуфляжные тени окружили дом.

Секунды, как это бывает, растянулись в бесконечность. Дверь еле слышно скрипнула, Роман присел на пороге, давая возможность напарнику страховать из-за плеча. Рывок внутрь, в бешеном темпе обшаривая дулами автоматов темные углы жилища (именно жилища – другие слова, сколь угодно близкие по значению, здесь не подходили: грязь, подстилка из несвежей соломы, парочка жалобно блеющих коз, древний старик на квадратном коврике, расположившись лицом на восток, совершает намаз…). Володя с Романом переглянулись, оба, не сговариваясь, сделали страшные рожи и приложили палец к губам. Старик окинул их долгим безучастным взглядом и снова отвернулся к стене. Они бросились в соседнюю комнату – тот же полумрак и пустота. Невестка, видимо, ушла в сарай доить корову. Ворох тряпья в углу… Они подскочили одновременно, испытывая облегчение: сейчас бедолага-заложник очнется, испуг в глазах сменит сумасшедшая радость, немые слезы, и он быстро-быстро закивает, услышав: «Жив, браток? Давай за нами, осторожнее». – «Вы кто?!» – «Скорая помощь».

Журналиста не было. Они вихрем пронеслись по комнате, выскочили наружу, в «предбанник», невежливо наставили на старика оружие.

– Где он? – рявкнул Шуйцев, помогая себе яростными жестами. – Где заложник, мать твою?

Дед не отреагировал. Владимир в бешенстве рванул его за плечо, вжал дуло в худую морщинистую шею,

– Оставь, – сказал Роман. – Он все равно ничего не знает.

Шуйцев, не сдержавшись, пнул старика ногой и шагнул к двери.

Посреди тесного дворика стояла девочка. Ей было не больше пяти, она была закутана по самые брови в старый и рваный по краям коричневый платок, так что лица было не разглядеть. Девочка смотрела на чужих солдат бессмысленно и равнодушно – даже не на них, а куда-то сквозь. Может, ей хоть что-то известно, подумал Роман (впрочем, без всякой надежды) и присел перед ней на корточки, стараясь не напугать. И услышал сзади дикий приглушенный вопль дяди Рахима:

– Назад!!!

Он опустил взгляд. Маленькая детская ручка плотно обхватывала черный ребристый корпус «лимонки». В другой руке было кольцо.

– Назад! – уже в полный голос закричал дядя Рахим, выхватывая автомат из-за плеча…

В лицо полыхнуло зарево. Небо и земля вдруг поменялись местами, солнце закатилось за лес, точно в ускоренной съемке, звуки утонули во тьме, наступил покой…

Дальше бой шел без него. С полуразрушенной сторожевой вышки бил тяжелый пулемет, фонтанчики земли носились по двору, пули летели отовсюду – из-за дувала, из окон домов, из сарая, возле покосившейся двери которого, выронив ведро, неподвижно лежала женщина в лужице свежего молока. Радист, скорчившись за камнем, надрывался в микрофон: «База, база, напоролись на засаду, ведем бой против превосходящих сил противника, штыков около ста, просим помощи… Димыч, осторожно, справа! Назад, Димыч!!!» А потом рацию разбило прямым попаданием, и радист вдруг дернулся и ткнулся носом в камень, за которым пытался укрыться.

Роман не видел этого. И когда к нему вернулись сначала слух, потом зрение, потом, через секунду, дикая боль в раздробленной ноге, он не обрадовался, а. скорее огорчился: в темном невесомом покое было лучше. Его куда-то настойчиво тащили. Морщась, он повернул голову и увидел Володьку Шуйцева – в разорванном комбинезоне, грудь и живот в крови, он одной рукой тянул Романа к двери дома, где они не нашли журналиста («источник» наврал, мразь, продал еще на взлете – их ждали, это было ясно: тишина в ауле, единственный охранник… Эх, дядя Рахим!), второй удерживал сразу два автомата. Дядя Рахим был мертв, и Вадик, и Гелька Камышан по прозвищу Викинг (уж больно внешность соответствовала, особенно когда он, еще на гражданке, в турпоходе, скакал голым возле костра с топором и, дурачась, орал, пугая млеющих девчонок: «О-о-ди-ин!»). Славного тебе пира в Вальгалле, Гелька Викинг. Дима Погорелов еще некоторое время отстреливался из-за валуна, но вскоре затих и вытянулся на земле, лицом вверх, будто задремал, нежась на пляже.

– Оставь, – прошептал Роман, потянувшись к автомату.

– Погоди, – хрипло выдохнул Владимир, затаскивая напарника в дом. – Еще чуть-чуть… Стрелять сможешь?

Роман улыбнулся сухими губами.

– Да уж как-нибудь.

– Тогда тебе окно, мне – дверь.

И они продолжали драться. Сколько? Сколько оставалось патронов в двух полупустых магазинах. Потом «Калашников» Романа щелкнул в последний раз, и он увидел за оградой из кизяка одного из этих, чернобородых, с американской базукой на плече. И хотел крикнуть «Ложись!», инстинктивно продолжая давить на спуск, не желая осознавать, что вот он, конец…

Перед ним лежал длинный тоннель. Нога не болела, хотя вид был, что у Романа, что у Шуйцева, слегка предосудительный: растерзанные камуфляжи в кровавых пятнах и пороховых ожогах, лица в копоти… Роман оглянулся. Сзади, на границе видимости, под рухнувшей крышей дома, лежали два изуродованных трупа. Один, тот, что ближе к порогу, принадлежал Володьке, Левше Кулибину. Второй, у окна, он сначала не узнал – разум воспротивился, цепляясь за остатки здравого смысла. Он приостановился, ожидая, что его толкнут в спину. Не толкнули. Провожатый тоже встал, спокойно позволяя Роману насладиться зрелищем…

Да, это был он, старший сержант Бояров. Второй труп, без ноги, у окна. Его собственные безжизненные глаза, его щеки и нос с едва заметной горбинкой. Его скрюченные пальцы, обхватившие цевье автомата.

