Неночь

Глава 1 Первые разы

Юноша был невероятно красивым.

Гладкая карамельная кожа; сладкая, как падевый мед, улыбка. Очаровательные непослушные черные кудри. Сильные руки и крепкие мышцы, а глаза – о, Дочери, его глаза… Глубиной в пять тысяч морских саженей. Даже утопая в них, было невозможно сдержать улыбку.

Его губы, теплые и мягкие, коснулись ее. Пара стояла в обнимку на Мосту Шепотов, горизонт заливался фиолетовым румянцем. Его руки гладили ее по спине, и кожу будто покалывало от разрядов тока. Легкое, как перышко, прикосновение языка вызвало у нее дрожь, сердце пустилось в галоп, тело заныло от желания.

Они отстранились друг от друга, как танцоры перед тем, как замолкнет музыка, но струны их тел продолжали вибрировать. Она открыла глаза в надежде встретить в тусклом свете его взгляд. Под ними рокотали воды канала, бесстрастным потоком ускользая в океан. Как она и хотела. Как она и должна. Надеясь, что не утонет.

Ее последняя неночь в этом городе. В глубине души она не желала прощаться. Но, прежде чем уйти, она хотела узнать. Хоть этим девушка могла себя потешить.

– Ты уверена? – спросил юноша.

Она взглянула ему в глаза. И прошептала:

– Уверена.

Мужчина был невероятно противным.

Пигментные пятна на коже, как при туберозном склерозе, щетинистый подбородок, затерявшийся в жировых складках. Блеск слюны на губах, поцелуй виски, расцветающий на щеках и носу, а глаза – о, Дочери, его глаза… Голубые, как опаленное солнцами небо. Мерцающие, как звезды в ясную истинотьму.

Он прильнул к кружке, допивая остатки под громкую музыку и смех окружающих. Еще с пару минут покачался посреди таверны, затем кинул монету на барную стойку из железного дерева и поплелся наружу. Его взгляд, помутневший от выпитого, блуждал по булыжной мостовой. Улицы наполнялись людьми, но он шел напролом, стремясь поскорее добраться до дома, чтобы уснуть без сновидений. Мужчина не поднимал головы. И не заметил силуэт, оседлавший на противоположной крыше каменную горгулью в мраморно-белом и гранитно-сером одеянии.

Девушка наблюдала, как он ковыляет по Мосту Братьев. Приподняла маску арлекина, чтобы затянуться сигариллой, и пряный дым заклубился в воздухе. Улыбка, обнажившая гнилые зубы, и грубые, как бечевка, руки мужчины вызвали у нее дрожь, сердце пустилось в галоп, тело заныло от желания.

Ее последняя неночь в этом городе. В глубине души она не желала прощаться. Но, прежде чем уйти, она хотела, чтобы он узнал. Хоть этим девушка могла его потешить.

Рядом на крыше сидела тень, принявшая форму кота. Плоская, как бумага, полупрозрачная и черная, как смерть. Его хвост слишком по-хозяйски обвился вокруг лодыжки девушки. По жилам города текли прохладные воды и впадали в океан. Как она и хотела. Как она и должна. Снова надеясь, что не утонет.

– …Ты уверена?.. – спросила тень-кот.

Она смотрела, как ее цель плетется, мечтая о постели.

Медленно кивнула.

И прошептала:

– Уверена.

Маленькая, скудно обставленная комната, большее ей не по карману. Но девушка украсила розовыми свечами и водяными лилиями чистую белую простынь – уголки которой, словно в знак приглашения, были загнуты, – и юноша улыбнулся, глядя на всю эту сахарную, сладостную обстановку.

Подойдя к окну, она посмотрела на старый величественный город – Годсгрейв[2]*. На белый мрамор, охристый кирпич и изящные шпили, целующие опаленное небо. Ребра на севере поднимались на сотни футов к румяному небесному своду; крошечные окна зияли в домах, высеченных из древней кости. Из впадины Хребта бежали каналы, их узоры обвивали городскую плоть, как паутины обезумевших пауков. Поперек людных тротуаров раскинулись длинные тени от тускнеющего света второго солнца – первое давно уже скрылось из виду, – оставляя третьего угрюмого красного брата стоять на страже и следить за всеми опасностями неночи.

Ах, если бы только сейчас была истинотьма.

Тогда бы он ее не видел.

Девушка не хотела, чтобы он наблюдал за ней во время процесса.

Юноша бесшумно подошел к ней сзади, обдав запахом пота и табака. Скользнул руками по талии и изгибам бедер, рисуя кончиками пальцев то ледяные, то пламенные дорожки. Ее дыхание участилось, и где-то глубоко она ощутила нарастающее покалывание. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, пока его руки ласкали живот, танцевали по ребрам, выше и выше, поднимаясь к набухшей груди. Он легонько дунул ей на макушку, и по коже побежали мурашки. Девушка выгнула спину, прижимаясь к его затвердевшей плоти, и запустила пальцы в копну взъерошенных волос. Она не могла дышать. Не могла говорить. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Она повернулась, выдохнула, когда их губы соприкоснулись, и завозилась с запонками на мятых рукавах юноши, превращаясь в комок из пальцев, пота и дрожи. Обнажившись до пояса и стянув с него рубашку, она припала к юноше губами и начала опускаться на кровать. Теперь они только вдвоем. Плоть к плоти. Их стоны сливались.

Желание стало невыносимым, пропитывая ее насквозь. Руки с трепетом изучали его гладкую кожу на широкой груди, танцевали вдоль четкой V-образной линии, спускающейся к поясу брюк. Девушка скользнула пальцами вниз и коснулась источника пульсирующего жара – твердого, как сталь. Ужасающего. Умопомрачительного. Юноша застонал, дрожа как новорожденный жеребенок, пока она ласкала его, выдыхая ему в рот.

Она никогда так не боялась.

Ни разу ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■.

– Трахни меня, – прошептала девушка.

Комната была роскошной, такая по карману только богачам. Но на комоде стояли пустые бутылки, а на тумбочке – цветы, увядшие от застоявшегося запаха страданий. Девушка нашла в этом утешение: мужчина, которого она ненавидела, был совершенно одинок, несмотря на всю свою обеспеченность. Она наблюдала через окно, как он вешает сюртук, накидывает потрепанную треуголку на пустой графин. И пыталась убедить себя, что может это сделать. Что она твердая и острая, как сталь.

Сидя на крыше напротив его окна, девушка опустила взгляд на Годсгрейв – на окровавленные булыжники мостовой, тайные проулки и высокие соборы из сверкающей кости. Ребра пронзали небо над ее головой, извилистые каналы вытекали из кривого Хребта. Поперек людных тротуаров раскинулись длинные тени от тускнеющего света второго солнца – первое давно уже скрылось из виду, – оставляя третьего угрюмого красного брата стоять на страже и следить за всеми опасностями неночи.

Ах, если бы только сейчас была истинотьма.

Тогда бы он ее не видел.

Девушка не хотела, чтобы он наблюдал за ней во время процесса.

Взмахнув ловкими пальчиками, она притянула к себе тени. Сплетала и скручивала тонкие черные нити, пока те не упали каскадом с плеч, как плащ. Девушка исчезла из виду, стала почти прозрачной, словно она пятно на портрете городского горизонта. Она спрыгнула с крыши на стену его дома, зацепившись руками за подоконник, подтянулась и забралась на выступ. Быстро открыла окно и скользнула в комнату, бесшумная, как кот из теней, следующий по пятам. Когда она достала из-за пояса стилет, ее дыхание участилось, и где-то глубоко она ощутила нарастающее покалывание. Незаметно пригнувшись в углу, с трепещущими, как крылья бабочки, ресницами, она наблюдала, как мужчина дрожащими руками наливает себе воды в стакан.

Она дышала чересчур громко, все уроки смешались в голове. Но он был слишком пьян, чтобы заметить ее, потерявшись в воспоминаниях о хрусте тысяч вытянутых шей, топоте тысяч пар ног, выплясывающих под мелодию висельника. Ее костяшки побелели на рукоятке кинжала. Она не могла дышать. Не могла говорить. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Вздохнув и сделав глоток, мужчина завозился с запонками на мятых рукавах, превращаясь в комок из пальцев, пота и дрожи. Стянув рубашку, заковылял по половицам и опустился на кровать. Теперь они только вдвоем, вдох к вдоху. Их выдохи сливались.

Время тянулось невыносимо долго, пот пропитал ее насквозь в трепещущей тьме. Девушка вспомнила, кто она, чего ее лишил этот мужчина, что произойдет, если она не преуспеет. Набравшись храбрости, откинула плащ из теней и вышла к нему.

Он ахнул, вздрогнув, как новорожденный жеребенок, когда увидел ее в красном солнечном свете, в улыбающейся маске арлекина, скрывающей лицо.

Она никогда никого не видела таким напуганным.

Ни разу ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■.

– Чтоб меня… – прошептал мужчина.

Он запрыгнул на нее и спустил штаны до щиколоток. Он ласкал ее шею губами, и сердце девушки едва не выпрыгивало из груди. И спустя чуть ли не вечность, затерявшуюся между похотью и страхом, любовью и ненавистью, она почувствовала его между своих ног; он был такой горячий и поразительно твердый. Девушка втянула воздух, возможно, желая заговорить (но что тут скажешь?), и тогда пришла боль – боль, о, Дочери, до чего же больно! Он был внутри нее – ОН был внутри, – такой твердый и настоящий, и она не смогла сдержать короткого вскрика, но быстро закусила губу, чтобы не дать вырваться следующему.

Юноша был безрассуден, беспечен, он придавливливал девушку своим весом, пронзая ее снова и снова. Совсем не как в ее милых фантазиях об этом моменте. Ее бедра раздвинулись шире, желудок скрутило. Она отчаянно забила ногами о матрас, желая, чтобы юноша остановился. Подождал.

Неужели такими и должны быть ощущения?

Неужели все так и должно происходить?

Если позже все пойдет наперекосяк, это будет ее последняя неночь в этом мире. Она знала, что первый раз обычно наихудший. Девушка думала, что готова; достаточно податливая, достаточно влажная, достаточно жаждущая. Что с ней не произойдет то, о чем шептались другие девчонки на улицах, хихикая и обмениваясь знающими взглядами.

«Закрой глаза, – советовали они. – Все быстро закончится».

Но юноша был невыносимо тяжелым, а крики все рвались наружу, наряду с сожалением, что все происходит именно так. Девушка мечтала об этом, надеялась на что-то особенное. Но сейчас, оказавшись в таком положении, она подумала, что это нескладное, неуклюжее занятие. Никакого волшебства, фейерверков или моря блаженства. Просто тяжесть парня на ее теле – и боль от его движений. Ее глаза оставались закрытыми, пока она ахала, кривилась и ждала, когда же он закончит.

Он приник к ее губам, погладил по щеке. И в эту секунду она мельком ощутила внутри сладостное покалывание, несмотря на неловкость, одышку и боль. Девушка поцеловала его в ответ, и в ней зародилось пламя, наводняя и наполняя ее тело, в то время как мышцы юноши напряглись. Он зарылся лицом в ее волосы и, сотрясаясь всем телом, пережил свою маленькую смерть, наконец-то опадая на девушку – мягкий, влажный и бескостный.

Она сделала глубокий вдох. Облизнула губы, соленые от его пота. Выдохнула.

Юноша перевалился с нее на кровать, сминая простыни рядом. Она потрогала себя между ноющих ног, обнаружив что-то влажное. Оно на ее пальцах и бедрах. На чистой белой простыне, уголки которой, словно в знак приглашения, были загнуты.

Кровь.

– Почему ты не сказала, что это твой первый раз? – спросил он.

Она промолчала. Уставилась на алый блеск на кончиках своих пальцев.

– Прости, – прошептал он.

Тогда девушка посмотрела на него.

И быстро отвернулась.

– Тебе не за что извиняться.

Она запрыгнула на него и прижала коленями. Его рука – на ее запястье, ее стилет – у его шеи. И спустя чуть ли не вечность, затерявшуюся между борьбой и шипением, укусами и мольбами, кинжал, такой острый и поразительно твердый, наконец вошел в плоть, проткнув насквозь его шею и задев позвоночник. Мужчина втянул воздух, возможно, желая заговорить (но что тут скажешь?), и она увидела в его глазах боль – боль, о, Дочери, до чего же ему больно! Лезвие было внутри него – ОНА была внутри, – пронзая всей мощью, пока мужчина пытался вскрикнуть, но рука девушки заглушала поток его воплей.

Мужчина в смертельном ужасе начал царапать ее маску, пока девушка проворачивала кинжал. Совсем не как в ее жутких фантазиях об этом моменте. Его бедра раздвинулись, из шеи хлынула кровь. Он забил ногами о матрас, желая, чтобы она остановилась. Подождала.

Неужели такими и должны быть ощущения?

Неужели все так и должно происходить?

Если все пойдет наперекосяк, это будет ее последняя неночь в этом мире. Она знала, что первый раз обычно наихудший. Девушка думала, что не готова; недостаточно сильная, недостаточно жестокая. Думала, что подбадривания старика Меркурио не помогут в ее случае.

