Глава семнадцатая


Воздетый Рог


Чем изощрённее Ложь, тем больше она являет форму Истины и тем больше обнажает истину Истины. Посему не опасайтесь чужих Писаний. Глубоко испивайте из Чаши Лжи, ибо Чаша сия допьяна напоит вас Истиной.

- Сорок четыре Послания, ЭККИАН I


Ранняя Осень, 20 Год Новой Империи (4132, Год Бивня), Голготтерат.


Гораздо больше душ погибло в межплеменных войнах, последовавших за битвой на реке Кийют, нежели в самом легендарном сражении. Бесконечные стычки, голод и нищета едва не привели Народ Войны на грань исчезновения. По всей Священной Степи старые матери открыто проклинали тех, кто нёс на себе свежие свазонды, называя этих людей фа’балукитами – жирующими на Несчастье. А затем из дымов Каратай явился Найюр урс Скиота, одинокий утемот, от щёк до ногтей на пальцах ног иссечённый шрамами, несущий больше свазондов, нежели любой воин Народа - как в прошлом, так и в настоящем. Принадлежащая ему «норсирайская наложница» не только не стала пятном на его чести, но, напротив, лишь добавила его образу таинственности. Она – дщерь Локунга, утверждал он, и никто не осмелился возразить ему. Старые матери стали называть её Салма’локу - именем кошмара из легенд Народа Войны. По ветру носились слухи – рассказы, полные скандальных и позорных подробностей о жизни Найюра, но истории эти в гораздо большей степени бросали тень на самих рассказчиков, нежели на людей, о которых велась речь. Начать с того, что утемоты оказались теперь рассеянными по всем уголкам Великой Степи. Что важнее, этот человек представлял собой подлинное воплощение Старой Чести — воина, разившего врагов при Зиркирте, сумевшего уцелеть при Кийюте, и, не увидев способа помочь возрождению Народа, отправившегося вовне, чтобы купаясь в крови чужаков, биться в войнах королей За Чертой…

Ещё большее значение имело то, что, как утверждали в рассказах о Ненавистной Битве памятливцы, именно он оказался единственным вождём, осмелившимся возразить Ксуннуриту Проклятому. И теперь, он вернулся, неся на своей коже и в своих венах хрипы сотен смертей и заявляя при этом, что Люди Войны – один Народ. Найюр урс Скиота…

Жесточайший из людей.

Некоторые говорили, что он захватил Степь в один день, и хотя всё было не совсем так – это утверждение близко к истине, ибо никто из противостоявших ему не обладал даже толикой его воли, не говоря уж о хитрости или авторитете. В разгар одного, напоённого свирепой яростью лета он раздавил всех, кто находил для себя преимущества в братоубийственных войнах, истребив при этом лишь тех, чья смерть была совершенно необходимой. Кровь Народа чересчур священна, чтобы бездумно растрачивать её – сказал он. Он распределил вдов среди могущественнейших воинов и отдал в рабство бесплодных женщин. Буря грядёт, говорил он, и Народу понадобятся все его сыновья.

Как же будут ликовать старые матери. Они будут рыдать от счастья, что им была уготована честь прожить достаточно долго и узреть его Пришествие. Они будут кланяться ему и, обнажая землю, рвать травы у его ног - дабы показать, что Степь и сей человек суть одно. Человек, которого они стали звать Вренкусом …

Искупителем.

Варварским отражением его заклятого врага.


Душа, подобно телу, знает, как съёживаться и сжиматься, как укрываться внутри самой себя, оберегая самое уязвимое и драгоценное. И, как и тело, надёжнее всего она стремится спрятать лицо. И посему, когда тащившая свою дочь Анасуримбор Эсменет, внезапно поскользнувшись, споткнулась, свободной рукой она в этот миг прикрывала собственное лицо. Её неспособность свидетельствовать происходящее превратилась в неспособность раскрыться – столь кошмарным ныне стал её мир.

Трупы…выпотрошенные и сожжённые, искромсанные и изувеченные, болезненно-бледные и прекрасные лица, глаза – тёмные и бездонные омуты размером с медные монетки – уставившиеся в грязь или на рассечённую плоть или просто взирающие вникуда сквозь безразличный ко всему лик Сущего.

Трупы…подёргивающиеся будто рыба, вываленная в доках на доски.

А там, по ту сторону истерзанных Оберегов – вздымающиеся, накатывающие со всех сторон бесконечные тысячи, беззвучно завывающие, размахивающие оружием, а затем погибающие в смещении раскалённых плоскостей, становящиеся лишь сверкающими и плавящимися силуэтами, резко оседающими или же отлетающими прочь.

И она делала шаг, находила опору, а затем волочила свою ношу, находила опору и волочила. Она была матерью и её дочь была единственным, что имело значение.

Её дочь - та ноша, что она волочила по трупам. Ту же дочь, что сейчас парила над ними, она не узнала.

Она делала шаг и искала опору, её обутая в сандалию нога при этом иногда погружалась в груду тел по колено. А затем она подтаскивала свою измученную дочь, волоча её вперёд, всегда вперёд.

До тех пор пока какая-то предательская её Часть не прошептала: Я знаю этих зверей…

Ибо она отталкивала их прочь всей целостностью своей жизни, их голод был звериным, как и их суждение… Они были вещами – голыми и подёргивающимися.

Позволив мимариной руке соскользнуть, она прижала обе своих ладони к лицу, для того лишь, чтобы, потеряв опору, рухнуть прямо в чудовищную мешанину мёртвых тел. Если она и кричала – никто не слышал. Она провалилась в гнездовище скользкой наготы, безуспешно пытаясь ухватится за влажную кожу, и, в конце концов, начала брыкаться от ужаса и замешательства.

Ты помнишь это…

Её визг был оглушительным.


Голготтерат превратился в остров, окружённый бушующим внутренним морем.

Орда обрушилась на его западные подступы, однако же, большая часть потопа хлынула на юг, где, уткнувшись в руины Склонённого Рога, иссякла до тонкой струйки из-за необходимости либо перебраться через усыпанные гигантскими золотыми обломками пустоши, либо вовсе обойти их. В результате всё больше и больше кланов устремлялось на север, огибая Голготтерат до тех пор, пока нечестивая крепость – и находящаяся внутри неё Великая Ордалия – не оказались полностью окружёнными.

Измученные воины Кругораспятия, продолжавшие осаждать укрепления врага, сами оказались в осаде. Все оставшиеся в живых сыны Верхнего Айнона были либо привлечены к обороне охваченных бурлящим морем внешних стен, либо выведены в резерв, чтобы кто-нибудь из них не дрогнул. Оставшиеся башни были очищены от уршранков и обеспечены гарнизоном. В брешах были воздвигнуты стены щитов, причём во многих случаях фаланги в глубину достигали десятков рядов.

