ЧАСТЬ ВТОРАЯ: НАСЛЕДНИКИ АРКОНЫ

Когда мы умираем, меняют лик созвездья,

И новыми глазами глядят издалека,

И в этом новом мире сжимается вселенная

До тоненькой травинки у мертвого виска.

Т. Кухта, «Пеленнор»

Формулировка «человек и стоящие ниже

животные» необъективна хотя бы потому,

что классификацию проводил человек.

Марти Ларни, «Четвертый позвонок»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗАПОВЕДНЫЕ ТРОПЫ

30 июня 1941 года на дне рождения Гальдера фюрер сказал ему: «Лееб — наш старейший генерал, он очистит для меня весь Север!»

20 июля особый поезд Гитлера вышел из Растенбурга. Фюрер отправился в свою первую поездку на оккупированную территорию России.

21-го на совещании он заслушал краткий доклад фельдмаршала Лееба, соблюдая формы приличия. Впрочем, фюрер не дал ему много говорить, полагая, что наперед знает все, о чем тот может сказать: «Необходимо как можно быстрее занять Ленинград и парализовать русский флот!»

— Мой фюрер! Возросшая деятельность партизан делает невозможным проезд через сельскую местность отдельных солдат и мелких отрядов! — сообщал фельдмаршал в начале августа, седьмого числа.

Спустя неделю под впечатлением отчаянных действий советских войск у Старой Руссы фон Лееб потребовал от Ставки Гитлера новых сил.

— Наша разведка в полтора раза недооценила численность русских. Мы несем серьезные потери…

* * *

Чёрно-коричневой змеёй моторизованная колонна плавно огибала холм, редко поросший высоченными соснами…

— Что делать, Вальтер? Похоже, зима добьёт нас раньше, чем русские «катюши». Вначале всё шло хорошо. Непроходимое бездорожье и распутицу сменил морозец. Мы быстро продвинулись вперёд. Но когда у фельдшера застыла ртуть в термометре — встали не только моторы, но даже крестьянские лошади.

— А паровозы, Курт? Паровозы! Неужели в этой варварской стране нет паровозов? — удивился Вальтер, разглядывая совсем незнакомое обмороженное лицо университетского друга.

— У них ненормальная колея, мой дорогой! — возразил тот. — Она на девяносто миллиметров шире обычной. Когда это выяснилось, кинулись было перешивать, но в этих кошмарных условиях, как я уже сказал, сталь Круппа идёт трещинами. Наши топки приспособлены под уголь, а русским некуда девать лес, они топят дровами. В Новгороде Иваны вывели из строя весь подвижной состав. У нас нет горючего, глизантина для радиаторов, зимней смазки… Эх! — Курт обречено махнул рукой, — Если уж говорить начистоту — в ротах лишь каждый пятый солдат имеет зимнее обмундирование.

— Я привёз вам шнапс, шоколад и табак.

— Спасибо, Вальтер! Это по-христиански! А то моральный дух истинных арийцев не на высшем уровне…

— Что ты этим хочешь…?

— Не лови меня на слове! — холодно улыбнулся Курт. — В вашем Штабе, там, наверху должны сознавать: наши превосходные солдаты, которым до сих пор была под силу любая задача, начали сомневаться в безупречности фельдмаршала фон Лееба.

— Если ты обещаешь молчать, скажу по секрету, что уже подписан приказ о его отставке.

— Кто же взамен?

— Вроде бы Кюхлер.

— Один чёрт! — Курт вздохнул и поправил высоко поднятый воротник. — Мы сдохнем здесь раньше, чем сойдёт снег. Порою мне кажется, что близок Рагнарёк.

— А бог Донар тебе не мерещится? Или его пасынок на лыжах — ведь, как говорил профессор Линдмарк, Улль-охотник из этих мест? — насмешливо спросил Вальтер.

— Здесь и не такое привидится! Страна Снежных Великанов. Кругом болота, промёрзшие до дна, лесные дебри, а в дебрях этих — бандиты.

— Ты о партизанах?

— Бандиты! Дикари! Они взрывают мосты, полотно. Они убивают своих же по малейшему подозрению в сотрудничестве с нами. Нервы стали никуда. По коварству и жестокости русские превосходят даже сербов. И вообще, оставим этот разговор! Лучше скажи, что нового в Берлине? — прервал излияния души Курт.

— Трудно сказать, — Вальтер задумался. — Я ведь, выражаясь фронтовым языком — тыловая крыса. Да, всё обычно. Пригляделось… Картину смотрел, называется «Фридерикус». Король ходит полфильма в дырявых ботинках — наверное, наших женщин готовят к кадрам об убитых сыновьях. Но, вообще, все уверены в конечной победе.

— Я тоже уверен, ты не думай, Вальтер! Я тоже уверен. Вот согреюсь — стану совсем уверенным… — Курт отхлебнул из фляги, затем, закрыв её, встряхнул, чтобы убедиться в достаточном количестве содержимого.

* * *

— Товарищ сержант! А, товарищ сержант! — белобрысый паренек вытер рукавом нос.

На его лице расцвела лучистая улыбка.

— Обожди, Зинченко! — отозвался тот. — Дай дух перевести…

— А всё-таки утекли! Утекли, товарищ сержант! — снова восхитился парень.

— Тихо, весь лес разбудишь…

Автоматная очередь аккуратно прошила вату телогрейки на спине. Зинченко рухнул в пушистый снег, оросив его жизненной влагой.

— Гады!!! — заорал Василий, опустошив рожок трофейного шмайсера в берёзы.

— Рус, здавайс! — услышал он в ответ.

— Как же! А это видали! — Василий рванулся через сугробы, петляя среди деревьев. Вслед засвистели пули. Он пару раз огрызнулся из винтовки, отбросив бесполезный теперь автомат.

Занималась вьюга. Немцы, было рассыпавшиеся в цепь, приотстали…

Оглянулся. Никого. Спасибо Матушке-Зиме! Сам-то он привычный. Все русские «А» — любят быструю езду, «Б» — поют с детства военные песни, и, наконец, «В» — не боятся мороза. Но на немца надейся — а сам не плошай.

Взяв пригоршню снега, Василий надраил порядком покрасневший нос, дошла очередь и до ушей. Это заняло у него минуты две. Прислонившись к стволу высоченной сосны, он вслушивался в нарастающий вой, пытаясь различить скрип сапог. Попробуй, походи-ка, Фриц, по нашим-то чащобам! Достав из-за пояса рукавицы, он погрузил в них по пятерне, испытав несказанное удовольствие.

До партизанской стоянки было километров десять-двенадцать. Снегу навалило, да ещё вьюга. Затемно доберется. Жаль, правда, ребят. Но тут уж, как говорится, судьба. Ничего не попишешь… Фрицы, сволочи, для острастки по кустам стреляют. И надо же было Сашке высунуться. Их машина точно на мину шла, а он, дурак, возьми и покажись… А может, его и не заметили? Но так глупо — в самую грудь! Эх, Сашка! Только охнуть и успел.

Немцы вылезли на дорогу и устроили такой салют, что если б не упал в ложбинку — крышка. Затем два часа преследования. Оторвались. Ещё более нелепая смерть Зинченко. Как его… Мишка? Ваня? Сева? Все звали по фамилии. Сержант обязан знать имя и отчество своих подчинённых. Завтра вернёмся — похороним по-свойски. Не гоже человечьим мясом зверьё кормить.

И лежит теперь этот улыбчивый рядовой Зинченко, тупо уставившись в холодное небо. И нет ему больше дела до этой проклятой войны. Но не пройдёт и дня, как напишет о нём комиссар — «ваш сын погиб смертью храбрых», и упадёт мать, рыдая, сраженная скупыми строчками похоронки. А Зинченко лежит себе среди лесочка… Теперь, наверное, уж не лежит. А где-то там.

Василий неопределённо посмотрел ввысь, но тут же одернул себя: «Ишь, засмотрелся! А ну, вперёд!..Я всегда готов по приказу Рабоче-крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и как воин, — тут он ускорил шаг, пряча щеки в кучерявый чёрный воротник — … и как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же по злому умыслу я нарушу… Вон, брат отца. Умница. Книжный человек. А десять лет отсидел ни за что… И чего он мог нарушить — одному Богу известно».

Впрочем, дядька не любил распространяться на этот счёт. И, что касается его срока — так это односельчане только подумали — не миновала, мол, Власова суровая кара советского закона. Ну, был мужик, да сгинул. А за что? Куда? Деревенька маленькая. Худая. Всяк про соседа своего знает. Но про дядьку никто ничего толком не ведал. Пропал дядька в тридцатом, Ваське тогда едва двенадцать исполнилось, а объявился лишь в тридцать восьмом. Вернулся, старый чёрт, ничуть не изменившись, будто под пятьдесят, хоть старше отца Васьки на пятнадцать лет, а тому уже к шестидесяти. Занял пустую избу у самого краю. Зарылся в тома книжек. На расспросы отшучивался. Один раз из обкома заглянули, но как приехали, так и уехали. Мало ли заброшенных деревень на Святой Руси?

«Что-то вьюга разыгралась? Остановишься — помрёшь. Нынче темнеет ранёхонько. А уже часа три, три с половиною. Вперёд, парень! Не спи! Замёрзнешь!.. Воспрещается оставлять поле боя для сопровождения раненых.

Каждый боец должен ненавидеть врага, хранить военную тайну, быть бдительным, выявлять шпионов и диверсантов, быть беспощадным ко всем изменникам и предателям Родины.

Ничто — в том числе и угроза смерти — не может заставить бойца Красной армии сдаться в плен… Стоп!» — сквозь свист ветра ему почудился звук чьих-то шагов.

Василий опустился на колено, присматриваясь. Не тронутый ни лыжнёй, ни звериным следом серебристый ковёр ничем не выдал своей тайны. В тот же момент острая боль в плече напомнила об утренней шальной ране. На морозе-то он про неё совсем и забыл. Сдёрнув рукавицу, Василий сунул руку под полушубок. Так и есть…

Но засиживаться парень не стал. Скорей бы к своим добраться! Слегка кружится голова, но бывало и хуже. А хуже — это когда в августе выходили из окружения. Смятые и раздавленные военной мощью вермахта. В обмотках. Без пищи и оружия — с одной винтовкой на троих. Злые, грязные, истощённые… Немец двигался быстрее. До своих они тогда так и не доползли, но хоть в родных местах оказался. И на том спасибо! Подобрали партизаны. Долго проверяли. Потом, вроде, поверили. Сашка тоже был с ним. Но больше не будет! Никогда!..Перед глазами поплыли круги. Ухватившись за тоненькую осинку, он сполз вниз. Вьюга заглянула прямо в лицо, и без того обветренное, с белыми ресницами и наледью на усах. Пришлось даже встать на четвереньки. В тот же миг он чуть ли не носом уткнулся в глубокие следы чьих-то ног.

Сначала не поверил, но затем до него дошло, что при такой-то пурге либо человек был здесь недавно, либо это его собственный след, а он плутает кругами, будто за черным груздем охотится.

Ночью ориентироваться легче, если небо не заволочёт мгла.

«Найди созвездие Лося, которое всё чаще называют Большой Медведицей, а по мне Лесная корова и есть, что выгнуто ковшом — семью заметными звёздами. Мысленно продли линию вверх через крайние две звезды, и упрёшься в Полярную. Лежит она в пяти расстояниях, что между этими солнцами, в хвосте Лосёнка, и находится всегда в направлении на север…» — наставлял племянника родич, перед отправкой на Финскую.

Завтра праздник — шестое января, как водится, Власьев День, хозяйки будут жечь дома шерсть, а старики на заре пить снеговую воду с калёного железа, чтобы кости не ломило. В этот день полагалось взять пучок сена и, обвязав его шерстинкой, сжечь на Новом огне. Дядька готовил дюже крепкое пиво, заваренное на сене, заправленное хмелем и мёдом, затем он цедил пиво через шерсть и угощал всех, кто к нему заглянул на огонёк. Под хмельком с самого Коляды отец и дядя бродили по деревне, вывернув полушубки наизнанку, и пугали старух, приговаривая: «Седовлас послал Зиму на нас! Стужу он да снег принес — древний Седовлас-Мороз!»

«Помнится, у Некрасова… Ах, какая чудная была учителка! Из самого Института благородных девиц. Сначала скрывалась от красных у знакомых, отец-то её из зажиточных. Потом, видя доброе к себе отношение, школу открыла для сельских ребятишек. Откуда-то учебники достала. Ещё с буквой «ять». За эту самую букву и пострадала. Како людие мыслите. Буки ведайте. Глагольте добро. Кто бы мог подумать… Давно это было. Очень давно.

Ну, да я не Дарья, чтоб в лесу заморозили. Держись боец, крепись солдат! А всё-таки очень, очень холодно… Снова след. На этот раз звериный. Лапа-то, что у нашей кошки, но какой громадной. Неужели рыси в убежище не сидится. На промысел вышла. У, зверюга! Целый тигр!»

Рана снова дала о себе знать. Василия зашатало и опрокинуло вниз: «И ещё русские не прочь выпить чего-нибудь согревающего! Полежу маненько. Стоянка, видать, уже близко».

Оцепенение подобралось незаметно. На лес навалились сумерки. Вьюга потихоньку вела свою заунывную песнь. Ресницы слипались, пару раз он нарочно бередил плечо, чтобы жгучая боль не дала окончательно заснуть. Но Дрёма все-таки одолел. Он спал и видел сон, как с самого неба, если и не с неба, то уж повыше макушек высоченных сосен, именно оттуда, медленно спускается к нему красивая дородная женщина, одетая в дорогую шубу. Как у неё получался этот спуск, было непонятно. Женщина парила в воздухе, словно пушинка. Возникало ощущение, что она сидит на гигантских качелях, и никакая вьюга не в силах их раскачать. Ветер разбросал по её плечам огненно-рыжую копну волос. Надоедливые белые мушки садились поверх и таяли, не выдержав проверки этим неестественным цветом. Глубокие зелёные слегка раскосые глаза насмешливо разглядывали смертного.

А Василий лежал себе и тоже смотрел на кудесницу из-под век. И казалось, ничто не может заставить его очнуться. Тишина окутала его и приняла в объятья.

Ведьма легко соскочила со своей метлы на снег и, ни разу не провалившись в него, подошла к полумёртвому человеку…

ГЛАВА ВТОРАЯ. ОН ВЕРНУЛСЯ ИЗ АРКОНЫ

Игорь положил перед собой чистый лист бумаги. Поменяв в ручке капиллярный стержень, немного помедлив, чтобы прочувствовать торжественность момента, он вывел сверху большими буквами: «МАГИЯ ВОЛИ». Затем, отступив чуть ниже, Игорь выдумал эпиграф своей самой главной в жизни книги: «Мир мага таков, каким его представляет он сам».

Прошло два года с тех пор, как он выиграл злополучный Турнир. Затем томительное ожидание загранпоездки. Ни на какой Рюген Игорь, конечно же, не попал. Устроители соревнований оказались замешаны в неблаговидных делах, и милиция прикрыла их деятельность. Сорвал защиту в институте. Расстался с прежними товарищами по «горянке», потому что странная усталость внезапно поразила не только Младший, но даже Старший Круг. Одни, заведя семьи, просто выпали из движения. Другие создали спортивные ассоциации — Игоря такое положение дел не устраивало, но он понимал, у каждой системы есть время жизни. И похоже, Круг исчерпал его… Разве Всеслав, только он и остался из прежних друзей и был посвящен в большинство Игоревых дел от начала и до конца.

Родители рассматривали перемены в жизни сына, как одну цепь сплошных неудач. К тому же они догадывались, как им казалось, о двух-трех сердечных ранах Игоря. Последнее и окончательное объяснение с любимой девушкой у Игоря состоялось давно, и до некоторых пор парень не находил себе места, разве что только вены не резал.

Но, все проходит. Вот и Игорь убедил себя в том, что семейная жизнь вообще не для него. И что ни одна особа противоположного пола никогда не займет в его мыслях и побуждениях того места, которое когда-то было уготовлено Ей, первой, настоящей, и как водится, бережно идеализируемой.

Увлечение славянскими древностями, «горянка», встреча с Власом и то, что за ней последовало, круто поменяли и образ жизни, и сферу интересов. Наблюдая несовершенство окружающего мира, Игорь с головой ушел в книги волхвов, бережно скопированные и дополненные двоюродным прадедом, пытаясь найти ответ на вечный и животрепещущий для всякого русского вопрос: «Что делать?» Однако, если разгадка уже смутно вырисовывалась и приобретала совершенно определенные очертания, то второй вопрос: «Как это делать?!», куда более важный, не давал ему даже нормально заснуть.

Каждый час, каждую минуту, каждый миг бытия он использовал ради одной, главной цели, взбираясь к ней с упрямством истинного Козерога. Игорю снились сны, порою они повторялись с угрожающей для рассудка последовательностью. Он видел то состязание скальдов, то неумолимого мстителя, пробирающегося по замку. Видел даже родного деда, партизанившего на Новгородчине. В этих снах он вновь и вновь встречался с Олегом, а тот диктовал тексты, пугая незрячими глазами. Тогда парень просыпался среди ночи и бросался к письменному столу, чтобы приколоть драгоценные слова к бумаге. В этих снах Игорь плутал кругами по осеннему лесу, разыскивая ту единственную тропу, ведущую на Перекресток Миров, но всякий раз, когда, казалось, вот-вот откроется заветная поляна с чудным теремом Велеса, всякий раз он обнаруживал собственный след, и не было конца этим бесполезным стараниям. Впрочем, раз это Перекресток — значит, там сходятся или расходятся, как минимум, два пути… По одному он прошел — где сыскать второй?

И вновь соперники-скальды плели циклический узор заклятий…

Склонившись над тетрадью, Игорь заполнял клетки мелким убористым почерком:

«Сначала ничего не было. Ни Пространства, ни Времени. Не было ни Вселенной, ни Мага. Ни его Воли, ни его Выбора. И с этого все началось. С полного отсутствия всего — Ничто.

Гесиод описал происхождение мира из Хаоса, но Ничто — не есть Хаос, потому как нет и Порядка-лада. Говоря современным языком, Ничто — это абсолютное Безразличие, полное Беззвучие, круглый Ноль.

Но раз все отсутствует — значит, нет и самого Ничто. Да, да, Его нет!

Так, кто различит — есть ли оно, нет ли его? Только тот, кто чувствовал самое Ничто — это Род, порожденный из Его недр. Ибо только он наблюдал за появлением Всего, ибо он и был этим Всем.