Он сам.

Память, обрывки памяти, немилосердно извлеченные наружу посредством гипноза (мягкий «профессорский» баритон Марка Бронцева, видеокамера на стеллаже, темный бархат и шкатулка с заряженным пистолетом в потайном отделении), сохранили некоторые образы-символы: полная тьма, узкий-узкий проход, и в конце него – внезапный и невообразимый отрадный свет, не от мира сего. Он знал: ТАМ его ждут. И шел, предоставив себя провожатым-ангелам (мимоходом он коснулся одного из них: нет, обычный человек, хотя и с немного странным лицом, но из плоти и крови).

Он не знал, сколько они шли. Только коридор вдруг превратился в просторный сияющий зал, и уже другие люди (или не люди) приняли его и его напарника – передали, так сказать, из рук в руки. Краем глаза он успел заметить совсем уж странную картину: из такого же коридора, соседнего, вышла очень красивая женщина все в той же ниспадающей одежде, а вместе с ней – дремучий бородатый дикарь из неизвестно какого прошлого, босой и голый по пояс, в холщовых штанах… Он тоже недоуменно вертел головой, оглядывая россыпи звезд вокруг: слева, справа, сверху, далеко под ногами…

Посреди зала, в окружении Высших Посвященных, висел Шар. Варвар, взглянув на него, невольно попятился и перекрестился (ага, значит, не совсем варвар: Владимир Красное Солнышко уже крестил Русь, рушились языческие капища, и Даждьбог с Перуном трещали в огне). От процессии возле Шара отделилась женщина (не та, что была с русичем, а другая, спокойная, высокая и властная, с необычайно одухотворенным лицом) и сказала:

– Ну, здравствуй.

Роман чисто рефлекторно коснулся рукой автомата. Женщина улыбнулась.

– Оружие можешь опустить. Не бойся, здесь тебя никто не обидит.

– Они приказали мне все забыть – и я забыл. Но, видимо, какой-то аппарат дал сбой: иногда во сне, иногда наяву… Словом, отдельные картины вдруг возникают перед глазами. И я не могу от них отделаться. Тогда я обратился к Бронцеву (вы правы, сестра посоветовала).

– Так она в курсе?

– Я сказал ей, что меня мучают галлюцинации. Без подробностей. Она и не допытывалась: афганский синдром, ясное дело, неизвестно, как вообще остался цел в этом пекле. И относится ко мне соответственно: как к большому полоумному ребенку (своих-то детей они с композитором не нажили).

– Значит, Марк вернул вам… все?

– Ну нет. Еще больше все усугубил: одни фрагменты стали ярче, другие исчезли, появились новые… А целой картины не получалось, и мучился еще сильнее.

Он помолчал, его сильные ладони сжали обода колес кресла-ловушки.

– Иногда мне кажется, что все это бред. Не то, что произошло со мной там, а вообще… И я сам, и вы, и эта квартира, и весь мир. А на самом деле я остался там, где и должен был: под рухнувшим домом в горном ауле. Сознание угасает, вот и видится черт знает что. Предсмертные галлюцинации.

– Что ИМ было нужно от вас? – спросил я.

Роман задумался.

– Был момент, когда я здорово испугался. ОНИ показали мне меня самого, точную копию, только целого и без дурацкого камуфляжа. Вообще процесс был довольно мучительный: будто живьем содрали кожу, но боли не было… Это трудно объяснить словами. Уже потом, пытаясь вспомнить, я предположил, что попал не в будущее, а в далекое прошлое: тогда их цивилизация была еще жива, хотя находилась на грани гибели. И чтобы сохранить свой генофонд, они стали брать людей из нашего мира, из разных эпох. Тех, кто был обречен, перед самой смертью.

– Почему перед смертью?

– Чтобы как-то объяснить их исчезновение. Они оставляли кукол, трупы – а людей забирали в свой мир и снимали с них копии на молекулярном уровне. Это они проделали со мной, с тем самым русичем… И наверняка со многими другими. Впрочем, это только догадки.

Он усмехнулся.

– Так что где-то там, в сопредельном мире, сейчас разгуливает мой двойник, точно повторенная ДНК. Или, наоборот, двойник – здесь, перед вами, а я сам… Согласитесь, даже бывшему афганцу-спецназовцу такое трудно пережить.

– И вы никогда не обсуждали это с Шуйцевым?

– Нет, – резко ответил Роман. – Это была запретная тема. О другом – пожалуйста: например, он похвастался однажды, что получил один выгодный заказ… Не совсем законный, однако это его мало волновало.

– Он так легко относился к…

– Я же вам говорил: для него это был способ забыть то самое. Он ведь тоже обращался к Бронцеву, и ему тоже от этого стало еще хуже. И тогда он решил, что будет просто жить, брать от жизни все (своеобразный комплекс неполноценности) – то есть не в материальном плане, а скорее в эмоциональном. Понимаете?

– Чего уж не понять. Ему хотелось одними ощущениями заглушить другие, верно? Кто предложил ему выполнить поддельную рукопись?