Рыцари Бивня защищали самый южный пролом – глотку рухнувшего Склонённого Рога. Громадная, удивительным образом уцелевшая, хотя и треснувшая цилиндрическая секция лежала на скалах. Сквозь её внутренний проём открывался вид на горный хребет, состоящий из кусков расколовшегося золотого исполина – или, во всяком случае, на ту его часть, что позволяла разглядеть Пелена. Облачённые в железные кольчуги рыцари стояли в одном шаге от края секции и, сомкнув свои украшенные Бивнем и Кругораспятием щиты, кололи копьями и пронзали мечами нескончаемый вал нечеловеческих лиц, перехлёстывающийся через кромку цилиндра. Внутренние переборки секции грудой развалин лежали позади них. При этом, как оказалось, под ударом низвергшегося Рога склоны зазмеились множеством трещин, образовав проходы под сегментом, лежащим противоположной своей стороной на руинах внешних стен Голготтерата. Если бы не предусмотрительность великого магистра, на всякий случай разместившего внутри этих полостей сторожевые пикеты, шрайские рыцари были бы обречены. Как бы то ни было, эти пикеты быстро оказались уничтоженными, однако, с десяток оставшихся в живых воинов сумели взобраться на внутреннюю поверхность цилиндра более чем в ста пятидесяти локтях позади и выше того места, где были развёрнуты силы лорда Уссилиара. Они вопили, размахивали руками, швыряли в сторону строя шрайских рыцарей разного рода обломки и мусор, но, тем не менее, в этом титаническом шуме и грохоте оказались неспособными привлечь внимание никого из своих братьев. И лишь когда они начали бросаться навстречу смерти, лорд Уссилиар, наконец, заметил их и осознал нависшую над всеми ними угрозу. Повинуясь сигналам-касаниям, задние ряды развернулись, образовав строй в форме черепахи, состоящей из тысяч могучих воинов. На этот панцирь тут же обрушилась лавина обломков и метательных снарядов. Из кавернозных пустот, сливаясь в бурлящие потоки, вырвались толпы шранков. Опустившись на колени, Рыцари Бивня, подпёрли щиты плечами и заклинили их мечами, образовав тем самым нечто вроде импровизированного бастиона, и начали колоть вопящих и беснующихся врагов своими длинными кепалорскими ножами. Но и щиты раскалывались, а руки ломались и всё больше и больше беснующихся тварей врывались внутрь строя, создавая тут и там островки яростных рукопашных схваток. Люди, горбясь во мраке и тесноте, издавали крики, которых они и сами не слышали. Многие уже бормотали то, что им представлялось последними их проклятиями и молитвами, когда меж стыков щитов они увидели многоцветье рассыпающихся огней. Рыцарей Бивня спасли адепты Имперского Сайка – некогда ненавистнейшие из их врагов. Оставив кромку цилиндра, воины начали пробивать себе путь сквозь руины вглубь гигантской секции, взирая на то, как колдуны превращают поверхность огромного обруча за их спинами в огненный котёл.


Око Судии встаёт на колени меж влажной кожей и обугленными телами и смотрит вверх…

Видя как изящный сифранг, заливающий землю дождём из смерти, парит высоко, как само будущее – ведьма, насквозь пропитанная огнями своего проклятия и несущая на теле ожоги поверх ожогов.

Оно оборачивается…и зрит старую женщину, источающую ангельскую благодать, и старика, чья сущность – хрипящее пламя и трижды проклятый пепел.

Оно оглядывается вокруг…и видит шранков - хотя они суть нечто, лишь немногим большее, нежели очертания, какие-то сделанные углём наброски - летящих наземь под высверками ведьмовского ремесла, точно состриженные чёрные волосы.

Затем оно очень долго взирает на её живот…

И слепнет.


Укрепиться в юго-восточных брешах, как, собственно, и защищать их, оказалось легче всего – во всяком случае, поначалу. Тидонский король Хога-Хогрим и его вооружённые секирами и каплевидными щитами Долгобородые удерживали руины Дорматуз. Ревущие, краснолицые таны Нангаэлса, Нумайнерии, Плайдеола и других тидонских областей занимали позиции примерно в тридцати шагах позади чёрных стен, выстроившись на грудах щебня. К Северу от них король Коифус Нарнол и его галеоты защищали развалины Коррунц. В отличие от своей товарки Дорматуз, Коррунц рухнула целиком, образовав внутри кольца златозубых стен продолговатый выступ, представлявший собой практически полноценный бастион, обеспечивший воинственным северянам основу, необходимую для формирования их традиционной фаланги и надлежащей стены щитов. И посему они выдерживали бешеный, завывающий натиск своих врагов с дисциплинированным хладнокровием.

Королю Хринге Вулкьелту и его варварам-туньерам выпала задача оборонять наиболее хаотично разбросанные, а потому и наиболее коварные руины – пролом, оставшийся на месте Гвергирух, чудовищной надвратной башни, ранее защищавшей Внешние Врата Голготтерата. Здесь не существовало очевидной позиции для организации обороны. Тыльная часть башни осталась нетронутой, в то время как передовые бастионы превратились в развалины - хотя и в различной степени. Внутренние помещения и этажи, лишённые внешних стен, были открыты на всеобщее обозрение. Каменные блоки, размером с хижины, осыпались и лежали расколотыми. Неповреждённые стены вздымались отдельными участками, представлявшимися малопригодными к обороне. Вместо того, чтобы развернуть войска по периметру руин туньерский Уверовавший король принял решение защищать остатки громадного укрепления, разместив своих облачённых в чёрные доспехи воинов в тех самых залах и помещениях, откуда они несколькими стражами ранее выковыривали уршранков. Такое своеобразное развёртывание означало неизбежные потери, но туньеры и сами рассчитывали пустить тощим кровь. Благодаря своему воспитанию и природной кровожадности, они гораздо больше полагались на секиру, нежели на щит. Они знали, как сокрушить шранков и обратить их в бегство, как сбить их натиск, заставить тварей дрогнуть и отступить, дав себе возможность восстановить силы. И посему выпотрошенные галереи Внешних врат превратились в ужасную бойню.

Но даже их труды и потери меркли перед усилиями адептов Мисунсай. Паря над самими проломами и рядом с ними, тройки колдунов давным-давно обрушивали на истерзанное предполье Угорриора ужасающие Нибелинские Молнии. Они первыми заметили экзальт-магоса, шествующую к ним сквозь хлопья Пелены - яростно жестикулирующую и на самом пределе сил выпевающую хитросплетения убийственного сияния, низвергающиеся на кишащие шранчьи массы. Невзирая на обстоятельства, она двигалась с осторожной медлительностью, словно бы ступая по поверхности, сплошь покрытой какими-то ползающими существами. Внезапно где-то под неюразгорелось сияние гностических Оберегов – светящаяся чаша, с которой столкнулась её всесокрушающая и всесжигающая песнь.

И люди, столпившиеся на кручах Гвергирух, все до единого, увидели как эта чаша разбилась, а сияние Оберегов погасло….

Анасуримбор Серва парила в небесах, словно живой свет, изливающийся на живую круговерть – кишащую и бурлящую массу, бесконечно и неумолимо вливающуюся вовнутрь некого участка поверхности, вне зависимости от того насколько яростно и отчаянно она его выскабливала. Экзальт-магос крушила саму землю, испуская бритвенно-острые параболы разящего света. Целые шранчьи банды просто падали на собственные отрубленные конечности, корчась и извиваясь на грудах своих же трепыхающихся сородичей.

Люди ревели голосами, которые невозможно было услышать, некоторые, торжествующе, но большинство – предостерегающе, ибо любому глупцу было ясно, что она лишь роет яму в песке, скрытом водой.

И, словно бы услышав их, девушка внезапно повернулась к ним лицом, прогрохотав через всю забитую кишащими толпами равнину своим чародейским голосом:

- Ваша императрица нуждается в вас!

И вновь именно лорд Раухурль сумел ухватить благосклонность Шлюхи. Ни с кем не советуясь, он повел своих людей по осыпающемуся, неустойчивому гребню разрушенной внутренней стены Гвергирух до участка, откуда они могли сигануть прямо в шранчьи толпы. Один за другим холька приземлялись среди врагов – двести тринадцать могучих, широкоплечих воинов. Их кожа от охватившего их боевого безумия стала такой же алой, как и волосы, их клинки кружились размытым вихрем, дышащим свирепой, неистовой яростью. С мрачной, неторопливой решимостью верховный тан холька повёл своих людей вглубь беснующихся пустошей. Девять троек адептов Мисунсай сопровождали их, бичуя бурлящее буйство ослепительно-белыми высверками Нибелинских Молний.