Ничто не имело Выбора, пока не было ничего, кроме него самого. И дабы понять, каково оно есть, настолько ли оно всеобъемлюще, Ничто и породило из себя Первого — Рода, чтобы он описал Ничто. И Род сумел это сделать, ибо у него Выбор уже был — выбор между Всем и Ничем.

Рода называют по-всякому. Сущим, Логосом, Богом, Всевышним, Господом и Судом… Я именую его Первым и Величайшим из Магов, потому что лишь маг способен, не обладая ничем, кроме Ничто и самого себя, получить Все.

И Род исследовал себя, обнаружив Суть, заключенную в нем самом. И Род начал творить Вселенную. Да, у него не было ничего для такого деяния, но этого оказалось достаточно.

И любому достаточно самого себя!

Род нашел в себе две основных тенденции будущего Мироздания — стремление к порождению, именуемую Явью, и тягу к уничтожению — Навь.

И не просто так беззвучно сидел молчаливый Род в образе сокола на вершине Мирового дерева. Молчите и Вы, пока не найдете, не отыщите Явь и Навь в себе, но не позволяйте им соприкасаться так часто, как того им хотелось бы! А потому, снова молчите…»

Не успел Игорь поставить троеточие, как домофон издал пронзительный гудок. Несмотря на то, что близилось одиннадцать вечера, и в вечно темном подъезде при наборе цифр могли легко ошибиться, а наш герой никого не ждал, несмотря на все эти логичные объяснения, Игорь всей кожей почувствовал — это не случайность.

Ему недавно стукнуло тридцать два. Он жил отдельно от родителей, в однокомнатной квартире, доставшейся по наследству от умерших родственников. Имея за плечами некоторый опыт общения с незваными гостями (дело в том, что Игорь порою сомневался насчет того мистического путешествия в Аркону), он выключил в прихожей свет, бесшумно подошел к двери и проверил коридор через глазок. Правильно — там свет тоже почему-то потушен, хотя лампу только-только заменили. Домофон продолжал настырно гудеть. Так же осторожно парень отодвинулся за бетонный выступ стены и, громко затопал на месте ногами, изображая бег, затем он резко сказал: «Кто там? Алло! Я слушаю вас!»

Три выстрела подряд попортили его пустотелую дверь на уровне головы, сердца и паха. Если бы в этот миг он действительно поднимал трубку домофона — ранение было бы неминуемо.

Лифт рванулся вниз. Через несколько секунд в подъезде что-то щелкнуло, а затем громко лязгнуло. Взревел мотор, но Игорь счел благоразумным к окну не подходить.

На лестничную клетку высыпали испуганные соседи.

Затем на удивление быстро приехала милиция. Обследовав пробоины, эксперт заявил, что стреляли из помпового ружья. Потом Игоря долго и нудно расспрашивали о нем самом, о его подозрениях. Предложили также переночевать в отделении, но он отказался, дескать, бояться ему некого, а стрелявший, видимо, ошибся. В пользу этого говорил тот факт, что по соседству проживал один, Игоревых лет, гражданин из «новых русских». Но у того давно стояла сейфовая дверь, а ей эти пули — что о стенку горох.

Осмотрев убогое на чужой взгляд убранство Игорева жилища — он не терпел излишеств вовсе не потому, что не мог их себе позволить, а просто не терпел, и все — милиционер только хмыкнул. Но парня это не обидело. Пробежав глазами по увесистой палке из обычного орешника, прислоненной в углу, по длинному двойному книжному шкафу с прогнутыми полками, допотопному магнитофончику на покрывале видавшей виды софы, оперативник удовлетворился осмотром квартиры, и пошел на кухню, где хозяин угощал чаем. Бумаги со стола Игорь предусмотрительно убрал. Впрочем, если бы сознание милиционера не было сковано обычными предрассудками — он, наверняка, заметил бы нечто странное — ореховый посох не отбрасывал тени.

Есть два способа обретения свободы — это сокращение собственных потребностей, и второй более трудный — путь самосовершенствования. Конечно, чем приземленнее запросы, тем больше вещей пылится в шкафах, сервантах, на антресолях. Тем разнообразнее и роскошнее мебель попирает пушистые ковры. Тем изощреннее техника для приготовления пищи и увеселения гостей. Тем обильнее содержание холодильников. Все это Игорю претило. Нет, он не был аскетом, но предпочитал калорийную пищу — экзотической, удобную одежду — модной, единственной его слабостью были инструменты и близкие к ним по функциям кассеты, диски, книги.

«Гляди, парень! Кому-то ты сильно дорогу перешел! Они тебя в покое не оставят!» — заметили на Петровке.

— Можете проверить, товарищ майор, я чист.

— Уже проверяли. За тобой коммерческие бои, и это, возможно, относится к делу. Конечно, профессионал не стал бы палить наугад, да еще из ружья. Это их первое предупреждение. Если что — сразу к нам. Но, лучше бы ты испугался. Целее будешь.

* * *

— Тот, кто лишен сострадания, может выглядеть, ходить и говорить, как обычный человек, но человеком он не является. Кто это сказал? По-моему Кауфман? Да, именно он, — думал Игорь, разглядывая вычурно одетых молодых людей, развалившихся на сидениях вагона напротив.

Главарь допил свое пиво и, сдавив банку в кулаке, швырнул на заплеванный пол. Остатки выплеснулись шипящей пеной, смешиваясь с пылью и мочой московского метро.

Игорь продолжал отрешенно смотреть как бы и на негодяев, но как бы и мимо них:

— Ты считаешь, что самый крутой? Вероятно, среди уродцев, тебе подобных, это соответствует действительности. У тебя водятся деньги. Достаточные, чтобы поить свою дурно пахнущую ватагу. И они бродят за тобой, крепкие на вид, бритоголовые нахалы и нигилисты. Но внутри — ты пустышка, и весь твой напуск — не более чем жалкая попытка казаться героем. И стоит появиться более умному, хитрому, богатому, как он тут же купит тебя со всеми потрохами вместе со всей твоей крутостью для совсем иных безобразий… И ты покорно и слепо последуешь за ним, воображая, что идешь сам…

Игорь перевел взгляд на пол, подонки мелкого пошиба его не интересовали:

А что можно противопоставить деньгам? В смысле, большим деньгам, тем самым, за которые множество людей унижают, предают и убивают друг друга? — продолжил он размышления. — Еще большие деньги не в счет. Классический ответ типа «веру, надежду, любовь» не принимается в силу расплывчатости. Кроме того, в данном конкретном случае речь идет о деньгах умело используемых, деньгах, которые легко превращаются то в автомат в руках убийцы-профессионала, то в официальное мнение прокурора, то в виллу-крепость на каком-нибудь тропическом острове. Но, конечно, любимое их превращение — в еще большие деньги… Похоже, то нападение пять месяцев назад, действительно, было не случайно. Совсем не случайно. Я сделал все правильно. И им не заставить меня свернуть.

От этих невеселых раздумий Игоря оторвал машинист, невнятно пробормотавший через динамик название очередной станции. Парень вышел из вагона и стал медленно подниматься по эскалатору наверх. В подземном переходе было сумрачно. У стены расположилась еще одна группа вызывающе одетых молодых людей. Они курили и негромко перебрасывались короткими фразами, среди которых самым частым определением звучало «такой крутой чувак».

Один из них тут же деловито выгребал бумажную мелочь из металлической коробки, стоящей перед съежившимся в углу бомжем. Бомж что-то жалобно бормотал и робко пытался тоже что-нибудь утащить из жестянки. Вот он схватил грязными пальцами пару бумажек, и Игорь понял, что молодой ублюдок сейчас ударит беднягу. Этого допускать не хотелось, и пришлось дернуть мерзавца за шиворот. Он повалился на спину, неуклюже размахивая руками и выкрикивая ругательства. Игорь, как ни в чем не бывало, прошел мимо.

Жаргон сзади мигом прекратился.

Игорь очень хорошо представлял, что там происходит. Сейчас они тупо смотрят ему в спину, пытаясь осознать происшедшее. На это у них уйдет никак не меньше секунды. Еще столько же они будут выхватывать из карманов свою амуницию, и сокращать дистанцию. Непростительно долго! Грабивший бомжа с Игоревой точки зрения был неисправим. Поэтому парень мысленно пережал ему меридиан сердца и представил, как резко хлопает по левой стороне груди. Это означало сильную аритмию в течение первых двух часов, затем суточное затишье, после которого снова серьезное недомогание с возможным летальным исходом, если кардинально не вмешаются врачи.

Игорь быстро развернулся. Самый «крутой», впрочем только птичьи яйца да склоны гор бывают крутыми, уже стоял в метре от него с газовым пистолетом наизготовку, и собирался произнести нечто гневное и величественное. На пистолет была навинчена насадка с ракетой, и он смотрел Игорю прямо в лицо. Тогда Игорь подтянул колени к груди, повиснув в воздухе, и демонически улыбнулся, обрадовавшись возможности попрактиковаться. Пистолет грохнулся на каменный пол, и самый крутой превратился в самого быстрого.

Боже, как они неслись! Они мчались по кошмарному подземному коридору, безлюдному и бесконечному, в их выпученных глазах рябило от полосатой светотени, а позади, отвратительно хихикая и протягивая к ним длиннющие уродливые руки, летело адское чудовище, и потертый бежевый плащ, словно крылья летучей мыши, развевался у него за спиной.

Чтобы отпустить демона, надо было снова кого-нибудь ужалить или пострадать самому. Предпочтя первое, Игорь выбрал среди бегущих человека с наиболее отвратительной аурой и дотронулся до него. Он подавился криком и рухнул навзничь, вытошнив под себя обед, перемешанный с кровью. Остальные уже скрылись за углом, и не надо было быть ясновидцем, чтобы предсказать их явное нежелание возвращаться сюда, по крайней мере, до окончания Кали-Юги. Оставалось только перескочить через трепыхавшееся тело и поспешно подняться наверх, пока кто-нибудь из случайных очевидцев происшедшего не вызвал из метро милицию. Там Игорь скрылся в безнадежно запутанных проулках между хрущевками и, шагая по краю между тьмой и убогим светом одиноких фонарей, отправился домой.

Представлялось маловероятным, чтобы его даже пытались разыскать. Больно уж противоречивыми и нелепыми будут показания свидетелей. А критическое состояние того, что валяется сейчас в переходе, и того, что если не умрет завтра вечером, так станет инвалидом на всю жизнь, трудно будет квалифицировать как следствие нападения. «Максимум, что может произойти — появится «сенсационная» статья в какой-нибудь бульварной газете о мистическом супермене, разогнавшем местную шпану,» — размышлял Игорь.

— Есть два пути. На одном правота — источник силы, на другом всё с точностью до наоборот. Различие принципиально: маг выбирает только первый путь и презирает выбравших второй… Если за счет невмешательства, непротивления, неучастия маг теряет правоту, вместе с ней он теряет и силу. Значит, он должен вмешиваться, сопротивляться и участвовать! Того, кто сознательно обирает убогих, перевоспитать вряд ли возможно, да и не моя это задача… Прям, Макаренку нашли!

Чу! Он присел, как будто развязался шнурок, и обшарил колдовским взглядом пустую улицу. Никого.

У всякого уважающего себя человека должны быть враги, ибо есть у каждого то, чем нельзя поступиться. Случай с прострелянной дверью лишь подтверждал, что у Игоря они тоже имеются. Одних выбирал он сам, другие — выбирали его самого.

С первыми — проблем не было. На девяносто девять процентов это объяснялось методами, которыми Игорь пользовался, а также тем, что действовал он совершенно бескорыстно, атакуя первым и для врага совершенно безмотивно. Совершая подобные ночные подвиги, Игорь не оставлял следов, по которым его можно было выследить или вычислить.

Со вторыми — выходило сложнее. Заменив дверь на бронированную, Игорь сдал собственную квартиру в Центре, а сам снимал другую, на окраине, пользуясь разницей цен.

За последний год Игорь поменял жилище два раза, хорошо, что кроме библиотеки и ящиков с кассетами ничего громоздкого перевозить не требовалось. Теперь он чаще обновлял гардероб и вообще имидж, то он был строгим, гладко выбритым «новым русским», то хипарем, спортивной наружности.

Благодаря протекции знакомого майора с Петровки и старинным связям в Бюро Охраны, где его, кстати, помнили по выступлениям на ринге, Игорь прошел курс и получил разрешение на ношение и хранение оружия. Оно тоже было самое обычное, чтобы не привлекать внимания. И в любых ситуациях старался не засвечиваться. Хотя, случись что, парень рассчитывал бы, конечно, совсем не на эту стреляющую ерунду.

И вдруг, не так давно Игорь докопался до структуры, перед которой его преимущества столь существенными уже не казались. Первые признаки опасности обозначились после заказного письма на его имя из Всемирного Братства Равной Интеллектуальной Собственности, скрывшегося под вывеской некой известной Международной Ассоциации. Впрочем, может быть и раньше…

«Что-то тут не так!» — думал он, разглядывая красочный проспект с символикой:

«Уважаемый коллега! Мы предлагаем Вам стать полноправным членом нашей организации!.. Братство — это добровольное единение творческих личностей, людей, живущих наукой и искусством, религией и предпринимательством. Мы открыто признаем фундаментальным условием счастья членов Братства полную свободу их личного духовного и финансового творчества, равно как свободу доступа к любой информации, свободу ее производства и распространения внутри Братства. Каждый Брат имеет равные права полного распоряжения всей интеллектуальной собственностью Братства, которая является общей и неделимой. Все финансовые счета, сделки, любые операции с собственностью в соответствии с принципом общности информации являются открытыми. Наши многоканальные электронные сети являются базой для повсеместного внедрения идей и увеличения силы Братства…Силой обладает тот, кто владеет информацией и способен ею быстро и эффективно воспользоваться. Мы предлагаем Вам стать одним из Нас. Получить любую интеллектуальную и финансовую поддержку, достаточную для осуществления Ваших смелых начинаний…»

Не доходя до своего подъезда, Игорь остановился и присел на скамейку в позе человека, которому неожиданно прихватило сердце. На самом же деле некоторая часть его существа продолжила путь, правда, уже куда как более стремительно. Убедившись, что все в порядке, маг вновь обрел целостность личности и поднялся в свою квартиру. Пока Игорь возился с замками, его обследовал Мефистофель. Этот элементаль был создан недавно и одним из первых. Он предназначался для охраны таких вот временных пристанищ. У незваных гостей, задумавших посетить охраняемое им жилище, он вызывал жгучее сомнение в правильности своих действий. Его тестовое прикосновение больше всего напоминало то ощущение, которое возникает когда сталкиваешься с человеком или предметом, навязчиво напоминающим что-то уже знакомое, но что именно — никак не удается вспомнить.

Обстоятельно закрыв изнутри двойную дверь, Игорь скинул кроссовки и задернул шторы. Ему хотелось расслабиться. Сбросив верхнюю одежду, он плюхнулся на необъятную софу и завернулся в одеяло. Темнота успокаивала.

— Еще не поздно все переиграть. За исключением Книги пока я не дал им никаких оснований даже заподозрить о своем существовании. Что касается милиции — то покушение, конечно, не то событие, что случается каждый день, и они, безусловно, уже провели тщательное расследование, но вряд ли их не устроила навязанная мной версия.

Твердо решив посвятить весь завтрашний день следующей главе, Игорь мысленно произнес формулу Высокого Покоя. И Тонкий мир принял его в свои объятия…

…Он снова был Ингваром, он шел по осеннему лесу. Скользили вниз кленовые листья. Накрапывал дождик. Вот, то знакомое «непролазное» болото, где Игорь когда-то на все лады поминал деда Олега. Вот и овражек, за которым открывается волшебная поляна. Но, вскарабкавшись по скользкому склону, он в который раз обнаруживал там прежний зачарованный лес. И не было ему ни конца, ни края. И не было никакого намека на Перекресток.

Теперь его жизнь напоминала сплошной психоз. И виновата в том Аркона, виноваты странные Олеговы письмена. Но он не жаловался на судьбу, напротив, он был ей несказанно благодарен за ту реальную возможность хоть что-то изменить. А хорошо ли это?! Дощечки, найденные в Олеговой избе, содержали посвящение, которое однозначно указывало адресат. Людям, ищущим Силы Великого Бога. Правда, силою надо еще мудро распорядиться.

* * *

— Я полагаю, хотя бы тема его изобретения не является тайной для членов Братства? — сказал Илья Аркадьевич, избегая смотреть в большие на выкате глаза Магистра.

Они встречались не в первый раз. Именно Магистр ввел Илью в Малый Совет Братства, обеспечил ему быстрое, небывало быстрое восхождение. Он ценил умных людей, но еще более Магистру нравились честолюбцы, каким был и сам Петр Иванович. А честолюбие — весьма сомнительный порок.

— Никаких секретов. Разумеется нет. Просто, сведения, которыми мы располагаем невероятно скудны. Итак, Игорь Власов, тридцать лет, москвич, один из Старшего Круга московской языческой общины. Не женат. По образованию историк. Также окончил Физ-тех. Два года назад где-то под Новгородом в глухой деревне нашел копии с чрезвычайно древнего манускрипта первого тысячелетия новой эры, — не спеша бормотал Петр Иванович, отхлебывая из чашечки кофе, и характерно причмокивал губами.

— Неужели, снова Велесова книга? — удивился Илья.

— Вроде этого. При попытке опубликовать некоторые исторические выкладки подвергся уничижительной критике не только со стороны официальной науки, но также и в своей общине, — пояснил Магистр и еще отхлебнул кофе.

— Его открытия столь серьезно расходились с общепринятой теорией? — уточнил Илья Аркадьевич.

— Я не специалист в этой области. К тому же нас более всего заинтересовали вовсе не пыльные страницы русской истории, а его секретная методика. Заметьте! Абсолютно практичная и нетрадиционная методика по управлению вероятностными процессами, наверное, когда-то известная и волхвам, — пояснил свою идею Магистр, — Конечно, Игорь ничего такого на эту тему уже не публиковал, и рассчитывал сам воспользоваться ею.

— Мне кажется, — заметил Илья, — все протекающие в мире процессы вероятностны.

