Часть III

Когда мертвые возвращаются

Кто знает, кем была она? Русалкой ли с морского дна? Или с кладбища упырем? Иль возрожденным божеством?

Джон Дэвидсон. Баллада о монахине

19

Джунгли довольно быстро вернули себе дом.

Веранда покрылась ползучими растениями, цветущими лианами. Гамак, где когда-то лежали мы с Палмером, заплесневел, порвался и повис на крюках чудовищной паутиной. В полуденном солнце среди мусора перемигиваются блики пары бутылок из-под текилы.

Входная дверь отперта, но раму перекосило от жары и влажности, и дверь открывается с трудом. Я ее случайно срываю с петель, пытаясь распахнуть. В доме пахнет плесенью, влагой и гниющим мусором. Ящерки шныряют под ногами, когда я брожу по комнатам. Кое-где стекла разбиты, в дом нанесло опавших листьев и сухих веточек, но вроде бы ничья нога не ступала сюда за те месяцы, что меня не было. Это меня не удивляет. Местный народ слишком суеверен, чтобы лезть в дела сеньориты Азул.

Я выхожу во двор. Здесь пусто; опавшие листья намело по углам, между плитками пробились сорняки. Фонтан уже не журчит свою песню, стоячая вода покрылась водорослями.

Сзади дом зарос еще сильнее, чем спереди. Быстро наступающие джунгли поглотили старые качели и шведскую стенку Лит. Дикая свинья с поросятами бросается при моем появлении в сторону леса. Я устремляюсь за ними, но не ради охоты.

Кабанья тропа, разумеется, на месте. Она здесь уже не первую сотню лет и еще не одну сотню лет продержится. Я поднимаюсь на вершину соседнего холма, где были когда-то развалины древней обсерватории майя. Стряхнув пыль с большого камня, я сажусь на него в позу лотоса и направляю разум в джунгли.

Через несколько часов, когда солнце уже заходит, я получаю ответ на свой призыв – из джунглей выходит человек.

Он одет в наброшенную на плечо шкуру ягуара и небеленую полотняную набедренную повязку. Нефритовые серьги оттягивают мочки ушей почти до плеч, и такое же украшение на нижней губе. По торсу и рукам вьется татуировка – крылатые змеи и боги-ягуары майя. Седеющие волосы увязаны в узел, как у воина, и украшены яркими перьями попугаев. В руке у человека мачете, а за спиной висит «АК-47».

– Здравствуй, Билл.

– Я больше не ношу это имя, – отвечает он. – Я теперь Хан Балам -Повелитель Ягуаров.

Он подходит ближе, и я вижу, что на плече у него сидит отрезанная рука. Она выставляет в мою сторону два из своих шести пальцев, как антенны.

– Я вижу, что Лефти все еще с тобой.

Палмер позволяет себе улыбнуться:

– Без него трудно было бы. Он – моя правая рука, так сказать. – Улыбка исчезает быстрее снежинки на раскаленной плите. – Зачем ты здесь, Соня? Зачем ты вернулась?

– Не бойся, я не пришла силой возвращать тебя к себе на службу, если ты об этом. Я только хотела увидеться с тобой в последний раз – вот и все. Хотела тебе сказать, что все в порядке. Я... я уже не та, которой была.

Палмер хмурится, вглядывается в меня, прищурясь, смотрит на то, что только он и может увидеть. Потом кивает, и лицо его слегка разглаживается.

– Ты стала иной. Ты теперь более – не знаю, как сказать... единая. Будто Другой больше нет.

– О нет, она все еще здесь, – смеюсь я, ударяя себя в грудь. – Как и Дениз. Думаю, можно сказать, что мы достигли понимания. Как ни трудно в это поверить, Другая фактически спасла мою шкуру. Не дала мне сделать большую глупость.

Между нами больше нет войны. А как ты? Ты доволен своей новой жизнью?