Продвигаясь таким строем, они прорубали и прожигали себе путь сквозь кишащие толпами шранков просторы – плотный круг из кромсающих вражью плоть варваров, дрейфующий в окружении колдовских теней и осиянный снопами сверкающих вспышек. Могучие холька раз за разом вздымали, а затем обрушивали на врага свои топоры, с лезвий которых слетали брызги крови, отливающей в разрядах молний ярко-фиолетовыми отблесками. Те, кому, стоя на руинах Гвергирух или на прилегающих к ним стенах, представилась возможность как следует рассмотреть происходящее, всё это казалось кошмаром в той же мере, в какой и чудом – клочком божественной благодати, сделавшей характер и масштаб творящихся на их глазах событий чем-то абсолютным. Некоторым казалось, что судьба всего Мира зависит от исхода этого безумного предприятия, ибо невзирая на всю сверхъестественную мощь и свирепость холька, в их успехе не было и не могло быть ни малейшей уверенности. Людям чудилось, будто они не сделали ни единого вздоха, во время которого они бы не видели, как кто-то из краснокожих воинов падает, забитый дубинами или изрубленный шранчьими тесаками. Окровавленные лица. Глотки, заходящиеся напоённым омерзительным безумием воем. Казалось, боевой круг в любой миг может разорваться под натиском этой вспахивающей землю ярости.

Но холька всё же добрались до светоча экзальт-магоса, и, помедлив не более дюжины преисполненных колоссального напряжения сердцебиений, начали всё также неустанно пробивать себе путь обратно к скорлупе Гвергирух, теперь продвигаясь гораздо быстрее из-за помощи Сервы и поразительной мощи её Метагнозиса.

Слёзы навернулись на глаза людей, узревших, что Благословенная императрица спасена.

Сосеринг Раухурль лично нёс её в своих огромных руках, уже проходя по руинам Нечестивой Юбиль и увлекая Эсменет к безопасности Тракта.

Лишь сто одиннадцать уцелевших холька проследовали за ним.


Инку-Холойнас.

Чем дальше Анасуримбор углублялся во чрево Ковчега, тем больше Маловеби пронизывало ощущение какого-то погружения - словно они, опустившись на дно непроглядно-чёрного моря, проникли внутрь разбитого корпуса какого-то раззолоченного корабля – таков был его ужас.

Всё вокруг, некогда сопротивляясь движению вниз, было опрокинуто и перекручено. При этом, он, учитывая царящий повсюду мрак и собственное жалкое положение, был не в состоянии даже различить пределы помещения, в котором находился, не говоря уж о том, чтобы постичь его предназначение. Он знал лишь то, что они оказались в огромном золотом зале, освещаемом чем-то вроде чудовищной перевёрнутой жаровни размером с Водолечебницы Фембари, закреплённой на громадных, натянутых цепях таким образом, что она формировала нечто вроде потолка, простёршегося над полированным, обсидианово-чёрным полом. Извивающиеся языки бледного пламени сплетались и плясали на её поверхности – блекло-синие, зловеще-жёлтые и искрящиеся белые – только тянулись они, при этом, сверху вниз.

Удивление поначалу заставило его изо всех сил вглядываться в край своего поля зрения, стремясь разобраться, что это всё же за пламя, ибо, несмотря на неестественный характер его горения, Маловеби не ощущал в нём никакого колдовства.

Отврати очи прочь… - велело ему присутствие.

Он не знал - был ли этот голос его собственным, или же он принадлежал Аспект-Императору, но, вне всяких сомнений, он изогнул стрелу его внимания таким образом, будто принадлежал именно ему самому…

Вдали от сверхъестественного пламени, посреди зеркально-чёрного пола воздвигалось жуткое видение – нечто вроде трона, угадывающегося во множестве торчащих, словно шипы, массивных цилиндров, змеящихся наростов и извилистых решёток. Престол Крючьев, понял он, нечестивый трон короля Силя. Он кривился и выпирал мириадами углов, выпячивая в пещерный мрак зала какие-то абсурдные измерения и плоскости. Пол, внезапно осознал Маловеби, кончался сразу за этим громоздким сиденьем, обрываясь в пропасть, казавшуюся слишком необъятной, чтобы быть сокрытой от взора Небес. Бездну населяли отблески, отбрасывающие на противоположную сторону зала тени, указывающие на какую-то ошеломляющую конструкцию. Старый Забвири как-то показывал ему внутреннее устройство водяных часов, и сейчас, всматриваясь в этот непостижимый механизм, Маловеби испытывал точно такое же чувство. Он видел то, что являлось стыками и каналами, по которым циркулировала некие, вполне мирские силы, не имея, при этом, ни малейшего представления о характере и природе этих сил…

Не считая того, что вместилища их были невообразимо огромными.

И пленённый зеумский эмиссар внезапно подумал о ишроях древней Вири, размышляя о том, пронзали ли упыриное нутро Нин’джанджина чувства, подобные его собственным, в тот миг, когда тот впервые узрел чудеса Ковчега Ужасов? Испытывал ли он тот же страх? То же цепенящее неверие? Ибо сё было Текне, та самая мирская механика, к которой Маловеби и весь его чародейский род относились с таким презрением, только вознесённая превосходящим интеллектом до высот, превращающих всё их колдовство не более чем в дикарское гавканье. Ужасный ковчег, понял он, это водяные часы невероятно изящной работы, колоссальное устройство, ведомое каким-то внутренним, своим собственным одушевляющим принципом, порождающим всеподавляющие эффекты, энергии, распространяющиеся через эти лабиринты, устроенные…просто…как…

Какими же дураками они были! Маловеби едва ли не вживую видел, как они выплясывают и крутятся во Дворце Плюмажей – сатахан перебирает орешки у себя на ладони, стоящий рядом Ликаро источает яд, называя это мудростью, а оставшаяся часть разодетого и разукрашенного окружения кузена упивается до беспамятства, обмениваясь сплетнями, выискивая поводы для зависти и мелких обид – люди, всё больше и больше жиреющие и глупеющие, но пребывающие, при этом, в совершеннейшей убеждённости, что решают судьбы Мира. Какое идиотское высокомерие! Какое тщеславие! Праздные, льстивые души, опутанные похотью и леностью, растленные вином и гашишем, почитающие благом поливать грязью Анасуримбора Келлхуса – проклинать своего Спасителя!

Что за позор! Что за бесчестье навлекли они на Высокий и Священный Зеум! Вот почему он болтается у бедра Анасуримбора – и почему обречён! Вот почему умер Цоронга…

Он рассмотрел изнутри ужасающие взаимосвязи. И откровение, явившееся ему на площадке Инку-Холойнаса, теперь показалось Маловеби половинчатым – лишь скорлупой чего-то гораздо более фундаментального. Его «мир» оказался вдруг умерщвлённым, и на месте том воздвигся новый Мир -коренящийся в вере более основательной и глубинной. Неизведанный. Ужасающий. Ясно видимый, там, где ранее всё было смутным, и непроглядный там, где ранее всё было переполнено льстивыми фантомами. Наконец Маловеби постиг откровение, некогда явившееся казнённым его кузеном проповедникам – когда нечто, ранее бывшее Священным Писанием, внезапно превращается в выдумку, а выдумка становится чем-то вроде загадки.

Кем были инхорои? Нелюди утверждали, что они спустились на землю из Пустоты и лепили свою плоть, как гончары, придающие форму глине. Но что это означало? Что это могло означать? Неужели они воистину старше человечества?

И чем же был Ковчег? Кораблём для путешествий…меж звёзд?

Всех этих вопросов и откровений было для него чересчур много… И появились они чересчур быстро…

Вот почему Второй Негоциант лишь в последнюю очередь рассмотрел в клубящемся сумраке то, что следовало увидеть изначально – призрачно-белый лик, взирающий на них из укутанного тенями нутра нечестивого трона…

Рука видения, с ленивой медлительностью, свойственной разве что умирающим поэтам, скользнула вверх и коснулась лба.

- Силь сделал таким это место, - произнёс Мекеретриг.