— Да, все. И это лишь подчеркивает важность его исследований. Мы, конечно, могли бы и сами сосредоточить усилия в данном направлении, но зачем же изобретать велосипед, когда уже есть уникальные результаты. Пройдет немало лет, прежде чем мы получим свои, да и будут ли они вообще. Я знаю, ваш подопечный, — Магистр глянул на Брата так, что Илья Аркадьевич вздрогнул — оформил свои изыскания в виде книги. Так вот, хотя Власов не спешит поделиться результатами собственного научного труда с обществом — надо его поторопить. Он проигнорировал приглашение Братства, а мне хотелось бы первым прочитать его творения и, вероятно, положить на полку, если не найдется точек соприкосновения. Вам, брат Илья, предстоит немного поработать, чтобы мы ясно представляли, с кем имеем дело. Не бывает людей без недостатков. Вы должны нащупать возможные подходы к этому человеку и Братство вознаградит вас по заслугам. С чего думаете начать?

— Нет такого мужчины, которого не заинтересовала бы женщина. У многих это наиболее уязвимое место.

— Отлично, — заключил Магистр. — Брат Гавриил будет помогать вам. В дальнейшем по всем вопросам обращайтесь к нему. До свидания, брат!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВЛАСЬЕВА ОБИТЕЛЬ

— Что-то, мать, у нас русским духом пахнет! — распахнут тишину чей-то бас. — Не иначе, опять кого спасла, ведьмище…

— Ты сам, отец, хорош. Чуть, какая замёрзшая скотина — так сразу в горницу, ладно ещё, в сарай.

— Ага, как же, матушка!? Вон, давеча, прихожу, а по коврам целый лось свежеразмороженный бегает, — услышал Василий сквозь сон.

— Мне положено так, а иначе я не могу, — отозвалась Женщина под едва различимый перестук, а Василий словно кожей почуял, что она еще и улыбается.

— И мне Родом написано — беречь!..Ну, старая, показывай, где этот герой? — снова пробасил Голос.

Василий приоткрыл один глаз, выкарабкиваясь из царства Дрёмы на божий Свет.

— Это я-то старая? Да ты, муженёк, на себя посмотри! Тоже, небось, не первой свежести-то будешь! — взбеленилась женщина с огненно-рыжими волосами, покручивая колёсико с нитью.

Свет оказался ярок, и он захлопнул око, но тут же, исхитрившись, глянул из-под ресниц на обладателя зычного баса.

— Ну, дык, тебе и подарок мой тогда ни к чему. А то, гляди-ка, жена, чего я тебе притащил!

Из глубины комнаты Василий увидел, что в дверях стоит высоченный широкоплечий седобородый дед в тяжёлой и длинной, до самого пола, белой шубе.

Хитровато улыбаясь, старик полез за пазуху и извлёк оттуда золотистое крупное яблоко. Божественный аромат моментально заполонил всю горницу.

Женщина, оставив работу — колесо вертелось само — кокетливо приняла подарок. Последовал затяжной страстный поцелуй, при виде которого у Василия аж мурашки пошли по коже. Дед крякнул и огладил окладистую седую бороду.

Оглянувшись на парня, хозяйка живо поняла, что тот уже не спит, сколь Василий ни притворялся.

— С добрым утром, добрый молодец. Пора вставать.

Отбросив тёплую шкуру медведя, парень обнаружил, что на нём нет не то что гимнастерки, но даже армейского нижнего белья. Зато была какая-то холщовая рубаха до колен.

— Взять бы свечку в руки — сошёл бы за ангела-послушника, — подумал он.

— Ну, положим, на ангела ты не больно похож, а вот, на Ваньку-царевича — смахиваешь здорово! — бесцеремонно расхохотался Хозяин и, сбросив шубу, присел на скамью.

— Ну и стыд! — опять промелькнула мысль.

— А чего срамного-то? Ноги, как ноги. Мои, вон, волосатее.

Скинув здоровенный валенок, дед размотал портянку и показал заросшую густым рыжим волосом голень.

— Вот это ножища? — удивился про себя Василий, — Даже у Виктюка с Донбасса поменьше будет.

На это мужик ничего не ответил. Поднялся, да так, что дом под ним просел на какой-то миг — по крайней мере Василию померещилось. Шлепая ступнями по доскам, дед направился к кадушке с кипящей водой, что вынесла откуда-то женщина. А может, и не вынесла — это Василий не приметил, а только так решил. Кадушка была массивная — не для женских рук.

Хозяйка ж забрала дедову обувку и, подмигнув парню, снова зачем-то вышла.

— Долго же я спал, — промолвил Василий, испытывая почему-то странную робость в присутствии хозяев.

— Разве ж это долго? Иные и по сто, и по двести лет могут всхрапнуть. Время ничего не значит! — старец погрузил ногу в кипяток, блаженно зажмурившись.

— А понимаю, летаргический сон, называется. Фельдшер сказывал.

— А кто-то уже тысячу лет в беспамятстве, и всё — ничего, — пробасил ученый старик.

— Ну, тут ты, отец, загнул! — оживился Василий.

— Всё может быть, — лаконично вымолвил тот в ответ и хлопнул в ладоши.

То ли парню почудилось, но, скорее всего, так оно и было. Деревянная кадушка приподнялась на полом и зашагала из комнаты вон.

— Ёлки-палки? — Василий протёр глаза.

— Пойдем, умоемся с дороги! — предложил дед, оставшись, как и его гость, в одной рубахе. — А баб стыдиться нечего, видали и ещё голее.

Неожиданно для парня они вышли во двор.

— Видать, лесничество какое-то… — объяснил себе сержант.

Впрочем, ни на какое лесничество дом не походил, это был красивый двухэтажный терем, срубленный на старинный лад. Неподалеку Василий определил на глаз синюю гладь льда, сковавшего небольшой пруд. А между ним и самим теремом были вкопаны толстые столбы с физиономиями бородатых мужиков, вроде того, что родный дядька установил у себя перед окном. На крыше дома, сложив крылья, громоздилась пернатое создание с женской головой и голой грудью.

Тут Хозяин вообще скинул исподнее и, болтая здоровым мужским естеством, принялся обтираться снегом. Василий замер, глядя на мощный, достойный античных скульпторов, торс.

— Тебя как звать, отец?

— Кличут по-разному, когда Седобородым, когда Высоким, но чаще Власием, Власом стало быть! Эх, хорошо!.. Зови и ты меня так — не ошибёшься!..Что, не любо такое мытье? — усмехнулся Влас. — Да, не та нынче молодежь. Не та!

— Батюшки! — всплеснула руками хозяйка, выбегая на крыльцо, — Эк чего удумал! Гостя простудишь!

— В здоровом теле, Виевна, здоровый дух! — обернулся к ней дед, даже не прикрывшись, и Василий отметил, что шея у Власа со спины почему-то синяя.

— У него дырка в плече…

— Была… ты хочешь сказать. А на шею мою, добрый молодец, не удивляйся. Это она из-за чужой жадности такая. Выпил, понимаешь, когда-то одну гадость. Вспоминать тошно. Но есть такое слово — надо.

Василий рванул с себя рубаху и уставился на едва заметную звёздочку чуть выше подмышки.

— Я тут подлечила тебя малость, — просто сказала Виевна.

— Спасибо, хозяйка? Но как? Каким образом.

— Пустяки, — молвила она, улыбнувшись.

Влас самозабвенно купался в сугробе. Василия при виде этого потянуло назад на печку. Буквально ворвавшись в дом с мороза, парень нашёл на скамье выстиранную да выглаженную гимнастерку, в которую немедленно облачился. Ещё раньше он приметил и свой тулупчик, все прорехи заштопала заботливая женская рука. Василий машинально ощупал подкладку, где у него были зашиты документы. Корочки на месте. В кармане тулупа некстати обнаружилась большая еловая шишка, измазанная смолой. Он оглядел помещение в поисках мусорной корзины, но ничего подходящего не нашёл. Правда, на широком подоконнике стоял высокий, объёмный горшок, полный чернозёму. Мусорить не хотелось.

Сержант подошел к окну и попытался расковырять ямку — авось, шишка-то и сгниёт.

Нестерпимый жар обжёг пальцы, Василий испуганно отдёрнул руку, едва сдержав бранные слова — на дне лунки искрился всеми цветами радуги яблочный огрызок.

— Эх, ты! Горемыка! — пожалела его Виевна, только что вернувшаяся в дом и помолодевшая на морозе лет эдак на двадцать.

— Ничо! Не будет персты совать, куда не следует! — ехидно заметил Влас, показавшись вслед за Хозяйкой.

— Я же не нарочно!

— Ты слышал, дед, он нечаянно!

— Я, вон, шишку хотел закопать!

— Да их в лесу полно, чего же прятать? Не золотая, вроде бы? — Хозяин попробовал протянутую ему шишку на зуб и отдал в руки жене. — Выкинь её на снег, мать.

— Я как-то сразу не подумал.

— Оно у русских всегда так… Сначала делают, потом примериваются. Ну, да, ладно. Пора к столу.

— Прах Чернобога! Откуда такое в войну? — подивился Василий, глядя на яства, расставленные поверх узорчатой скатерти: блинчики с мёдом, лесные орехи, невесть откуда взявшаяся свежая малина, квашеная капуста и пироги с ней. Посреди стола стоял здоровенный горшок, где пыхтела гречка.

— Ты хоть знаешь, кто Он такой? — рассердился Влас.

— Да, я так! — смутился Василий, будто сболтнул лишнего. — Дядя ругался — ну и я за ним эту привычку перенял сдуру.

— А ты больше повторяй. Вдруг он к тебе, и впрямь, Навь раньше срока обернёт!

— Ну-ка, молодой человек, дай-ка я тебе кашки положу! — суетилась рядом Виевна.

Некоторое время Василий медлил, ему казалось несправедливым, что они там, в отряде, пухнут с голодухи, а здесь, совсем рядом живёт некий лесник, и у него еды навалом.

— Спасибо, однако! Но мне к нашим пора, заждались, поди.

— Садись, герой! Тебе без проводника отсюда не выбраться. Да и как ты пойдёшь, если ноги еле двигаются? — усомнилась Хозяйка.

— Резонно. Ты, молодец, мою старуху больше слушай. Она — баба умная, хотя помогала одним дуракам.

— А сам-то хорош, дурень старый! Раз помог сродственнику через реку перебраться, путь-дорогу указал, а тот возьми Злато-Яичко разбей, да и Потоп нам устрой.

— Чего, вредитель оказался? — не понял сержант.

— В некотором роде.

— Так ведь, большую надо плотину взорвать, чтоб округу затопило.

— Это, Вась, она так, фигурально выражаясь.

После каши взялись и за сладкое.

— Ох, крепка у тебя медовуха, хозяин!?

— Есть такое дело! — согласился Влас.

— Ты бы, муженёк, рассказал нам что. Потешил бы гостя байкой. А после и проводишь его, — предложила Виевна.

— Это можно, мать! Это я завсегда, пожалуйста!

Васька заулыбался, ему было сытно, тепло, уютно. Он вдруг ощутил себя маленьким ребенком, которому добрый милый дедушка сказывает чудесные небылицы, а Васька сидит, разинув рот, и слушает их одну за другой, проглотив язык.

— То случилось в стародавние времена, каких никто и не помнит. И не у нас это было, а в далёкой стране, имя которой ныне Норвегия… — начал Хозяин сказочку:

* * *

«Близ свейской границы, в местечке Несьяр жил кузнец Торвальд. Жена его умерла молодой, а своих детей у них не появилось. Жениться вторично Торвальд не захотел, предпочитая жизнь вдовца, хоть и был вовсе не стар. Так и жил он пять лет один-одинёшенек.

По хозяйству правда иногда помогала сестра. Да обретался у него смышленый приблудный мальчонка. Кто и откуда он — никто не знал, потому как мальчик был нем, но для простолюдина — это скорее достоинство, чем недостаток. Пацана нашли год назад на берегу — наверное, удрал с какого-то пиратского судна.

На хуторе жалели горемыку, хотя приютил его именно кузнец. Найдёныш работал, что называется, на побегушках. Сверстников дичился. Было свободное время — сидел на холодных камнях скалистого берега фьорда и тоскливо смотрел в море.

Случалось, Торвальд с горя крепко выпивал, да так, что не мог найти кузню. Мальчик помогал благодетелю доплестись до скамьи, стаскивал с кузнеца сырые грязные и вонючие сапоги, укрывал его тёплой шкурой, словом, терпел все невинные обиды со стороны Торвальда со смирением истинного христианина. Но набожная сестра Торвальда прозвала-таки пацана маленьким язычником, потому как никто не видел, чтобы он клал крест Господу. Впрочем, на хуторе смотрели на это сквозь пальцы, да и кузнецу было всё равно. Немота оберегала мальчика от людской злобы, ибо его немощь виделась особой печатью Судьбы.

Как-то раз в непогоду под вечер в дверь к Торвальду постучали:

— Кого там чёрт принёс? — буркнул кузнец, потянувшись за молотом на всякий случай.

— Добрый человек, не пустишь ли ты усталого путника на ночлег?

— Ну-ка, малец, посмотри! Сколько их там притаилось?

Мальчик глянул сквозь затянутое мутным пузырем окошко и показал кузнецу два пальца.

— Что ж ты, странник, один просишься? Товарища не зовёшь?

— Это верно, мой конь и вправду мне лучший друг, чем иной человек! И если по утру ты берёшься его подковать, то я в долгу не останусь! — рассмеялись за дверью.

Торвальд вопросительно посмотрел на немого воспитанника, тот согласно закивал.

— Ну, открывай тогда, да поживее. Не видишь, гость промок!

Мальчик бросился выполнять приказание. Он с трудом отомкнул тяжелый засов, пропустив незнакомца внутрь жилища.

— Спасибо, Инегельд! — услышал хозяин дома. — Будь добр, позаботься о моём благородном скакуне.

— Откуда ты знаешь, что этого немого мальчишку зовут Инегельдом.

— Я много чего знаю. Всяк имеет собственное имя, даже последняя тварь, а уже человек и подавно. Но ты сначала обсуши да напои гостя, а потом и расспрашивай.

«И что это я, в самом деле?» — подивился кузнец и, вспомнив законы гостеприимства, выложил на стол угощение, которое, конечно же, не могло бы удовлетворить изысканный вкус, но голодному сей ужин показался бы богатой трапезой.

Тем временем незнакомец скинул длинный с капюшоном серый плащ и развесил его у очага. Торвальд сумел, наконец, рассмотреть ночного гостя во всех деталях. То был мужчина лет сорока пяти, несомненно, опытный воин, на что указывала пустая левая глазница, следствие ярой схватки. Густые светло-золотистые волосы путника стягивал стальной обруч с затейливым рисунком, кузнец вполне доверял своему взгляду мастера, и был готов поклясться, что от Эльсинора до Упсалы вряд ли сыщется искусник, способный сотворить эдакое украшение. Рыжеватая правильно подстриженная борода незнакомца лопатой закрывала его бычью шею, спускаясь на могучую грудь. Широкие плечи и толстые, словно поленья, руки викинга свидетельствовали о недюжинной силе. Вместе с тем его ночной гость был из знатных, потому что пальцы его обеих рук украшали богатые перстни. По роду занятий Торвальд знал толк в камушках.

Незнакомец почти ничего не ел, но пил он много, ничуть не хмелея.

— Где ты был прошлой ночью? — наконец осмелился спросить кузнец, видя, что гость сыт.

— В долине Медальдаль.

— Ну, уж этого никак не может быть. Видать, ты, незнакомец, большой шутник! Ведь до неё неделя пути.

— Может быть, но у меня хороший конь, — возразил ему резонно гость.

— Тогда твоему коню пришлось бы лететь! — захохотал Торвальд.

— Я ему то же самое говорил! — весело заметил странник, ничуть не обидевшись.

Выпили. Стукнули кружки. Выпили ещё.

Тут вернулся Инегельд, который, наконец, управился с чудесным скакуном и теперь во все глаза уставился на ночного гостя.

Кузнец поманил хлопца к себе, тот, видя, что хозяин изрядно пьян, с опаской подошел поближе.

— Так, значит, ты у нас Инегельд? — погладил Торвальд мальчугана по голове — Имя-то странное?

— Обычное имя. Варяжское! — уточнил гость. — А восточнее звался бы и вовсе Ингволодом.

— И откуда ты всё знаешь?

— Мне именем моим ведать положено, — рассмеялся тот в ответ.

Хотел было кузнец спросить, как зовут его гостя, да уронил голову на стол.

Внимательно поглядев на спящего выпивоху, незнакомец вдруг усадил мальчика к себе на колено и, взяв за тонкие ручонки, сказал то ли Инегельду, то ли себе:

— Ну что, хелги? Пора начинать всё сначала. Поедешь со мной?

— Поеду! — улыбнулся ему ребенок.

Утром ковалось Торвальду из рук вон плохо, подковы же получились такими громадными, каких никто ещё не видывал. Да и нужно-то было четыре подковы, а вышло целых восемь. Когда же кузнец их примерил, то они оказались коню как раз в пору. Чудеса, да и только!

— Пожалуй, я поверю, что с эдакими копытами он обставит любого скакуна. Но откуда ж ты приехал, незнакомец, и куда держишь путь?

— Явился я с севера и пока гостил тут, в Норвегии, но думаю податься ныне обратно в Свейскую державу, а оттуда — в Хольмгард. Я много ходил морем, но теперь снова надо привыкать к коню. Тебе он нравится?

— Я не смыслю в хороших лошадях, — схитрил кузнец.

— Слушай, хозяин! Мне подходит твой мальчуган. Я забираю его.

— Как это так! Забираешь?

— Хорошо. Назови свою цену. Я готов купить этого хлопца.

— Видишь ли, человек я неразумный да неучёный. — проговорил кузнец. — Если Инегельд и вправду готов тебе служить, то ничего я с тебя не возьму, грех наживаться на убогом. Хоть на старости лет трудно мне станет без молодого-то помощника.

— Молодец, Торвальд! — похвалил одноглазый, снимая с указательного пальца золотой перстень с изумрудом. — Думаю, это немного скрасит твоё вынужденное одиночество. Ну, зови мальчишку!

Сияющий Инегельд вскоре занял место впереди незнакомца, крепко держась хрупкими пальчиками за повод. Конь укоризненно посмотрел на людей непостижимо голубыми добрыми глазами.

— Не притворяйся, старина, что тебе тяжело. Всё равно не поверю, — усмехнулся наездник.

— Где же ты собираешься быть к вечеру? — спросил кузнец, хотя думал вовсе о другом. Он-то приметил, что ночной гость странно поседел к утру, только виду не подал.