«Не забывай дышать, – советовал он. – Все быстро закончится».

Мужчина брыкался, но она крепко его держала, всерьез задумавшись, будет ли так всегда. Девушка представляла себе этот момент как некое злодеяние. Просто жертва, которую он должен принести, и нечем тут наслаждаться. Но сейчас, оказавшись в таком положении, она подумала, что это прекрасное искусство, почти балет. Его спина выгнулась. Глаза наполнились страхом, когда руки сорвали с ее лица маску. Блеснув лезвием, она снова пронзила мужчину кинжалом, зажав ему рот рукой, кивая и успокаивая чуть ли не материнским голосом в ожидании, когда же все закончится.

Он царапал ей щеку, комната наполнилась вонью от его дыхания и дерьма. И в эту секунду она мельком ощутила, как ужас порождает сострадание, несмотря на то, что мужчина заслуживал такой смерти и еще сотни других. Вытащив стилет, она снова погрузила лезвие в его грудь и почувствовала что-то горячее на своих руках, вытекающее и заливающее все вокруг, в то время как мышцы мужчины напряглись. Он вцепился в ее ладони и вдохнул в последний раз перед смертью, после чего сдулся под весом девушки – мягкий, влажный и бескостный.

Она сделала глубокий вдох. Слизнула что-то соленое с губ. Выдохнула.

Затем скатилась с него, сминая простыни под собой. Коснувшись лица, обнаружила что-то теплое и влажное. Оно на ее руках и губах.

Кровь.

– Услышь меня, Ная, –прошептала она. – Услышь меня, Мать. Эта плоть – твой пир. Эта кровь – твое вино. Эта жизнь, ее конец – мой подарок тебе. Прими его в свои объятия.

Кот из теней наблюдал со своего места в изголовье кровати. Наблюдал так, как может только незрячий. Не произнося ни звука.

Да это было и не нужно.

Тусклый солнечный свет блестел на ее коже. Черные, как вороново крыло, волосы намокли от пота и лезли в глаза. Она надела кожаные брюки, натянула через голову гранитно-серую рубашку, обулась в сапоги из волчьей шкуры. Измученная. Запятнанная. Но все равно радостная. Чуть ли не довольная.

– Комната оплачена на всю неночь, – сказала девушка. – Если она тебе нужна.

Красавец наблюдал за ней с кровати, подперев рукой голову.

– А деньги?

Она кивнула на мешочек рядом с зеркалом.

– Ты моложе, чем мои обычные клиентки. Мне редко попадаются девственницы.

Девушка посмотрела на свое отражение: бледная кожа, темные глаза. Выглядит моложе своих лет. И хотя свидетельство об обратном подсыхало на ее коже, какое-то мгновение ей не верилось, что она уже не просто девчонка. Не просто кто-то слабый и напуганный, кто-то, кого не смогли закалить даже шестнадцать лет в этом городе.

Она заправила рубашку в брюки. Проверила, на месте ли маска арлекина, спрятанная в плаще. На месте ли стилет на ремне. Блестящий и острый.

Скоро палач покинет таверну.

– Мне пора, – сказала она.

– Можно спросить, ми донна?

– Ну спрашивай…

– Почему я? Почему сейчас?

– Почему бы и нет?

– Это не ответ.

– Думаешь, мне стоило поберечь себя, не так ли? Что я – какой-то подарок, который отдали не в те руки? И теперь навсегда испортили?

Юноша ничего не ответил, просто смотрел на нее своими бездонными глазами. Красивый, как картинка. Девушка достала сигариллу из серебряного портсигара. Прикурила ее от одной из свечек. И затянулась.

– Я просто хотела узнать, каково это, – наконец произнесла она. – На случай, если умру.

Девушка пожала плечами и выдохнула дым.

– Теперь знаю.

И скрылась в тенях.

Тусклый солнечный свет блестел на ее коже. Гранитно-серый плащ ниспадал с плеч, в его тени она пряталась от беспощадного света. Она стояла под мраморной аркой на площади Нищего Короля; безликое третье солнце маячило в небе. Воспоминание о кончине палача подсыхало вместе с пятнами крови на ее руках. Воспоминание о губах красавца подсыхало вместе с пятнами на ее брюках. Измученная. Уставшая. Но все равно радостная. Чуть ли не довольная.

– Значит, не сдохла.

Старик Меркурио наблюдал за ней с другой стороны арки: треуголка надвинута на лоб, между губ зажата сигарилла. Почему-то он выглядел теперь не так внушительно. Худее. Старее.

– Но не потому, что бездельничала, – ответила девушка.

Затем она взглянула на него: грязные руки, мутные глаза. Стар не по годам. И хотя свидетельство об обратном подсыхало на ее коже, какое-то мгновение ей не верилось, что она уже не просто девчонка. Не просто кто-то слабый и напуганный, кто-то, кого не смогли закалить даже шесть лет под его опекой.

– Мы не скоро увидимся, не так ли? – спросила она. – Возможно, никогда.

– Ты об этом знала. Это твой выбор.

– Не уверена, что у меня когда-нибудь был выбор.

Она раскрыла кулак, и на ладони показался мешочек из овечьей шкуры. Старик взял подношение и пересчитал содержимое мешочка пальцем, испачканным в чернилах. Постукивающие. Окровавленные. Двадцать семь зубов.

– Похоже, палач потерял парочку прежде, чем я успела до него добраться, – пояснила она.

– Они поймут, – Меркурио подбросил мешочек и вернул его девушке. – Будь на причале семнадцать к шестому удару часов. Двеймерская бригантина под названием «Кавалер Трелен». Это нейтральный корабль, и он не ходит под итрейским флагом. На нем и уплывешь.

– Но без тебя.

– Я хорошо тебя обучил. Дальше сама. Пересеки порог Красной Церкви до первой перемены Септимия, или не пересечешь никогда.

– Я понимаю…

В его слезящихся глазах мелькнуло что-то похожее на доброту.

– Ты лучшая ученица, которую я когда-либо отправлял на службу Матери. Расправь там свои крылья и лети. И мы еще встретимся.

Она достала из-за пояса стилет и, склонив голову, положила его на предплечье. Клинок был изготовлен из могильной кости, белоснежной и твердой, как сталь, рукоятка вырезана в форме вороны в полете. Глаза птицы цвета красного янтаря блеснули в лучах солнца.

– Оставь себе, – шмыгнул старик. – Он снова твой. Ты наконец-то его заслужила.

Она осмотрела стилет с разных сторон.

– Может, дать ему имя?

– Можно, наверное. Не вижу в этом смысла, но, на худой конец…

– Конец вот здесь, – она коснулась кончика лезвия. – Им убивают людей.

– О, браво. Смотри не порежься о свое остроумие.

– У всех великих клинков есть имена. Это традиция.

– Херня, – Меркурио забрал у нее кинжал и поднял его перед собой. – Имена для клинков и прочая ерунда – это удел героев, девочка. Людей, о которых слагают песни, ради которых меняют историю, в честь которых называют своих отпрысков. Для нас с тобой подготовлена темная дорожка. Если правильно по ней станцуешь, никто никогда не узнает твоего имени, не говоря уже об имени свинорезки за твоим поясом. Ты будешь слухом. Шепотом. Мыслью, от которой все ублюдки этого мира будут просыпаться по неночам в холодном поту. Кем ты точно никогда не станешь, девочка, так это чьим-то героем.

Меркурио вернул ей стилет.

– Но ты станешьтой, кого герои будут бояться.

Она улыбнулась. Неожиданной и очень грустной улыбкой. Замешкалась на пару секунд. Подалась вперед. И ласково поцеловала наждачные щеки.

– Я буду скучать, – сказала она.

И скрылась в тенях.

Глава 2 Музыка

Небо плакало.

Или ей так казалось. Девочка понимала, что вода, льющаяся из угольно-темного пятна сверху, это дождь, – ей совсем недавно исполнилось десять, но она достаточно большая, чтобы знать такие вещи. И все же ей нравилось думать, что эти слезы проливает лицо из сахарной ваты. Они такие холодные в сравнении с ее собственными. Не соленые, не щиплют. Но да, небо определенно плакало.

А что еще ему делать в такой день?

Она стояла на Хребте над Форумом, под ногами блестела могильная кость, волосы разметал холодный ветер. На площади внизу собирались люди, горланили, размахивали кулаками. Они негодовали, стоя напротив эшафота в центре Форума, и девочка задумалась: если его перевернут, разрешат ли осужденным пойти домой?

О, как это было бы чудесно!

Она никогда не видела столько народу. Мужчины и женщины разного роста и телосложения, дети немногим старше нее. На них была безобразная одежда, и их завывания пугали девочку. Она крепко ухватилась за мамину руку.

Та, казалось, не заметила. Ее взгляд был устремлен на эшафот, как и у всех остальных. Но мама не плевала в сторону мужчин, стоящих перед петлями, не кидалась гнилой едой и не цедила «предатели» сквозь стиснутые зубы. Донна Корвере просто стояла в своем черном платье, намокшем от небесных слез, как статуя над пока еще пустой могилой.

Пока. Но это ненадолго.

Девочке хотелось спросить, почему мама не плачет. Она не знала значения слова «предатель», так что хотела спросить и о нем. Но каким-то образом она понимала, что здесь нет места для слов. Поэтому молчала.

Наблюдала за происходящим.

На эшафоте внизу стояли шестеро мужчин. Один в капюшоне палача – черном, как истинотьма. Другой в мантии священника – белой, как перья голубки. Четверо остальных замерли со связанными руками и мятежом в глазах. Но когда мужчина в капюшоне надел каждому на шею петлю, девочка увидела, как непокорность покидает их лица, постепенно становящиеся бескровными. В последующие годы ей не раз говорили, каким храбрым был ее отец. Но в тот день, глядя на него, стоящего в конце ряда, она знала, что он боялся.

Девочка всего десяти лет отроду уже знала цвет страха.

Священник вышел вперед и постучал посохом по подмосткам. Его борода напоминала изгородь, а плечи были, как у быка. Мужчина больше походил на разбойника, который убил старца и украл его одежду, чем на святого человека. Три солнца, висевшие на цепи вокруг его шеи, пытались блестеть, но тучи в плачущем небе не оставляли им ни малейшего шанса.

Его голос был сладким, темным и вязким, как ири́с. Но вещал он о преступлениях против Итрейской республики. О предательстве и измене. Преподобный разбойник призвал Свет быть свидетелем (будто у Него был выбор) и назвал каждого мужчину по имени.

Сенатор Клавдий Валенте.

Сенатор Марконий Албари.

Генерал Гай Максиний Антоний.

Судья Дарий Корвере.

Имя ее отца прозвучало как последняя нота самой грустной песни, которую она когда-либо слышала. Глаза наполнились слезами, размывая мир в бесформенное пятно. Каким же крошечным и бледным он казался в этом воющем море. До чего одиноким. Она вспомнила, каким он был еще совсем недавно: высоким, гордым и – о, до чего сильным! Его доспехи из могильной кости сияли белее зимы, плащ разливался алой рекой за спиной. От уголков ясных голубых глаз разбегались морщинки, когда он улыбался.

Доспехи и плащ исчезли, теперь их сменили грязные мешковатые тряпки, а синяки по всему лицу были размером со спелые фиолетовые сливы. Правый глаз заплыл, второй смотрел в землю. Как же ей хотелось, чтобы папа взглянул на нее! Чтобы он вернулся домой.

– Предатель! – орала толпа. – Пусть станцует!

Девочка не понимала, что они имеют в виду. Она не слышала никакой музыки[3].

Преподобный разбойник поднял взгляд на зубчатые стены, на костеродных и политиков, собравшихся наверху. Казалось, на представление явился весь Сенат – почти сотня мужчин в мантиях с фиолетовой оторочкой безжалостно смотрели на эшафот.

Справа от Сената стояла группа людей в белых доспехах и кроваво-алых плащах. Обнаженные мечи в их руках были объяты рябящим пламенем. Их звали люминатами – это девочка хорошо знала. Они были папиными братьями по оружию до «предавания» – это, как она полагала, и делали предатели.

Как же тут шумно!

Среди сенаторов стоял красивый темноволосый мужчина с пронзительными черными глазами. Его роскошная мантия была окрашена в темно-лиловый цвет – одеяние консула. И девочка знала – о, она так мало знала, но, по крайней мере, она знала, что это человек, занимающий высокое положение. Выше священников, солдат или толпы, требующей танца, хотя не было никакой музыки. Она полагала, что если он прикажет, народ отпустит ее отца. Если он прикажет, Хребет расколется, а Ребра разотрутся в пыль, и сам Аа, Бог Света, закроет все три своих глаза и окунет этот ужасный парад в блаженную тьму.

Консул выступил вперед. Толпа внизу затихла. И когда красивый мужчина заговорил, девочка сжала руку матери с такой надеждой, которая присуща только детям.