У великого магистра Завета не было иного выбора, кроме как обратиться за помощью к экзальт-генералу, поскольку он пребывал в замешательстве, не зная способа, с помощью которого он со своими адептами мог бы прорваться через Внутренние Врата. Сперва они попытались очистить мост от смертоносных Оберегов, однако в итоге лишь полюбовались на то, как тот рушится в бездонную пропасть. Затем они атаковали сам мерзкий Оскал, круша ворота и обрамляющую их каменную кладку при помощи нескончаемого потока разрушительного колдовства. Они превращали стены в руины, стараясь повалить их таким образом, чтобы обломки забили зев пропасти. Обрамление Врат было разорвано в клочья. Фрагменты кладки разлетались как листья, в то время как мощнейшие из Напевов продолжали терзать заколдованное железо самого портала - одна всеразрушающая Абстракция за другой - пока, наконец, арка проёма тоже не рухнула в забитую руинами расщелину, явив взору ту зияющую пустоту, где Сиксвару Марагул некогда преградил им путь.

Ковчег был взломан.

И тогда, глубоко внутри скорлупы Высокой Суоль люди Кругораспятия разразились криками ликования, тут же, правда, придушенными превосходящей всякое описание вонью, распространившейся по залу точно миазмы гниющего жира. Сквозь жуткое, резонирующее внутри каменных стен завывание Орды послышались звуки неудержимой рвоты.

Сто четырнадцать оставшихся к этому моменту в живых адептов Завета, распустив волны своих облачений, развернулись над краем пропасти в замысловатое построение, повернувшись лицом к возносящимся золотым стенам. Дыра в Ковчеге источала тьму и нечеловеческую вонь.

Колдовская гать, возникнув у края обрыва, протянулась крутой седловиной прямо к Высокой Суоль. Пять троек адептов Завета, шагая по чародейскому отражению удушившей пропасть груды обломков, двинулись к чёрной дыре Оскала. Приближаясь к проёму, они вознесли колдовскую песнь, укрепляя свои гностические Обереги, ибо им было известно, что могучий враку сторожит сии Врата. Ширина проёма была такова, что лишь одна тройка могла войти внутрь за раз. Честь идти в авангарде досталась тройке Иеруса Илименни – одарённого адепта, недавно ставшего самым молодым членом Кворума. Оставшиеся по ту сторону пропасти адепты Завета наблюдали за тем, как тройки, одна за другой, точно нанизанные на нить жемчужины, скрываются в пасти и глотке Внутренних Врат. Колдовские речитативы, резонируя, гремели в воздухе, таинственным образом словно бы устремляясь внутрь проёма, а не наружу…

Внезапно, яркое сияние вырвалось из Оскаленной пасти, а следом послышалось хихиканье, от которого у всех перехватило дыхание. Затем сквозь проём донёслись какие-то визги, прерванные громоподобным ударом.

- Стоять на месте! – воскликнул Саккарис, дабы удержать в строю наиболее порывистых адептов.

Все присутствующие застыли, тревожно вглядываясь в черноту…

Один-единственный колдун показался изнутри. Он бежал, размахивая руками, шлейфы его облачений пылали. Сделав какие-то десять шагов по колдовской гати, он рухнул, оставшись лежать недвижной грудой. Позабыв о собственной безопасности, Саккарис ринулся к этому человеку – Теусу Эскелесу, адепту из тройки Иллимени…

- Скутула! – прохрипел тот, поднимая руку, до кости превратившуюся в соль.

Вихрем явилась смерть.


Смерть завалила весь Тракт, словно груда навоза.

Дохлые башраги громоздились тут и там, будто громадные, утыканные копьями тюки, мёртвые люди клочьями паутины заполняли пространство меж ними. Кровь наводняла все выемки, создавая лужи, края которых обрамляла растрескавшаяся корка.

Экзальт-магос неподвижно стояла, глядя на спасённых ею людей. Не было ни разговоров, ни упрёков, ни изъявлений благодарности – просто потому, что ни единого слова невозможно было расслышать сквозь монументальный, всезаглушающий вой. Троица беглецов, сбившись в кучу, лежала рядом – две женщины на какой-то настенной занавеске, которую им удалось прихватить из лагеря, а Друз Ахкеймион прямо на окровавленном камне. Старый волшебник кривился, отрывая кусок ткани от одежд имперского колумнария – чтобы перевязать себе лодыжку, поняла Серва. Её мать лежала, привалившись к стене, вялая и почти ко всему безучастная. Мимара опустилась рядом с Эсменет на колени, желая позаботиться о ней, невзирая на то, что её саму доводили до исступления мучительные спазмы. Серва наблюдала, как её беременная сестра, сунув палец в кожаный мешочек, покачивающийся в её дрожащей руке, вытащила его оттуда покрытым какой-то пылью, а затем протолкнула кончик пальца меж материнских губ…

Сделав то немногое, что могла, Мимара тяжело опустившись на землю, отдалась собственным мукам…

Или почти отдалась, ибо её взгляд, тут же зацепившись за возвышающуюся над нею фигуру младшей сестры, заскакал от одного участка обнажённого тела Сервы к другому, задерживаясь на язвах и волдырях, бывших ныне её единственной одеждой. Жалость и ужас. Исподтишка глянув на старого волшебника, Мимара, поморщившись от приступа боли, предложила мешочек сестре.

Серва колебалась.

Что это? – взглядом спросила она.

Ей достаточно было видеть губы Мимары, чтобы услышать его имя.

Маловеби изо всех сил пытался вновь обрести самообладание.

- До Силя, - сказал Мекеретриг, - Ковчег отдавал приказы, Ковчег одаривал, Ковчег вершил суд… - усмешка изнурённого хищника, -А Священный Рой припадал к Нему, как дитя припадает к материнскому соску.

Нечестивый сику склонился, подставив всё тело под льющийся сверху мерцающий свет, а затем, сдвинув вперёд бёдра, опустил босую ногу на зеркально отполированный пол. Его нагота источала плотское великолепие - приводящее в замешательство совершенство мужественных форм и пропорций. Протянув руку влево, он погладил нечто выгнутое и продолговатое, что, как, приглядевшись, понял Маловеби, было…огромной головой ещё одного инхороя, во всех отношениях подобного Аурангу, за исключением явственной робости. Там где Военачальник Полчища, казалось, поглощал само пространство вокруг себя, это существо – Ауракс, догадался адепт Мюимаю – напротив, как бы уклонялся от него, будто даже пустой воздух грозил ему смертельной опасностью. Оно цеплялось за Престол Крючьев так, словно пыталось удержаться от гибельного падения.

- Механизм, - произнёс Анасуримбор Келлхус, - инхороями правил механизм.

Мекеретриг улыбнулся

- Да. Но инхорои считают, что всё на свете – механизм…в этом отношении они подобны дунианам. Ковчег правил ими лишь потому, был наиболее могущественным механизмом.

- До Падения.

Не глядя на Анасуримбора, Мекеретриг убрал руку с головы Ауракса, который сперва потянулся следом, словно бы устремляясь за лаской, а затем вновь принял свою жалкую позу.

- Они были сокрушены и понесли потери, - ответил нечестивый сику. - Да. Но сильнее всего они пострадали именно из-за гибели Ковчега. Они стали – как там вы их там называете? – паразитами…Да – червями, обитающими в громадном кишечнике Ковчега.

Он встал, являя алебастровое великолепие своей фигуры – красоту, раскрывающую всё убожество дряхлости смертных.

- Именно Силь первым сумел преодолеть оцепенелую одурь, в которую все они впали. Именно он сплотил Божественный Рой. Именно Силь создал это место – сделал его таким, каким оно есть…

- А до Силя, - сказал Святой Аспект-Император, - Ковчег отдавал приказы.

Маловеби поставило в тупик это повторение уже сказанных ранее фраз, пока он, наконец, не понял, что Анасуримбор проверяет древнего эрратика, изучая пределы его поражённой хворью памяти.

Хмурый, подёрнутый поволокой взгляд. Явственные колебания древнего существа.

- Именно Силь поднял Обратный Огонь из Нутра, - продолжал Мекеретриг, - и установил его здесь, дабы все, обращавшиеся к нему, могли постичь Бремя.