— Мне нужно на восток, я буду в Спармерке, не успеет и стемнеть, — ответил седобородый.

— Это уж верное хвастовство, потому что туда и за семь дней не добраться… — возразил Торвальд чудаковатому гостю. — Да, чуть не забыл! Как зовут тебя? Потому, явись отец или мать ребенка, мне придётся им все рассказать.

— Слышал ли ты об Одине?

— Ещё бы, его у нас старики часто поминают. «Чтоб тебя Игг, то бишь Один, к рукам прибрал!»

— Теперь ты можешь его видеть. И если снова мне не веришь — смотри! Вперёд, Слейпнир! Вперёд!

Торвальд только рот открыл, когда его гость пришпорил коня, и Слейпнир перелетел через ограду, даже не задев её. Между прочим, колья в той ограде были восьми локтей в высоту.

— А о родителях мальчика не беспокойся. Их больше нет среди живых, уж мне ли это не знать! — послышалось кузнецу сквозь грохот копыт.

— Прощай, Торвальд! — вторил Одину чистый детский голос.»

— Больше кузнец их не видел, — завершил Влас небылицу. — С тех пор многие рассказывали эту историю, и всяк по-своему, но всё происходило именно так, а не иначе.

— Хорошая сказка! Спасибо! — молвил парень, — Одного я лишь не понял.

— Чего ж тут непонятного? — удивилась Хозяйка.

— Да, кто таков этот Один?

— Уф! — выдохнул Влас.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЧАРОДЕЙСТВО

На следующий день Игорь снова возвращался домой под вечер. Он шагал не спеша, оставляя позади серые переулки хрущевок, и проверяя их своим вторым, колдовским, зрением. Как Игорь убедился, способности к такому обзору были в полной мере развиты у воронов и кошек. К последним он всегда питал самые нежные чувства. Вероятно, так повелось с детства, когда любимый радиоволшебник Николай Литвинов на все голоса читал своим маленьким слушателям милые старые сказки. Особенно запала в память инсценировка Давида Самойлова «Кот в сапогах». Вообще, эти мохнатые зверьки всегда жили в Игоревой семье. И вороватый Фофан, убегающий по коридорам коммуналки со связкой сосисок в пасти, и сибирский кот Барсик по кличке Животина — неутомимый мышелов.

Но каждый раз он отказывал себе в удовольствии снова завести пушистое создание. Во-первых потому, что с некоторых пор не мог смотреть ни одной кошке в глаза, не отводя взгляда. Последнее, наверное, объяснялось умением этих прелестных мурлык видеть то же, что и он. А во-вторых, нынешняя полная риска жизнь Игоря обещала сделать такого кота бездомным или сумасшедшим. Стало традицией выносить на лестничную клетку блюдечко с молоком, но не больше.

Итак, Игорь возвращался домой, пугая одним своим появлением черных воронов, загостившихся в еще целых микрорайонах Черемушек. Птицы ворчливо переговаривались меж собой, с опаской поглядывая на странного человека с вороньими глазами. Но человеку было не до них.

Игорь уже свернул в подъезд, как вдруг обратил внимание на пушистого кота, сидевшего в развилке веток корявого полуоблетевшего дерева. Он расположился со всеми удобствами на уровне второго этажа среди желто-коричневой листвы. Вид у кота был независимый, надменный, самодовольный. Зверь презрительно посматривал на прохожих сверху вниз, изредка зевая. Но при всей его неприступности кот вызывал жалость — погода не баловала. Под вечер, часам к шести, а было уже почти семь, лужицы покрывались тоненькой корочкой ноябрьского льда. Вобщем, этот верхолаз грешил против очевидных фактов, изображая невесть что.

— Интересно, как отнесется к твоему появлению Мефисто? — пришла неожиданная мысль, он еще не проверял своего элементаля на животных.

Сказано — сделано.

— Кис-кис-кис!

Полусонная морда притворщика развернулась к Игорю, тот, опустив глаза в землю, чтобы не встречаться со зверем взглядами, предложил:

— Киска! Хочешь, пойдем ко мне!

Наверное, кот не понял, поскольку обиженно фыркнул.

— Кис-кис-кис! В последний раз приглашаю!

— Мяу!

Кот выгнулся, разминая передние лапы, и легко спрыгнув на шуршащую пожухлую листву, действительно, направился вслед за Игорем. При этом зверь сохранил гордый вид, будто это он сделал человеку одолжение. Парень не спорил. Масти кот был самой обыкновенной, все, как полагается — рисунок темных полос, пятнышки, длиннющие усы.

— Видать, Кот, ты домашний? Вон, спинищу-то какую отъел. Ну, ладно! Не обижайся. Я буду называть тебя просто «Кот», поскольку не знаю твоего настоящего имени, но согласись, Кот с большой буквы — это звучит внушительно?

— Мррр… Мяу! — ответило животное.

Переговариваясь таким образом, они взобрались на пятый этаж и очутились перед железной дверью Игорева жилища.

— Посмотрим, все ли правда, что о вас болтают, — произнес Игорь, отпирая замки и пропуская Кота вперед, что соответствовало не только условиям опыта, но и законам гостеприимства.

Зверь рассудительно помедлил на пороге, всасывая воздух и навострив уши.

— Ну, чего стоишь? Заходи!

— Мяу! — твердо сказал Кот и зло посмотрел на Игоря желто-зелеными светящимися в полумраке глазами. Затем он все-таки переступил границы квартиры и беззвучно углубился в темноту.

Затворив дверь, Игорь наконец зажег свет, размышляя, насколько хорошо перенес этот полосатый бродяга тестовое прикосновение. Ничего заискивающего в поведении Кота не было — и это настораживало. Другой бы вертелся под ногами, канючил гнусавым голосом, мяукал бы, подняв хвост трубой, и терся до тех пор, пока бы его не вознаградили за настойчивость. Зверь обнюхал все углы и, вскарабкавшись по лестнице книжных полок, устроился на самой верхней, под потолком, где начал приводить в порядок роскошный мех.

— Во-во! И я пойду, приму душ. А ты, смотри, на плиту не залезай — обожжешься! Скоро будем есть.

Быстро отогревшийся кот благодарно мурлыкнул.

Выскочив из ванной на устойчивый запах горелого и меркаптана, даже не накинув китайский халат, Игорь понял, что еще немного — и его фасоль с луком, сыром и под майонезом превратилась бы в угольки. Поэтому некоторое время он провозился на кухне и в комнату не заходил.

— Эй, гандхарва усатая! Кушать подано!

Ответа не последовало.

— Спит зверюга…

Тщательно пережевывая пищу, он вполуха слушал невнятную, полную иностранных слов речь диктора. Радио вещало о новом кризисе в районе Персидского залива, об очередном ракетном ударе по арабам, о том, как наши дипломаты вновь стыдливо утерлись. Сообщали о дебатах в ГосДуме, опять безрезультатных, по вопросу коррупции высших должностных лиц, об очередной депутатской комиссии и каком-то там расследовании, о загрязнении Волги и о могильнике радиационных отходов где-то под Загорском, содержимое которого постоянно пополняется стараниями государств европейского Союза. По другой программе картавый голос пугал возвращением красно-коричневых, которые, гады, развязали войну в Чечне и привели страну к банкротству. Особенно он ругал Сталина, умершего почти полвека назад, виновного по мнению картавого в окончательном обнищании народа и превращении Российской державы в третьесортную страну. Игорь щелкнул кнопкой. Политика и связанная с ней демагогическая болтовня его давно не интересовали.

Он покончил с первым и занялся чаем, который по обыкновению пил без сахара, добавив туда лимонной кислоты.

Другая программа под мелодии Моцарта из «Женитьбы Фигаро» рекламировала презервативы, как самое надежное средство от СПИД. И только по третьей шел разговор на тему, слегка задевшую Игоря. Некий историк вел речь о Рюрике, обрушиваясь на славянофилов, с пеной у рта он выводил его родословную от скандинавских конунгов. В формальном смысле историк был прав, легендарный вождь унаследовал по линии бодрича — отца истинно нордический норов. Но оперируя при этом совершенно ложными сведениями, норманист, говорил, что призванное в Новгород племя русь явилось из-за моря, а ближайшая заморская страна — это Швеция.

— Приятно, ребята, чувствовать в жилах кровь такого культурного и развитого народа, как шведы. Возможно, я и сам бы не прочь заполучить пинту-другую. Конечно, Вещий Олег, имел все основания опираться на родичей, да Ингиргерд тоже… Может быть даже эта малая толика на тропах истории способна сыграть решающую роль. Но разве кровь — это главное? Кстати! Не многие знают, что балтийские воды за тысячу лет аж на две сажени опустились. Потому и не точны ныне карты родного Рюгена, то бишь Буяна. Потому и лежат развалины Свентовидова Храма Арконы не у берега, а в отдалении. Да и Нево в те времена разливалось столь широко, что, выйдя из Старгорода, за две недели при попутном ветре можно было очутиться в Новогороде, спустившись от Ладоги по Волхову.

Впрочем, память бередить не хотелось. Поэтому Игорь вообще выключил приемник и направил мысли в иное русло:

— Неужели, у кошки и впрямь столь острый слух? — cкинув тапочки, парень на цыпочках направился в комнату, прихватив с собой чашку теплого можайского молока.

Его гость сфинксом сидел на письменном столе. Перед Котом мигал экран Игорева Notebook, хотя тот прекрасно помнил, что не включал компьютер с утра. Создавалось ощущение, будто Кот читал или даже правил его Книгу.

Эта мысль заставила парня еще раз проверить Кота на свой колдовской глаз. Зверь не возражал. И сколь его Игорь не разглядывал — ему так и не удалось найти на шкуре гостя даже намека на чужую волошбу.

Игорь отсадил Кота в сторону и поставил под нос молоко. Зверь недоверчиво понюхал угощение, а затем принялся жадно лакать, так, что белые капельки заскользили по кисточкам воротника, по серебристым волосьям да усищам.

Развернувшись к экрану, молодой маг принялся за работу, его длинные пальцы музыканта бегали по клавиатуре:

«Но гениальный всплеск похож на бред, в рожденье смерть проглядывает косо… Интуиция и вдохновение художника, а в особенности поэта, каким был Высоцкий, стоят многого.

Маг — это тот, кто обладает поэтическим даром прозрения. Род прозревал каждый миг.

И было им устроено так, что Порождение-Явь и Уничтожение-Навь следуют взявшись за руки. И там, где проявится Явь, не удержать Нави. Если что-то в мире появится, что-то должно исчезнуть. Маг — это тот, кто ведает, что именно убудет, если нечто прибудет. А еще, Маг пользуется своим знанием.

И ведут меж собой битву две Силы: Навь — Смерть и Разрушение, Явь — Возникновение и Восстановление. И не вечно длится торжество Нави, Явь всегда приходит ей на смену.

Роду безразличен их порядок. Ибо все, что погибло, должно возродиться, а все рожденное — погибнет вновь.

Взял тогда Род Явь и Навь — появилось Время и Жизнь. Взял он Навь и Явь — стало Пространство и Безвременье.

Маг лишь тот, кто умеет свои Явь и Навь менять местами. Маг созидает собственное пространство, Маг творит свое время.»

Погасив компьютер и настольную лампу, Игорь остался в кромешной темноте, так лучше думается. Только два кошачьих глаза сверкали плошками с верхней полки. Но их света было явно недостаточно, чтобы мага озарило. Это только так говорится — его неожиданное осенило. Мужчина вынашивает идею, как женщина — ребенка. Бывают идеи недоноски, бывают выкидыши.

— Ну, что, Кот? Будем спать? — Игорь перебрался на софу и постучал ладонью по подушкам, — Ну, иди сюда, зверюга! Так уж и быть.

И вдруг Кот запел Баюном, заурчал медоточивой гармонью, под звуки которой по телу Игоря разлилась приятная истома, и человек быстро заснул.

В который раз в своих видениях Игорь брел по заколдованным тропам волшебной гущи. Впрочем, на этот раз лес был зимний. Ему казалось, что он проваливается в снег по пояс, вылезает на заледенелую обветренную поверхность, и снова проваливается. Странно, Игорь не чувствовал холода, более того, он не мог со всей определенностью сказать, во что одет, и как он вообще выглядит. Рядом шагал Влас, старец шел своей невозможной, невообразимой походкой, столь удивившей Игоря в их первую встречу.

— Я здесь все пути ведаю. Главное, не отставай! — сказал ему Проводник.

* * *

— Что-то вороны раскричались? — молвил Василий, указав водчему на двух крупных и черных, как смоль, птиц. — Не к добру это! Видать, опять каратели облаву затеяли.

— Не боись! Прорвёмся. Я все тропы знаю! Только, поспевай!

Влас ускорил шаг и теперь сержанту приходилось за ним бежать, что не особенно удобно в лесу, полном глубокого снега.

— А про воронов — люди брешут. Они — птицы в хозяйстве полезные. Иной раз и присоветовать что умное могут. Да, кстати, чуть не забыл! — Влас протянул парню небольшой свёрток.

— Что это?

— Да, твой дружок просил матери его передать. Так, не поленись, съезди к ней. Воля умирающего и для меня — закон!

— Зинченко? — изумился Василий.

— Он самый. Постучал под вечер. И говорит — мол, передай Акулине Гавриловне! Обещал уважить — всё-таки последняя просьба…

— Что ты несёшь, старик?

— Вот и дорога! — оборвал Влас, переваливая через бугор.

За ним вскарабкался и Василий.

Внизу, по ту сторону, у подножия склона извивалась чёрно-коричневой змеей довольно широкая дорога. Странный цвет объяснялся тем, что по ней медленно продвигалась вперед моторизованная колонна гитлеровцев.

— Тоже мне, проводник нашёлся, — подумал Василий.

— Стой! — двое в форме сельской полиции направили на русских дула винтовок.

— Кто такие? Откуда! Чего шляетесь по лесу?

— Да мы свои.

— Оно и видно, что свои. Держи-ка этих своих на мушке! — приказал полицай напарнику, разглядывая Василия.

— Здешние мы… — быстро заговорил Василий, снимая ушанку, и положил руку на топор за поясом. — Вот, по дрова пошли. Холодно! Мороз!

— Ну-ка, спускайтесь сюда, лесорубы хреновы! Вниз и по одному. Да не вздумайте драпать! — скомандовал тот, что постарше. — Ишь, за дровами они вышли. Здесь до ближайшей деревни версты три с гаком. Уж мне ли не знать!

— Контра. Фрицам продался! — сплюнул Василий.

— Что ты сказал, щенок! — не расслышал полицай.

— Постой-ка тут, Вася. А я с ними пойду, договорюсь! — подмигнул сержанту Влас и шагнул вперёд, поправляя на голове высокую меховую шапку.

— Почему остановились? — Курт подозвал к машине фельдфебеля.

— Заминка, господин капитан. Партизан поймали.

— Где они?

— А вот, один сюда топает.

Вальтер посмотрел в ту сторону, куда указывал проводник.

По склону к ним спускался высокий бородатый старик в серебристом, как паутина, шерстяном плаще, в широкополой не по сезону шляпе, надвинутой на глаза, из-под которой виднелась седая борода, заплетённая в косу. Странный русский опирался на длинную гладкую палку. У ног его, виляя хвостом, крутилась огромная овчарка.

— Руки вверх, дед! И быстро… Смотри, без шуток! — скомандовал полицай.

— Я те сейчас покажу, кому тут лапы подымать! — пробасил старец и полез в карман плаща.

— Граната! Стреляйте! — крикнул кто-то.

— Ах, ты так! — полицай разрядил в старика винтовку…

Но к его несказанному удивлению дед не упал!!

— Твою мать, неужели промазал?! — он дал второй, а затем третий выстрел.

— А ну, давайте все разом! — захохотал седобородый старик.

В тот же миг серая собака Ивана прыгнула на предателя, разом откусив ему голову. Да и не овчарка это вовсе, а волчище, каких поискать.

Гитлеровцы старательно в упор расстреливали деда из автоматов, но тот стоял, заговорённый, и смеялся. Затем он вытянул руку, на которую, откуда ни возьмись, приземлился здоровенный ворон.

Навья птица громко приветствовала Хозяина:

— Харр! Харр!

Тут к своему ужасу Курт увидел, как этот старик свободной рукой поправляет край дурацкой шляпы. Как ее поля медленно приподымаются, обнажая открытый, широкий лоб мыслителя, мохнатые брови, и единственное страшное, неимоверное навье око. Это был глаз, пронизывающий взором насквозь, проникающий в самую подноготную, глаз, срывающий маски, то был леденящий душу глаз самого Одина — Вальфэдра — «хозяина павших».

— Боже мой! — застонал Вальтер.

— Думаете, сварганили себе железки — и самые сильные? Ну, да я вас ужо поучу! — седобородый Старик легонько толкнул высоченную корабельную сосну.

Та, не выдержав прикосновения, подалась вперёд и начала тяжело, медленно и верно падать.

Как только грянули первые выстрелы, Василий камнем упал в снег. Перекатился, уходя от пули, и замер, обомлев. Влас стоял, окутанный кольцами распоясавшейся вьюги. Разудалый сивый Мороз. Пространство ревело в его честь. Скрипели лесные великаны. Гигантская сосна рухнула на танк, сплющив, размозжив, размазав его в лепешку. Следовавшая за ним машина с офицерами исчезла среди вечнозеленой хвои.

За этой сосной повалились и другие, перегораживая путь.

— Ура! Бей фрицев! За Родину!

С обеих сторон на дорогу высыпали партизаны.

— Васька, ты чего? Ранили? — как ни в чем не бывало, ухнулся рядом в снег Кондрат.

— Не, скорее контузили. Посмотри на дорогу. Видишь там бородатого деда. Ну, лесника такого кряжистого, Власия!

— Да, где? Ни черта не видать! Никакого старика мы в отряде не держим.

— Да, вон! Там!

— Это, Вась, Госпожа Метелица фрицу Кузькину мать кажет.

— Может и так? — засомневался он, потому что его недавний Водчий исчез.

Испарился, пропал Влас, словно бы и не приютил старец Василия в странной обители, будто бы и не случилось ничего волшебного. Лишь искристый снег да морозный ветер лепили в воздухе замысловатые фигуры.

ГЛАВА ПЯТАЯ. СТРЕЛА СТРИБОГА

«Покой не вечен, он лишь хранит в себе старое Время — предвестие новой Жизни. И эта новая Жизнь обречена на Покой.