Роман покачал головой.

– Он не сказал. А я, дурак, не стал допытываться. Только теперь понятно, кто убил Володьку. Тот самый заказчик. Он же убил и Бронцева, и наверняка – вашего брата. Единственное, чего я не понимаю, – это при чем здесь ваш брат?

Глеб что-то узнал, подумал я. Что-то смертельно опасное для убийцы, или увидел то, что не должен был видеть, или вычислил – не конкретного человека, а скорее очертил круг подозреваемых и собрал их вместе, в кинозале, пригласив меня как представителя власти… А ОН не стал ждать, нанес превентивный удар. Я еще верил в это… '

(«Вы верите?» – спросил ведун, улыбнувшись в роскошные седые усы. «Во что?» – «В концентрацию энергии – как в переход от эфирной области к физической». – «Что-то слишком научно… Или псевдонаучно. Я не понимаю». – «Что ж, смотрите…» Он сел за стол, покрытый темно-красной скатертью с кистями, сосредоточился… Свечи в старинном канделябре затрепетали, точно от сквозняка, и разом погасли, тонкий дымок потянулся вверх. «Прекратите!» – «Страшно стало?» – «Просто неприятно». – «Зато вы поверили»).

Я поверил. Мне стоило лишь взглянуть на фотографию – где двое молодых людей и молодая красивая женщина между ними стояли у дверей художественного училища. Три счастливых беззаботных улыбки…

– Когда вы снимались?

– А, это, – Роман подъехал к стене, снял обрамленную в рамку фотографию, перевернул тыльной стороной. – Вот: сентябрь 87-го. В том году нас с Володькой призвали в армию.

Сентябрь 87-го. Последний камешек в мозаике.

Мишу Закрайского из школы встречал дедушка. Я стоял чуть поотдаль, за деревьями, и видел, как Вадим Федорович прохаживался перед парадным крыльцом, под потускневшим плакатом «Добро пожаловать!».

Прозвенел звонок. Окружавшая тишина будто лопнула изнутри радостным гулом и топотом ног, настежь распахнулись старорежимные дубовые двери, и во двор высыпала детвора, не обращая внимания на запоздалый крик за спиной: «Звонок для учителя!» Какое там. Долгожданная свобода, ветер в лицо…

Миша вышел из школы вместе со стайкой одноклассников. Лениво переговариваясь и расчищая себе дорогу среди малышни, они двинулись к воротам. Вадим Федорович оживился, замахал рукой и засеменил наперерез. В его фигуре проступало нечто виноватое и заискивающее. А в Мишином взгляде, когда он узрел деда, – наоборот, недовольство и презрение, отчего у меня возникло желание подойти и легонько вмазать Закрайскому-младшему в ухо.

Он что-то сказал ребятам. Те засмеялись, хлопнули приятеля по плечу и пошли дальше. Миша остался стоять, глядя себе под ноги и засунув руки в карманы. Вадим Федорович не подошел – подбежал, и мне стало жаль его… Впрочем, что это я жалею всех подряд. Меня бы кто пожалел.

Я нагнал их у ворот. Они остановились, Миша, не поднимая глаз, буркнул «здрасьте», и отвернулся.

– Это вы, – растерянно произнес Вадим Федорович. – А я думал, следствие уже закончено.

Удивительно, как все хотят, чтобы следствие поскорее закончилось. И мне это звучит напоминанием: пора ставить точку. Однако опять что-то сильное и неотвратимое, черное, нерассуждающее толкало меня вперед, к развязке.

– Я хотел поговорить с Мишей. Разумеется, в вашем присутствии.

– Я уже все рассказал в милиции, – буркнул Закрайский-младший.

– Всего пара вопросов.

Он подумал и вздохнул.

– Ладно, валяйте.

Мы подошли к скамейке и сели – Миша в центре, мы с Вадимом Федоровичем по бокам, точно примерные родители.

– Ты помнишь вечер 20 марта, в пятницу?

– Это когда убили дядю Марка?

– Может, не стоит? – робко подал голос Закрайский-старший. – Травмировать ребенка лишний раз…

– Ничего я не травмируюсь, – отрезал Миша. – Какие вы все… заботливые. Вот и следователь тоже: Марк Леонидович, мол, не предлагал тебе ничего такого? Ясно, на что намекал, – он фыркнул. – Вполне он был нормальный дядя. С прибабахом немножко… Ну да взрослые все такие.

– Он учил тебя гипнотизировать?

Миша беспечно пожал плечами.

– Учил, только у меня ничего не получалось. Знаете, по-моему, у него у самого – тоже… Как-то к нему пришел один, не в свое время. Дядя Марк растерялся, но вида не подал, усадил мужика в кресло – то самое, поставил свечи, погасил свет, все чин чином…

– И что?

– И ничего. Полчаса промучился – мужик не засыпает. Потом тому, видно, надоело, он встал, пошел к двери. Спасибо, сказал, больше не трудитесь. Вот и все.

– По-твоему, дядя Марк не умел гипнотизировать?

– Не знаю, – универсально отозвался Миша. – Может, ему кто-то помогал?

– Кто?

– Да не знаю я ничего. Ну, видел пару раз, мельком…

– Мишенька, – проникновенно сказал я. – Кого ты видел? Опиши. Ну, вспомни хоть что-нибудь, это очень важно!

Он задумался. И выдал:

– ОНО выглядело как монах.

– Монах?