– Я создал нечто вроде отряда герильерос – в основном из кампесинос, потомков майя. Правительство смеется над нами публично, но на самом деле боится. За нами охотятся, как за дикими зверями, но поймать нас трудно. Припасы и оружие мы храним в священных кенотах.Можно было бы назвать наше движение «Назад к Кетцалькоатлю». – Он встряхивает головой, и я вижу проблеск прежнего Палмера, которого я знала когда-то. – Я человек практичный. Разумный, ты это знаешь. Но не так давно у меня был сон, и я видел во сне, что мир переменился. Он стал свирепым и страшным, но небезнадежным. Будто он возрождался, а не погибал. И я только хочу, чтобы мой народ был готов к этому дню и ушел от безумия и безобразия мира существующего. Ты считаешь, я сумасшедший?

– Нет, просто провидец.

Какое-то движение за спиной у Палмера, но он не тревожится. Оглянувшись через плечо, он кивает, потом поворачивается опять ко мне.

– Мне пора. Прощай, Соня. И пожалуйста, не пойми меня неправильно – но я надеюсь, что больше мы не увидимся.

Когда Палмер мелькает между деревьями, я замечаю, кто ждет его в тени. Это та девушка, Конча. Она поворачивается, и я вижу, что живот у нее раздут новой жизнью.

* * *

Уже почти темно, когда я возвращаюсь в пустой дом. На секунду останавливаюсь, потом все-таки вхожу. Последний взгляд,говорю я себе. Просто ради старых времен.

Спальня, где жили мы с Палмером, воняет старыми носками. На простынях – огромные пятна плесени. Крысы и мыши прогрызли лабиринт ходов в куче мягких игрушек Лит. В кухне разит сгнившим мусором и остатками еды, которые Палмер бросил в холодильнике. Нераспечатанные счета и заказы все еще валяются на кухонном столе. И черная маска с ними.

Я беру маску в руки и поднимаю ее непроницаемые черты на уровень собственных глаз. Она провалялась здесь месяцы, и все же поверхность ее сияет, как полированный оникс. Присутствие я ощущаю раньше, чем вижу образ, – точно так, как я ощутила Моргана еще до того, как он вошел. Темная кухня вдруг заполняется золотистым светом, льющимся из окон, выходящих во двор.

(Тетя Блу!)

Голос, звучащий у меня в голове, принадлежит Лит, но это не голос ребенка. По-прежнему держа маску в руке, я выхожу во двор, прикрывая глаза от сияющей фигуры с поднятой рукой.

Свет тускнеет, будто кто-то вывернул регулятор, и в его середине стоит женщина – не юная красавица, которую описал мне Палмер, но очень, очень стараяженщина. Груди ее обвисли, бедра и половые органы высохли и сморщились. Мне трудно поверить, что эта древняя карга – моя трехлетняя падчерица.

– Лит?

(Да, я была когда-то Лит.)

Что с тобой стряслось?

(Я прошла изменение. Как и ты.)

Ты знаешь про?..

(Мы с тобой – агенты перемены. Да, нас создали для совершенно разных задач, но цель у нас одна. Ты – Разрушительница, я – Созидательница. Ты – серп, я – семя.)

Но это не объясняет, почему ты...

(Старуха?)

– Я не хотела говорить так грубо, но... в общем, да.

(Все на свете есть созидание и уничтожение. Смерть и перерождение. Так было всегда. Так было до Человека, до огромных ящеров и до Безымянных, которые были еще раньше. Все строится, процветает и гибнет. И пришла пора новых перемен.

Последние перемены случились несколько сотен тысяч лет назад, когда один умный вид обезьян рванулся вверх по лестнице эволюции. Но человечество попало в тупик. Понимаешь, в начале пути у всех людей было так называемое шестое чувство. Но шли тысячелетия, и люди утратили способность видеть Реальный Мир, потому что энкиду, варгры и другие Притворщики так управляли размножением стада, чтобы никогда не утратить над ним власть. Но этим они страшно перекосили весы Природы.