Маг — тот, кто следует этой Высшей Справедливости всегда и во всем. Но это вовсе не значит, что он никогда и ничего не делает чрезмерно. Главное, что он все делает во время. Былое вдруг застывает в камне, исчерпав себя. Свет вспыхнувшего солнца будит ростки под покровом земли. Талые воды собрав силу вешних ручьев рушат и прорывают плотины под действием одной, последней капли — так велика их незаметная сила.

Связать Время, удержать его, протянуть сквозь его кольца путеводную нить, способна лишь Воля Рода, именуемая Велесом… Лишь Стрела Стрибога неудержимо пронзает Безвременье и сметает Покой.

Маг — это тот, кто преодолевает барьер невозможного двумя способами. Он копит Силу, предъявляя ее миру в удобный момент, чтобы совершить новый скачок вперед. Он ищет и находит неизведанные коридоры меж входом и выходом. Не ищите легких путей — ищите пути короткие, ибо не каждый короткий путь легок. И Не верьте ни в какое высшее предназначение человеческого рода в целом. Есть лишь зачастую неосознанное стремление отдельных личностей к недостижимой цели. Они задаются вопросом — «Почему я живу?». Другой вопрос был бы бессмысленным, поскольку маги ведают о невозможности достичь всеобъемлющего Рода. Почему я вынужден отдавать себя под власть иллюзорного Идеала? Только лишь затем, чтобы противостоять низшему, животному, примитивнейшему в себе, и вместе с тем простому и естественному? Что хуже — бессмысленное желание жить или желание бессмысленной жизни?

Рано или поздно всякий человек задается вопросом о цели и причинности собственного бытия. Если я живу — значит это кому-то нужно. А если нет — то зачем же я живу. Только лишь потому, что это необходимо мне самому! Или по велению всемогущего Рода? Стоит ли, будто дурак с писаной торбой, рыскать по умным книгам и закоулкам разума, силясь отыскать ответ, почему же я живу, тогда как можно просто жить, ничего не зная о мучительности подобных изысканий. Впрочем, это муки человека, бессильного осуществить полное самовыражение!

Вот тут то и возникает мысль о тщетности попыток освободить собственную волю из-под Воли Рода. Куда там, если даже бессмертные Боги не способны к полной свободе — мойры определяли жребий олимпийцев, а норны — светлых асов.

Что есть Воля Мага? Каковы его цели? Состоится ли маг вообще, если не убежден в первенстве Высшего или отрицает собственное предназначение? Маг тот — кто всегда противостоит навязанным ему внешним обстоятельствам, если они чужды его принципу собственного развития и совершенствования. За это мага и не любят. Именно за то, что свобода от духовных и светских уз вовсе не делает его бессильным и ничтожным, слабым, одиноким и растерянным. Поэтому он и будет гонимым до тех пор, пока тайная власть кучки убежденных в себе мерзавцев не уступит место власти свободных индивидов, полностью распоряжающихся лишь собственными мозгами и результатом лишь своего труда…»

Так передал Игорю старый волхв — хоть и нет боле старика на Белом Свете, но скупые строчки дедовской тетради хранят об Олеге память.

И снова, и снова он был Ингваром — ругом с таинственного острова. И опять брел он по лесу, разыскивая зачарованную поляну, магический Перекресток Межвременья.

… Миновав высокий ельник, Ингвар раздвинул ветки. Удивленному взору Игоря предстало могучее ветвистое дерево, макушкою упиравшееся в небеса. Под навесом густой листвы беспробудным сном спал его отец.

Витязя знали под именем Святобор. По тем временам он мог уже считаться стариком, ибо давно разменял четвертый десяток лет, грозных лет бесчисленных схваток и битв, беспокойных лет проведенных в тягостных раздумьях и молениях, лучших лет отцовства и воспитания сына. То был не простой воин. То был еще и волхв — Стрибожий избранник. Самый неудержимый клинок на всем южном побережье Варяжского моря. Самый неутомимый из жрецов стремительного бога.

И прилетали две птицы, и садились они на ветку этого дуба, не на вершину, потому макушки им не достать, а на простую веточку, с которой если смотреть, то видать сами Рипейские горы.

И пела вещая Гамаюн, и молчала мудрая Сирин.

И падала вдруг, откуда ни возьмись, наземь третья птица — Стратим. И взлетали в воздух перышки, как вставал пред русичем сам Стрибог, буйных ветров дед и гонитель туч.

* * *

Росту Стрибог был огромного. Головы на две выше волхва. Втрое шире Святобора в плечах. Его шумное дыхание пригибало к земле травы и кусты. Грива нечесаных волос и густая вилообразная борода колыхались под стать растительности.

И отпрянул Святобор, но уже через миг, поборол напрасную оторопь — склонился пред могучим богом.

На ремне через плечо перекинул Стриба яровчатые гусли, за спиною виднелся тугой лук в десять локтей, каких и в Англии и, вообще, на Свете не сыскать, у пояса был колчан со стрелами.

— Славен будь, Неудержимый!

— Здравствуй и ты, верный Святобор! — был ответ человеку.

— Аль не скажешь, Неистовый, где искать мне ныне врагов моих да обидчиков.

— Была бы воля, а враг всегда найдется, — усмехнулся Стрибог, и от его трубного голоса вновь закачались макушки вековых деревьев. — Вы за этим что ли вызывали меня, хвостатые вещуньи?

— Сам такой! — раздалось в ответ.

Видел Святобор, как грозный бог стрелу вынимал, да не заметил, как на тетиву накладывал — птицы оказались проворнее и исчезли с глаз, избежав возмездия. Знали не понаслышке, каков Стриба в гневе.

— Помоги! Сделай милость! Уж отмщу я сполна за смерть сына, за смерть друзей! За позор златокудрого кумира Арконы!

— Ох, беда с этими говоруньями. Спал бы я себе, да почивал в хоромах северных, так нет же. Разбудили, растревожили. Ну, да ладно. Помогу я, Святобор, твоей кручине. Ты возьми-ка, богатырь, этот чудесный лук. Да попробуй-ка согнуть его…

Мой черный лук — не чета оружию сребролукого Свентовита. Наверное, когда-то и он посылал живительные золотые лучи! Но с тех пор, как светозарный дал его на время неразумному Эвриту, а Тарх этот лук отобрал и напоил стрелы ядом одной гадины — с тех пор лук несет лишь смерть, окажись он в руках смертного…Тарх подарил его другу Фильке, тому, что убил князя Бориса под Троей. И погибло бы еще много славных богатырей, кабы не отобрал я у людей опасную забаву.

Принял Святобор волшебное оружие, и вмиг оно стало ему впору, уменьшившись в размерах. Но даже теперь лук был шести локтей и с превеликим трудом согнул его богатырь, натянув тетиву. Словно струну на гуслях, осторожно тронул ее смертный — зазвенела тугая тетива, взяв мрачные низкие ноты.

— Аж дух захватывает! — завороженно вымолвил человек.

— Нет спасения от его призрачных далекоразящих стрел, нет им преград. Лук мой не знает промаха! — сказал суровый бог. — Владей им, Святобор, пока не сгинет твой злейший враг. Но большего ты не проси. На то она — Явь — вам, смертным, и дана… Теперь, закрой глаза! Но лишь откроешь их — узришь ты путников, и, следуя за ними, найдешь успокоение терзаниям своим.

— Благодарю, Всеотец… — начал было Святобор, но властный взгляд заставил его поберечь все слова на потом, когда выпадет либо срок, либо случай.

И он почувствовал всей кожей, всей своей непрочной сущностью, как бурный, стремительный порыв ветра поднял тело над землей, как неукротимым ураганом понес куда-то ввысь, превратив лицо в колыхающийся студень.

* * *

Когда любопытство взяло верх, и волхв приоткрыл глаз, потом открыл и второй — он стоял на выжженном солнцем поле, крепко сжимая в кулаке кибит лука за верхний из рогов. У ног он увидел вечно полный стрелами колчан Стрибога и сафьяновый налуч, сложенный поверх него, а также пару своих мечей.

Стрелы ж были самыми разными, кипарисовыми, березовыми, тростниковыми, кленовыми или тисовыми. Но как он вскоре убедился, хозяин лука всегда доставал из тула именно ту из них, что была необходима, можно кайдалик с плоским железком или обыкновенную севергу, а хочешь — длинную дардес-стрелу или барбилон с зубчатым наконечником. В кармане на боковой стороне колчана хранилась крепкая круглая тетива, и как потом оказалось, она не знала сносу.

Лишь только он разобрался со снаряжением и выбрался на более-менее заметную дорогу, ведущую через поле, как невдалеке замаячили две фигуры. Святобор ускорил шаг и вскоре догнал странную парочку — это были мертвецки пьяный франк и его более трезвый слуга.

Веселый рыцарь горланил незатейливую песенку, а его попутчик, и главным образом лошадь простолюдина, изнывали под тяжестью доспехов их тучного хозяина. Несмотря на это балладу изредка прерывали едкие замечания на ломаном французском:

Во славу милых сердцу дам в поход собрался наш Бертрам.

И если б не один порок, сам черт сравниться б с ним не мог.

— Ведь, пил безбожно сэр Бертрам, как не советуем мы вам!

— Ио-го-го! Иого-го! — откликнулась лошадь слуги.

— Молчит, дурак! Тебе ли судить благородного сира!

— Я что? Я ничего, хозяин! Это моя кобыла…

— Тогда замолкните… замолчите… А, какая разница! Оба… Вдвоем… Тишина!

Раз едет лесом на коне… И видит замок на горе…

Он надевает свой шелом на всякий случай, если что!

— выдал рыцарь новые перлы.

— А в замке том, небось, дракон?

— Угу! И впрямь, ведь там живет дракон! — подтвердил Роже.

— Крадет, подлец, девиц и жен! — вставил слуга тихо.

— Заткнись, скотина, и слушай дальше, если ни на грош не разбираешься в высоком искусстве рифмопле… рифмо-сло-же-ния.

— Сэр рыцарь! Может быть, нам сделать привал. Глядите! Вон и солнышко к закату клонится!

На мощной городской стене мелькает белый силуэт…

Глаза бросают томный взгляд — вот так все женщины глядят…

— Сир!

— Вперед, бездельник, Том!

«А, так он из тех норманнов, что осели на острове,» — догадался Святобор.

— Только вперед! Завтра мы должны быть в Альденбурге. Туда же прибудут маркграф Альбрехт и даже Генрих Вельф. В их свите есть немало доблестных норманнов, хотя я считаю, что не пристало благородным рыцарям обивать ступени у чьего бы то ни было кресла, тем более немецкого.

«Отлично, — подумал Святобор, — и мне туда же».

— Я слышал, господина маркграфа прозвали Бранденбургским Медведем…

— А он такой и есть.

Некогда в Старграде стоял Богов столп самому Прове, именно там пожал молодой Святобор красное железо испытаний. Бывал он и в Браниборе, и помнил рассказы старожилов, как алчные монахи волокли златой кумир Триглаву с горы Гартунгсберг.

Поскольку лошади рыцаря и его слуги давно уже не знали, что такое галоп, предпочитая неспешный шаг, ругу ничего не стоило бы обогнать их. Но то ли его заинтересовало продолжение этой глупой баллады, то ли мелькнула удачная мысль — Святобор поправил лук за плечом и вновь обратился в слух. В поле его внимания попадали лишь значимые строки развернувшегося повествования, а припев разудалой песенки «тарам-пам-пам» или «тра-ла-ла ла» он пропускал мимо ушей:

Коль не отдашь Инесс добром, не быть ли битому, дракон? -

Купился бедный сэр Бертрам на «кроткий взор и гибкий стан».

— Да, ради бога! Забери — дракон Бертраму говорит

Ведь, я, поди не джентльмен, чтоб упустить такой момент!

Дурак ты, милый мой Бертрам! Не пей так много по утрам!

И вот что, друг, прошу учесть! В ней что-то дьявольское есть!

— В ней что-то дьявольское есть! — вставил Том.

— Иого-го! Иого-го! — откликнулась его лошадь.

Однако сэр Роджер таки прогорланил балладу до логического конца:

«Прощай, красавица Инесс!» — сказал дракон и вмиг исчез.

Доподлинно известно нам, почил безвременно Бертрам!

Дослушав сей скорбный эпилог, Святобор решил поближе познакомиться с исполнителем баллады, тем более, это соответствовало его плану.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДРУЖБА ДРУЖБОЙ…

Утром Кот куда-то пропал. Наверное, вылез в форточку. Игорь по этому поводу особо не горевал. Переписав файлы на дискету, он отправился к Всеславу, который недавно снял комнату в коммуналке на Самотеке.

Тренер был в веселом расположении духа. Всеслав тяжело переживал развал общины и поэтому иногда позволял себе пропустить одну-другую рюмочку, чего ранее с ним не случалось. Спиртное согревало, отвлекало от горьких мыслей о недолговечности сущего. Вот в таком, слегка расслабленном состоянии, наш герой и застал своего бывшего тренера.

— Игорь! Сколько лет!? Сколько зим!? Заходи!

Он тут же потянул друга за рукав внутрь комнаты, где усадил в кресло, сунув под нос пухлый томик Толстого.

— Ты смотри, во как Лексей Константиныч дает!

Следует отметить, что последний год Игорь вообще не касался художественной литературы, поскольку давно переболел детской начитанностью.

— Занятно. Но я пришел по делу, — напомнил Игорь.

— Выкладывай. Тебе кофе с молоком? — осведомился Всеслав.

— Спасибо, я не пью кофе, если можно — чай, и не очень крепкий.

— Итак?

— Итак, в меня стреляли, — продолжил Игорь.

— Вот это да?! Зачем? Кто?

— Интуиция подсказывает, что вот эти ребята, — Игорь протянул Всеславу изрядно помятый в кармане сложенный вчетверо листок проспекта.

Всеслав пробежал текст глазами.

— Гм! Широко замахнулись. Но они вряд ли бы стали действовать столь примитивно, если б ты им серьезно насолил. Это обычное приглашение к сотрудничеству, каких тысячами раскидывают по почтовым ящикам. Так, в чем вы не сошлись?

— Я тебе вовсе не сказал, что меня хотели убить, — сказал Игорь, — совершенно ясно, это была проверка. Видишь, и тебе тут же пришли в голову веские доводы против участия Интеллектуального Братства в грязных делишках. Вывеска обязывает. Они все верно рассчитали, и никто до них не докопается.

— Знаешь, по-моему, в последнее время ты стал излишне…

— Ну, договаривай, Всеслав! Мнительным? Осторожным? Нет, Всеслав, я не страдаю манией преследования. Если не ошибаюсь, мне не стоило и к тебе заходить.

— Не вижу в этой бумажке ничего криминального. Они в лучшем случае утописты. Делать людям нечего. Нет, если в тебя действительно стреляли…

— Всеслав! Ну, что ты говоришь? Они продырявили мою дверь в трех местах. Дырки величиной с кулак. Помповое ружье. Правда, теперь я ученый…

— …Хорошо! Но может, это просто кто-то сводит счеты?

— Нет, Всеслав! Речь идет о моих разработках, о моей книге. По правде, мне очень нравится их постановка вопроса. Но вот то основное в чем мы расходимся окончательно и бесповоротно: я считаю, что единственным законом личной и общественной жизни может быть лишь внутренний нравственный закон каждого. Я был бы им Братом, если бы мне оставили мою собственную совесть, мое собственное представление о справедливости, а не навязывали в качестве чего-то несомненного справедливость Братства, Совета, Магистра. Им не угодило, что моя книга, а они как-то о ней проведали, не подлежит их принципу «свободного распространения»… По-ихнему я занимаюсь «умышленным сокрытием информации», однако, оставляю за собой святое право что-то рассказывать всем, а что-то утаивать до поры до времени.

— Узнаю прежнего Игоря. Раньше тебе не нравилось христианство.

— Я и сейчас не признаю его милосердия! — взбеленился Игорь, — А знаешь почему? Потому что институт Христа, как и это пресловутое Братство, искажает мои представления о Справедливости. И не надо меня уверять, Всеслав, что христианская справедливость есть милосердие. Иегова, да и Христос, милосердны далеко не всегда, хотя, возможно по-своему они и справедливы. У язычников-русов, и не мне это тебе говорить, не было понятий Добро и Зло, их заменяли более объемлющие Правда и Кривда. Скажи-ка, злой ли Сатана? Злой и гадкий — ответит любой школьник. А бог какой? Выходит, добрый! Так почему же служители Господни, Церковь, всякие там Ордена, да Монашества, призывая к всепрощению от имени Христа, развили такую кипучую деятельность, что вырезали и втоптали в грязь целые народы?! И наш — в том не исключение! От какого-такого великого добра это сделано? Я сужу, пусть судят и меня. Но по Кривде все кругом, ох и по Кривде!

— Так и пишут же — Правда к небесам вознеслась, а Кривда — по Земле бродит, — усмехнулся Всеслав, а затем уже серьезно добавил. — По-моему, основная заслуга христианства именно в том, что оно утвердило понятия Зла и Добра.

— Ой, ли? Это общее заблуждение. Христианство не придумало ничего нового. Заратустра, то бишь по-гречески Зороастр, первый из известных мне пророков, по меньшей мере за двенадцать веков до Христа говорил, и Гаты это подтверждают: «Воистину есть два первичных духа, близнецы, славящиеся своей противоположностью. В мысли, в слове и в действии — они оба, добрый и злой…» И так далее. Когда духи эти впервые столкнулись — появилось бытие и небытие. Первый, Ахура-Мазда — добрый, святейший и праведный, выбрал бытие. Заметь! Праведность — от слова «Правда». Его противник в зороастризме — Ангхро-Манью[61], тоже первичный, но крайне зловредный дух, отец лжи — он выбрал себе небытие. Этим уже Заратустра хотел подчеркнуть тот выбор между добром и злом, который делает в своей жизни всякий человек. Вся этика христиан взята у иранцев! — выпалил Игорь и отхлебнул из чашки. — А у тебя отличный чай!

— Спасибо. Но, как я знаю, ни одна другая религия мира не исповедует милосердия и прощения. Разве еще буддизм? И когда я вижу переходы метро полные нищих, я спрашиваю себя — хорошо ли то, что они нищие?

— Милосердия? Да. Но не «прощения». Многие из нынешних уличных бродяг виноваты сами, они пили, кутили, доверяли прощелыгам, голосовали все, как один, ну и получили по заслугам — и это справедливость.

— Но мне их жаль! — молвил Всеслав.