– Ну, такая серая хламида с капюшоном, и веревка вокруг пояса. Лица я ни разу не видел и голоса не слышал. Просто мелькнет что-то такое на секунду, прошелестит и спрячется. Как и я сам. Наверное, тоже какой-нибудь… подручный.

– А в день убийства монах был в квартире?

– Был, – угрюмо отозвался Миша. – Я видел, как он ушел через дверь на кухне. У дяди Марка в кресле сидела пациентка…

– Женщина?

– Ну, перед которой я пастушка разыгрывал. Как только она уснула, дядя Марк прошел в ванную (я там переодевался) и говорит шепотом: все, мол, на сегодня ты свободен, молодец. Приходи через два дня. И выпроводил через кухню.

– Ты никого не встретил по дороге? На лестнице или во дворе?

– Нет, только Фильку выпустил на улицу, он гулять просился.

– Фильку… – Я задумался на секунду, потом сообразил: – Феликса, да?

Миша улыбнулся.

– Да какой из него Феликс. Филька – Филька и есть.

Ладно, я пошел. Меня ребята ждут.

– Только недолго, Мишенька, – очнулся Вадим Федорович.

– Ладно.

– Подожди, – остановил я. – Последний вопрос. Скажи, что ты все-таки нашел в этом колдуне? Почему ты к нему приходил?

– Ни почему, – хмыкнул Миша.

– Он забудет, – утешительно проговорил я.

– Да, да, – растерянно отозвался Вадим Федорович. – Однако мне пора. Хочу навестить Вайнцмана… Кстати, он уже знает? Насчет своего ученика…

– Я не стал ему сообщать.

– И правильно, – с облегчением сказал он. – Несчастный старик сейчас и так… А тут еще убийство, страшное дело!

– Шуйцев не убивал, – перебил я. – Он лишь выполнил чей-то заказ: изготовил фальшивую рукопись, ту, которая была выставлена в вашем музее. По которой Глеб написал сценарий своего фильма.

Некоторое время мы шли молча – не шли, а брели по аллее, как два старичка пенсионера, в гомоне и гвалте, отвечая на многочисленные «здрасьте!» (детский рефлекс: взрослый на школьной территории – наверняка учитель, надо проявить вежливость).

– Так кто же убил Марка? – тихо спросил Закрайский. – Не Вайнцман, не Шуйцев…

Вдруг он остановился и развернулся, ко мне. Во взгляде промелькнул неприкрытый страх.

– Но вы же не подозреваете Мишеньку, правда?


– Они прорвались к западным воротам, госпожа! – крикнул Некрас.

На князя Олега было страшно смотреть. В окровавленной броне, без шлема (сбил чей-то верный удар копья), с рассеченным виском, он буквально ввалился в двери храма, где возле алтаря стояла Елань в окружении последних оставшихся в живых. Воевода с остатками дружины еще удерживал восточную стену, оттуда доносились крики и лязг оружия. Русичи дрались, встав спиной к спине, сцепившись в яростный клубок, не считая ран и ударов, не оглядываясь на погибающих рядом друзей: некогда скорбеть. Да и недолго им быть в разлуке, живым и павшим…

– Ты видел того, кто показал татарам дорогу? – спросила княгиня Елань.

Она была почти спокойна. Рядом, по правую руку, стояла нянюшка Влада и притихший испуганный княжич Мишенька.

– Да, госпожа, – ответил Некрас и подумал: «Сейчас меня убьют. Ну да все равно».

Он тоже, вместе со всеми, дрался на стенах. Видел, как лезли вверх по осадным лестницам обезумевшие татары, как быстро таяли ряды защитников города – мужчины падали от ран, и к бойницам вставали женщины, с трудом поднимая тяжелые мечи, выпавшие из холодеющих рук. Он видел диковинные машины, которые осаждающие подвезли к воротам, и огромное бревно-таран, которое раскачивали пленные русичи.

Особенно среди них выделялся один: высокий и сильный, с буйными темно-русыми волосами, голый по пояс и босой, в одних холщовых штанах. Обе его руки были намертво прикованы цепью к бревну, а позади стоял темнолицый нукер в волчьей шапке, полушубке и черной кожаной броне с заклепками. Сколько же, интересно, понадобилось сил, чтобы пленить этого русского воина? Скольких врагов он положил, прежде чем на него, израненного, наконец навалились и связали руки за спиной? Наверное, немало…

Он и сейчас не был покорен. Нукер проорал что-то гортанное, указывая на трещавшие ворота, потом – на обитый медью таран. Увидев, что пленный медлит, со свистом взмахнул плетью. На обнаженной спине русича появился кровавый рубец. Тот даже не вздрогнул – просто медленно повернул голову и взглянул так, что татарин невольно попятился. Но тут же, яростно взвизгнув, снова бросился вперед, полосуя пленника хлыстом… И, на свою беду, подошел слишком близко. Руками русич воспользоваться не мог, но его пятка с силой врезалась татарину в грудь, сминая доспех, ломая и круша ребра. На славянском лице – Некрас мог бы поклясться – сверкнула торжествующая улыбка. В руках другого нукера свистнула кривая сабля…

Пленник принял удар почти с благодарностью. Он умер как воин, в бою, не продав и не посрамив чести. Останутся после этого боя те, кто был рядом – свои ли, враги, – его не забудут. О нем сложат песни… Некрас натянул тугой лук, и татарин, убивший пленного, без звука рухнул на труп босого русича.