– Здесь, в городе Годсгрейв, в свете Всевидящего Аа и по единогласному решению итрейского Сената, я, консул Юлий Скаева, провозглашаю обвиняемых виновными в организации восстания против нашей великой республики. Граждан, предавших Итрею, ждет лишь один приговор. Лишь одно наказание для тех, кто хочет, чтобы наша великая нация вновь изнывала под игом царей…

Она задержала дыхание.

Сердце затрепетало.

– …смерть.

Рев. Он нахлынул на девочку как ливень. Она перевела взгляд своих круглых глазенок с красивого консула на преподобного разбойника, а затем на маму – мамочка, любимая, пусть они прекратят! – но мама смотрела только на мужчину внизу. Лишь подрагивающая нижняя губа выдавала ее боль. И тогда девочка не выдержала – внутри нее с рокотом нарастал крик и наконец сорвался с губ:

– Нет! Нет! Нет!

И тени по всему Форуму вздрогнули от ее ярости. Чернота под ногами каждого мужчины, каждой служанки и каждого ребенка; темнота, отбрысываемая светом скрытых солнц, какой бы прозрачной и слабой она ни была, – не сомневайтесь, о дорогие друзья. Эти тени затрепетали.

Но никто не заметил. Всем было плевать[4].

Донна Корвере, не отводя взгляда от мужа, взяла дочь за плечи и прижала к себе. Одна рука на груди. Другая на шее. Она держала ее так крепко, что девочка не могла пошевелиться. Не могла повернуться. Не могла дышать.

Вы наверняка представляете себе эту картину: мать, прижимающая лицо дочери к своей юбке. Ощетинившаяся волчица, ограждающая своего детеныша от зрелища убийства, происходящего внизу. Вам простительны эти фантазии. Но вы ошибаетесь. Потому что донна прижимала дочь к себе спиной, заставляя смотреть вперед. Вперед, чтобы та запомнила все происходящее. Проглотила каждый кусочек этого горького блюда. Каждую крошку.

Девочка наблюдала, как палач одну за другой проверяет петли. Затем ковыляет к рычагу на краю эшафота и приподнимает капюшон, чтобы сплюнуть. Она успела увидеть его лицо – желтая кожа, седая щетина, заячья губа. Что-то внутри нее кричало: «Не смотри! Не смотри!», и она закрыла глаза. Тогда хватка матери стала крепче, ее шепот резал острее бритвы:

– Никогда не отводи взгляд, – выдохнула она. – Никогда не бойся.

Слова эхом отдавались в груди девочки. В самом глубоком, самом потаенном месте, где теплится надежда, которой дышат дети и потерю которой оплакивают взрослые, когда она чахнет и умирает, затем развеиваясь по ветру, как пепел.

Она открыла глаза.

И тут он поднял голову. Ее папа. Всего лишь мимолетный взгляд сквозь завесу дождя. В последующие неночи она часто гадала, о чем он думал в тот момент. Но не было таких слов, которые могли бы преодолеть эту шипящую завесу. Только слезы. Только плачущие небеса. Палач дернул за рычаг, и пол провалился. К своему ужасу, девочка наконец поняла. Наконец ее услышала.

Музыку.

Панихиду беснующейся толпы. Резкий, как удар хлыста, скрип натянутой веревки. Бульканье, издаваемое лишенными воздуха мужчинами, перебиваемое аплодисментами преподобного разбойника, красивого консула и прогнившего, неправильного мира. И под нарастание этой чудовищной мелодии, с пунцовым лицом и дергающимися ногами, ее отец затанцевал.

Папочка…

– Никогда не отводи взгляд, – жестоко зашептали ей на ухо. – Никогда не бойся. И никогда, никогда не забывай.

Девочка медленно кивнула.

Выдохнула остатки надежды.

И стала смотреть, как умирает ее отец.

Она стояла на палубе «Кавалера Трелен» и наблюдала, как Годсгрейв становится все меньше и меньше. Столичные мосты и соборы исчезали вдали, пока не остались одни лишь Ребра: шестнадцать костяных арок, поднимающихся на сотни футов в небо. Но минуты перетекали в часы, и даже эти титанические шпили в конце концов скрылись за горизонтом и исчезли в дымке[5].

Ее руки упирались в побелевшие от соли перила, под ногтями засыхала кровь. На ремне – стилет из могильной кости, в мешке – зубы палача. В темных глазах отражалось капризное красное солнце, отсвет его младшего голубого брата все еще подрагивал в западных небесах.

Кот из теней был все так же с нею. Распластывался темной лужицей у ее ног, пока в нем не нуждались. Там, видите ли, прохладнее. Кто-то смекалистый мог бы заметить, что тень девушки на порядок темнее остальных. Кто-то смекалистый мог бы заметить, что она достаточно черная для двоих.

К счастью, на борту «Кавалера» смекалистые почти не водились.

Девушка не была красавицей. О, в сказках, которые вы слышали об убийце, разрушившей Итрейскую республику, ее красота, несомненно, описывалась не иначе как сверхъестественная: молочно-белая кожа, стройная фигурка да губки бантиком. Она действительно обладала этими чертами, но в целом образ выходил… немного искаженным. В конце концов, «молочно-белая» – просто красивый синоним к «нездоровой». «Стройная» – поэтическое описание «истощенной».

У нее были бледная кожа и впалые щеки, из-за которых девушка выглядела голодной и болезненной. Иссиня-черные волосы, ниспадавшие до ребер, криво обрезанная челка. Губы потрескавшиеся, под глазами синяки, нос был сломан как минимум раз.

Будь ее лицо пазлом, многие спрятали бы его обратно в коробку.

Кроме того, она была низенькой. Тощей, как жердь. Задницы едва хватало на то, чтобы штанам было на чем держаться. Явно не та красавица, ради которой любовники готовы отдать жизнь, армии – выступить в поход, а герои – истребить бога или демона. Полная противоположность тому, что вам рассказывали поэты, верно? Но она не была лишена обаяния, дорогие друзья. А поэты ваши – врут, как срут.

«Кавалер Трелен» – это двухмачтовая бригантина, управляемая моряками с Двеймерских островов. Их шеи украшали ожерелья из зубов драка в знак уважения к своей богине Трелен[6]. Покоренные Итрейской республикой в прошлом веке, двеймерцы были темнокожими и высокими – среднестатистический итреец доставал им по грудь. Легенда гласила, что они произошли от дочерей великанов, поддавшихся обаянию сладкоречивых мужчин, но логика этой легенды не выдерживает никакой критики[7]. Проще говоря, людьми они были крупными, как быки, и крепкими, как гробовые гвозди, а склонность украшать лица татуировками из чернил левиафана не способствовала тому, чтобы производить на людей хорошее первое впечатление.

Если отбросить устрашающую внешность, двеймерцы относились к своим пассажирам не столько как к гостям, сколько как к священным подопечным. Посему, несмотря на присутствие на корабле ■■■■■■■■■■■■■■■■■ девушки – путешествующей в одиночестве и вооруженной одной лишь заточенной могильной костью, – большинство матросов и не думали создавать ей проблем. К сожалению, не все новобранцы на борту «Кавалера» были родом из Двейма. И одному из них эта одинокая девушка показалась стоящей добычей.

По правде говоря, всегда, если только не искать полного одиночества – а в некоторых печальных случаях даже тогда, – можно рассчитывать на встречу с компанией дураков.

Парень явно был тем еще повесой. Итрейский самец с гладкой грудью и достаточно очаровательной улыбкой, чтобы оставить несколько зарубок на изголовье кровати. Его фетровую шляпу украшало павлинье перо. До высадки на ашкахские берега оставалось семь недель, а для некоторых семь недель, с одной лишь рукой в помощь, это слишком долго. Парень облокотился на перила рядом с девушкой и обольстительно улыбнулся.

– А ты красотка, – сказал он[8].

Она смерила его взглядом, а затем вновь обратила взор угольно-черных глаз на море.

– Вы мне не интересны, сэр.

– Ой, да ладно, не будь такой серьезной, милая. Я всего лишь пытаюсь быть дружелюбным.

– Благодарю, сэр, но у меня хватает друзей. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

– А мне ты показалась довольно одинокой, милочка.

Он протянул руку и притворно-ласковым жестом убрал волосы с ее щеки. Девушка повернулась. Шагнула ближе с улыбкой, которая, откровенно говоря, была ее главным достоинством. И, заговорив, достала стилет и прижала его к причине почти всех мужских бед; ее улыбка становилась все шире, глаза округлялись все больше.

– Еще раз прикоснетесь ко мне, сэр, и я скормлю ваши бубенцы гребаным дракам.

Девушка надавила сильнее на самое сердце его проблем – которые, без сомнений, испарились за эти пару секунд, – и Павлин взвизгнул. Побледнев, он отошел, пока никто из дружков не заметил его оплошности. А затем, изобразив лучший поклон из своего арсенала, ретировался, чтобы убедить себя, что рука, в конце концов, не такой уж и плохой вариант.

Девушка повернулась обратно к морю. Спрятала кинжал за ремень.

Как я и говорил, она не была лишена обаяния.

Пытаясь больше не привлекать внимания, она держалась обособленно, выходя только чтобы поесть или подышать свежим воздухом в глухую неночь. Ей нравилось коротать время на гамаке за чтением фолиантов, подаренных стариком Меркурио. Девушка напряженно вчитывалась в ашкахские письмена, но кот из теней помогал ей с самыми трудными отрывками – свернувшись клубком в ее волосах и наблюдая из-за плеча, как она изучает «Аркимические истины» Гипации и иссушенный том «Теорий Пасти» Плиенеса[9].

Сейчас она сидела над «Теориями», озабоченно сдвинув брови.

– …Попытайся еще раз… – прошептал кот.

Девушка потерла виски и скривилась.

– У меня уже голова болит от этих текстов.

– …О-о, бедное дитя, может, поцеловать тебя в лобик, чтобы головка перестала бо-бо?..

– Детский лепет. Этому учат любого мелкого головастика!

– … Эти тексты писались не для итрейцев…

Она вновь вернулась к паучьим письменам. Прочистив горло, зачитала:

– Небо над Итрейской республикой освещается тремя солнцами – их принято считать глазами Аа, бога Света. Неслучайно немытые зачастую именуют Аа «Всевидящим».

Она вздернула бровь и покосилась на кота из теней.

– Я часто моюсь.

– …Плиенес был ханжой…

– Ты хочешь сказать, придурком?

– …Продолжай…

Вздох.

– Самое большое из трех солнц – неистовый красный шар, именуемый Сааном – «Провидцем». Шатаясь по небесным просторам, как разбойник, которому нечем заняться, Саан парит в вышине около ста недель подряд. Второму солнцу дали имя Саай – «Знаток». Маленький голубой приятель восходит и заходит быстрее своего брата…

– …Родича… –исправил кот. – …У существительных в древнеашкахском нет родовой принадлежности…

– …быстрее своегородича, и его визиты длятся около четырнадцати недель подряд, поскольку основную часть времени он проводит за горизонтом. Третье солнце – Шиих. «Наблюдатель». Бледно-желтый гигант бродит по небесам почти так же долго, как и Саан.

– …Очень хорошо…

– Между периодами неустанного блуждания солнц итрейцы познают и настоящую ночь – которую называют «истинотьма», – но лишь на короткий промежуток каждые два с половиной года. Все остальные вечера – вечера, проводимые в тоске по темноте, в которой можно пить со своими товарищами, заниматься любовью с возлюбленными…

Девушка ненадолго замолчала.

– Что значит «ошк»? Меркурио не учил меня этому слову.

– …Неудивительно…

– Значит, это как-то связано с сексом.

Кот перебрался на другое плечо, не потревожив ни единого ее волоска.

– …Это значит «заниматься любовью, когда любви нет»…

– Ясно, – девушка кивнула, – …заниматься любовью с возлюбленными итрахать шлюх (или же наоборот) – они должны терпеть непрерывный свет так называемой неночи, освещаемой одним или многими глазами Аа в небесах. Почти три года без настоящей темноты.

Девушка шумно захлопнула книгу.

– …Замечательно…

– Голова раскалывается.

– …Ашкахские тексты писались не для слабых умов…

– Вот спасибо!

– …Я не это имел в виду…

– Даже не сомневаюсь, – она встала, потянулась и потерла глаза. – Давай подышим свежим воздухом.

– …Ты же знаешь, что я не дышу…

– Я подышу. Ты посмотришь.

– …Как угодно…

Парочка поднялась на палубу. Ее шаги – не громче шепота, а движения кота и вовсе бесшумны. Ревущий ветер знаменовал перемену к неночи – воспоминание о голубом Саае медленно тускнело на горизонте, оставляя лишь Саана отбрасывать свой угрюмый красный свет.

Палуба «Кавалера» была почти пустой. За штурвалом стоял громадный криворожий рулевой, на «вороньем гнезде» – двое дозорных. Молоденький юнга (все равно на голову выше девушки) дремал, опершись на ручку швабры и мечтая об объятиях горничной. Корабль плыл по Морю Мечей уже пятнадцать перемен, к югу от судна тянулся кривоватый берег Лииза. Девушка увидела вдали другой корабль, размытый силуэт в свете Саана. Тяжелый линкор плыл под тремя солнцами итрейского флота, рассекая волны, как кинжал из могильной кости – глотку старого палача.