— И мне! Мне тоже их жалко, но нет худа без добра. Кто-то на их примере научится уму разуму. Значит, нельзя утверждать, что это Зло или порождение Зла.

— Хорошо, Игорь, я привел неудачный пример. Пусть хозяин бьет свою собаку. Не надо космологии! Скажи — это Зло? Подонок изнасиловал девушку — это Зло?

— Да! Это зло, хотя я называю её серостью. Cеростью, а не Тьмой! Я вовсе не отрицаю категорий современной морали, но есть нечто более первичное — Справедливость. Ею и надо руководствоваться. И Добро — это не справедливость! Если собака меня укусила ни с того, ни с сего — я ее пристрелю. Хозяин собаки, но ты ведь понимаешь, что речь здесь совсем не о животных, посчитает меня злым, да и сука тоже, но это ведь ложь! Скажи, я злой или добрый?

— Не знаю.

— И Бог, коли созданы мы по его образу и подобию, также не может быть ни добрым и ни злым. А справедлив он в меру того, как того хотят люди. Кто в первую очередь хочет? А все они — жрецы. Какое такое православие вновь насаждают в наших школах, проповедуют в эфире, демонстрируя бесконечные службы. Кто это возомнил, что Россия — православная страна. Ею и Русь-то никогда не была. А почему бы вновь не вернуться к язычеству? Чем плох индуизм? Буряты, а их не так мало — буддисты. Да и магометанство, на первый взгляд, вовсе не такая изуверская вещь, как вещают газетчики. Выбор веры — это вопрос личности, отдельного человека, но не общества и государства, вместе с ним. Хоть в чем-то, но большевики были правы. Христианство всегда было наиболее нетерпимой религией. Остается ею и поныне, когда со всех трибун трубят нам о всеобщем согласии и примирении. Было бы странным, если в ответ на принуждение у меня, например, не рождался бы протест.

И дело даже не в том, что когда-то с подачи церковников истребили несогласных. Верные продолжатели идей вечно перегибают палку.

Христианство — это лингвистическая экспансия. Языческое, еще арийское, «дэва», то бишь «бог», дало начало слову «дьявол». Экий поворот? Смешно? Лучезарный Свентовит вдруг сделался Люцифером. Ничего не напоминает, Всеслав? Все в лучших традициях. Ты посмотри, как засорен наш язык. Он дважды засорен, трижды! Ты же прекрасно знаешь, что язык и имя человека оказывает влияние на всю его дальнейшую жизнь. Где наши «славы» — все больше Борисами да Стасиками кличут. Что же, все сначала? Это обрезанное «Влад» — вместо Владислав. Ни одного же нормального имени на слуху нет — Зяма, Ростик, Маня, Леня, Геня, Кеша…

Религия — не Вера, а институт власти. Насколько лжива государственная религия, настолько лживо государство. Оно всегда аморально, как и всякая машина. И общество, ею воспитуемое — тоже. Кругом иностранные вывески, этикетки, рекламы, «дерьмократические» термины… плюралисты, шопы, мены. Ни один другой народ, кроме русских, конечно, не допустит над собой подобного издевательства.

Или вот еще один казус! То справа, то слева орут: «Казаки! Казаки!». Особый статус. Черт с ними, пускай особый статус, но причем же тут национальные права казаков. Они что — не русские эти казаки, автономии себе устраивать?! От кого автономии? От русского народа?

А кто же мы с тобой? Я-то понятно, москаль поганый… Но ты, кажись, Всеслав, «чиста конкретна» славянского роду. Но это к слову о том, что в доме Облонских все смешалось.

Казак — вольный человек, за освобождение от налогов и надел земли несущий пограничную службу. Илья Муромец, например, деревнями жалованный. Кстати, и с ним не все так гладко случилось, как гусляры пропели. Окаменел, когда против богов полез исконных.

Слово должно быть понятным уже по своему составу. Нур-Ахмед — красивое имя? Вот, то-то и оно! Луч Ахмета. Здорово! Даже и помыслить нельзя, что человек с таким именем мог бы называться иначе. А где же наши солнечные имена? Их больше нет!

Конечно, Бог не пишет законов, Всеслав — их пишут и трактуют опять-таки его жрецы! Именно они установили границы, не важно Зла ли, Добра ли, прожиточного минимума, подоходного налога, а может, границы самой Объективной истины… Вот мы и вернулись к началу нашего разговора. Не поделился Игорь со жрецами этого Братства своими секретами — плохой Игорь, жадина Игорь…

— Ты, кажется, решительно на все сегодня раздражен… — медленно проговорил Всеслав. Спокойно… Неужели, ты думаешь, что у твоего языческого забытого Бога не найдется собственных толкователей. Чем меньше Богов — тем меньше и обслуживающий их аппарат.

— На счет божественных прислужников — не скажи! Вот, например, развалили Союз, но крючкотворов-то на Руси втрое больше стало. Были олимпийские Боги, ввели единобожие. Имя нового бога — Золотой Телец.

— А ты, Игорь!? Разве ты сам — не жрец? Твоя книга — не священное писание? — утреннюю веселость тренера, казалось, сняло, как рукой.

— А вот этого не надо, Всеслав. Ты ее не читал? Так, прочти! — Игорь протянул ему дискету, укутанную в фольгу. — Здесь далеко не все. Много теории. О практическом применении мы говорили раньше, эту часть я тут намеренно опустил. Моя книга о том, как жить в обществе, но быть от него свободным. От него и от всяких жрецов и чиновников. И сам я — не жрец, столпам Боговым кормлений не делаю… А волхвом рано называться — слишком мало постиг… Да, если вдруг пресловутое Братство заявится к тебе — мое мнение известно. Ты знаешь, что надо делать! Я не желаю играть по предписанным мне правилам.

— Вот что скажу. Ты все-таки злой! — заключил Всеслав, провожая своего бывшего ученика до двери. — И тебя постараются обломать.

— Зато, я неравнодушный! — парировал Игорь. — Поживем — увидим.

* * *

Илья Аркадьевич Розалихин, подающий большие надежды кандидат наук, известный своими неординарными работами по препаратам психотропного действия и скандальными статьями в защиту физионогномики, тридцати семи лет, выпускник МГУ, вступил в Братство недавно. Этим от быстро поправил свои неважные финансовые дела, а также получил в полное распоряжение небольшую, но прекрасно оснащенную лабораторию, компьютер, и через него доступ в сети. Он и сам не ожидал, что его недолгое членство даст столь эффектные результаты уже через год, когда Петр Иванович рекомендовал его в Малый Совет. А все началось с красиво оформленного конверта без штампеля, опущенного ему в почтовый ящик. Конверт содержал проспект Всемирного Братства Равной Интеллектуальной Собственности и приглашение к сотрудничеству. Предложения выглядели заманчивыми, и спустя месяц после первого разговора с Магистром на собрании Московского отделения Илья Аркадьевич подписал благообразную бумагу следующего содержания: «Этот Внутренний Договор Братства действителен за подписями Братьев и Магистра Братства и является договором между Всемирным Братством Равной Интеллектуальной собственности с одной стороны и Братьями, подписавшими Договор в качестве второй стороны…»

Под первым пунктом шли определения. Перечисленные весьма обстоятельно, по мнению Розалихина, своей строгостью они препятствовали всякому искушенному юристу в его желании найти лазейку и нарушить соглашение. Особенно интересно трактовались права собственности:

«… «Права Собственности» по всему миру распространяются на все и любые изобретения раскрытые, описанные или провозглашенные в Патентах, на все и любые коммерческие тайны и Техническую Информацию, связанные с деятельностью Братьев,… любую другую интеллектуальную собственность любого типа по законам любой и всякой страны мира…

Братство основано с целью развития творческо-интеллектуальной и финансовой активности Братьев, широкого распространения деятельности Братьев по всему миру.

Все Братья и все лица подписавшие этот Договор, передают в собственность Братства все и любые свои полные и эксклюзивные авторские права и права собственности… Вся научная, Техническая, коммерческая и финансовая, военная информация, а также ноу-хау, произведения искусства, связанные с деятельностью Братьев, являются общей интеллектуальной собственностью до тех пор пока они связаны с Братством…»

Очередной пункт Договора решал денежные вопросы. Полный капитал Братства состоял из персональных долей (внутренних акций) всех участников и грантовой доли капитала. Управление возлагалось на Высший Совет, который имеет все права по распределению грантов. Сам Высший Совет состоял из пяти основателей Братства и шести выборных членов. Выборы всегда производились Братьями по принципу единогласия… Магистр следил за тем, чтобы действия подписавших Договор не выходили за его рамки: Умышленное сокрытие информации от Братьев есть преступление — кража всеобщей равной интеллектуальной собственности. Любой Брат имеет право требовать возмещения понесенного ущерба и обращаться к суду Высшего Совета. Братство оставляет за собой право противодействовать любому стороннему вмешательству в свои внутренние дела, а также всякой угрозе благополучию Братьев всеми имеющимися в распоряжении средствами…»

— Если человек опасен Братству, его надо устранить.

— Но как же быть, если за это самое ваше «устранение» карают во всех странах мира? — ехидно заметил Илья Аркадьевич своему более опытному собеседнику — одному из основателей их организации, самому могущест… Ой, простите!.. информированному, после Петра Ивановича и Рафаила.

— Конечно, — ничуть не смутился Гавриил, — но не надо быть особо развитым, чтобы не знать, существует огромная область таких ситуаций, когда один человек убивает другого, оставаясь при этом безнаказанным. Солдат на войне, палач, приводящий в исполнение приговор суда, врач, допустивший трудно доказуемую ошибку… Сейчас, впрочем, нас интересует совсем другое. Как, будучи обыкновенным — здесь Илья Аркадьевич хмыкнул — членом общества, устранить такого же обыкновенного члена общества, и остаться при этом в стороне? Тем более речь идет о ликвидации угрозы нашему с вами благополучию вполне цивилизованными методами.

— Да, вот это вдвойне любопытно и актуально.

— Но, вы дрожите? А мне сказали, что нерешительность не относится к числу ваших пороков.

— Моя дрожь скорее нервного характера. Предвкушение чего-то нового. Собственно, я прервал вас. Извините.

— Ничего. Итак, вернемся к вопросу о безнаказанности. Это далеко не так сложно, как вы себе представляете. И легко осуществимо при выполнении хотя бы одного из следующих условий: во-первых, если смерть нашего подопечного признана естественной.

Илья Аркадьевич поймал себя на том, что слово «подопечный» как-то весьма ловко обходит всю неделикатность убийства, да и вообще, не «убийства», а «устранения». Привычку так выражаться Гавриил подхватил, несомненно, у самого Магистра.

— Во-вторых, если его смерть признана произошедшей в результате несчастного случая; в-третьих смерть будет признана насильственной, но от следствия надежно спрячут факты, изобличающие истинного убийцу, или следствию навязана версия, уводящая подозрения в другую сторону. На самом деле эти три условия совсем не так различны, как может показаться с первого взгляда; наоборот, для уверенного безнаказанного убийства необходимо организовать надежную защиту, состоящую из комбинации этих условий. То есть, смерть, на первый взгляд вполне естественная, при ближайшем рассмотрении оказывается следствием трагической случайности. Дотошный сыщик, не удовлетворившийся таким объяснением, с неизбежностью сделает вывод, что без козней злобных инопланетян здесь не обошлось…

— Все это теория. Нельзя ли как-нибудь более наглядно? — Илья Аркадьевич зевнул. — Вы… Гм, так спокойно обо всем этом рассуждаете…

— Называйте меня просто — Брат. Видите ли, наш сегодняшний подопечный не знаком с нами лично, хотя, возможно, уже слышал о нашем Братстве. Это дает мне возможность говорить о такой перспективе ликвидации отвлеченно, абстрактно.

— Так, почему бы не предложить ему присоединиться к нам? — недоумевал Розалихин.

— Боюсь, он не из тех смертных, кто способен трудиться в дружном коллективе соавторов… Да, не волнуйтесь! Никто его сейчас устранять не собирается. Вы в любом случае останетесь ни при чем. От вас требуется только психологический портрет, а наши аналитики создадут на компьютерах модель и просчитают все варианты. В первый раз их машины дали сбой именно из-за отсутствия сколько-нибудь достоверных данных о психологии. И нам было предложено запугать подопечного.

— И что?

— Пугать его начали раньше, чем послали приглашение. К тому же не учли специфику открытий нашего подопечного.

— Выходит, и у вас бывают случайности?

— Теперь их нет! — недовольно отрезал Гавриил.

— Ну, давайте вернемся к дознанию? — согласился Илья Аркадьевич.

— Хорошо. Есть следующая особенность — она сильнее благоприятствует безнаказанному убийству и заключается в том, что официальная причина смерти может быть только одна. Спрашивается, чего же тут благоприятного? Это станет ясно из дальнейшего. Однако уже сейчас стоит заметить, что таково уж свойство ущербной человеческой логики — считать, что у одного события есть только одна причина. В крайнем случае, человек с неохотой признает, что помимо основной причины есть и побочные. На самом же деле в жизни сплошь и рядом многие события обязаны своим возникновением действию множества факторов, убери хотя бы один из которых, и событие станет невозможным. И наш подопечный умудрился соблюсти гармонию этих факторов, но как — одному богу известно…

Итак, конкретные примеры. Ну, возьмем, скажем, отравление.

— Любимое средство Борджия и флорентийцев вообще… — подтвердил его собеседник.

— Во-во. Конечно, гораздо проще отравить человека, к которому имеешь доступ. Я для простоты делаю это допущение, хотя в принципе, можно построить алгоритм воздействия и на заведомо труднодоступную личность, такого, как наш подопечный. Но это уже тема отдельного разговора.

Что такое смерть от естественных причин? Прежде всего — то что под этим понимают, но также и те многочисленные случаи, когда по каким-то субъективным обстоятельствам убийство не фиксируется.

Так, копаться в отравленном пенсионере, если он только не очень важная шишка, никто специально не будет, даже если налицо откровенные признаки действия яда. Его просто спишут, как умершего от старости. Для страховки убийца можно воспользоваться каким-нибудь не слишком известным ядом, чтобы обречь на неудачу слабую попытку молодого энтузиаста в погонах что-нибудь обнаружить. Я ведь раньше в милиции работал. После института в УГРО приходят и думают, можно горы свернуть, а потом… Проще всего ввести человеку (если есть такая возможность) во сне в вену несколько кубических сантиметров воздуха — пустым шприцем. Вены несут кровь к сердцу, а оно совершенно не переносит воздуха в себе, сразу отказывают клапаны. Если бы этот способ не был так известен, он был бы весьма хорош; однако при смерти от мнимой сердечной недостаточности такого молодого человека, каким является наш Игорь, вполне достаточно провести вскрытие его сердца под водой, чтобы обнаружить несколько предательских пузырьков. Он и в руки не дастся так легко…

Достаточно просто также отравить человека, заведомо страдающего некоторой болезнью (о чем всем должно быть хорошо известно). Так, для сердечника надо подбирать яд, действующий на сердце, для астматика — блокирующий дыхание, для алкоголика — разрушающий печень. Мало того, что смерть такого больного не привлечет к себе подозрений из-за необычных симптомов, так еще можно будет обойтись весьма малым количеством яда, ибо надо разрушать уже частично разрушенное. Ну, а чем меньше яда, тем труднее его обнаружить в организме. Хотя вряд ли кому придет в голову идея что-то искать…

— Предположим, что наш подопечный ничем таким не страдает. Как с ним бороться тогда? — спросил Илья, скорее, чтобы поддержать разговор, а вовсе не из-за того, что это было ему слишком интересно.

— Начнем с того, что совсем ничем страдать он не может.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЗЛО ДОЛЖНО БЫТЬ НАКАЗАНО

Святобор по роду своей тайной деятельности знавал немало рыцарей. И не всякий, кто имел с ним знакомство, был в восторге.

Одни вызывали уважение, иные — презрение, однако никто из этих, да и прочих врагов, за исключением разве епископов Абсалона и Свена, не сумел разбудить в нем ослепляющей ненависти. Среди врагов в равной степени попадались благородные и подлые, фанатики веры и наоборот, те, кто лишь прикидывался святошей, выгадывая жребий.

Ненависть — непозволительная роскошь, и последний волхв Арконы знал это, в том числе и по собственному опыту. Первую рану он принял в шестнадцать лет, освобождая княжича у северных пиратов. Глупая случилась рана. Тогда он опрометчиво нарвался на старого просоленного всеми морями викинга — выручила реакция, да наставник помог. Рана вторая — тоже следствие глупости. Враг есть враг, и щадить его нельзя, ни ради детей, ни ради женщины. Святобор пощадил, удержав руку в смертельном замахе. Коварный кинжал упавшего противника, сломавшись о кольца брони, угодил ругу в бок.

Третьей глупости не было.

— Эй, путник? Далеко ли до Альденбурга? — окликнул Святобора Том, когда он поравнялся со всадниками.

— Если поторопимся, то успеем до закрытия городских ворот.

— По твоему выговору можно понять, что ты не здешний.

— Да и вы, судя по вопросу, издалека.

— Это верно. Мой господин, неустрашимый сэр Роджер…

Роджер отвесил Тому подзатыльник:

— Сир Роже, дурень, и никак иначе! Cколько раз тебя учить, неотесанный сакс?

Слуга умолк.

— Приветствую тебя, сэр рыцарь! Хоть я и не из этих мест, но охотно проведу вас к самому городу. Идти у стремени столь храброго воина — для меня несомненная честь.

— Ты никак свей? Или дан? — соблаговолил спросить Роджер (или Роже, это уж кому как нравится).

— Твоя правда, моя родина лежит на Севере за морем. Я много скитался по свету, а ныне держу путь ко двору славного короля данов.

— Кого только не встретишь нынче на дорогах?!

Не успел он это промолвить, как впереди на холме показалась группа из шести всадников. Вероятно, то был один из бесчисленных мелких отрядов наемников и искателей приключений, орлиным зрением Святобор увидел это — никто из незнакомцев не носил никаких отличающих его знаков. Он знал также, что если каждый воин вооружен, то далеко не всякий из них имеет право на титул «рыцарь». Ибо мало иметь коня, доспех, мастерство и удаль, необходимо пройти обряд посвящения, к которому допускают наиболее достойных и сильных духом.

Всадники слегка помедлили, но затем с воинственными криками, гиканьем и улюлюканьем, ринулись вниз по склону, да так быстро и стремительно, что в их намерениях усомнился разве круглый дурак.