Потом ворота все же не выдержали. Татары хлынули внутрь, как поток мутной воды сквозь рухнувшую плотину, – не остановить… Защитники города уже и не помышляли об этом. Старались лишь подороже продать свои жизни, утянуть с собой врагов, сколько рука возьмет. Бились везде: возле каждого дома, меча стрелы с плоских крыш, на узких, перегороженных бревнами улицах, у ворот полыхающих усадеб…

Услышав имя предателя, князь Олег потемнел и без того черным лицом.

– Нет, – прошептал он, чувствуя, что теряет сознание.

Елань смотрела на него сухими невидящими глазами, в зрачках которых полыхало пламя.

– Ты предал меня, – сказала она. – Ты предал нас всех…

Белозерский князь беспомощно огляделся. Он, с таким трудом пробившийся к обреченному городу сквозь вражеские заслоны, израненный, потерявший в битве почти всю дружину, стоял сейчас перед стеной, которая была пострашнее всех прежних, которую он не в силах был преодолеть.

– Да, – хрипло проговорил он. – Мне хотелось попасть в мир Древних. Мне хотелось могущества и власти, но только до тех пор, пока я не увидел тебя впервые.

(Она лежала в санях, укрытая шубой, ее прекрасное лицо было бледно, и пышные светлые волосы выбились из-под княжеской кики и растрепались… Он никогда раньше не встречал женщины прекраснее. И, пожалуй, никогда не верил в ту любовь, что способна свести с ума – единожды и на всю жизнь. То есть, конечно, верил: его отец, Йаланд Вепрь, встретил когда-то на лесной тропинке дочь мерянского старосты и никогда больше даже не взглянул на другую… Однако такая любовь казалась недоступной простому смертному, только лишь героям, достойным легенд. Каким был его отец.)

Я докажу вам, – хрипло проговорил князь, тяжело опираясь на меч…

Двери собора внезапно отворились. Воевода Epeмей Глебович уже не мог стоять на ногах от многочисленных ран – его хватило только на то, чтобы дойти сюда и рухнуть на пороге, сказав:

– Татары… скоро будут здесь. Запирайте засов!

– Матушка! – взвизгнул Мишенька.

Воевода улыбнулся сквозь боль.

– Ну, ну. Ты же воин. Воин не должен бояться.

Засов накинуть едва успели. Снаружи кричали на непонятном чужом языке, сквозь высокие стрельчатые окна были видны багровые отсветы и доносился острый запах дыма. Город пожирал огонь.

С пологого холма на берегу замерзшего озера Бату-хан наблюдал за штурмом. Отблески пожара переливались на золотой сбруе его коня. Слева от него неподвижной горой высился темник Бурундай. Внизу, прямо на подтаявшем снегу, сидел пленник, показавший дорогу к Житневу.

– Я теряю людей, – яростно проговорил хан и обратился к русичу: – Ты, собака, уверял меня, что стоит мне подойти к стенам, твой коназ сам вынесет ключи от города!

Лицо предателя перекосилось от страха.

– Я… Я не говорил ничего подобного, светлейший! Плеть тонко свистнула в воздухе. Пленник коротко взвыл и опрокинулся на спину, закрывая руками голову. Вороной жеребец хана нервно перебирал ногами. Он так же, как и его хозяин, не желал ждать.

– Смотри, солнцеподобный, – торжествующе закричал Бурундай. – Мои воины подожгли город с двух сторон!

Батый скривил губы.

– Твои воины, как всегда, опаздывают. Это сами уруссы подожгли свою крепость, чтобы она не досталась мне… Что это за большой дом на холме?

– Этот дом называется «собор», светлейший. Там живут русские шаманы. И его все еще обороняют, – желчно заметил Субудай-багатур.

Хан повернулся к Бурундаю:

– К тому времени, как солнце войдет в зенит, на месте этого собора должно быть ровное место. Иначе ты и все твои люди отправятся под лед. Ты понял?

– Внимание и повиновение, – проговорил темник, низко склоняясь к гриве коня.

Гриша Соболек, бывший личный слуга и телохранитель князя Олега, испуганно отполз подальше, чтобы не попасть под копыта. Конь Бурундая ринулся с места в галоп, туда, где ханские нукеры били тараном в двери храма святых Бориса и Глеба. Бурундай как никто другой знал: светлейший не шутил. И солнце уже стояло почти над самой головой…

А там, на перегороженных баррикадами улицах, еще держались защитники. Татар встречали копья и тяжелые ладожские мечи. Летели в упор последние стрелы. Мостовые загромождались трупами, и разъяренные запахом крови кочевники, спотыкаясь, карабкались на преграды и падали – кто затем, чтобы тут же подняться и продолжать рваться вперед, кто – навсегда, до Страшного суда… Нукеры упорно расчищали путь для следовавшего за ними Бату-хана и его свиты. Они торопились.

Молодой безусый дружинник с перебитой рукой, пробившийся в город вместе с князем Олегом, припал к узкой дверной щели, наблюдая за подступающими татарами. Тех уже ничто не смогло сдержать: пока на одной улице сооружался заслон, они просачивались в десятке других мест и со звериным воем набрасывались на спины русским ратникам. Кое-где возле порогов пылающих домов еще гремела сталь и слышались крики дерущихся.

– Они близко, – сказал дружинник, морщась от боли в раненом плече.

Княгиня Елань отыскала глазами Некраса.

– Подойди, – сказала она. – Слушай меня. Ты должен уйти через задние двери и выбраться из города. Беги в Кидекшский монастырь, к отцу Феодосию. Расскажешь ему все, что видел здесь…

– Нет! – выкрикнул юноша. И с мольбой добавил: – Не бесчести меня, госпожа. Я ведь на огне клялся служить тебе…

– Ты служил хорошо, – тихо ответила она. – Лучше многих. Теперь ты должен выполнить мой последний наказ…

– Молю, госпожа!