Кровавая гибель, которой она одарила мужчину, тяжким грузом давила на грудь. Тяжелее, чем воспоминание о гладкой твердости красавчика, о его поте, оставленном на ее коже. Хоть этот молодой саженец расцветет в убийцу, которую справедливо будут бояться другие убийцы, сейчас она была всего лишь ростком, и воспоминания о лице палача, когда она перерезала ему горло, вызывали… противоречивые чувства. Не слишком приятное зрелище – наблюдать, как человек ускользает из потенциальной жизни в окончательную смерть. Но совсем другое дело – быть тем, кто подтолкнул его к этому. Несмотря на уроки Меркурио, она все еще была ■■■■■■■■■■■■■■■■■ девушкой, свершившей свое первое убийство.

Во всяком случае, первое преднамеренное.

– Ну здравствуй, милочка.

Голос вывел ее из раздумий, и девушка обругала себя за неосмотрительность. Чему учил ее Меркурио? «Никогда не становись спиной к комнате». Можно, конечно, возразить, что недавнее кровопролитие представляло собой достойное отвлечение и что палуба корабля не «комната», но в ее ушах все равно прозвучал ответный удар ивового прута старого ассасина.

«Два подъема по ступенькам! – рявкнул бы он. – Туда и обратно!»

Она повернулась и увидела юного матроса с павлиньим пером на фетровой шляпе и соблазнительной улыбкой. Рядом с ним стоял еще один мужчина – широкий, как мост, рукава рубашки безобразно плотно облегали крупные мышцы, напоминая плохо скроенные мешки, набитые грецкими орехами. С виду похож на итрейца – загорелый, голубоглазый, во взгляде – отпечаток тусклого блеска улиц Годсгрейва.

– Я надеялся, что мы еще встретимся, – сказал Павлин.

– Судно не настолько большое, чтобы надеяться на обратное, сэр.

– Сэр, значит? Когда мы беседовали в последний раз, ты грозила лишить меня самого драгоценного и скормить рыбам.

Она исподлобья посмотрела на мужчину. На мешок с грецкими орехами.

– Не грозила, сэр.

– То бишь это было обычное бахвальство? Пустая болтовня, за которую, держу пари, причитается извинение.

– И вы примете мои извинения, сэр?

– В каюте – несомненно.

Ее тень пошла рябью, как воды мельничного пруда, поцелованные дождем. Но Павлин был слишком поглощен своим негодованием, а отморозок с орехами вместо мозгов – мыслями о том, как он сделает девушке восхитительно больно, если останется с ней на пару минут в каюте без окон.

– Вы же понимаете, что мне достаточно просто закричать? – спросила она.

– И как долго, по-твоему, ты сможешь кричать, – Павлин улыбнулся, – прежде чем мы скинем твою тощую задницу за борт?

Она покосилась на капитанскую палубу. На «воронье гнездо». Падение в океан равносильно смертному приговору – даже если «Кавалер» развернется, она плавает немногим лучше якоря, а Море Мечей кишит драками, как прибрежные бордели – шлюхами.

– Это и криком будет сложно назвать, – согласилась девушка.

– …Прошу прощения, дорогие друзья…

Головорезы начали оглядываться в поисках источника голоса – они не слышали, чтобы к ним кто-то подходил. Оба повернули головы, Павлин весь надулся и нахмурился, чтобы скрыть свой испуг. И там, на палубе позади них, они увидели кота из теней, облизывающего себе лапу.

Он был тонким, как старый пергамент. Силуэт, вырезанный из ленты мрака, недостаточно плотный, чтобы не видеть палубу сквозь него. Голос звучал как шорох атласной простыни на прохладной коже.

– …Боюсь, вы пригласили на танец не ту девушку…

По ним прошла зябкая дрожь – легкая, как шепот. Какое-то движение привлекло внимание Павлина, и он с нарастающим ужасом осознал, что тень девушки гораздо крупнее, чем должна или чем могла бы быть. Что еще хуже, она шевелилась.

Павлин открыл рот, и в этот момент девушка познакомила свой ботинок с пахом его подельника – удар был достаточно сильным, чтобы покалечить его нерожденных отпрысков. Когда отморозок согнулся пополам, она схватила его за руку и скинула через перила в море. Затем подошла к Павлину сзади, и тот выругался, с удивлением обнаружив, что не может сдвинуться с места – словно его ботинки приросли к тени девушки. Она ударила его в спину, и он рухнул, стукнувшись лицом о перила так сильно, что его нос размазался по щекам, как кроваво-ягодное повидло. Девушка перевернула парня, приставила нож к горлу и прижала к перилам, заставив выгнуть спину дугой.

– Прошу прощения, мисс, – он тяжело дышал. – Клянусь Аа, я не хотел вас обидеть.

– Как вас зовут, сэр?

– Максиний, – прошептал парень. – Максиний, если вам угодно.

– Вы знаете, кто я, Максиний-Если-Вам-Угодно?

– Д-да…

Голос парня дрожал. Его взгляд скользнул по шевелящимся под ее ногами теням.

– Даркин.

В следующее мгновение перед глазами Павлина пронеслась вся его жалкая жизнь. Ошибки и правильные поступки. Неудачи, победы и все, что было между ними. Девушка почувствовала знакомую тяжесть в груди – вспышку грусти. Кот, который не был котом, взгромоздился на ее плечо, точно как на кровать палача, когда она дарила того Пасти. И хотя у него не было глаз, она знала, что он завороженно наблюдал за жизнью в зрачках Павлина, как ребенок за кукольным представлением.

Вы поймите – она могла пощадить этого парня. И на данном этапе ваш рассказчик мог бы с легкостью соврать – шарлатанская уловка, чтобы выставить нашу «героиню» в выгодном свете[10]. Но правда заключается в том, дорогие друзья, что она его не пощадила. Тем не менее, возможно, вас утешит тот факт, что она, по крайней мере, выдержала паузу. Не для того, чтобы позлорадствовать. Не для того, чтобы насладиться моментом.

Чтобы помолиться.

– Услышь меня, Ная, –прошептала девушка. – Услышь меня, Мать. Эта плоть – твой пир. Эта кровь – твое вино. Эта жизнь, ее конец – мой подарок тебе. Прими его в свои объятия.

Легкий толчок, и мужчина полетел в бурные волны. Когда павлинье перо скрылось под поверхностью воды, девушка закричала, соревнуясь с завывающим ветром, громко, как демоны в Пасти: «Человек за бортом! Человек за бортом!» Вскоре забили все колокола. Но к тому времени как «Кавалер» развернулся, среди волн не осталось и следа Павлина или мешка с орехами.

И, вот так просто, послужной список нашей девицы увеличился втрое.

Пара камешков в обвал.

Капитаном «Кавалера» был двеймерец по имени Волкоед – двухметровый громила с темными дредами. Как любой хороший капитан, он, по понятным причинам, был удручен столь ранней высадкой членов своего экипажа и активно пытался выяснить, как и почему это произошло. Но поднявшая тревогу хрупкая бледная девушка, явившись на допрос в его каюту, бормотала лишь о ссоре между итрейцами, которая закончилась потасовкой и руганью, а затем падением моряков за борт в морскую пучину. Версия, что два морских пса – даже итрейские дураки – ввязались в драку и упали в воду, казалась маловероятной. Но еще менее вероятным казалось предположение, что эта девчонка в одиночку одолела обоих мужчин, отправив их к Трелен.

Капитан возвышался над ней – этой беспризорницей в сером и белом, окутанной запахом жженной гвоздики. Он не знал ни кто она, ни почему плыла в Ашках. Но, приставив к губам трубку из кости драка и ударив по кремневому коробку, чтобы поджечь смолу, мужчина взглянул на палубу. На тень, свернувшуюся у ног этой странной девочки.

– Лучше держитесь от всех подальше до конца путешествия, барышня, – он выдохнул во мрак между ними. – Я распоряжусь, чтобы вам приносили еду прямо в каюту.

Девушка всмотрелась в него черными, как Пасть, очами. Глянула на свою тень, достаточно темную для двоих. И согласилась с предложением Волкоеда, одарив его сладкой, как падевый мед, улыбкой.

В конце концов, капитаны, как правило, умные ребята.

Глава 3 Безнадежность

Что-то последовало за ней с того места. Места над музыкой, где умер ее отец. Нечто голодное. Слепое, истощенное сознание, мечтающее о плечах, увенчанных полупрозрачными крыльями. И о той, кто их подарит.

Девочка свернулась калачиком на пышной кровати в спальне матери, ее щеки намокли от слез. Рядом лежал ее брат, укутанный в пеленки, моргая круглыми черными глазенками. Кроха ничего не смыслил в происходящем вокруг. Он был слишком мал, чтобы осознавать, что умер его отец, а вместе с ним и весь мир.

Девочка ему завидовала.

Их дом находился на верхушке полости второго Ребра; в стенах древней могильной кости были вырезаны живописные фризы. Выглянув в окно с мозаикой, девочка увидела третье и пятое Ребра напротив, нависающие в сотнях футов над Хребтом. Ветры неночи завывали над окаменевшими башнями, принося с собой прохладу от вод залива.

Роскошная обстановка распласталась теперь на полу – кучки красного бархата, произведения искусства со всех четырех уголков Итрейской республики. Механическая движущаяся скульптура из Железной Коллегии. Гобелены с миллионом стежков, сотканные слепыми пророками из Ваана. Люстра из чистого двеймерского хрусталя. Слуги двигались словно в буре из шуршащих платьев и высыхающих слез, а управляла всем донна Корвере, приказывая им шевелиться, шевелиться, ради Аа, шевелиться быстрее!

Девочка села на кровати рядом с братом. К ее груди прижимался черный кот и тихо мурчал. Вдруг он весь подобрался и зашипел, увидев глубокую тень под занавесями. В руку девочки впились когти, и она отбросила кота под ноги приближающейся служанке, которая с громким воплем упала. Рассвирепевшая донна Корвере, сохраняя царственную осанку, повернулась к дочери.

– Мия Корвере, убери это мерзкое животное, чтобы оно не мешалось под ногами, или мы оставим его тут!

И, вот так просто, мы узнали ее имя.

Мия.

– Капитан Лужица совсем не грязный, – пробормотала Мия себе под нос[11].

В комнату вошел юноша с покрасневшим от быстрого подъема по лестнице лицом. На его камзоле был вышит герб семьи Корвере: на фоне красного неба – черная ворона в полете, а под ней – скрещенные мечи.

– Простите, ми донна. Но консул Скаева потребовал…

Его оборвали чьи-то грузные шаги. Дверь распахнулась, и комната наполнилась людьми в белоснежных доспехах и шлемах с алыми плюмажами; как вы, наверное, помните, их звали люминатами. Они напомнили маленькой Мие об отце. Их предводителем был самый крупный мужчина, которого она когда-либо видела, – подстриженная борода обрамляла волчьи черты лица, во взгляде мелькала звериная хитрость.

Среди люминатов стоял красивый консул с черными глазами и лиловой мантией – мужчина, который произнес «…смерть» и улыбнулся, когда пол ушел из-под ног ее отца. Слуги быстро разбежались по углам, бросив мать Мии в этом море снега и крови. Высокую, прекрасную и до крайности одинокую.

Девочка вскочила с кровати и прильнула к матери, хватая ее за ладонь.

– Донна Корвере, – консул прижал к сердцу руку, украшенную кольцами. – Примите мои соболезнования в это тяжкое время. Пусть Всевидящий всегда освещает вас Светом.

– Ваше великодушие не знает границ, консул Скаева. Да благословит вас Аа за вашу доброту.

– Я искренне опечален, ми донна. Ваш Дарий доблестно служил республике до того, как сбился с истинного пути. Публичная казнь никогда не бывает приятной. Но что еще прикажете делать с генералом, который выступил против собственной столицы? Или с судьей, короновавшим этого генерала?

Консул окинул взглядом комнату, посмотрел на слуг, сундуки, беспорядок.

– Вы нас покидаете?

– Я хочу похоронить мужа в Вороньем Гнезде, в его фамильном склепе.

– Вы спросили разрешения у судьи Рема?

– Поздравляю нашего нового судью с повышением, – донна Корвере бросила взгляд на мужчину с волчьим лицом. – Ему идет плащ моего мужа. Но зачем мне просить у него разрешения на отъезд?

– Нет, ми донна, разрешение нужно не для того, чтобы покинуть город. А чтобы похоронить вашего Дария. Не уверен, что судья Рем захочет, чтобы в его подвале гнил труп предателя.

Лицо донны помрачнело, едва она осознала услышанное.

– Вы не посмеете…

– Я? – консул поднял точеную бровь. – Это желание Сената, донна Корвере. Судью Рема наградили владениями вашего покойного мужа за то, что он раскрыл его отвратительный заговор против республики. Любой честный гражданин посчитал бы это достойной платой.

В глазах донны сверкнула угроза. Она посмотрела на жмущихся к стене слуг.

– Оставьте нас.

Служанки спешно покинули комнату. Покосившись на люминатов, донна Корвере направила свой пронзительный взгляд на консула. Мие показалось, что тот заколебался, но в конце концов кивнул мужчине с волчьими чертами.