- Да…- со странной рассеянностью сказал Анасуримбор. – Причину, по которой все упоминания об этом зале оказались вымаранными из Исуфирьяс.

Представлялось очевидным, что «Обратный огонь» это та громадная перевёрнутая жаровня, что висела над ними. И не было сомнений в том, что Анасуримбор (лица которого он не по-прежнему видел) прямо сейчас рассматривает её. Что озадачивало и тревожило адепта Мбимаю, так это торжествующая усмешка, игравшая на губах нечестивого сику…

- Я не могу не завидовать тебе, - сказал Мекеретриг, всматриваясь в призрачные отражения, плясавшие на полированных плитах. – И не могу не скорбеть вместе с тобой. Да… Впервые узреть Обратный Огонь…

Ауракс, задрожавший, как только нелюдь встал с трона, опустил подбородок к ногам и, казалось, захныкал.

- Мы вошли оттуда, - возгласил нечестивый сику. Он шёпотом наворожил нечто вроде квуйянской версии Суриллической точки и взмахом руки швырнул её в указанную сторону. Вспыхнувший белый свет, казалось, превратил обсидиановый пол в какую-то жидкость, а остальную часть помещения наполнил дробящимся хаосом, ибо тысячи сверкающих белых точек заскользили, переливаясь как масло, по хитросплетениям золотых плоскостей. Светоч остановился над первой из шести лестниц, тут же засиявших зловещими отблесками. Первоначально Золотой Зал был чем-то вроде узлового помещения, понял Маловеби, ибо к нему сходилось около дюжины коридоров, которые после катастрофического падения и опрокидывания Ковчега стали лестницами – шесть из них спускались со следующего этажа по левую руку Анасуримбора, а ещё шесть поднимались с предыдущего уровня справа.

- Нас было трое, - продолжал Мекеретриг, поднимая взгляд к Обратному Огню, - мудрый Мисариккас, жестокий и холодный Ранидиль и я. Мы были осторожны, ибо Силь сумел склонить на свою сторону не только Нин’джанджина, но и вообще всех вироев – народ известный своей несгибаемой волей! И мы знали, что случившееся как-то связано с этим самым местом.

Нелюдь незаметно бросил взгляд на Анасуримбора – мрачная ирония плескалась в его очах…и удовлетворение.

- Но ничего сверх этого.

Насколько колдун Мбимаю мог различить, Аспект-Император всё ещё продолжал вглядываться в пламя…

Что тут происходит?

- Как же хорошо я это помню! – прохрипел нечестивый сику, подставляя лицо всполохам Обратного Огня, словно лучам утреннего солнца. – Такой…восхитительный…ужас…

Что такое этот Обратный Огонь?

- Мисариккас стоял там, где стоишь сейчас ты…застывший…неспособный оторвать от Пламени взгляда…

Какое-то ужасающее оружие?

- Ранидиль - на вид всегда такой суровый и высокомерный – упал прямо вон там…и начал рыдать, вопить…ползать на животе и выкрикивать какую-то бессмыслицу!

Означает ли это, что они уже обречены?

- А что сделал ты? – спросил Анасуримбор.

Недостойная мужчины благодарность заполнила Маловеби, просто услышавшего его голос.

Не смотри! – мысленно вскричал он. – Отврати прочь взгляд!

Улыбка, изогнувшая кончики нечеловеческих губ, была столь порочной, сколь адепту Мбимаю никогда ещё прежде не доводилось видеть.

- Почему-то…я засмеялся, - фарфорово-бледный лик внезапно нахмурился. - А что же ещё следует делать, узнав, что всё ради чего ты жил и убивал – обычная ложь?

Мекеретриг вновь взглянул в Обратный Огонь с таким выражением, будто взирал на что-то священное – и чудесное.

- Рядом с ним я обрёл целостность, - молвил он, глубоко вздохнув. - Стал настоящим.

Анасуримбор оставался таинственно безмолвным – и недвижимым.

Он обманывает тебя! Убаюкивает!

- Тебе бы стоило послушать, как мои братья-ишрои заливались по нашем возвращении соловьями! Мы обмануты! – вопили они – Обмануты! Мы все прокляты! Обречены на вечные муки! Инхорои говорили правду!

Смех, странный своей слабостью.

- Что за глупцы! Говорить правду – немыслимую, неприемлемую Истину – власти, любой власти, не говоря уж о власти короля нелюдей! О, как же разгневался Нильгиккас! Он потребовал, чтобы я - единственный, кто оставался безмолвным и таинственно-безучастным - объяснил их кощунство и эти святотатственные речи. Я тогда посмотрел на них – Мисариккаса и Ранидиля – и увидел в их глазах абсолютную убеждённость в том, что сейчас я непременно подтвержу их безумные речи, ибо в тот самый миг, когда мы взглянули в это Пламя – мы стали братьями, братьями, объединёнными связями, с которыми ни одна общность костей и крови не стояла и близко. Они смотрели на меня…нетерпеливые…встревоженные и растерянные…и тогда я повернулся к своему мудрому и благородному королю и сказал: «Убей их, ибо они поддались искушению, как поддался некогда Нин’джанджин…»

И вновь смех…на сей раз подчёркнуто фальшивый.

- И, тем самым, Истина была спасена.

Нечестивый сику опустил взгляд, моргая, словно вследствие какой-то магической дезориентации.

- Ибо, не сделай я этого, Нильгиккас убил бы и меня тоже.

А Маловеби почудилось, будто он куда-то уплывает, вдруг ощутив себя пузырём, дрейфующим в потоке холодного ужаса. Ибо он, наконец, понял, что такое Обратный Огонь…

На который столь завороженно взирал Анасуримбор.

Не смотри же туда, чёрт возьми!

- О чём бы я мог поведать ему? О том, что святой Срединный Путь – сплошной обман? Что все, кого ему пришлось потерять – его братья по оружию, его сын и дочери, его жена – все они вопят и визжат в Аду? Об этом?

- Узри! – вскричал нечестивый сику, глядя вверх и воздев руки в ужасе и неверии. – Узри, дунианин! Узри всю мерзость и безумие их преступлений – путь, которым боги разоблачают тебя! Ссасывают жир мучений с каждой твоей прожилки! Насилуют суть! Сцеживают твои вопли!

- Нет… - внезапно засмеялся он, во взгляде его сверкала одержимость. – Это нельзя объяснить. Ни Нильгиккасу, ни любому другому нелюдскому королю. Вот чего не учли Мисариккас с Ранидилем – про Обратный Огонь нельзя рассказать…

Кетъингира неотрывно воззрился на Анасуримбора своими чёрными очами.

- Его нужно увидеть.


- Скутула! – проревел экзальт-генерал в искрошённую глотку Оскала. – Я хочу говорить с тобой!

Царившая там темнота – чёрная, словно сажа - оставалась совершенно непроницаемой.

Рядом с ним стоял Апперенс Саккарис, но никого другого на изогнувшейся седлом колдовской гати не было на двадцать шагов в обе стороны. Более сотни айнонских рыцарей только что погибли, пытаясь прорваться в Ковчег сквозь Внутренние Врата – дымящиеся, обугленные останки воинов устилали каменный пол как перед разверстой дырой, так и внутри неё.

- Скутула! Поговори со мной, Чёрный Червь! Менее хладнокровный человек мог бы вздрогнуть при виде распахнувшихся во тьме огромных змеиных глаз – чёрные прорези зрачков, окружённых ирисами, переплетающимися подобно узору из золотых лезвий. Даже Саккарис сделал шаг назад, прежде чем сумел взять себя в руки. Анасуримбор Кайютас не двинулся с места, оставаясь, как и прежде, непроницаемым.

- Ктооо? – певуче произнёс враку с нарастающим рыком. Зловещее ярко-жёлтое свечение явило взору громадные клещи его челюстей и сотню саблеподобных очертаний зубов. – Кто верит, что убеждения и уговоры могут преуспеть там, где оказались бессильны колдовство и острая сталь?