– Иди, – непреклонно сказала Елань. – Поторопи Феодосия, пусть соберет монахов, спрячет церковные книги и ценности и уходит в леса.

Ворота трещали.

– Пришло время, – сказала нянюшка Влада. – Ты должна открыть тоннель.

– Да, Хранительница, – одними губами отозвалась княгиня Елань.

Сердце готово было выскочить из груди. Ей понадобилось некоторое время, чтобы утихомирить его: процесс открытия Перехода требовал большого сосредоточения и ясности ума.

Она приказала себе отрешиться от всего. Едкий дым просачивался сквозь щели, заунывные вопли осаждающих были слышны совсем близко, двери трещали жалобно, будто наделенные душой… Елани уже не было здесь, в этом мире. Сознание померкло на миг, потом завертелось в разноцветном вихре, звезды и целые галактики проносились мимо, сливаясь в белесые полосы на темном фоне, вытягиваясь и превращаясь в длинный коридор. Он постепенно погружался во мрак, но где-то очень далеко, на пределе видимости, светилась маленькая яркая точка, словно символ надежды…

Она шла к ней, ступая по звездам, в невесомой тишине, и скоро точка выросла, превратившись в Шар. Он узнал ее: внешне это выразилось в том, что он заколыхался, меняя очертания, внутри него возникли откуда-то белые клочки тумана, сквозь которые Елань разглядела собственное лицо.

– Здравствуй, – прошептала она, протягивая к нему руки.

– И ты здравствуй, Хранительница, – услышала она в ответ.

Они уходили сквозь маленькую неприметную дверь позади алтаря, в левом приделе. Некоторые шли уверенно, но многие пятились – страх перед неизвестностью пересиливал даже страх неминуемой смерти в осажденном городе. И тогда какие-то странные существа (люди-ангелы) в ниспадающих одеждах мягко брали их за руки и вели за собой.

В ворота бил таран.

Елань подошла к князю Олегу. Глаза ее были пусты: Переход дался ей нелегко.

– Иди, – сказала она. – Ты хотел увидеть Шар. Он там.

Он покачал головой. Почему-то князь был одет не так, как секунду назад. Исчезли порванная кольчуга и панцирь, боевые рукавицы, червленая рубаха и сафьяновые сапоги с узором, которые Елань так и не сняла с него в первую брачную ночь, по древнему обычаю. Уже последние, отрешенно оглядываясь, исчезли за дверью, в сияющем облаке, лишь нянюшка Влада стояла снаружи, держа за руку юного княжича.

– Пойдем, маменька, – дрожаще проговорил Мишенька.

Ее душа разрывалась. Она присела на корточки и прижала к себе сына – крепко, изо всех сил, спрятав лицо.

– Иди с нянюшкой. Я… Я скоро догоню вас. Не медлите.

– Хранительница, – негромко проговорила Влада.

– Идите, – твердо сказала княгиня. – Я приказываю.

Она не знала, был ли на самом деле виновен князь Олег. И не ей это было решать. Все свершилось без нее, само собой.

– Ты почему здесь? – хрипло спросил князь, не оборачиваясь.

– Будто сам не ведаешь, – спокойно отозвалась она и встала рядом, подхватив оброненный кем-то меч.

– Уходи! – крикнул он. –Я сам…

Елань не ответила. Теперь она знала наверняка: никто и ничто не сдвинет ее с места. Рухнет последняя преграда, их закружит в короткой схватке… Возможно, она даже сумеет достать кого-то из врагов своим оружием, прежде чем черная вязкая пелена опустится на глаза, исчезнет боль и придет долгожданный покой…

Пройдет время, и они снова встретятся. В другой Вселенной, через неизвестно сколько веков, на палубе старенького прогулочного теплоходика с большими гребными колесами по бортам.


Город, расцвеченный предзакатными огнями, проплывал мимо, отражаясь в спокойной воде. Древний величественный собор высился на холме, похожий на русского витязя из-за своей широкой маковки, увенчанной позолоченным крестом. Рядом застенчиво гляделась в озерную гладь тонкая белая колоколенка. – Надеюсь, господа пассажиры всем довольны? Елань обернулась. Внешность у капитана была необычайно колоритная – такой отличаются все капитаны этих неторопливых провинциальных посудин: обветренное и продубленное ветром лицо, окладистая белая борода, отутюженный китель и фуражка с начищенным до зеркального блеска крабом.

– Благодарим вас, кэп, все замечательно.

– Что ж, места здесь прекрасные, сами оцените. Скучать не придется. Нынче вечером прошу отужинать со мной в капитанской каюте.

– Почтем за честь, кэп.

Заметив, что она поежилась, Олег накинул ей на плечи свой пуловер и обнял за талию.

– Холодно?

Она благодарно улыбнулась и прижалась к нему.

– Нет, мне хорошо.


Телефон редко приносит добрые вести. Подходить не хотелось: дома нет, занят, заболел, умер, отстаньте все. После пятого или шестого звонка мой Кузька не выдержал и взлаял с подстилки: ты, мол, подойдешь или мне самому взять?

– Подойду, подойду, – буркнул я, поднимая себя с дивана. – Алло, слушаю.

– Боря, это Гарик Варданян из лаборатории. Звонил Славе КПСС, но того вечно нет на месте, все в разъездах-засадах. – Он шумно высморкался. – Я по поводу воды.