– Подождите меня снаружи, судья.

Здоровенный люминат глянул на донну. На ее дочь. Крупные руки, которые могли бы целиком обхватить ее голову, сжались в кулаки. Девочка отважно посмотрела ему в глаза.

Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся.

– Люминус инвикта, консул. – Рем кивнул своим людям, и, когда они удалились, синхронно стуча тяжелыми ботинками, в комнате остались только трое[12].

Голос донны Корвере пронзал, как заточенный нож – переспелый фрукт.

– Чего ты хочешь, Юлий?

– Ты прекрасно знаешь, Алинне. Я хочу получить то, что мое по праву.

– Ты уже имеешь все, что хотел. Свою ничтожную победу. Свою драгоценную республику. Полагаю, это греет тебя по ночам.

Консул Юлий посмотрел на Мию, его улыбка стала темной, как синяк.

– Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?

– Не смотри на нее. Не говори с…

Голова донны дернулась от пощечины, темные волосы взметнулись рваными лентами. Не успела Мия моргнуть, как ее мать достала из рукава длинный кинжал из могильной кости, рукоятка которого была сделана в форме вороны с глазами из красного янтаря. Быстрая, как ртуть, донна прижала кинжал к горлу консула; красный след от его руки на ее лице изменил очертания, когда она зарычала:

– Прикоснешься ко мне еще раз, и я перережу тебе гребаную глотку, сукин сын!

Скаева даже не дрогнул.

– Можно вытащить девушку из грязи, но не грязь из девушки, – он сверкнул идеальными зубами и покосился на Мию. – Ты знаешь, какую цену заплатят твои близкие, если воспользуешься этим клинком. Твои политические союзники тебя бросили. Ромеро. Юлиан. Граций. Даже сам Флоренти сбежал из Годсгрейва. Ты совсем одна, красавица моя.

– Я не твоя…

Скаева отбросил стилет, и тот проехался по полу к тени под занавесками. Мужчина шагнул ближе и прищурил глаза.

– Тебе стоило бы позавидовать своему дорогому Дарию, Алинне. Я проявил к нему милосердие. Для тебя не будет подарка в виде палача. Только темница в Философском Камне и мрак длиною в жизнь. И когда ты ослепнешь во мраке, милая Матушка Время заберет твою красоту, силу воли и глупую уверенность, что ты была чем-то бо́льшим, чем лиизианским дерьмом, разодетым в итрейские шелка.

Их губы почти соприкасались. Мужчина пристально всматривался в нее.

– Но я пощажу твою семью, Алинне. Если ты меня попросишь.

– Ей всего десять, Юлий. Ты не посмеешь…

– Неужели? Ты так хорошо меня знаешь?

Мия посмотрела на мать. В глазах той стояли слезы.

– Как ты там говорила, Алинне? «Не диис лус’а, лус диис’a»?

– …Мама? – прошептала Мия.

– Всего одно слово, и твоя дочь будет в безопасности. Клянусь.

– Мама?

– Юлий…

– Да?

– Я…

В Ваане есть разновидность паукообразных, известных как пауки-источники.

Самки черные, как истиноночь, и обладают самым удивительным материнским инстинктом в животном мире. Оплодотворенная самка плетет кладовую, наполняет ее трупами и запечатывает себя внутри. Если гнездо загорится, она предпочтет умереть, чем бросить его. Если его захватит хищник, она погибнет, защищая свой выводок. И столь яростно ее нежелание покидать потомство, что, отложив яйца, она уже никуда не уходит, даже на охоту. Именно поэтому паучиха-источник может претендовать на титул самой свирепой матери в республике. Поскольку, поглотив все запасы своей кладовой, самка начинает поедать саму себя.

Одну лапку за раз.

Вырывая конечности из грудной клетки. Съедая лишь ровно столько, сколько нужно, чтобы поддерживать свое бдение. Отщипывая и разжевывая, пока не останется одна лишь лапка, цепляющаяся за шелковистую сокровищницу, набухающую под ней. И когда детки вылупляются, выбираясь из нитей, которые она с такой любовью плела вокруг них, то тут же отведывают свое первое блюдо.

Мать, породившую их на свет.

Скажу вам честно, дорогие друзья, во всей республике даже самый яростный паук-источник не идет ни в какое – повторяю, ни в какое – сравнение с Алинне Корвере.

Там, в комнате, где пространство резко сузилось и превратилось в круг, из которого нет выхода, Мия увидела, как мать сжала кулаки.

Гордость заставила ее крепко стиснуть зубы.

Гнев засиял в глазах.

– Пожалуйста, – наконец прошипела донна, словно ее обжигало само слово. – Пощади ее, Юлий.

Победная улыбка, яркая, как все три солнца. Красивый консул попятился, не сводя черных глаз с ее матери. Дойдя до двери, позвал своих людей; мантия клубилась вокруг его ног, словно дым. Без лишних слов люминаты промаршировали обратно в комнату. Мужчина с волчьим лицом оторвал Мию от юбки матери. Капитан Лужица зарычал в знак протеста. Мия крепко прижала его к груди, слезы обжигали глаза.

– Прекратите! Не трогайте мою маму!

– Донна Корвере, именем закона я заключаю вас в цепи за такие преступления, как измена и заговор против Итрейской республики. Вы поедете с нами в Философский Камень.

Вокруг запястий донны сомкнулись железные кандалы, они сжали ее руки так сильно, что женщина скривилась от боли. Мужчина с волчьим лицом повернулся к консулу и покосился на Мию с немым вопросом в глазах.

– Дети?

Консул глянул на малыша Йоннена, завернутого в пеленки и лежавшего на кровати.

– Мальчик все еще кормится грудью. Он может сопроводить свою мать в Камень.

– А девчонка?

– Ты обещал, Юлий! – донна Корвере пыталась вырваться из хватки люминатов. – Ты поклялся!

Скаева сделал вид, что не расслышал слов женщины. Он посмотрел на Мию, хныкающую в изножье кровати. Капитан Лужица прижимался к ее узенькой груди.

– Девочка, мама когда-нибудь учила тебя плавать?

«Кавалер Трелен» высадил Мию на жалкий пирс, торчащий из нижней части разрушенного порта, известного как Последняя Надежда. Дома, как редкие зубы боксера, хаотично липли к краю океана; картину довершали каменная гарнизонная башня и окрестные фермы. Население состояло из рыбаков, фермеров и особенно глупых охотников за сокровищами, зарабатывавших на жизнь, копаясь в старинных ашкахских развалинах, а также более сообразительных ребят, которые мародерствовали у тел своих товарищей.

Шагнув на причал, Мия увидела трех сгорбленных рыбаков, примостившихся на молу с бутылкой зеленого имбирного вина и удочками. Мужчины жадно смотрели на нее, как личинки – на гнилое мясо. Девушка поочередно окинула их взглядом, пытаясь понять, пригласит ли ее кто-нибудь на танец[13].

Волкоед и несколько членов экипажа спустились по трапу. Капитан заметил голодные взгляды рыбаков, направленные на девушку: ■■■■■■■■■■■■■■■, совсем одна, вооруженная лишь свинорезкой. Закинув ногу на один из причальных столбов, крупный двеймерец раскурил трубку и вытер пот с татуированной щеки.

– У маленьких пауков самый опасный яд, ребята, – предупредил он рыбаков.

Похоже, слова Волкоеда имели вес среди мерзавцев, поскольку они развернулись обратно к воде и, опершись о столбы, принялись о чем-то болтать.

Слегка разочарованная Мия протянула капитану руку.

– Благодарю вас за гостеприимство, сэр.

Волкоед уставился на ее ладонь и выдохнул облачко серого дыма.

– У людей не так уж много причин для поездки в старый Ашках, барышня. А таким девицам, как вы, и вовсе незачем плыть в эту глушь. Не хочу вас обидеть, но я не стану пожимать вам руку.

– И почему же, сэр?

– Потому что я знаю имя того, кто коснулся ее первым. – Он опустил взгляд на тень девушки, перебирая ожерелье из зубов драка на шее. – Если у таких существ вообще есть имена. Но я чертовски хорошо знаю, что у них есть память, и не хочу, чтобы они запомнили меня.

Девушка ласково улыбнулась. Опустила руку на ремень.

– Да приглядывает за вами Трелен, капитан.

– Да пребудет синь над вашей головой и под вашими ногами, барышня.

Она развернулась и побрела по причалу, прикрывая рукой глаза от яркого солнца и пытаясь найти взглядом здание, о котором говорил Меркурио. Сердце выскакивало из груди. Вскоре она его увидела – побитое жизнью маленькое заведение у края воды. Скрипящая вывеска над дверью гласила: «Старый Империал». А объявление под грязным окном сообщало Мие, что «помощь» им, оказывается, «требуеца».

Оно, конечно, походило на маленькую дыру для испражнений, но бывали заведения и похуже[14]. Если бы трактир был мужчиной и вы наткнулись бы на него за барной стойкой, вам было бы простительно предположение, что этот человек – после того, как с воодушевлением одобрил предложение жены пригласить другую женщину на их брачное ложе, – застал свою благоверную застилающей ему кровать в гостевой комнате.

Девушка подошла к барной стойке, стараясь держаться как можно ближе к стене. Внутри прятались от жары около десятка людей – несколько местных и кучка вооруженных расхитителей гробниц. Все в помещении замерли, разглядывая ее; если бы кто-то в эту секунду играл на старом клавесине в углу, то, несомненно, нажал бы не на ту клавишу, что придало бы сцене более драматический эффект, но, увы, этот зверь годами не издавал ни писка[15].

Владелец «Империала» казался безобидным малым и выглядел даже немного не к месту в этом городе на краю бездны. У мужчины были близко посаженные глаза, от него разило гнилой рыбой, но, по крайней мере, – учитывая, какие истории Мия слышала об ашкахской Пустыне Шепота, – щупалец у него не наблюдалось. Облокотившись на стойку бара в своем запятнанном переднике (кровь?), он вытирал грязную чашку еще более грязной тряпкой. Мия заметила, что один его глаз двигался чуть быстрее другого, точно ребенок, ведущий своего медлительного братца за руку.

– Доброй перемены вам, сэр, – поздоровалась Мия, стараясь говорить уверенно. – Благослови вас Аа.

– Прибыла ш Волкоедом? – прошепелявил он.

– Верно подмечено, сэр.

– Плачу по четыре бедняка каждую неделю, но клиенты оштавляют щедрые чаевые[16]. Двашать прошентов от торговли идет мне напрямую. Вше, что мне нужно, это пример твоей работы. По рукам?

Улыбка Мии утащила улыбку владельца трактира за стойку и тихо ее задушила.

Та умерла почти беззвучно.

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, сэр, – сказала девушка. – Я пришла не для того, чтобы устраиваться в ваше… – оглянулась, – …без сомнения, прекрасное заведение.

Мужчина шмыгнул носом.

– Жачем тогда пожаловала?

Она положила на стойку мешочек из овечьей шкуры. Сокровища внутри него заиграли звонкую мелодию, но звучали они отнюдь не как монеты. Если бы вы были дантистом, то догадались бы, что крошечный оркестр внутри мешочка состоял исключительно из человеческих зубов.

Она сделала паузу перед тем, как заговорить. Нужно было произнести слова, которые она так долго учила, что они начали ей сниться.

– Мое подношение для Пасти.

Мужчина посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Мия попыталась не выдать свой испуг и унять дрожь в руках. У нее ушло шесть лет, чтобы зайти так далеко. Шесть лет крыш, подворотен и бессонных неночей. Шесть лет пыльных фолиантов, кровоточащих пальцев и пагубного мрака. Наконец-то она стояла на пороге, всего в шаге от восхваляемых залов Красной…

– При чем тут Пашть? – моргнул владелец.

Мия стояла с каменным лицом, несмотря на жуткие кувырки, которые совершали ее внутренности. Обвела взглядом бар. Расхитители гробниц согнулись над картой. Группа местных зевак играла в «шлепок» заплесневелой колодой карт. Женщина в вуали и одеянии песочного цвета рисовала узоры на столе чем-то похожим на кровь.

– Пасть, – повторила Мия. – Это мое подношение.

– Пашть мертва, – нахмурился владелец трактира.

– …Что?

– Она умерла еще четыре иштинотьмы тому нажад.

– Пасть, – девушка нахмурилась. – Мертва. Вы с ума сошли?

– Это ты помянула мою штарую покойную матушку Паштию, девочка.

Понимание постучало ее по плечу и сплясало веселую джигу.

Та-да!

– Я говорю не о твоей мамаше, ты, еба…

Мия мысленно взяла себя за шиворот и хорошенько встряхнула. Затем прочистила горло и смахнула косую челку со лба.

– Я говорю не о вашей матери, сэр. А оПасти. Нае. Богине Ночи. Матери Священного Убийства. Сестре и жене Аа, той, кто сеет голодную тьму в каждом из нас.

– О, так ты говоришь о то-о-ойПашти.

– Да, – слово было камнем, брошенным прямо в лицо владельца трактира. –Пасти.