Сверкающая добела своим раскалённым нутром усмешка, подобная открытой и вовсю полыхающей топке…

Смех, подобный шуршанию груды ворошащихся углей.

- Анасуримбор Кайютас! Принц Новой Империи! Экзальт-генерал Великой Ордалии!

- Ахххххх…тёзка Проклятого Драконоубийцы!

- Какой ошейник удерживает тебя, враку? Как ты оказался порабощённым?

- Ты хочешь уязвить меня свой дерзостью…

- Ты же просто домашняя зверушка – пёс, прикованный возле хозяйского порога!

- Я не в большей степени раб, нежели ты – Драконоубийца!

- Так и есть – я не мой тёзка, а ты не Скутула Чёрный, Великий Обсидиановый Червь!

Золотые глаза закрылись, а затем вновь распахнулись, сузившись от злобы, ненависти и подозрительности.

- Я буду смаковать твою плоть, человечишко. Хитрость придаёт мясу слад…

- Что стряслось с тем ужасным и великим враку, о котором говорится в легендах? – яростным криком перебил его Кайютас. – Скутула, о котором я слышал, попирал бы вершины гор, терзая сами Небеса! Кто этот самозванец, что прячется в барсучьей норе и щёлкает оттуда зубами?

Голос экзальт-генерала, отражаясь от парящих золотых плоскостей, на мгновение словно бы задерживался в воздухе, прежде чем раствориться в вездесущем вое Орды.

Глаза враку ещё сильнее сузились, став тонкими щёлками, изогнутыми, будто два сияющих лука. Удушенное клеткой зубов, ярко-жёлтое пламя пригасло, указывая на растущую крокодилью свирепость…

А затем злобный лик растворился во тьме.

Два человека выжидающе стояли, всматривались в глубины пролома.

- Как и говорилось в легендах, - наконец пробормотал великий магистр Завета, - «Тела их в чешуе из железа, а души укутаны кисеёй…»

Внутренние Врата воздвигались перед ними – сокрушённые, разверстые и совершенно пустые.

- Похоже, я перестарался, - сказал Кайютас, - Боюсь, он теперь скорее сдохнет, чем оставит Оскал.

- Не обязательно, - ответил Саккарис, - возможно он уже оста…

Огненные отблески, замерцавшие в чёрной глотке Оскала, заставили великого магистра запнуться, похитив непроизнесённые им слова.

Исторгнутое порталом сверкающее пламя пожрало всё остальное.


- Ты уже увидел себя? – спросил нечестивый сику голосом глубоким и переливчатым. – Ибо всякий смотрящий видит -всякий, осмелившийся обрести в этом проклятом Мире хоть малую толику величия.

Колдун Мбимаю завывал в безмолвной ярости, вызванной как собственным бессилием, так и тем, что ему открылось.

Отврати же взор.

- Теперь ты видишь, дунианин? – визгливо вскричал Мекеретриг с внезапным напором. – Видишь необходимость Возвращения?! Видишь почему Мог-Фарау должен явиться, а Мир должен быть затворён?!

Анасуримбор даже не шелохнулся.

- Скажи мне, что ты видишь!

Маловеби ощущал себя так, словно был привязан за волосы к столбу.

- Я вижу…себя… Да…

Нечестивый сику нахмурился, в черты его лица, прежде выказывавшие лишь непоколебимую убеждённость, вкралось нечто…менее определённое.

Маловеби тоже ощутил нечто вроде…недоумения.

- Но ты чувствуешь это….точно память, обретающуюся в твоих собственных венах…?

Скажи нет! Пожалуйста!

- Да.

Что же происходит? Адепту Мбимаю хотелось верить в то, что Анасуримбор каким-то образом сумел подготовиться к этой угрозе… Но Мекеретриг без тени сомнений считал, что Обратный Огонь откроет ему… Что? Истину? Возможно, какой-то более глубокий и ужасающий слой откровений лежал под тем, что Маловеби уже удалось осознать…

Мог ли Аспект-Император быть обманут?

Колдуны избегали размышлений о Преисподней. Они наполняли свои жизни бесчисленными привычками, позволявшими им уклоняться от подобного рода мыслей.

Покрывший себя позором нелюдь-изгой вновь поднял взгляд и воззрился в Обратный Огонь, остававшийся для Маловеби игрой призрачных отблесков на устилавших пол зеркально-чёрных плитах. Переплетения языков пламени отбрасывали по всей поверхности точёной белой фигуры Мекеретрига тени, подобные текущей жидкости или струящемуся дыму. Через несколько мгновений взгляд его заволокло каким-то наркотическим остекленением, на лице же было написано полное опустошение.

- Со временем, - безучастно вымолвил он, - абсолютность и чудовищные масштабы этих мучений даруют спокойствие…и возвышают…

Отсветы пламени, скользящие по белой коже.

- И они никогда…никогда не повторяются…всегда разные…какая-то непостижимая арифметика…

Его эмалевое лицо исказилось ужасом.

- Мы называем это Стрекалом, - продолжил он, хриплым от неистового напряжения голосом. – Именно оно связывало воедино наш Святой Консульт все эти тысячи лет… – На лице его отразился приступ мучительной ярости. – Возможность узреть совершённые против нас преступления! Вот что побуждает нас терзать ту непотребную мерзость, что представляет собой этот Мир! Мучения, явленные нам Обратным Огнём!

Он едва ли не проорал всё это, и теперь стоял раздираемый чувствами, сухожилия выступили на его запястьях и шее, а руки сжимали пустоту.

- Но я не испытываю никаких мучений, - сказал Анасуримбор.

Маловеби замер в своём оцепенелом небытии. Мекеретриг и вовсе несколько сердцебиений мог только моргать, прежде чем уставился на Аспект-Императора.

- Ты хочешь сказать, что Огонь лжёт?

- Нет, - ответил Аспект-Император. – Этот артефакт обеспечивает чувство неразрывности Сейчас с нашими душами, пребывающими вне времени на Той Стороне. Он позволяет этим состояниям перетекать друг в друга, словно жидкости, находящейся в сообщающихся сосудах, являя образы, которые Сейчас способно постичь. Огонь пламенеет истиной.

Хмурый, страдальческий взор.

- Так значит, ты понимаешь, что ты брат мне?

Золотой Зал закачался вместе с полем зрения Маловеби – Аспект-Император, наконец, повернулся лицом к основателю Нечестивого Консульта.

- Нет… - ответил Анасуримбор. - Куда ты пал, будучи кормом, я низвергся как Голод.


Смерть.

Мёртвые тела, застывшие в каком-то гаремном сплетении. Башраг, лежащий навзничь и прикрывающий своею строенной рукой косматую голову, будто ребёнок, отсчитывающий мгновения во время игры в прятки. Нансурский колумнарий, словно бы упавший откуда-то с неба и растянувшийся в луже собственной крови. Ещё один колумнарий, прислонившийся головой к бедру первого и во всём, не считая выгнутой под неестественным углом шеи, выглядящий так, будто просто решил вздремнуть. И отрубленная рука, словно бы тянущаяся к его уху, намереваясь пощекотать…

Всё это… жгло.

В мертвой плоти была своего рода простота – спокойствие, своей исключительностью вознесённое над шелухой суеты. И эта неподвижность поразила её, словно вещь невообразимо прекрасная и неприкосновенная. Жить на свете означало растирать сумятицу возможностей, превращая их в нескончаемую нить действительности, и оставлять за собой миг за мигом, словно змея, сбрасывающая с себя бесконечную, сотканную из мучений кожу. Но умереть…умереть значило обретаться в земле, будучи самой землёю – непоколебимой и непроницаемой протяжённостью.

Только представьте - больше никогда не нужно дышать!