– Воды?

– Мы взяли пробу с места убийства, в кинозале.

Лужица возле кресла оператора. Ты, помнится, просил сделать анализ.

– Да, да!

– Так вот, эта вода – не талая, то есть она не натекла с одежды. В ней содержится хлор и примесь одного вещества. – Он назвал длиннющую формулу. – Ты знаешь, что это такое?

– Нет.

– Синтетическое моющее средство. Эта вода – из водопровода, из-под крана.

– Так…

– И еще. Аналогичное по составу вещество, правда в мизерных количествах, мы обнаружили на арбалетной стреле.

– Только на одной? – уточнил я.

– Да, на той самой. Остальные чистые.

– Дальше.

– Да, собственно, все, – трубка растерянно помолчала. – Загадка. Сначала я предположил, что убийца чем-то испачкался и вынужден был вымыть руки, прежде чем взяться за древко. Но дело в том, что на стреле не было отпечатков пальцев, понимаешь? Ни единого. Протереть стрелу он не мог – тогда бы не сохранились следы моющего средства. Остается единственный вариант: он брал стрелу, будучи в перчатках.

– Ну и что?

– Ты способен соображать? Не в перчатках же он мыл руки!

Электрические шорохи скреблись в ухе. Трубка снова замолчала – Гарик давал мне время переварить информацию и предложить какое-то объяснение: «Ты, помнится, просил сделать анализ…» А коли просил, коли – единственный из всех – обратил внимание на крохотную деталь, лужицу воды всего в несколько капелек, значит…

– Ты понимаешь что-нибудь?

– Да, – выдохнул я, смирившись. – Гарик, слушай внимательно. Если не дозвонюсь до Славки… В общем, передай ему: убийца не стрелял из арбалета. Он не выходил из кинозала и не возвращался туда. Он вошел снаружи, из коридора (Вайнцман и Машенька Куггель видели силуэт в дверях), и ударил Глеба стрелой, как кинжалом, подойдя сзади, и оставил на полу несколько капелек воды – единственный след, своего рода визитную карточку.

– Но…

– Поэтому мы не нашли его следов за экраном и его не ослепил луч проектора. Поэтому он целился в горло, а не в сердце: боялся, что не хватит сил пробить грудную клетку. Поэтому (пришла запоздалая догадка) создалось впечатление невозможного: будто стрела, преодолев всего несколько метров, ударила несильно, словно на излете. И, наконец, поэтому перчатки убийцы действительно были мокрые – но не от растаявшего снега.

Я знал все – и не мог открыться никому, даже другу и соратнику Славе Комиссарову. Легче было самому сознаться: да, это я убил – сначала экстрасенса, потом Владимира Шуйцева, пожелавшего взять от жизни все («не в материальном плане, а скорее в эмоциональном, заглушив одни переживания другими»), потом – именно в такой последовательности! – собственного брата, которого я любил и который, можно сказать, заменил мне отца (тот бросил нас почти сразу после моего рождения). Мне не поверят – я выложу факты, те, что выложил Гарику Варданяну, небольшими шероховатостями можно пренебречь…

А потом, попрощавшись с недоумевающим Гариком, я снова поднял трубку и набрал номер. Я молил всех богов, чтобы трубку снял именно тот, кто был необходим. И боги вняли моим молитвам.

– Алло, – услышал я голос.

– Это я.

– А, опять. Что, возникли новые вопросы?

– Скорее, ответы. Я подозревал Шуйцева в убийстве Глеба – и ошибся. На самом деле Владимир не убивал ни моего брата, ни себя. Левша не станет стрелять себе в правый висок. Его застрелил тот, кто заказал ему поддельный документ. Кому было необходимо изменить текст древней легенды – чтобы никто не узнал, даже спустя восемь веков, какая судьба на самом деле постигла город Житнев. Чтобы мой брат своим фильмом подтвердил чью-то выдумку… Но речь сейчас не об этом.

– Вы меня заинтриговали. А как же видеокассеты?

– Их Шуйцеву подбросили. В действительности убийце нужна была одна-единственная кассета: та, которую Бронцев записал накануне своей смерти. Остальные три были украдены для отвода глаз, чтобы создать ложный след. И я был так увлечен им, что чуть было не прошел мимо настоящей улики, которую преступник не заметил.

– Бархатной ленточки? – с иронией спросил собеседник.

– Нет. И я убедился только недавно, посмотрев на вашу фотографию, на стене в прихожей.

– Вы с ума сошли? – холодно поинтересовался он.

– Прощайте.

Короткие гудки. Он недоуменно повертел трубку в руке и положил на рычаг. Тени в гостиной переместились – серый свободный халат с крученым пояском мельком отразился в трельяже, словно большая серая птица прошелестела крыльями, и звякнул в буфете графинчик из тонкого стекла.

– Кто это был?

– Борис Анченко. Следователь.

– Что ему было нужно?

Он в раздумье сцепил руки на коленях.

– Бред какой-то. Фотография на стене… Я смотрю на нее уже десять лет и только сейчас понял, до чего она невыносима.

– Сам ты невыносим (однако интонации в голосе были скорее ласковыми).

– Я – это я, – несколько нелогично сказал он и толкнул руками хромированные обода колес.