Лишенные видения Реального Мира люди стали так опасны, как и не снилось Притворщикам. Сначала Человечество разрослось, потом стало давать метастазы. Оно росло раковой опухолью, опустошая Землю ради своих потребностей, поддерживая огонь разрушения. Слепое и глухое, оно не видит приносимого им вреда, невосполнимого ущерба. С каждым поколением оно слепо несется все ближе к грани вымирания – а с ним и к гибели Реального Мира. Пришло время выправлять игру.

Слишком долго энкиду пировали на сердцах и умах Человека. Пора восстановить равновесие. И так и должно было выйти, что мечта Моргана о расе по образу своему, ради которой он стал расшатывать и без того неустойчивую систему, привела к моему сотворению.

Вселенная состоит из Утверждения – и Отрицания. Плюса – и Минуса. Хаоса – и Порядка. Если чего-то становится слишком много, центр смещается. Нас – первых из нашего рода – породили Естественный и Сверхъестественный Миры в попытке вернуть равновесие. Ты – Разрушительница, та, что должна подготовить путь, сразив демонов, угрожающих грядущей расе. Ты – повивальная бабка возрождения, расчищающая путь родам. А я – Созидательница, Мадонна, Матер Магна – мать новой плоти.

Я спарилась с двадцатью пятью мужчинами, каждый из которых обладал способностью видеть вовне. И у меня двадцать пять сыновей. В отличие от меня они проживут нормальный срок смертного. У каждого будет внутреннее зрение – в той или иной степени. Среди них будут и мощные псионики, и такие, которые лишь будут уметь находить потерянные ключи от машины. Но все они будут знать и видеть. Благодаря генетике и харизме все они будут невероятно привлекательны – по крайней мере для самок рассматриваемого вида. И если все мои двадцать пять сыновей смогут породить каждый в четыре раза больше (это вряд ли будет для них проблемой) и так же поступят их потомки, то за шесть поколений их станет двадцать шесть миллионов. К тринадцатому поколению их будет больше миллиарда. К пятнадцатому больше не будет вида хомо сапиенс – останется лишь хомо мирабилис.)

Двадцать пять? И Палмер...

(Первый мой сын от него. Ребенок усыновлен семьей министра внутренних дел Великобритании и вырастет для власти.)

– Ты чуть не раздавила разум Палмера, использовав его вот так, как жеребца.

Старуха, которая когда-то была Лит, глядит на меня спокойными золотистыми глазами, будто я сделала замечание о погоде.

(Его семя было необходимо.)

Ладно, тебе виднее.

(У меня мало осталось времени. Моя телесная сущность распадается. Скоро я лишусь формы, останется только энергия. Я просто хотела тебя видеть...)

Ради старых времен?

Старуха улыбается, и на миг проглядывает личико моей падчерицы, скрытое этой обвисшей плотью с морщинами. Исходящий от женщины свет разгорается ярче, она сияет звездочкой.

(Им будет нужна твоя охрана, как нужна была мне. Ты их повивальная бабка, как была и моей. Пригляди за моими детьми, Соня.)

Как за своими.

* * *

Дзен зевает и потягивается за рулем «лендровера», когда я возвращаюсь и сажусь рядом с ним.

– Да уж, пора бы! Я боялся, что вы так никогда и не вернетесь.

– Встретила старых друзей.

– Кто-то, кого я мог бы знать, миледи?

– Нет. И перестань звать меня «миледи». Меня зовут Соня.

– Как прикажете, миледи. – Дзен показывает на маску, которая все еще у меня в руке. – А это что?

Я гляжу на этот предмет. Пустые глазницы смотрят на меня. Я подношу маску к лицу. Мир, который мне из-под нее виден, узок и отдает клаустрофобией. Маска летит в окно.

– Маска. Чтобы прятать лицо и пугать людей.

Дзен включает зажигание, и машина оживает.

– Куда теперь?

Я пожимаю плечами и откидываю спинку сиденья, забросив ноги на приборную доску.

– Мир велик, Дзен. Удиви меня чем-нибудь.

– Как прикажете, миледи.

Из дневников Сони Блу.

Загрузка...