– Прошти, – смущенно сказал он. – У тебя прошто неражборчивое проижношение.

Мия прожгла его взглядом.

Мужчина за стойкой прокашлялся.

– Поближошти нет шеркви Пашти, девочка. Поклонение ей вне жакона, даже в нашей глубинке. Я не веду дела ш теми, кто поклоняется Ночи и им подобным. Плохо влияет на бижнеш.

– Вы же Жирный Данио, владелец «Старого Империала»?

– Я не жирный…

Мия стукнула кулаком по барной стойке. Несколько игроков в «шлепок» оглянулись.

– Но вас зовут Данио? – прошипела она.

Пауза. Мужчина задумался, нахмурив брови. Взгляд его медлительного глаза был направлен куда-то в сторону, словно его отвлекли красивые цветы или, возможно, радуга[17].

– Ага, – наконец ответил Данио.

– Мне сказали – предельночетко сказали, прошу заметить, – зайти в «Старый Империал» на побережье Ашкаха и отдать Жирному Данио мое подношение. – Мия толкнула мешочек по стойке. – Берите.

– Что в нем?

– Трофей убийцы, убитого в ответ.

– А?

– Зубы Августа Сципио, верховного палача итрейского Сената.

– Он придет жа ними?

Мия закусила губу. Закрыла глаза.

– …Нет.

– А как же, бежна его побери, он потерял швои…

– Он не терял их! – Мия подалась вперед, проклиная вонь. – Я вырвала их из пасти, после того как перерезала его жалкую глотку!

Жирный Данио умолк. Его лицо сталопочти задумчивым. Мужчина наклонился, обдав ее зловонием испорченной рыбы, и к глазам Мии подступили непрошеные слезы.

– Прошти, девочка. Но на кой мне жубы какого-то мертвого ублюдка?

Дверь со скрипом отворилась, и в «Старый Империал», пригнувшись, вошел Волкоед, держась так, словно он владел половиной заведения[18]. За ним ввалилась дюжина его матросов, они с трудом втискивались за грязные столики и занимали места у скрипучей барной стойки. Виновато пожав плечами, Жирный Данио принялся обслуживать двеймерских моряков. Когда он направился к столикам, Мия поймала его за рукав.

– Сэр, у вас есть свободные комнаты наверху?

– Конечно. Один бедняк жа неделю, плюш бешплатный жавтрак.

Мия вложила железную монету в ладонь мужчины.

– Пожалуйста, сообщите мне, когда потребуется доплата.

Неделя без новостей. Ни знака, ни малейшего шепота, не считая воя ветра из пустыни.

Команда «Кавалера Трелен» ночевала на борту корабля, пока пополняла припасы, но часто пользовалась услугами города. Их типичная неночь начиналась с трапезы в «Старом Империале», продолжалась в объятиях донны Амиль и ее «танцовщиц» в заведении с говорящим названием «Семь вкусов»[19] и заканчивалась все в том же «Старом Империале» за спиртным, песнями и регулярной дружеской поножовщиной. Лишь один мужчина лишился пальца за время их стоянки. Но владелец пальца отнесся к потере с юмором.

Мия сидела в темном углу и смотрела на мешочек с зубами палача, лежавшем на столе. Ее взгляд метался к двери при каждом скрипе. Время от времени она заказывала порцию поразительно острого (и, чего уж там, вкусного) чили Жирного Данио под названием «вдоводел». Она мрачнела с каждым днем, а дата отплытия «Кавалера» все близилась.

Неужели Меркурио ошибся? Прошло много лет с тех пор, как он отослал своего последнего ученика в Красную Церковь. Может, ее поглотили пески? Может, люминаты наконец отправили их на покой, как клялся сделать судья Рем после Резни в истинотьму?

«Возможно, это проверка. Смотрят, не сбежишь ли ты отсюда, как испуганный ребенок…»

Она гуляла по городу при перемене каждой неночи и подслушивала у дверей, оставаясь почти невидимой под плащом из теней. Теперь Мия знала жителей Последней Надежды как свои пять пальцев. Провидицу, которая гадала местным женщинам, толкуя знаки по истрепанному томику с ашкахскими письменами, хотя на самом деле не могла их прочесть. Мальчика-раба из «Семи вкусов», замыслившего убить свою госпожу и сбежать в пустыню.

Люминаты из легиона, размещенного в гарнизонной башне, были самыми жалкими солдатами, которых Мия когда-либо встречала: два десятка мужчин, застрявших на окраине цивилизации, всего в паре солнцестальных клинков от ужасов ашкахской Пустыни Шепота. Поговаривали, что ветер, дувший со стороны развалин древней империи, сводил людей с ума, но Мия верила, что скука справлялась с этим быстрее ветров-шептунов. Легионеры только и делали, что говорили о доме, женщинах и совершенных грехах, за которые их отправили в жопу республики[20]. Уже через неделю Мию начало тошнить от их болтовни. И никто ни разу не обмолвился о Красной Церкви.

Спустя семь перемен после прибытия в Последнюю Надежду она наблюдала, как экипаж «Кавалера» собирает манатки. Матросы перекликались хриплыми от грога голосами. Какая-то частичка ее подумывала пробраться на борт, пока они готовились к отплытию. Вернуться домой к Меркурио. Но, по правде говоря, она зашла слишком далеко, чтобы теперь сдаться. Если Церковь думает, что она подожмет хвост при первом же препятствии, то они совсем не знают Мию.

Сидя на крыше «Старого Империала», она смотрела, как «Кавалер» отплывает от берега, и курила сигариллу. Ветры-шептуны дули со стороны пустыни – бесформенные, как сны. Девушка опустила взгляд на кота – который на самом деле не кот, – сидевшего в длинной тени, откидываемой солнцами. Его голос был как поцелуй бархата на коже младенца:

– …Ты боишься…

– Тебя это должно радовать.

– …Меркурио не послал бы тебя сюда без необходимости…

– Люминаты годами пытались уничтожить Церковь. Резня в истинотьму изменила правила игры.

– …Если бы их постигла беда, остались бы следы…

– Предлагаешь отправиться в Пустыню Шепота и поискать их?

– …Можно поступить и так. Или же ждать здесь, или вернуться домой…

– Ни один из вариантов меня не привлекает.

– …Уверен, предложение Жирного Данио еще в силе…

Ее улыбка была бледной и слабой. Девушка снова повернулась к морю, глядя, как солнце блестит и вспыхивает на ощерившихся волнах. Затем щедро затянулась и выдохнула серое облачко дыма.

– …Мия?..

– Да?

– …Тебе не нужно бояться…

– Я и не боюсь.

Молчание, наполненное шепотом ветров.

– …Врать тоже не нужно…

Закончилось все тем, что Мия начала красть вещи для своих припасов.

Бурдюки, сухие пайки и палатку она стащила из лавки «Товары на каждый день и предметы для похорон “Последняя Надежда”». Одеяла, виски и свечи – из «Старого Империала». Девушка уже выбрала себе лучшего жеребца в гарнизонной конюшне, несмотря на то, что в седле она чувствовала себя так же уютно, как монашка – в борделе.

Мия убеждала себя, что воровство помогает ей оставаться в форме, а тайные вылазки назад в лавки, для того чтобы оставить на прилавке компенсацию за украденное, оказались неплохой забавой[21]. Устроившись у очага в «Империале», Мия наслаждалась последней миской чили «вдоводела» и ждала завывания ветров неночи, несущих с собой благословенную прохладу после дня раскаленной жары.

Тут входная дверь скрипнула, и Мия подняла глаза на клубы пыли, залетевшие внутрь.

Вошедший юноша походил на двеймерца – татуировки на лице из чернил левиафана (ужасного качества), тяжелая копна дредов. Но его кожа была скорее оливковой, нежели смуглой, и он выглядел слишком низеньким для уроженца островов; всего на голову выше Мии, по правде говоря. Он был одет в черную кожу и носил потертые ножны с ятаганом. Пахло от него лошадью и долгой дорогой. Зайдя внутрь, он обшарил карими глазами каждый уголок. Пока его взгляд проходился по нишам, Мия завернулась в тени и растворилась в них, как водяной знак.

Юноша повернулся к Жирному Данио, который чистил все ту же грязную чашку все той же грязной тряпкой. Пристально глядя на владельца трактира, заговорил голосом нежным, как бархат:

– Доброй перемены вам, сэр.

– Ага, – ответил Жирный Данио. – Жачем пожаловал?

– Чтобы отдать вам это.

Юноша поставил на барную стойку деревянный коробок. Глаза Мии сузились, когда в нем что-то загремело. Двеймерец снова окинул бар взглядом, после чего произнес напряженным шепотом:

– Мое подношение. Для Пасти[22].

Глава 4 Доброта

Капитан Лужица любил свою Мию.

В конце концов, он знал ее с тех пор, как был котенком. Еще до того, как он успел позабыть тепло крошечных тел своих братьев и сестер, она носила его на руках и целовала в маленький розовый носик, и кот знал, что девочка всегда будет центром его мира.

Поэтому, когда судья Рем нагнулся, чтобы схватить ее за запястья по приказу консула, Капитан Лужица зашипел сквозь оскаленные желтые зубы, вытянул когтистую лапу и расцарапал лицо судьи от глаза до губы. Мужчина взревел и схватил храброго Капитана одной рукой за голову, а другой – за тельце и, почти отточенным движением, скрутил его.

Звук напоминал треск влажных палок – слишком громкий, чтобы Мия смогла его перекричать. После этого жуткого хруста в руке судьи повисла безвольная черная тушка; теплая, мягкая тушка, с которой Мия засыпала каждую неночь и которая уже никогда не замурчит.

В тот момент девочка утратила самообладание. Она выла, царапалась, во что-то впивалась ногтями. Чуть погодя она смутно осознала, что другой люминат забросил ее на плечо. Судья прижал ладонь к кровоточащей ране на лице и достал меч, вспыхнувший пламенем вдоль всего лезвия; сталь засияла ослепляющим мучительным светом.

– Не здесь, Рем, – осадил его Скаева. – Не марай руки.

Судья заорал на своих людей, мать Мии вскричала и начала брыкаться. Девочка звала маму, но тут ее сильно ударили по голове, и Мии потребовались все силы, чтобы не упасть в черноту под ногами. Крики донны Корвере затихали вдали.

Черная лестница, спиралью идущая вниз. Проход вдоль Хребта – не восхитительный холл из полированной белой могильной кости с хрустальными люстрами и костеродными[23] во всей красе, а тускло освещенный и очень узкий туннель, ведущий наружу. Мия, прищурившсь, взглянула вверх – на Ребра, дугой тянущиеся к выбеленным небесам, на величественные здания Совета, библиотеки и обсерватории. А потом мужчины затолкали ее в пустую бочку, накрыли бочку крышкой и бросили в запряженную тележку.

Послышался удар хлыста, и тележка сдвинулась с места, грохоча колесами по брусчатке. Люминаты сидели рядом с девочкой, но она не разбирала их слов, еще не оправившись от воспоминаний об изувеченном Капитане Лужице, лежавшем на полу, и ее матери, закованной в цепи. Мия ничего не понимала. Дерево бочки царапало ей кожу, щепки цеплялись за платье. Она чувствовала, как тележка переезжает один мост за другим, дымка полусознания так истончилась, что девочка начала плакать, всхлипывая и икая. По бочке стукнул чей-то грубый кулак.

– Заткнись, соплячка, или я дам тебе повод для рыданий!

«Они убьют меня», – подумала Мия.

По ней пробежал озноб. Не от мысли о смерти, прошу заметить; по правде говоря, каждый ребенок считает себя бессмертным. Озноб был физическим ощущением, вытекающим из темноты внутри бочки и сворачивающимся вокруг ее ног; холодным, как ледяная вода. Мия почувствовала чье-то присутствие – или, скорее, отсутствие. Похожее на чувство опустошения после длительных объятий. И тогда она поняла, твердо и уверенно, что в бочке вместе с ней кто-то есть.

Наблюдает.

Ждет.

– Кто здесь? – прошептала она.

Рябь в черноте. Бесшумное чернильное землетрясение. И там, где секунду назад ничего не было, что-то блеснуло в лучиках света, пробивающихся сквозь крошечные щели в крышке бочки. Что-то длинное и острое, какой может быть только могильная кость с рукояткой в форме вороны в полете. Последний раз Мия видела ее под занавесками, после того, как консул Скаева отмахнулся от руки ее матери и заговорил о мольбе и обещаниях.

Стилет донны Корвере.

Она потянулась, чтобы достать кинжал из-под ног. Девочка могла поклясться, что на долю секунды увидела свет, мерцающий, как бриллианты в океане черноты. Мия ощутила столь безграничную пустоту, словно падала в бездну – вниз, вниз в изголодавшуюся тьму. А затем ее пальцы сомкнулись на обжигающе холодной рукоятке кинжала, и она крепко за нее ухватились.

Мия почувствовала нечто во мраке вокруг себя.

Медный привкус крови.

Пульсирующий поток ярости.