Ложный след. Слишком много ложных следов между, вперемешку с остальными, неупомянутыми следами и событиями, которые тем не менее отложились где-то в памяти, в подсознании… Вспомнилось: а ведь сегодня девять дней. Душа умершего (сразу двух умерших) окончательно покидает все и всех в этом мире, предоставляя мучиться дальше кому сколько отмерено…

Он невольно прижал левый локоть к подмышке – захотелось ощутить твердую тяжесть оружия в наплечной кобуре. Это чувство – вооруженность (незнающий не поймет) – породило неожиданную мысль, как высшее откровение: пути назад нет. Минутой раньше он был близок к тому, чтобы развернуть машину и уйти, уехать без борьбы и без позора, утешая себя:

«Я сделал все, что мог, я не стал предателем, хотя НЕ предать в таких обстоятельствах невозможно. Вопрос только в том, кого именно. Я не позвонил Славе Комиссарову (хотя формально был обязан), скрыл от следствия одну из важных улик – ту, которая сейчас покоилась в кобуре под мышкой… Господи, – молил он, вознося очи к небу, – пойми меня и прости». Однако Господь молчал.

Всю дорогу в машине – от дома, через проспект Маркса (промелькнуло здание музея с одиноким огоньком в окошке: не спится, Вадим Федорович?), через жутковатый перекресток возле ресторана «Север» и умолкнувшего до завтра Центрального рынка, через арку проходного двора в «декадентском» доме (Якорный переулок, 20) – в голове билась главная мысль этих дней: почему я не оставил все как есть? Почему не позволил основному подозреваемому взять на себя вину – в конце концов, Владимир действительно был виновен определенным образом… К тому же – главное – он был мертв и земному суду не подлежал… Зачем нужен был разговор с Романом, скучающим инвалидом с опаленной душой и исковерканным мироощущением (а не связывался бы с Черным магом), который, на мою беду, все расставил по своим местам? Преступник найден, следствие завершено– и черт с ним!

Вот зачем: это способ если не спастись, то забыться. Искупить чужой (свой!) грех.

Под арку Борис въезжать не стал. Оставил машину у соседнего дома, прошел в ворота, к черной лестнице, ощущая промозглую сырость весенних сумерек. Лампочка, конечно, не горела… впрочем, ее вообще не было. Сейчас это играло на руку. Он бесшумно поднялся на один пролет выше нужного этажа, присел на ступеньку возле перил, чтобы видеть входную дверь, и принялся ждать.

Неожиданно щиколотки коснулось что-то урчащее, мягкое… На миг показалось: крыса! Бориса передернуло, но в следующий миг он сообразил, что это кот почившего «ведуна». Вот куда он, оказывается, пропал. То-то экономка убивалась… Феликс меж тем прыгнул на колени, улегся основательно, по-хозяйски, и замурлыкал, прищурив огромные фосфоресцирующие глаза. Борис улыбнулся ему: вдвоем ждать было не так мучительно.

Самое удивительное – дом оказался полон звуков. Три смерти за неполных две недели, а жизнь берет свое: за одной дверью Куин, женщина-врач, только что узнала, что ее психоаналитик на самом деле спит с ее дочерью, выясняя между любовными ласками, сколько процентов акций принадлежит ее деду, который вовсе не дед, так как тридцать лет назад в родильном доме няня по ошибке поменяла детей в соседних люльках и узнать, кто есть кто, можно только по родимому пятну, которое дедушка опознать не может в силу развитого старческого маразма. За другой дверью что-то шипело, распространяя запах прогорклого масла, и детский голос громко не желал спать («А почему Вовке можно, а мне…» – «Он старше». – «Ну и что! А мультики для маленьких!» – «Я сказала, в кровать!»). За третьей…

Лишь за нужной дверью было тихо. И он чуть не пропустил момент, убаюканный коварным Феликсом. Не было слышно шагов, не щелкнул ключ в замке и не заскрипели петли: все происходило в полнейшей жуткой тишине-полифонии, лишь размытая тень мелькнула на пороге, будто в ином измерении. Кот зашипел и выгнул спину.

– Тихо, тихо, – прошептал Борис, вскакивая с места.

Да, пломба аккуратно снята (родственники не объявились, теперь квартира перейдет государству), замок не поврежден ничем инородным, что лишний раз подтверждает теорию, полутьма, кухонный стол, коридор, ванная в темно-синем кафеле, но нет пистолета и шкатулки с двойным дном (изъяты как вещественные доказательства). Бордовый бархат на столе в гостиной кажется черным, как и пианино натурального красного дерева, и портьеры на окнах, и узкие листья пальмы, подле которой склонилась неясная фигура в чем-то мешковатом – то ли в пальто (отнюдь не приталенном), то ли в монашеской хламиде с капюшоном. Именно там, где зеркальный бар и кресло, развернутое спинкой к скрытой на стеллаже камере.

Он не прятался: незачем. Все осталось как прежде: кто-то объявляет кадр и хлопает хлопушкой, оператор снимает, осветитель светит, преступник приходит на место преступления. И он щелкнул выключателем (неожиданный свет полоснул по глазам, словно острой бритвой) и встал на пороге, увидев, как застигнутая врасплох тень метнулась в сторону, с вытянутой рукой в его направлении. Две вспышки, грохот, тишина и тьма…

Сыщик и убийца выстрелили одновременно и одновременно упали: убийца – на спину, ударившись затылком о подоконник (не почувствовав и не осознав), Борис – лицом вперед, с пулей возле левой ключицы.

Однако силы еще оставались. Не для того, чтобы поднять выпавшее оружие (тоже ни к чему), а чтобы проползти по ковру до окна, приподняться, морщась от боли, и заглянуть в мертвое лицо Маргариты Ермашиной. Нянюшки Влады. Главной Хранительницы.

И закрыть глаза…

Загрузка...