— Гм, если мой господин соизволит выслушать верного слугу… — начал было Том.

— Соизволит, соизволит… Не тяни.

— Говорят, и сам Карл Великий иногда отступал.

Святобор усмехнулся, его правая рука змеей скользнула в перчатку, на левой у руга был нарукавник.

— Показать спину какой-то черни!? Ну, нет! Копье, бездельник! И шлем!

— Ради Пресвятой Девы Марии, сир!.. К тому же, они недостойны даже коснуться вашего копья.

— Сейчас я удостою их этой чести! Ты, что же, дурья твоя голова, хочешь, чтобы нас зарезали, точно овец? — рявкнул Роджер, пришпорив скакуна.

Святобор невозмутимо наблюдал за ними.

— Господи! Помоги моему доброму господину одолеть разбойников! — воскликнул старый слуга, глядя, как белый плащ сэра Роджера быстро удаляется по направлению к холмам.

— Что-то Всевышний не торопится спасти своего раба! — усмехнулся волхв.

— Не богохульствуй, свей! Лучше помоги!

— А я что по-твоему делаю?

Острый наконечник стрелы оказался на уровне с основой, затем Томас услышал чистый и короткий звук спущенной тетивы.

Первый из нападавших увернулся от рыцарского копья, ловко отрубив ему железко на скаку, и предоставив сэра Роджера своим менее прытким собратьям по ремеслу, устремился на Тома.

Стрела свистнула и злой осой впилась главарю разбойников в грудь, меж пластин, пронзив его насквозь. Вторая и третья, повиснув в воздухе, вскоре выбили из седла еще одного из молодцов. Тот повалился в траву, сжимая в предсмертном усилии окровавленное перо. Оставалось четверо.

Двое из них навалились на рыцаря, осыпая его градом ударов, один орудовал палашом, второй — увесистой палицей, так что Роджер едва поспевал уворачиваться, подставляя то щит, то меч. Ему пришлось бы туго, потому как эти разбойники изьявили такую невиданную ярость, что если бы Роджер вмиг не протрезвел — отправился бы к праотцам.

Третий всадник налетел на злосчастного слугу, но Том предпочел хорошей драке быстрое отступление и взял с места в карьер, чего от него трудно было ожидать, хотя он вовсе не собирался покидать господина.

Четвертый рассчитывал полоснуть на редкость меткого стрелка сверху вниз, как вдруг, непонятным для себя образом потеряв равновесие, соскользнул вслед за мечом на землю. Святобор хладнокровно перерезал врагу горло и тут же перекатился «коловоротом», уходя от нового противника. Тот не стал преследовать Тома, а поспешил на выручку товарищам по ремеслу. Но в лице Святобора ему попался орешек не по зубам.

Конь под негодяем встрепенулся, испуганно заржал, встал на дыбы, и было от чего — на месте стрелка возник волк. Матерый серый волчище с острыми лезвиям когтей, блеснувших среди шерсти толстых лап. Зверь рявкнул и, подпрыгнув, вдруг очутился на крупе скакуна…

— С нами святой Георгий! — воскликнул рыцарь.

Но то был лишь воинственный клич, не раз приводивший в трепет сарацин. Сэр Роджер не видел чудесного превращения Святобора, ибо тот находился далеко позади.

Опрокинув еще одного из своих врагов вместе с лошадью в придорожную пыль, рыцарь развернулся, чтобы покончить с другим противником. В тот же самый момент этот второй угостил Роджера таким сильным ударом в голову, что под шлемом у воина загудело, и он едва удержался в седле. Разбойник замахнулся для второго удара, но никем не замеченный спешившийся Том опередил негодяя. Увидев, что опасность ему не грозит, старый слуга вернулся к месту схватки. Подобрав брошенное рыцарем бесполезное в ближнем бою копье, он, точно оглоблей, огрел им разбойника, и этим дал хозяину время опомниться.

Роджер бурей налетел на противника, перерубив ему плечо. Но в то же самое время другой разбойник, наконец, выбрался из-под своей лошади, у которой была сломана нога, и смазанным движением палаша поразил Тома в спину. Верный слуга охнул и стал оседать. Следующий мощный удар рыцаря расколол убийце голову, как гнилую тыкву. Несмотря на тучность и прочие недостатки, сэр Роджер, по-видимому, имел и немало достоинств.

Святобор вытер свои клинки о штанину мертвеца, у которого на месте почек кровоточили две дыры, и бросил железо в ножны. Затем он еще раз нагнулся, подбирая выпавшие из-за пояса кусочки воска.

— Как больно… — прошептал Том, закрывая глаза.

— Мужайся, старик! О тебе еще споют голосистые глимены, — неуклюже бормотал Роджер, склонившись над телом умирающего.

В сущности рыцарь был неплохим господином.

— Мне кажется, вскоре я услышу совсем иное пение.

— Слушай, свей! Да брось ты эту бандитскую лошадь! Может быть, ты лучше меня разбираешься в ранах?

Святобор посмотрел на страшное лицо франка, у которого из ушей и из носа потихоньку текла кровь, падая на чело Тома.

— Нет, сэр рыцарь. Он умрет — и это также верно, как мой выстрел. Зато вам повезло!.. И лучше будет, если вы дадите ему напоследок хорошенько помолиться.

— Что я могу сделать для тебя, бедняга? — простонал Роджер, и протянул перекрестие меча над телом слуги.

Том благочестиво приложился к кресту:

— Свет! — только и вымолвил он, и в тот же миг испустил дух.

Святобор отвернулся.

— Мир его праху, он был добрым христианином! — перекрестился Роджер.

— Отвезем Тома в город, — отозвался Святобор, — Хоть погребут по-человечески. Благо, коней теперь на всех хватит.

Взвалив мертвое тело на одну из лошадей, они двинулись дальше по дороге. Рыцарь было хотел похоронить и разбойников, но Святобор отговорил его от этой затеи.

— Это обязанность городского главы. Я тут же пришлю за ними, благородный сэр — сказал руг, хотя вовсе не собирался следовать этим словам.

— А далеко ль до города?

— Да, тут уж недалече. Вон за тем лесом.

— Что ж, пусть у тебя никогда не истрется тетива, храбрый лучник! И хотя оружие твое нечестное, оно нам немало помогло. Мы сегодня славно бились, и я был бы рад, если бы ты поступил ко мне на службу. Тебя устроит тридцать золотых?

— Да простит меня великодушный рыцарь, — сказал Святобор, — Но я дал клятву носить герб лишь короля Вальдемара, ко двору которого сейчас и направляюсь. Вы без труда найдете себе более праведного слугу, чем я.

— Жаль. Но, по крайней мере, ты не откажешься славно поужинать?

— Это я с превеликим удовольствием, господин рыцарь. У меня давно пусто в животе.

— Жаль! — еще раз молвил рыцарь, как бы пропустив это замечание мимо ушей, — Но клятвы надо выполнять. Да и я, признаться, не найду себе покоя, пока не отыщу подлого отравителя моего бедного брата.

Святобор промолчал, считая лишними всякие расспросы на эту тему, хотя именно здесь ему на ум пришло пророчество Стрибога. Не в обычаях, чтобы простолюдин благородного выспрашивал.

— Бедный Ральф! Я найду тебя, Флорентиец! — тут же услышал волхв.

Вот и задумайтесь, сладкоречивые скальды. Далеко не всякий рыцарь ладно скроен, как того требует баллада. Вовсе не каждого любит прекрасная дама. А если уж быть до конца откровенными — мужественное лицо — тоже не обязательная деталь. Но всякий истинный рыцарь, даже такой тучный и некрасивый, как Роджер, произнеся обет — его выполнит.

— Уж двадцать лет я ищу и преследую богомерзкого убийцу! — продолжил спутник Святобора. — Он опасный человек. Колдун и алхимик. Некогда мой старший брат дружил с его прежним хозяином, а дело было в Палестине, и часто гостил у того в замке. Так что же? Ральф умер, раз пригубив вино за их столом. А на здоровье, к чести сказать, он никогда не жаловался. Вскоре после этого случая погиб и господин Флорентийца. Сарацины метко стреляют… Да, все зовут его Флорентийцем, хотя подлинное имя этого грязного убийцы — Жозеф. Однажды я почти настиг злодея, но ему опять удалось улизнуть. Клянусь небом, кто бы ни взял эту гадину под покровительство… Ты не слыхал, нет ли в Альденбурге хоть какого-нибудь колдуна?

— Милорд, что может знать грубый наемник? Я зарабатываю себе на хлеб луком и клинком, но человек я неученый. А потому не сумею отличить Ваал-Сабуба от Вельзевула, а чернокнижника от обыкновенного попа. Если такой и был, так ведь сожгли, наверное? Да и то, поди, колдуны были венедские.

— Я заметил, ты не страдаешь набожностью?

— Есть такой грех. Ибо говорят — на бога надейся, а сам не плошай. Знай я эту историю на час ранее, так уж точно бы ждал какого-нибудь подвоха.

— Ты хочешь сказать, свей, что это была засада?

— Вы лучше ведаете собственных врагов — вам и решать, — был ему ответ.

— По правде, сегодня я сильно перебрал. Больно крепкое вино оказалось. Иначе, меня бы не застали врасплох. Как это с одного кубка, да так развезло? И бедолага Том! — тут рыцарь перекрестился. — Он всегда первым пробовал пищу…

— Поэтому твои недруги и решили отказаться от отравления, предпочтя хороший удар завороту кишок. Случайностей не бывает, сэр Роджер! — заметил Святобор, всматриваясь в сгустившиеся сумерки.

* * *

Гавриил поковырял длинным ногтем мизинца в зубах и продолжил:

— Итак, человек просто обязан страдать… от какого-нибудь недуга. И этот Игорь — не исключение. Что-то в его медицинской карте же записано. Хотя бы в детской, если взрослую он уничтожил. Таких-то прививок ему не делали. Может, врожденные пороки есть — почек, печени или сердца. Можно опереться на это. Но проще воспользоваться чем-то еще более заурядным.

— Вы имеете в виду, курит ли наш подопечный? — зевнул Илья Аркадьевич, хотя на самом деле ему спать совершенно не хотелось: «Ну и влез же я в историю?» — подумал он, и снова зевнул, скрывая испуг и смятение.

Впрочем, брат Гавриил был слишком увлечен и даже по-своему возбужден перспективой возможной ликвидации. В темноте салона он не заметил, каким бледным стало лицо его молодого собеседника:

— Да, именно это. Капля никотина убивает лошадь. Почему же тогда, скажете вы, даже заядлые курильщики тянут десятилетиями? Во-первых, потому что они привыкли к яду. Во-вторых, потому что он частично просто разрушается в огне сигареты, частично улетает вместе с дымом. И, наконец, самое главное. Никотин, как и подавляющее большинство ядов, действует только тогда, когда попадает в кровь. Ну а для этого ему надо пройти через легкие, что не так-то просто. Ну и какие будут предложения? Представим себе следующий сценарий:

В течение нескольких дней убийца, пожелавший остаться безнаказанным, тайно (это очень важно!) и осторожно (не оставляя на них отпечатков пальцев) собирает окурки подопечного в некую герметичную посудину (чтобы казались более свежими). Одновременно убийца выделяет химическим путем никотин из одной пачки «Мальборо» (этого вполне хватит, даже с избытком), и переводит его в растворимую форму (это просто). Далее, убийца напрашивается к подопечному в гости, когда тот дома один, где устраивает ему многочасовой нервный разговор. Жертва, понятное дело, во время этого разговора много курит.

Воспользовавшись случаем, убийца предлагает подопечному чай или кофе, куда добавляет яд (на самом деле тут возникает много вопросов; так, чай или кофе не должны нейтрализовывать яд, яд не должен менять вкус напитка, не должен разрушаться в желудке — змеиный яд, например, там разрушается, — должен достаточно легко впитываться, и т. д.; тем не менее, все это не так сложно выяснить и предусмотреть). После того, как объект выпил отраву, убийца отправляется на кухню за новой порцией напитка (а на самом деле мыть чашку, содержащую доказательство умышленного отравления). Объект тем временем откидывает копыта. Убийца же достает запас окурков. Часть из них идет в и так уже полную пепельницу, часть — в мусорное ведро, что-то падает за мебель, разбрасывается в туалете и на балконе…

Затем следует звонок в скорую. Приехавшие врачи констатируют отравление никотином со смертельным исходом, что ни у кого не вызывет удивления, принимая во внимание количество окурков, разбросанных в квартире. Конечно, можно определить, что часть окурков имеет почтенный возраст; можно также обнаружить, что в желудке покойного никотина заметно больше, чем могло попасть туда с табачным дымом. Но будет ли кто-нибудь этим заниматься? Тем более, что пока труп вскроют, остатки никотина в желудке частично разложатся, частично всосутся дальше… Другой вариант подобного же сценария связан со спиртным. Стоит лишь заранее заменить доброкачественную водку на смесь веществ, родственных этиловому спирту, но, тем не менее, ядовитых (так называемые сивушные масла; некоторому содержанию этих «масел» самогон и обязан своему тяжелейшему похмелью). К ним относится метиловый спирт, этиленгликоль, и т. д. Все они легкодоступны. Отравление никого не удивит, учитывая то, что все ларьки завалены этой отравой.

— К счастью…, то бишь, к сожалению, — нервно заговорил Илья, — насколько я успел понять, Игорь не курит и не пьет. По просьбе Магистра я беседовал с девушкой Игоря. Бывшей. Да, она никогда серьезно его не воспринимала. Ну, так вот, представившись приятелем нашего подопечного… А знаете, Брат! Мне начинает нравиться эта работа. Чем-то она напоминает охоту, только еще более интересную… Назвавшись другом Игоря, я попытался внушить ей, что он очень страдает от их разрыва. В ответ я услышал массу интересных и нелицеприятных для Власова вещей: это потенциальный одиночка, никто не способен с ним ужиться, ибо он заставляет вести тот же замкнутый и размеренный образ жизни, который ведет сам. Игорь тщеславен и холоден, обидев человека — этого не заметит, а если и заметит, сделает вид, что ничего не произошло. Так что быстро сблизиться с ним никому не удастся, он не из тех, кто быстро заводит новых друзей… И хотя на вид наш подопечный — флегматик, девушка уверена и до сей поры, что Игорь спокойно перенес их разрыв, у меня же о нем сложилось совсем иное впечатление. Просто, он непонятным образом трансформирует свои эмоции во что-то более…

— Зато, не оставляет вниманием и старых товарищей… — пробормотал Гавриил, а затем обратился к водителю — Объект вышел из подъезда. Саша, давай за ним, но потихоньку! В любом случае всегда, остается наиболее хлопотное, но самое надежное условие — это отсутствие мертвого тела подопечного, — едва расслышал Илья Аркадьевич.

* * *

«Вдох от Яви, выдох — это Навь. И маг знает, как и когда надо полнить грудь силой Дня, но ему ведом также Покой бездыханного. В этом состоит Правь. С первым вздохом в человека вдувается Жизнь, с последним выдохом — когда испускает он дух, обретается Смерть. Жизнь голосиста, Смерть — тиха и безголоса. Звук имеет и начало, и конец, он усиливается, он и затухает.

Зов Рода притягивает и сближает, но стоит приблизиться, как он обращается в щит. Беззвучие разделяет, но братьям не нужно слов, они понимают молча… Любимый делится дыханием, друг — молчанием!» — у Игоря давно вошло в привычку формулировать краеугольные мысли собственной книги по типу китайских афоризмов. Вот и теперь, трясясь в вагоне метро, он продолжал свою работу.

А следующая была Серпуховская, поэтому Игорь протолкался поближе к двери и замер, балансируя среди красных от жары сограждан. Перед ним стоял столь же высокий бородатый мужчина и с явным наслаждением читал какой-то учебник. Насколько можно было разобрать, глядя через плечо, в нем шла речь об искусственном языке, разработанном еще в советский период. Вот попалось знакомое слово, оно потянуло за собой образы, мысли, чувства. Наконец, приноровившись, вагон уже практически не качало, глаза выхватили из чужой книжки кусок текста:

«Наc всегда «впечатляло» сходство между заклинаниями древних (взять хотя бы «Практическую магию» Папиуса), и языком математики (обратитесь, например, к фундаментальным трудам великого Гильберта). Порою кажется, что читаешь одну и ту же книгу. Но не станем торопиться с выводами. Вспомним, откуда выходила, откуда возникла наука? Не из тайной ли лаборатории средневекового химика, не из-за крепких ли монастырских стен?

Не одна сотня лет минула с тех пор, а наука, как и ранее, остается недоступной подавляющему большинству людей. Все мы давно свыклись с подобным положением вещей, мы не вникаем особо в теории. Ну, а сами теоретики? О, они образуют целую иерархию, и к высшим святыням науки допущены опять же единицы. Как же так, возмутитесь Вы? А школы, университеты? Дорога знания открыта всем! — сколько раз мы это слышали? Именно это, весьма льстиво, наука утверждала и утверждает, сама о себе, приписывая качества, коими никогда не обладала.

Задумаемся, а многие ли из нас смогли одолеть путь в науку? Или жить наукой? А что остановило Вас, лично Вас? Что мешает сейчас? Здесь не берутся в расчет политические факторы… Допустим, ни царь, ни кумир не мешают Вам.

Итак, что же служит преградой для Вашего похода в науку. Может быть, все возрастающие трудности понимания? Или скука сухих построений? Довод: «Положишь столько трудов, а в результате никакой материальной компенсации!» — этот довод не выдерживает критики. Ведь и на Западе, где получают вполне приличное вознаграждение за научные разработки, тем не менее, число людей, подлинно разбирающихся в хитросплетениях формул и уравнений, очень мало. Огромное большинство, опять же, совершенно ничем не занимается в науке.

Так вот, что же это все-таки за дорога такая (дорога ли к знаниям?), которую не осилит идущий? А кто осилил — представляет ли он отчетливо чем занимается? Может быть, так и было задумано?

Кому выгодно сложившееся положение вещей? Элитарность выгодна высшим жрецам науки, высшей касте, многоуважаемой касте ученых, узурпировавших право на истину, а также чиновникам от политики, дутым академикам. Подобно этому церковь в свое время, в средние века, монополизировала, сосредоточила в руках право на связь с богом, на божественное откровение, обращая лучшие свои черты в несомненное зло…»

Вагон замедлил ход, а после и совсем остановился.