Тележка подпрыгивала на кочках, живот девочки крутило, пока, наконец, колеса не замерли. Бочку вытащили из тележки и с такой силой кинули на землю, что Мия чуть не откусила себе язык. Она вновь услышала голоса и на сей раз смогла разобрать слова:

– Меня уже тошнит от этого, Альберий.

– Приказы есть приказы. Люминус инвикта, помнишь?[24]

– Отвяжись.

– Хочешь разозлить Рема? Скаеву? Спасителей гребаной республики?

– Спасители, как бы не так! Ты никогда не задумывался, как они это провернули? Схватили Корвере и Антония прямо посреди вооруженного лагеря?

– Нет, Пасть тебя побери! Лучше помоги мне.

– Я слышал, что это была магия. Черная аркимия. Скаева в сговоре…

– Хватит блеять, как овца! Кого волнует, как они это сделали? Корвере был гребаным предателем и получил по заслугам.

С бочки сняли крышку. Мия, заморгав, посмотрела на мужчин в темных плащах, надетых поверх белых доспехов. У первого руки были размером со ствол дерева, а ладони – с тарелку. У второго – красивые голубые глаза и улыбка человека, который душил щенков на досуге.

– Зубы Пасти! – выругался первый. – Ей же не больше десяти.

– До одиннадцати она не доживет, – пожал плечами второй. – Не дергайся, девочка. Скоро все закончится.

Душитель щенков взял Мию за шею и достал из-за пояса длинный острый нож. И там, в отражении на полированной стали, девочка увидела свою смерть. Было бы куда проще закрыть глаза и ждать. В конце концов, ей всего десять лет. Одинокая, беспомощная и напуганная. Но правда заключается в том, дорогие друзья, что не важно, сколько солнц в вашем небе. Их количество сути не меняет. В этом мире, как и в любом другом, живут два типа людей: те, кто бежит, и те, кто борется. Существует много определений для описания свойств людей второго типа. Берсеркер. Инстинкт убийцы. Сила есть – ума не надо.

Несмотря на непродолжительное знакомство с юной Мией, вы вряд ли удивитесь, узнав, что перед лицом опасности в виде головореза с ножом, в тот момент, когда воспоминания о казни отца были так свежи в ее памяти,

никогда не отводи взгляд

никогда не бойся

она, вместо того чтобы сдаться и расплакаться, как поступила бы любая другая десятилетняя девочка, вцепилась в стилет, обнаруженный во тьме, и ткнула им прямо в глаз душителя щенков.

Мужчина закричал, прикрыв лицо руками, и упал, между пальцами хлынула кровь. Мия выбралась из бочки, ослепленная ярким светом после долгого пребывания в темноте. Девочка почувствовала, как нечто выползло вместе с ней, свернулось в тени, тянуло ее за ноги. Мию привезли к какому-то безымянному мосту над узким каналом, забитым мусором; все окна в окрестных домах были заколочены.

Глаза мужчины с руками-стволами округлились под громкие завывания напарника. Он достал солнцестальный меч, на кончике которого плясало пламя, и шагнул к девочке. Но его внимание привлекло какое-то движение у ее ног, и, опустив взгляд, он увидел, как тень Мии зашевелилась. Она извивалась и царапалась, словно живая, и протягивала к нему свои голодные ручищи.

– Упаси меня Свет, – выдохнул он.

Меч задрожал в руке головореза. Мия попятилась по мосту, в трясущемся кулаке был зажат окровавленный кинжал, нечто по-прежнему отталкивало ее в сторону. Когда душитель щенков с трудом поднялся на ноги, с лицом, окрашенным кровью, девочка сделала то, что сделал бы любой на ее месте, – и лети оно в бездну, выражение «сила есть – ума не надо».

– …Беги!.. – прошептал тоненький голосок.

И она побежала.

У двеймерца состоялась та же беседа с Жирным Данио, что и у Мии[25], но выдержал он ее с невозмутимым достоинством.

Трактирщик сообщил ему, что одна девушка уже спрашивала о богине Ночи, затем показал на ее столик – по крайней мере, на столик, за которым она сидела раньше. К тому времени Мия уже прокралась по лестнице и слушала их разговор из-за угла, не издавая ни звука, как итрейский железный священник[26].

Пробормотав слова благодарности, двеймерец спросил, есть ли в заведении свободные комнаты, и заплатил монетой из хиленького мешочка. Он уже направлялся к лестнице, когда один из местных игроков, джентльмен по имени Скаппс, остановил его вопросом:

– Ты один из увальней Волкоеда?

Юноша ответил мягким баритоном:

– Я не знаю никакого Волкоеда.

– Он не член экипажа «Кавалера». – Мия узнала голос Лема, брата Скаппса. – Глянь, какой низенький. Парень едва достает до яиц Волкоеда!

Смех.

– Может, в этом и смысл?

Снова смех.

Двеймерец подождал, не последует ли дальнейших издевок, после чего продолжил подниматься по лестнице. Мия скользнула к себе в комнату и стала наблюдать через замочную скважину, как он идет к своей двери. Его шаги были не громче шепота, хотя Мия знала, что половицы пищали, как семейка резаных мышей. Юноша оглянулся через плечо на дверь ее комнаты, принюхался и скрылся в своей каморке.

Мия сидела на кровати и размышляла, стоит ли познакомиться с ним или просто покинуть Последнюю Надежду в конце перемены, как и было запланировано[27]. У них определенно одна цель, но незнакомец вполне мог оказаться хладнокровным психопатом. Вряд ли у большинства послушников, ищущих Красную Церковь, были такие же альтруистические мотивы, как у нее.

Едва городские часы отбили неночь, как Мия услышала, что юноша спускается вниз – тихий, как бархат. Ее тень зашевелилась и вытянулась, иллюзорные когти зацарапали половицы.

– …Если я не вернусь к утру, передай маме, что я люблю ее…

Девушка фыркнула, и кот из теней скользнул под дверь. Она ждала долгие часы, читая при свечах, вместо того чтобы поднять ставни и впустить солнечный свет. Если она хочет покинуть город в эту перемену, ей придется дождаться двенадцатого удара часов, когда происходит смена караула. Так будет легче украсть жеребца. Мысль, что она может просто купить какую-нибудь старую клячу, тянула руку в конце воображаемого класса, но на нее тут же шикнула другая мысль: Мия отправится в пустыню только на лучшем коне из арсенала этого города[28].

Внезапно она ощутила волну озноба, чувство опустошенности, и в этот момент кот из теней запрыгнул к ней на кровать. Моргнул глазами, которых не было. Безуспешно попытался замурчать.

– Ну?

– …Он поужинал, в процессе наблюдая за теми, кто его оскорблял, а затем последовал за ними домой…

– И убил?

– …Написал в их бочку с водой…

– Значит, не кровожадный. А потом?

– …Забрался на крышу конюшни. С тех пор он наблюдает за твоим окном…

Мия кивнула.

– Так и думала, что он заметил меня, когда пришел.

– …Умный парень…

– Давай проверим насколько.

Мия собрала вещи, положила связку книг в маленький непромокаемый мешок и закинула его за спину. Девушка надеялась, что сможет уйти незамеченной, но раз этот двеймерец наблюдает за ней, то вопрос со знакомством решен. Осталось придумать, чем оно закончится.

Она тихо вышла из комнаты и прокралась по скрипящим половицам, которые не издали ни звука. Скользнув к пустовавшей комнате напротив ее двери, достала две отмычки из тонкого портмоне. Затем приступила к работе и через пару минут услышала тихий щелчок. Мия вылезла из окна и помчалась по крыше, чувствуя, как солнечный свет обжигает обветренное небо, а адреналин покалывает в пальцах. Было приятно снова заняться делом. Снова преодолевать испытания.

Мия метнулась по проулку между «Империалом» и соседней пекарней, ее ботинки не издавали ни шороха на дороге. Не-кот брел впереди, осматриваясь вокруг своими не-глазами.

Как когда-то за окном палача, Мия потянулась и схватила тени вокруг себя. Словно искусная рукодельница, она ловкими пальчиками сплетала нити тьмы в плащ. Плащ, который незаметен для несведущих глаз.

Плащ из теней.

Называйте это как хотите, дорогие друзья. Чудотворство. Аркимия. Механика. Магия. Подобно любой силе, она требует жертв. Когда Мия оплела себя тенями, свет померк перед ее взором. Как обычно, ей стало трудно видеть сквозь вуаль тьмы, но и ее было трудно увидеть за ней. Мир размылся, помутнел, завесился чернотой – ей пришлось идти медленно, чтобы не споткнуться и не упасть. Но, обернутая в свои тени, она незаметно продвигалась дальше под сердитым взглядом неночи – просто акварельное пятно на холсте мира.

Мия дошла до боковой стены конюшни и начала наощупь карабкаться по водосточной трубе. Забравшись на крышу, она прищурилась в своем мраке и заметила в тени дымохода двеймерца, наблюдающего за окном ее спальни. Девушка осторожно двинулась вперед, ступая по черепице и мысленно возвращаясь в сарай старика Меркурио – по полу разбросаны засохшие листья, горло горит от жажды после трех перемен без питья, вокруг графина с кристально чистой водой спят четыре бешеных пса.

Мотивация была жизненным кредо старика, неоспоримым и истинным.

Уже близко. Мия не знала, говорить или действовать, начинать или кончать. Где-то в двадцати шагах от него увидела, как юноша напрягся и повернул голову. А затем перекатилась по крыше под залпом из трех ножей, пущенных с молниеносной скоростью и сверкнувших в свете треклятого солнца. Будь сейчас истинотьма, он уже был бы у нее в кулаке. Будь сейчас истинотьма…

Не смотри.

Она вскочила на ноги и достала стилет, ее тени извивались по черепице и тянулись к юноше. Двеймерец выхватил ятаган, в другой его руке были зажаты еще два кинжала. Темные дреды качались у него перед глазами. Таких отвратительных татуировок Мия еще не видела – словно их нарисовал незрячий во время приступа эпилепсии. А вот само лицо…

Парочка, разглядывая друг друга, застыла, они были бездвижны словно статуи; казалось, что прошли не секунды, а часы, пока над ними завывал шторм.

– У вас очень хороший слух, сэр, – наконец произнесла она.

– Но ваша поступь лучше, Бледная Дочь. Я ничего не слышал.

– Тогда как?

Юноша улыбнулся, и на его щеке появилась ямочка.

– От вас воняет сигарилловым дымом. Гвоздика, кажется?

– Это невозможно. Я стою против ветра.

Двеймерец взглянул на тени, извивающиеся, как клубок змей, у его ног.

– Похоже, в этих краях невозможное в порядке вещей.

Мия уставилась на него. Крепкий, резкий, гибкий и быстрый. Рапира в мире палашей. Меркурио читал людей лучше, чем кто-либо другой, и научил ее делать выводы в мгновение ока. Кем бы ни был этот парень, каковы бы ни были причины, которые побуждали его искать Церковь, он не психопат, не из тех, кто совершает убийство ради убийства.

Любопытно.

– Вы ищете Красную Церковь, – сказала она.

– Тот толстяк отказался брать мое подношение.

– Как и мое. Думаю, нас испытывают на прочность.

– Я тоже так подумал.

– Возможно, они покинули эти места. Я собиралась отправиться в пустыню и поискать их.

– Если хотите умереть, есть более гуманные способы, – юноша указал за стены Последней Надежды. – Да и с чего вы начнете?

– Я планировала идти по запаху, – Мия улыбнулась. – Но что-то мне подсказывает, что лучше довериться вашему чутью.

Двеймерец внимательно на нее посмотрел. Холодный, изучающий взгляд карих глаз прошелся по телу Мии. Затем скользнул по кинжалу в ее руке. По теням у его ног. По шепчущей пустыне за спиной.

– Меня зовут Трик, – представился он, пряча ятаган за пояс.

– …Трик? Вы уверены?

– Уверен ли я в своем имени? Так точно.

– Я не хотела вас оскорбить, сэр, – ответила Мия. – Но если мы отправимся в Пустыню Шепота вместе, то должны по крайней мере быть честны друг с другом и использовать настоящие имена. А вас не могут звать Триком.

– …Ты назвала меня лжецом, девочка?

– Я никак вас не называла, сэр. И буду очень благодарна, если вы перестанете называть меня «девочкой», как если бы это слово было родственным тому, в чем вы испачкали подошву ботинок.

– …Странный у тебя способ заводить друзей, Бледная Дочь.

Мия вздохнула. Взяла свой гнев за ухо и опустила его на колени.

– Я читала о двеймерском обычае давать ритуальные имена. Их придумывают по заданному шаблону. Сначала существительное, потом глагол. Например: Спинолом, Волкоед, Свинолап.

– Свинолап?..

Мия моргнула.

– Свинолап был одним из самых презираемых двеймерских пиратов на свете. Наверняка вы о нем слышали.

– Я никогда не любил историю. За что же его презирали?

– За то, что лапал свиней[29]. На протяжении почти десяти лет он был грозой фермеров от Стормвотча до Донспира. За его голову обещали награду в триста железных. Ни одна свинья не чувствовала себя в безопасности.

– …И что с ним случилось?