Она посмотрела на отрезанную голову красивого юноши – пухлые губы, ровные зубы в яме распахнутого рта. Когда-то она ценила молодых и красивых мужчин, удивляясь, что даже их непристойность может представляться чем-то возвышенным и чистым. Она представила себе, как ловит его взгляд в одном из позлащённых коридоров Андиаминских Высот, упрекая его за какую-то выдуманную оплошность – шаловливо флиртующая старая королева…

Но затем, различив под переплетением человеческих ног уршранка, она обнаружила, что её фантазия куда-то испарилась…ибо существо выглядело более красивым, нежели мёртвый юноша, и потому гораздо более отталкивающим.

Жжение…внутри неё и снаружи.

Она провела пальцем по губам и, моргая, повернулась к поднявшейся справа суматохе. Там она увидела свою дочь Мимару, беззвучно вопящую рядом с ней, и своего любовника Ахкеймиона, держащего беременную девушку за руку и выкрикивающего какие-то слова, ни одно из которых она не могла разобрать. Протянувшись, она неуверенно положила ладонь на раздутый живот дочери, удивляясь, насколько он тёплый…

Роды.

С резким вдохом мрачная умиротворённость осыпалась с неё, и вся бурная неотложность жизни вновь рухнула ей на плечи.

Все мёртвые очи, даже те, что, превратившись в сопли, застыли в раздавленных глазницах мертвецов, отвратились прочь.


Глаза нечестивого сику сузились.

- Это лишь отговорка!

- Так значит я первый? – спросил Аспект-Император. – Больше никто не устоял перед Стрекалом?

Мекеретриг, ничего не сказав в ответ, вернулся к Престолу Силя и вновь расположился среди зловещих крючьев. Сместив вес на одну ягодицу, он подтянул ноги, примостившись на покрывавшей сиденье трона подушке, словно девочка-подросток. Не считая лежащей на колене руки, а также лба, тень теперь скрывала всё его тело.

- Никто, даже знаменитый Нау-Кайюти. - Наконец, ответил из мрака нелюдь. - Великие всегда порчены грехом. Всегда прокляты… Я полагал, что и ты тоже.

Ауракс, словно выбраненная, а теперь ищущая благосклонности хозяина собака, положил свою огромную голову на колени нечестивого сику. Подобие было почти полным, разве что инхорой при этом едва слышно шептал:

- Гассирраааджаалримри…

Маловеби хотел было возрадоваться, но чересчур много тревог терзало его мысли – и тот факт, что окно, ведущее в Ад, сейчас висело прямо сверху, был наименьшей из них! Как бы он сам поступил, явись ему непосредственное свидетельство его проклятия? Принял бы это?

Или принял бы их?

Анасуримбор сказал, что Огонь пламенеет Истиной, а значит, он знал это наверняка. Пребывал ли он в Аду, как утверждали его враги из Трёх Морей, или же нет…

Нечестивый сику, казалось, не имел представления, что ему теперь делать, ибо его вера в убедительность Обратного Огня, по всей вероятности, была абсолютной. С повисшей тишиной явился призрак безответного насилия.

- Где Шауриатис? – резко обратился к нему Анасуримбор. – Где твой халаройский господин?

Мекеретриг склонился вперёд, явив лицо, прежде скрытое тенью Престола:

- Дерзости не принесут тебе никакой пользы, - произнёс он.

- Почему это?

- Потому что мне восемь тысяч лет отроду.

- И ты по-прежнему прикован к столбу, - отрезал Аспект-Император. – Меня утомило твоё мелкое позёрство. А ну говори, безмозглый кунуройский пёс, где Шауриатис?

Алебастровая фигура оставалась недвижимой, не считая единственной, пульсирующей на освещённом лбу, вены…

А затем, звуча глухо, точно сквозь паутину, в зале раздался новый голос.

- Спокойно…старый друг…

И ещё один голос…

- Ему известны все древние легенды…

Этот голос тоже звучал слабо – словно говоривший находился при последнем издыхании.

- И всё, что ты мог сделать – так это рассказать ему о том

- Как Обратный Огонь возрождает и разжигает твоё рвение

Пять различных голосов, каждый из которых имел свои особенности, но все объединяло то, что принадлежали они вещавшим с хрипотцой древним старцам. Анасуримбор некоторое время оставался недвижим, словно будучи поглощённым каким-то таинственным анализом звучания или тембра сказанных слов, а затем незначительный сдвиг местоположения подсказал Маловеби, что Аспект-Император повернулся к Престолу Крючьев…и золотой платформе, что, паря в воздухе, опускалась откуда-то из клубящейся над ней пустоты, словно бы разрастаясь по мере своего приближения.

Шауриатис?

Платформа своими пропорциями соответствовала небольшой лодчонке, будучи при этом формой и изгибами ближе к огромному щиту, который, разумеется, был слишком велик, чтобы его способны были держать человеческие руки. Сперва ему показалось, что по кругу платформы установлены десять огромных свечей – оплывший воск, бледный словно подкопченный жир – установленных на каменных пьедесталах… Однако же, эти свечи явственно двигались и имели (как это быстро выяснилось) живые лица – безволосые и морщинистые, как чернослив, рты, подобные жевательным сфинктерам, и глаза, подобные огонькам, горящим где-то в туманной мгле. Пьедесталы, понял он, в действительности были чем-то вроде мерзких люлек, каменных вместилищ для лишённых конечностей тел

Десять дряхлых, личинкообразных фигур были размещены на внутренней стороне гигантского соггомантового щита…

По мере их приближения отвращение усиливалось. Наконец, платформа приземлилась рядом с Престолом Крючьев – прямо позади призрачного отражения Обратного Огня, пляшущего в обсидиановых плитах пола. Ауракс скорчился у ног Мекеретрига.

- Наконеш - прошамкал один из дряхлых червей.

- Наши столь несхожие Империи встретились, - завершая фразу, просипел другой.

Это? Это Шауриатис? Легендарный великий магистр Мангаэкки?

Кетьингира рывком соскочил с Престола, лицо его исказилось неистовой яростью, напомнив Маловеби лица шранков. Сияние семантических конструкций вспыхнуло во всех отверстиях его черепа. Янтарное свечение начертало развилки вен на его щеках и глазницах.

Ничуть не удивившийся Анасуримбор Келлхус, немедленно повернувшись к нечестивому сику, схватил его своим метагностическим шёпотом, явившим себя в виде ослепительно-белой и тонкой как волос линии, ринувшейся к нелюдю, и, пробив зарождающиеся Обереги Мекеретрига, обвившей его горло, а затем подвесившей его - голого и сучащего ногами – прямо под колышущимися инфернальными образами.

- Я здесь Господин, - сказал Святой Аспект-Император.

Маловеби радостно вскрикнул в том нигде, в котором ныне обреталась его заточённая душа.

- Конешно… – прошамкал позади сотрясающейся фигуры Предателя Людей один из дряхлых личинкообразных калек.

- Наш Господин… - просипел другой, чья шея, а с нею и глотка, вдавились в его торс.

Анасуримбор шагнул мимо отплясывающих пяток Мекеретрига прямо к той мерзости, что была Шауриатисом. Он наклонился над ближним краем платформы, стоя к ней так близко, что Маловеби видел практически всё: дорожки из гниющих остатков плоти и телесных жидкостей, тянущиеся сальными пятнами от основания люлек до края соггомантового щита; повелительные фигуры инхороев, выгравированные на мерцающих вогнутых поверхностях; и разнообразные вариации старческой кожи – то мягкая и обвисшая какими-то напоминающими лепестки мочками, то истёршаяся до паутинообразных волокон, то покрытая рубиново-красными оспинами и щербинами, то по-лягушачьи тонкая и изборождённая, точно чёрными нитями, сеточками вен. Он сразу же понял природу этого хитроумного устройства, ибо тотемные узелки Извази хранили рассказы о многих Мбимаю, искавших способы спасти свои души от Проклятия.