– Люминаты. Их мечи сделали с его лицом то же, что он делал со свиньями.

– А-а-а.

– Поэтому вас не могут звать Трик.

Юноша осмотрел ее сверху донизу со странным выражением на лице. Но, когда он заговорил, в его голосе послышалась железная твердость. Оскорбленное чувство достоинства. Укрощенная, пожизненная злость.

– Меня зовут Трик, – повторил он.

Мия, прищурив глаза, бросила на него быстрый взгляд. Не парень, а сплошная загадка. А она всегда питала слабость к загадкам.

– Мия, – наконец представилась девушка.

Двеймерец медленно и уверенно зашагал к ней по черепице, не обращая никакого внимания на тени под ногами. Затем протянул руку. Пальцы в мозолях, на указательном – кольцо в форме трех змеевидных морских драков, сплетенных вместе. Мия снова оценивающе посмотрела на юношу, на шрамы и безобразные татуировки, на оливковую кожу, широкие и мускулистые плечи. Облизала губы и почувствовала солоноватый привкус пота.

Тени покрылись рябью под ее ногами.

– Рад знакомству, донна Мия, – сказал он.

– И я, дон Трик.

И, улыбнувшись, она пожала ему руку.

Глава 5 Комплименты

Девочка промчалась по узким улочкам, пересекла мост и ринулась вниз по ступенькам. На ее руках засыхала алая кровь. Нечто следовало за ней, темной лужицей неслось по пятам, шустро отскакивая от разбитых плит. Она понятия не имела, что это и чего хочет, – знала лишь то, что оно помогло ей, и без этой помощи она была бы такой же мертвой, как отец.

глаза открыты

ноги дергаются

из горла раздаются булькающие звуки

Мия подавила слезы, сжала руки в кулаки и побежала. Позади слышались крики и ругань душителя щенков и его приятеля. Но девочка была ловкой и быстрой, она ужасно боялась; страх даровал ей крылья. Она летела по кривым проулкам и над замусоренными каналами, пока наконец не сползла по стене в каком-то закутке, схватившись за бок.

В безопасности. Пока что.

Подобрав под себя ноги, Мия пыталась сдержать поток слез, как учила ее мама. Но они были гораздо сильнее и рвались наружу, пока она не сдалась. Икая и вздрагивая всем телом, она прятала зареванное лицо в красные от крови руки.

Отца повесили как предателя под надзором самого верховного кардинала. Мать заковали. Владения семьи Корвере передали тому ужасному судье Рему, скрутившему шею Капитану Лужице. А Юлий Скаева, консул итрейского Сената, приказал утопить ее в канале, как какого-то ненужного котенка.

Весь ее мир разрушили за одну перемену.

– Дочери, спасите меня… – выдохнула девочка.

Мия увидела, как тень под ней зашевелилась. Пошла волнами, словно поверхность воды, в которую бросили камешек. Как ни странно, она не боялась. Казалось, страх вытекал из нее, просачиваясь через кожу на ее ступнях. Она не ощущала ни угрозы, ни детской боязни чего-то неизведанного, притаившегося под кроватью, от которой раньше бросало в дрожь. Но она вновь ощутила то присутствие – или, скорее, отсутствие, – свернувшееся в ее тени на каменных плитах.

– И снова здравствуй, – прошептала Мия.

Она почувствовала это неосязаемое нечто. В своей голове. В груди. Девочка знала, что оно улыбалось – дружелюбная улыбка, которая отразилась бы и в глазах, имейся они у этого создания. Мия нащупала в рукаве окровавленный стилет, полученный с его помощью.

Подарок, спасший ей жизнь.

– Кто ты? – прошептала она в черноту у своих ног.

Ответа не последовало.

– У тебя есть имя?

Оно вздрогнуло.

Выжидая.

Вы-жи-да-я.

– Ты хороший, – объявила девочка. – Так что нужно подобрать тебе хорошее имя.

Очередная улыбка. Черная и нетерпеливая.

Мия тоже улыбнулась.

Решено.

– Мистер Добряк, – подытожила она.

Согласно табличке над стойлом, жеребца звали Рыцарем, но Мия довольно быстро узнала, что на самом деле он просто Ублюдок.

Сказать, что она не питала теплых чувств к лошадям, все равно что сказать, что мерины[30] не питают теплых чувств к ножам. Прожив почти всю жизнь в Годсгрейве, она редко нуждалась в этих животных, да и путешествовать на них, честно говоря, не самое большое удовольствие, что бы там ни говорили ваши поэты. Запах лошадей сродни меткому удару в уже сломанный нос, филейные части всадника часто бывали отмечены волдырями, а не просто синяками, не говоря уже о том, что копыта ненамного быстрее ног. И все эти минусы усугубляются, если у коня есть чувство собственной важности. К сожалению, у бедного Рыцаря оно имелось.

Жеребец принадлежал гарнизонному центуриону, костеродному воину легиона люминатов по имени Винченцо Гарибальди. Породистый, черный, как легкие трубочиста[31]. Получая лучший уход (и еду), чем большинство людей Гарибальди, Рыцарь не терпел никого, кроме своего хозяина. Посему, столкнувшись со странной девушкой в своем стойле, он раздраженно фыркнул и стал опорожнять мочевой пузырь, стараясь обрызгать максимально возможное количество квадратных метров вокруг.

Однако Мия, прожившая несколько лет рядом с рекой Розой, не потеряла сознание от вони конской мочи, а лишь быстро засунула жеребцу в пасть удила, чтобы заткнуть его. Девушке пришлось отсидеть трехнедельный срок на лошадиной ферме по «просьбе» старика Меркурио и, как бы она ни ненавидела этих тварей, за это время она хотя бы узнала, что уздечка надевается не на задницу[32]. Тем не менее, когда Мия накинула на Рыцаря попону, тот заметался по стойлу, и лишь спешный прыжок верхом на калитку уберег ее от неминуемой участи быть расплющенной в тонкий блинчик.

– Ради вздымающихся буферов Трелен, заставь его умолкнуть! – прошипел Трик, стоя у входа в конюшню.

– …Ты серьезно только что выругался, упомянув «буфера» богини?

– Забудь об этом, просто заткни его!

– Я предупреждала, что лошади меня не любят! И богохульство на тему груди Леди Океанов никак нам не поможет. Скорее, приведет к тому, что ты утонешь, извращенец.

– Меня, без сомнений, ждут долгие годы заключения в каком-то обоссанном подобии тюрьмы этого отстойника, чтобы покаяться в грехах.

– Попридержи исподнее, – прошептала Мия. – Отстойник будет занят какое-то время.

Трик недоумевал: о чем толковала эта девчонка? Но стоило ей скользнуть в стойло Рыцаря для очередной попытки его оседлать, как с гарнизонной башни раздался чей-то вой, молитвы к Всевидящему и вспышка столь красочной брани, что ее можно было подкинуть в воздух и назвать радугой. Ветер принес с собой такой едкий смрад, что у юноши заслезились глаза. Пока Мия осыпала тихими проклятиями голову Рыцаря, Трик решил разведать, из-за чего поднялась буча.

Мистер Добряк сидел на крыше конюшни и изо всех сил пытался изобразить любопытство, присущее настоящим котам. Он наблюдал, как двеймерец подкрадывается к башне и лезет по стене. Трик заглянул через окно внутрь, и его лицо под безыскусными татуировками позеленело. Затем он бесшумно приземлился на землю и вернулся в конюшню как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мия оседлала Рыцаря с помощью нескольких украденных кубиков сахара.

Юноша помог ей вывести фыркающего жеребца из конюшни. Мия была низенькой, а породистый конь – огромным, поэтому запрыгивать в седло пришлось с разбега. Взбираясь на мерина, она заметила зеленоватый оттенок кожи Трика и поинтересовалась:

– Что-то не так?

– Что, бездна их побери, происходит в той башне?

– Казус.

– Что?..

– Три сушеных бутона лиизианской ежевики, треть чашки экстракта мелассы и щепотка сушеного древесного корня. – Она пожала плечами. – Казус. Также известный как «бич ассенизатора».

Трик уставился на нее.

– Ты отравила целый гарнизон?

– Ну, строго говоря, их отравил Жирный Данио. Он подавал ужин. Я лишь добавила специи. – Мия улыбнулась. – Это не смертельно. Они просто немного страдают от… кишечного расстройства.

– Немного? – Юноша бросил испуганный взгляд на башню, представляя стоны и размазанные ужасы, спрятанные внутри. – Слушай, не обижайся, но в будущем готовить буду только я, лады?

– Как скажешь.

Мия бросила взгляд на пустыню за границей Последней Надежды и, отсалютовав гарнизонной башне, ударила пятками Рыцаря по бокам. Увы, вместо того чтобы лихо помчаться навстречу горизонту, девушка подлетела в воздух, и ее короткий полет закончился приземлением прямо в кучу мусора на обочине дороги. Она перекатилась в грязи, потирая зад, и окинула ржущего жеребца уничижительным взглядом.

– Вот ублюдок! – прошипела Мия.

Затем посмотрела на Мистера Добряка, сидящего рядом.

– Ни. Одного. Гребаного. Слова.

– …Мяу…

Дверь гарнизонной башни распахнулась от резкого удара. На улицу, пошатываясь, вышел оскверненный центурион Винченцо Гарибальди, придерживая рукой расстегнутые штаны.

– Воры! – простонал он.

С сомнительным достоинством центурион люминатов вытащил свой меч. Сталь засияла ярче, чем солнца в небе. От одного его слова по краю лезвия запылали язычки пламени, и мужчина поплелся вперед с лицом, искаженным от праведного гнева.

– Именем Света, остановитесь!

– Ради персиков Трелен, уходим!

Трик запрыгнул в седло Рыцаря и перекинул Мию перед собой, как мешок с изрыгающей ругательства картошкой. А затем, после еще одного удара в бока острыми каблуками, жеребец поскакал, унося парочку прочь, навстречу неминуемой гибели[33].

Отъехав на приличное расстояние, пара сделала крюк, чтобы забрать жеребца Трика – высокого каштанового коня с необъяснимым именем Цветочек, – прежде чем помчаться в пустыню. «Бич ассенизатора» сделал свою работу; погоня гарнизона Последней Надежды длилась недолго и была очень беспорядочной. Вскоре их преследователи исчезли из виду, и Мия с Триком замедлились до рыси.

Пустыня Шепота, как ее назвали, была пустошью, ничего мрачнее которой Мия еще не видывала. Горизонт, иссушенный ветрами, наполненными едва слышными голосами, покрывался коркой, как потрескавшиеся губы нищего. Второе солнце, целующее небо, как правило, предзнаменовало начало холодной зимы в Итрее, но здесь царила жгучая жара. Мистер Добряк, свернувшись в тени Мии, чувствовал себя таким же несчастным, как его хозяйка. Надвинув (украденную, а затем оплаченную) треуголку на лоб, девушка осматривала дорогу впереди.

– Скорее всего, церковники гнездятся на возвышении, – начал Трик. – Предлагаю начать с тех гор на севере, а потом свернуть на восток. После этого, вероятно, нас иссушат до смерти пыльные призраки или съедят песчаные кракены, так что нашим скелетам будет все равно, где им гнить.

Ублюдок слегка взбрыкнул, и Мия выругалась. Ее ноги болели от долгого сидения в седле, а зад готов был помахать белым флагом. Она указала на обломок одинокой скалы в десяти милях от них.

– Туда.

– При всем уважении, Бледная Дочь, я сомневаюсь, что величайший анклав убийц в этом мире расположился в такой близости к вонючим свинофермам Последней Надежды.

– Согласна. Но мне кажется, что нам стоит разбить лагерь. Похоже, поблизости есть родник. И могу поспорить, что сверху открывается хороший вид на Последнюю Надежду и пустыню.

– Мне казалось, мы следовали за моим чутьем?

– Я предложила это лишь в интересах того, кто может нас слышать.

– Слышать?

– Мы же сошлись на том, что это испытание, верно? Что Красная Церковь проверяет нас?

– Да, – двеймерец медленно кивнул. – Но в этом нет ничего удивительного. Твой шахид ведь готовил тебя к предстоящим испытаниям?

Мия резко дернула за поводья, когда Ублюдок попытался развернуться в пятый раз за пять минут.

– Старик Меркурио обожал устраивать проверки на прочность, – ответила она. – Каждая минута могла быть неким замаскированным испытанием[34]. Но дело в том, что он никогда не давал мне задач, с которыми я не могла бы справиться. Вряд ли Церковь чем-то отличается. Итак, какова наша единственная подсказка? Какая часть головоломки стала общей для нас?

– Последняя Надежда…

– Именно. Я сомневаюсь, что Церковь самодостаточна. Даже если они выращивают кое-что для пропитания сами, они нуждаются и в других припасах. Я копалась в трюмах «Кавалера» и обнаружила там товары, которые без надобности выродкам Последней Надежды. Думаю, у Церкви есть тут последователи. Может, они приглядывают за желающими вступить в их ряды, но, что важнее, они доставляют товары в крепость Церкви. Все, что нам нужно, это найти навьюченный караван, направляющийся в пустыню. И проследить за ним.