Перед ним был легендарный Шауриатис – колдун-создатель Нечестивого Консульта. Его душа вечно кувыркалась, словно брошенный куда-то, но постоянно отскакивающий от стен камушек, порхала точно воробей с ветки на ветку, успевая сделать устами одного из несчастных уродцев лишь один-единственный вдох, а затем перемещаясь в другого. Какая изобретательность! Умирающие сосуды, обнажённые души, лишённые даже остатков жизненной страсти и посему позволяющие ему вселиться в них целиком, а не как другие Посредники – разделённым и отчасти пребывающим на Той Стороне…

Шауритас обитал не столько в самих несчастных калеках, сколько в промежутках меж ними!

- Скажи мне, Великий Мастер, - произнёс Анасуримбор, - давно ли ты низложен?

Низложен?

И тут колдун Извази увидел, как Аспект-Император, протянув свою, сияющую божественным ореолом руку прямо к ужасающему лику этих Личинок, провёл её прямо сквозь эту мерзость, ибо там не было ничего, кроме образов – картинок, соскользнувших с руки и пальцев Анасуримбора, не оставив ни малейших следов материи - ничего вещественного…

Не более чем дым. Фантом.

Маловеби проклял Великого Мудреца.

Текне.


- Брат! – крикнула экзальт-магос, увидев внизу Кайютаса, стоящего рядом с Саккарисом и лордом Сотером.

- Она жива! – воскликнул один из множества толпящихся неподалёку адептов Завета. Сотни тревожных глаз обратились в её сторону, наблюдая за плавным снижением Сервы. Её продвижение мимо стоящих плотными рядами айнонцев вызвало в разрушенных залах Высокой Суоль явственное волнение, ибо длительное отсутствие экзальт-магоса не осталось незамеченным. В какой-то момент воины Кругораспятия начали падать на колени, выкрикивая: Серва! Серва Мемирру! – древнее айнонское прозвание возродившихся героев. С каким-то беспокойным удивлением она наблюдала за тем, как колдуны, в свою очередь, присоединились к айнонцам.

Она опустилась на каменные плиты Суоль рядом с братом. Его взгляд был прикован к её, покрытому ожогами телу. Кайютасу также довелось пережить какую-то огненную атаку, но пострадала, по-видимому, только его борода и алое кидрухильское сюрко.

- Серва…- начал было он.

- У нас нет времени, - перебила она, - я видела отца на Бдении.

Мгновение внимательного и бесстрастного взора.

- Так скоро?

- Необходимо штурмовать Ковчег прямо сейчас!

- Легко сказать, - хмуро сказал Кайютас, - порог охраняет враку.

- Так убьём его! – вскричала она.

- Скутула, - неровно дыша, прохрипел Саккарис. Его тело тоже блестело ожогами, хотя ни в одном месте они даже близко не были столь серьёзными, как её собственные. – Скутула Чёрный защищает Внутренние Врата…

На мгновение переведя взор на великого магистра Завета, Серва вновь взглянула на брата. Легендарный Чёрный Червь едва не прикончил их, поняла она. Она повернулась к раскрошённой пасти Внутренних Врат, и, вглядевшись с помощью своего великолепного колдовского зрения в нутро Оскала, почувствовала хоры…едва ощутимое созвездие из точек пустоты, парящих в каких-то незримых пространствах.

- Отец…- произнесла она, мысли её неслись вскачь.

Мрачный кивок её старшего брата.

- Прямо сейчас в одиночестве противостал Нечестивому Консульту.


Аспект-Император шагнул прямо внутрь зримого образа Личинок и, пройдя по мерцающим золотом хитросплетениям гравировки щита, остановился в самом центре парящей платформы. Изображения были теперь абсолютно неподвижны – каждый из гротескных старцев застыл с тем или иным немощным выражением на лице.

- Покажитесь! – крикнул Анасуримбор в темноту.

Несмотря на всё своё замешательство, Маловеби не мог не поразиться природе миража, который, будучи абсолютно ничем, тем не менее умудрялся обманывать глаз, видевший на его месте грубую материю. На подбородке ближайшего уродца, застыв, словно пылающая сосулька, висела ниточка слюны, отражавшая в себе какое-то уже минувшее состояние Обратного Огня.

- Оставьте свои напрасные ухищрения! – прогремел в поблёскивающем металлом сумраке голос Анасуримбора.

Словно бы в качестве некого таинственного ответа, изображение старцев-Личинок, разок мигнув, исчезло.

Что же происходит? С кем он там полагает, что разговаривает?

Ауранга он сам швырнул навстречу смерти. Ауракс, прижимался к Престолу Крючьев, вцепившись в собственные колени и скуля от ужаса, будто избитый до невменяемого состояния пёс, а доносящиеся до слуха Маловеби звуки удушья означали, что Мекеретриг по-прежнему висит над ними…

Шауриатис?

- Прекратите это представление! - крикнул Анасуримбор.

Мог ли Консульт и в самом деле сдаться натиску веков? И настолько одряхлеть?

Анасуримбор неожиданно развернулся вправо, отправив поле зрения Маловеби в полёт по крутой дуге. Выйдя из пятна маслянистого света, Аспект-Император остановился возле вырастающей прямо из пола конструкции, напоминающей золотой плавник – что-то вроде перегородки, которую те, кто в древности восстанавливал и декорировал этот зал, предпочли не снести, а обойти со всех сторон обсидиановыми плитами.

Поначалу Маловеби ничего не мог разглядеть в царящем вокруг сумраке. Кто бы мог подумать, что свисающий с потолка Ад может давать лучшее освещение! Но чем дольше он всматривался в окружающие его контрасты и отблески, тем явственнее они обретали форму каких-то структур и тем больше являли взору подробностей и деталей. Зеркальные полированные полы тянулись вдаль, постепенно превращаясь в какую-то желтушного цвета хмарь, а затем оканчивались изгибающейся золотой стеной. Прямо на линии пересечения обрывающегося пола и нависающей над ним стены открывались устьями проёмов шесть равноудалённых друг от друга шахт – коридоров, некогда ставших путями, ведущими куда-то наверх. Шесть лишённых поручней и каких-либо украшений обсидиановых лестниц поднимались от чёрной полировки пола к этим проёмам.

Пять фигур неумолимо спускались по ним, с каждым своим шагом всё явственнее проступая из теней…и с каждым своим шагом всё больше и больше повергая Маловеби в ужас.


Возглавляемый Королём Племён и его женолицым сыном, отряд скюльвендских всадников двигался вдоль искрошённого гребня Окклюзии. Внизу, среди обугленных и дымящихся остатков лагеря пылал Умбиликус, чем-то напоминая вскрытый нарыв. Вдали, растёкшись по равнине Шигогли, Орда охватывала и терзала Голготтерат своими громадными щупальцами, окутывая всё на своём пути непроглядным покровом, не дававшим ни малейшей возможности рассмотреть творящиеся там вне всяких сомнений ужасы.

- Шпион-оборотень… - обратился к отцу Моэнгхус, - она хотела, чтобы ты бросил Племена в атаку прямо через равнину?

- Да… – ответил Найюр урс Скиота, вгрызаясь в плитку амикута.

- Чтобы захватить проломы до того, как Ордалия сумеет в них укрепиться?

Скюльвендский Король Племён наклонился в сторону, чтобы выплюнуть изо рта кусок кости. Вытерев рот исполосованным свазондами предплечьем, он уставился на сына своим неистовым взором.

- Да.

Юноша не дрогнул под этим пронзительным взглядом – да и с чего бы вдруг тушеваться ему, всю свою жизнь прожившему под непроницаемо-бесстрастными взорами дуниан.

- И тогда Народ стал бы кормом для Орды?

Найюр урс Скиота снова плюнул – на сей раз просто ради плевка, а затем воззрился на громаду Высокого Рога, призрачной тенью проступающую сквозь непроглядную бледно-охряную завесу.

- Здесь, - сказал он, - будет сожрано всё.


Загрузка...