— Граждане пассажиры! Просим вас соблюдать спокойствие. Поезд будет отправлен через несколько минут… спокойствие… через несколько минут… минут, — прозвучало из динамиков.

Вероятно, техника за наукой не поспевала… Есть ли что-то невероятное во внезапной остановке электрички? Конечно, нет. Изношенный механизм метропоезда, пути, отметившие свое пятидесятилетие, крысы, снующие по подземным коридорам и грызущие кабели, наконец, обычная забастовка железнодорожников… Да мало ли причин, которые объяснят, почему вы сидите глубоко под землей, опаздывая на свидание. Но между тем, ни одна из названных причин не является действительной. Просто, Игорю хотелось дочитать страницу до конца, прежде чем владелец книги покинет этот пропахший пивом и потом желтый вагон.

«…Даже элементарное сравнение показывает, что современная нам наука во всех своих главных чертах бессознательно повторяет структуры и функции средневековой церкви, верно служа идее Истины. Ну, а согласно религиозному мировоззрению, Истина — это одна из ипостасей бога.

Наука, правда, определяет саму истину по-другому: объективная реальность (которая не зависит от нас). Школы, институты, университеты проникнуты этой идеей научности, они, подобно прежним, внушают людям веру, ранее — в Бога, ныне — «в чудо техники.» Они же, одновременно, средствами математики, отторгают и выбрасывают не способных, по усмотрению науки, к служению делу Истины. Внушают, заметим, именно Веру, не допуская к истинному знанию. Сами научные институты и производства, связанные с ними, да и вообще, все наши технологии, всемерно расширяют сферу технических чудес, доступных науке, и демонстрация этих чудес несет опять-таки жрецам бога объективной истины всенародную славу, а кому-то и власть, и деньги. Высшие жрецы, высшие ученые, время от времени сообщающие нам откровения своего бога сродни священнослужителям. Они говорят тем же религиозным языком, доказывая все новыми и новыми техническими чудесами божественную сущность Науки и ее право на Истину.

Церковь повсеместно использовала достижения науки для укрепления собственного могущества. А использовать — от слова «польза». Искусство создания иллюзий было поставлено на службу христианскому богу. То, что способствовало проявлению чудес Господних, вместе с тем именовалось ересью и магией, если Святое Братство не имело над этим контроль. Хотя эффекты иллюзии были основаны на реалиях средневековой науки, яркими представителями которой стали епископ Альберт Больтштедтский и Роджер Бэкон, последние, в конечном счете, сами немало пострадали от церковников. Мы и сейчас принимаем чудеса с восхищением, но одновременно и со все возрастающим страхом, ибо истина остается для нас секретом за семью печатями. Да! Науку и религию объединяет, прежде всего, наличие тайны, мистической, как сказали бы ранее. Загадки современного научного знания! С самого начала наука, действительно, ориентировалась на демократическое распространение, иначе ей не удалось бы подмять под себя церковь…

Не священник ли стоит у колыбели младенца? Не он ли отправляет мирянина в посмертный путь? А кто дает отпущение грехов, даруя ту или иную загробную жизнь — вечную погибель либо спасение в райских садах? Снова священник. Не слишком ли много берет на себя церковь?

Увы, современный нам институт науки берет на себя не меньше. Он регламентирует жизнь ученого, заставляя его существовать в жестких рамках общих правил поведения, изложения своих мыслей, ведения эксперимента, наконец, восхождения вверх по кастовой лестнице… — это есть вынужденное зло.»

Пути Игоря и обладателя книги на платформе разошлись. Он направился к некогда большому магазину игрушек, у племянников ожидался день рождения, так что Игорь рассчитывал подарить им что-нибудь запоминающееся. А владелец книги двинулся по Стремянному в сторону Большой Пионерской и исчез среди доживающих свой век старых домов.

— Где легче всего затеряться истинному магу? Конечно, среди факиров, фокусников, иллюзионистов, — подхватил наш герой вычитанную через чужое плечо верную мысль. — Правда, это сейчас, а средневековый человек в отношении фокусов отличался поразительной наивностью. Чего не скажешь о нынешнем зрителе. Даже у Лагина старика Хоттабыча не воспринимали всерьез. А ведь еще каких-то восемьсот, чего там — двести лет назад, вспомните Калиостро, зритель был набожен и доверчив. И церковь, особенно христианская, без устали боролась с уличными факирами и скоморохами, искореняя безобидное искусство иллюзии. Сейчас, правда, оно не столь безобидно. Гораздо более масштабно. И святые отцы притихли. Против государства не попрешь!

Никаких игрушек Игорь, понятно, не купил. Длинные витрины старого и милого детского магазинчика были завалены женским нижним бельем, пачками тампонов и прочими сексуальными вещицами. А ведь когда-то, много лет назад, не проходило и недели, чтобы маленький Игорь не заглянул сюда вместе с дедом Василием. Особенно нравились ребенку золотистые оловянные солдатики и зеленые крестоносцы. Были и похуже — негабаритные воины Великой Отечественной и «Солдаты революции». Помимо заветного игрушечного оружия тут раньше продавали резиновые мячики, плюшевых зверюшек, разноцветные надувные шарики, «тещин» язык, флексагоны, всевозможные конструкторы, наборы для моделирования, машинки… Словом всякую всячину, на которую взрослый и внимания не обратит. Хотя, наверное, было время — обращали, но не сейчас, не теперь, когда вся страна подло отравлена безграничной тягой к стяжательству.

— Эх, дед. Не дожил ты до этого дня. Повезло. А помнишь, как мы ходили по грибы, как пацаном лазил я на ржавый немецкий танк, сплющенный неимоверной силой так, что старики диву давались. А дед Василий сказывал — сосна это его придавила. Но не может дерево пересилить сталь, чтобы вот так, почти напополам. Только посох Власа — не сталь и не дерево…

Затем его мысль снова обратилась к Братству. Он не то что чувствовал пристальное внимание «интеллектуальных террористов» к собственной персоне, Игорь знал наверняка — их пути пересекутся, и довольно скоро.

Серый бетонный забор частой автостоянки скрыл за собой полуразвалившийся фасад мертвого кинотеатра «Буревестник». Невольно он бросил взгляд через площадь, где на стене дома все еще шли к коммунизму нарисованные люди с просветленными лицами и космическим спутником в руках. На той же стене, чуть ниже, висел рекламный плакат, изображающий эволюцию человека от обезьяны до бутылки пива. А еще ниже располагался другой — женщина в средневековых железяках и на коне скакала прямо в противоположную «коммунизму» сторону. Надпись на этом плакате гласила — «Россия войдет в рынок!»

Оставив позади Мытную, Игорь пересек улицу Димитрова. «Они еще удивляются, что болгары вернули нам Алешу?» — подумал он и начал спускаться к Парку культуры, где иногда собирались любители Толкиена. У высоких красивых арок с гербом почившего Союза продавали газету правого толка. Старик с орденами на пиджаке гневно выговаривал парнишке в черной рубахе с символикой печальноизвестной националистической организации, тыча корявым пальцем в значок:

— Я против них четыре года сражался. Два ранения имею. До Берлина дошел!

— Отец! Это же знак святого князя Владимира.

Игорь саркастически улыбнулся, но прошел мимо.

Как образчик русской культуры на всю площадь перед воротами крутили: «Атас! Веселей, рабочий класс!». Справа от Крымского моста, попирая ступнями родную Стрелку лодочной станции, высилась свежевыплавленная чудовищная статуя императора Петра с уродливо маленькой головкой дегенерата и туловищем Колумба. За памятником дымили трубы конфетной фабрики, а еще дальше на проклятом богом и людьми месте росла глыба Храма Спасителя.

Истинный маг — это тот, у кого по мере увеличения возможностей становится меньше потребностей. Приобщение к горькой тверской культуре стоило неизмеримо дорого, а раньше хватало пятидесяти копеек. Однако, Игорь не был стеснен в средствах, ибо второй год подряд намеренно играя с государством в азартные игры, и, обладая некоторыми способностями к этому… никогда не оставался с носом. Не важно — скачки, Спортлото или иная «беспроигрышная» лотерея. Исход им безошибочно определялся, и на жизнь хватало… И на хлеб, и на масло…

Когда не хотелось тащиться через весь город на ипподром, Игорь шел на ближайший вещевой рынок, но вовсе не для того, чтобы подзаработать грузчиком. Таких было немало и без него. Под ногами толпящихся сограждан Игорь непременно находил портмоне, заботливо набитое долларами. Скажете, что это невозможно? Нет. Хотя маловероятно, впрочем, каждому рано или поздно да повезет. Но Игорь-то не каждый! Он относился к той редкой категории везучих людей, которых называют магами. А маг не ждет золотого шанса, потому что создает его сам.

Иногда он делал анонимные взносы на счет какого-нибудь общества зеленых, зоопарка или цирка — но никогда не помогал Фондам поддержки, партиям и прочим организациям, хорошо зная их суть. Люди и так достаточно смышлены, чтобы добыть себе на пропитание. Животное в условиях города, а особенно в условиях рынка, обречено на гибель.

Еще он анонимно помогал некоторым талантливым изобретателям, хотя не баловал их пожертвованиями слишком часто. Голод обостряет ум. Уму всегда чего-то недостает, если вдобавок желудок пуст.

Игорь растворился среди черных голых аллей Парка. Здесь тоже ничто не напоминало о детстве. Все изменилось. Не те запахи. Иные звуки и мелодии. Кто-то весело орал с выцветшей дырявой эстрады: «И твой конь под седлом чужака!» Совсем другие люди. Остались, правда, беседки вдоль реки, да вечно голодные утки, рискнувшие на зимовку.

В Нескучном повеяло знакомой, совсем недавно забытой юностью. На склонах то тут, то там кучковались озябшие, но довольно веселые, неформалы. Здесь клубился парок над чашкой горячего кофе из термоса. Здесь яростная мелодия Высоцкого раздвигала готовый сомкнуться прочный обывательский круг. Бородатый мужчина в свитере, собрав изрядное число молодых чуть хипповатых слушателей, хрипло пел «Горизонт».

Слова сплетались в ленту дорог. Два дыхания — в одно. Сердца отбивали ритм… Затем вспомнили Цоя. Традиционную «Пачку сигарет» и космогоничную «…по имени Солнце». Игорь любил эти песни.

Кто-то грел над мерцающим огнем кружку с ароматный пуншем. Игорь подошел ближе. «Гномы и хоббиты» раздвинулись, дав место у костерка. Бородач уступил гитару юноше с легким намеком на усы над тонкими красивыми губами и длинными волосами, схваченными в хвост.

Его лицо мигом посуровело. Он поправил на указательном пальце железный перстень с руной Ингуз и запел совсем о другом…

Ему зааплодировали. Потом бородач, которого знали под именем Драгомира, вернул себе музыкальный инструмент:

— Песню Гэндальфа. Можно песню Гэндальфа!?

— Заказ принят, — тихонько подыгрывая себе, Драгомир повел неспешный речитатив:

Набита трубка табаком,

Колечками серый дым,

Веселый огонь в камине твоем —

Ход времени необратим.

Пусть за окном сумрак и грязь —

Завтра будет рассвет.

Его ты встретишь, чудак, смеясь

И радуясь теплой весне…

Неожиданно раздалось что-то не менее близкое, интимное, неспешное, средневековое…

— Эльфы! Эльфы идут! Приветствуем вас, сыны Зеленолесья!

Но если спиною ты чувствуешь Рок,

И боль причиняешь, любя,

Знай, это тебе преподносят урок —

То Магия ищет тебя!

Игорь вздрогнул. К горлу подступил комок. С горы по склону вниз спускались еще люди в серо-зеленых плащах. Но его взор был прикован лишь к одному из них, широкоплечему скальду с гитарой в руках. Он выглядел лет на сорок, может и больше. В нем было нечто загадочное, даже таинственное, одновременно и притягательное, и отталкивающее. Может, немигающие голубые глаза на бледном мужественном лице? Или этот заметный шрам, что лег на щеку. Волнистые светлые волосы предводителя «эльфов» стягивал серебристый венец.

Мокрые полы «эльфийского» плаща сбивали капельки холодной влаги с коричневой от сырости травы. Хлопали о щиколотки. Снова ломали слабые стебли…

— Инегельд! — вдруг обратился к вожаку один из «перворожденных» с деревянной катаной в ножнах. — А про Альфедра вспомнишь?

Он кивнул. А затем, подняв глаза на Игоря, улыбнулся ему как-то по-детски. Несомненно, это был Инегельд — скальд Рутении, последний воин погибшей Арконы. И тут же в памяти Игоря возникли смутные очертания дымящегося Храма Свентовита. Три воина, застывших над телом убитой нелюдем княжны среди трупов друзей и врагов. Умирающий волхв и его более молодой наследник с магическим жезлом Власти в руке.

В пору было бы удивиться, а разве сам он не прошел невредимым сквозь тьму веков? Разве он сам не переплыл на лодке Велеса реку Времени, не успев состариться даже на год?

Как к доброму другу Игорь шагнул навстречу скальду.

Но тут за его спиной послышалось мерзкое хихиканье. Ему даже не надо было оборачиваться, чтобы посмотреть, кто там стоит. Хмурое лицо Инегельда подтвердило его мысль. Но Игорь обернулся, потому что это была бы вполне адекватная реакция на неожиданный смешок. Он знал, кого там увидит, знал и не ошибся.

На противоположном склоне оврага, где собирались почитатели Толкиена, стояло десятка два, а то и больше, крепких коротко стриженых парней лет в черных кожаных куртках с металлическими бляшками. Большей частью это были не то кавказцы, не то какие-то другие азиаты, коими кишела Москва. Впрочем, попадались молодчики и с вполне рязанской наружностью. Но это не прибавляло их физиономиям ни толику интеллекта.

Кто-то покуривал сигаретку, кто-то постоянно сплевывал под ноги. Среди этой банды Игорь моментально выделил главаря с серьгой в ухе, изображавшего из себя невесть что, он сосал пиво из банки. Не вызывало сомнений острое желание чужаков поразмять кости на вшивой интеллигенции. Теперь уже не только Игорь, но и все остальные участники сборища всей кожей ощутили витавшую в воздухе агрессию.

Эльфийские песни разом смолкли, когда щелкнула кнопка магнитофона и блатной голос начал что-то про «хрупкую девчоночку», которую снимают на ночь, и потом посылают далеко и надолго.

Он понимал, что мало кто из здравомыслящих «эльфов и хоббитов» способен сейчас дать отпор, а драка была неминуема. Игорь управился бы и один, если бы все лишние покинули овраг. Но входило ли это в планы «кожаных курток»?

— Эй, телки! Пошли с нами! Ваши хлюпики только языком лялякают.

Толкиенисты, не склонные к полемике, стали собирать вещи и покидать обжитое место.

— А то, может, помахаемся чуток? А, пацаны! Ну, мужики вы или нет? — усмехнулся главарь, поглаживая перчатку с кастетом.

— Можно и помахаться! — сказал Инегельд, вставая рядом с Игорем. Бородатый, что пел под Высоцкого, присоединился к ним. Троицу тут же окружили.

— Ладно, мужики. Чешите отсюда. И чтоб через минуту ни вас, ни ваших телок здесь не было! — глянув на холодное лицо Инегельда сказал кто-то, и добавил такое изощренное ругательство, что на душе стало гадко.

— Отчего же. Ведь, обещали чем-то помахать? — Игорь двинулся на главаря.

— Червь? Атдай его мнэ! — попросил черный скуластый азиат, пробуя лезвие пальцем.

— Он твой, Кадыр. Это твоя территория — делай с ними что хочешь.

— Вэшайся, пацан!

— Не надо, мальчики! — истерично закричала сверху маленькая тонкая девушка с нелепой косичкой. Два «хоббита» держали ее, не давая вернуться, сами они испуганно поглядывали вниз. «Эльфы» застыли там же.

Игорь поймал руку с ножом на выпаде. Кадыр беспомощно запрыгал рядом.

— Милосердие говорите? Будет вам милосердие! — он вырвал из грязных пальцев противника финку и отшвырнул ее. Не выпуская кисти Игорь неожиданно очутился у азиата за спиной и, с хрустом переломив Кадыру руку, пинком послал его в грязь.

Тот взвыл, из предплечья, продирая кожу, торчала кость.

— Следующий! — рявкнул Игорь.

— Зарэжу! — соплеменник Кадыра тоже выхватил из-за голенища нож, но Игорь его не ждал. Пропустив выпад скрутом мимо себя, он столкнулся с азиатом грудь-грудь, высоко и резко досылая колено.

Враг охнул, выронил нож и свалился в мокрую от снега траву, сжимая пах.

Тогда уже вся ватага, как по команде, бросилась на троицу. Бородач встретил первого смачным ударом в зубы, потом под дых, но дрался он неумело, наверное, не практиковался со школы. Сзади на него навалились еще двое, скрутили, повалили, и стали остервенело избивать ногами. Помочь ему ни Инегельд, ни Игорь не успели. Работенка выдалась не из приятных.

Инегельд ушел от одного, уклонился от второго, третий пролетел мимо, но четвертому повезло меньше. Кулак скальда свернул ему челюсть, а заодно и нос, превратив его в кровавое месиво. Поднявшегося третьего Инегельд сразил локтем в солнечное сплетение.

— Как же?… Не добивают! — усмехнулся Игорь, уловив это движение краем глаза.

Сам он схлестнулся с Червем, подходящее прозвище для падали. Наверное, главарь что-то когда-то изучал, но все его каратэистские движения на взгляд Игоря были не быстрее, чем бег черепахи. «Ярая сеча» Червя ошеломила, он даже не успел понять, что отступать поздно. Просев пару раз под выпады главаря, Игорь убедился, что жалости в самом деле нет. Её он опасался в себе более всего.

Перехватив ступню врага в толстом вонючем кроссовке у своего уха, Игорь почти было выдернул ему ногу из сустава. Червя спасло лишь то, что рядом мешались два его подручных. Один из которых вскоре получил «по салазкам» и решил убраться подальше. Следующего Игорь обтек и проводил сильной затрещиной.

Теперь их оставалось двое против дюжины, не считая «однорукого» Кадыра. Бородач лежал без движений.

— Вобщем, драться не с кем, — подумал Игорь. — А только начал разогреваться.

— Слушай, зема! — обратился главарь к Инегельду. — Оставь нам поговорить этого парня! — главарь указал на Игоря. — Мы к тебе больше вопросов не имеем!

А Инегельд даже не усмехнулся. Его невозмутимое холодное лицо озадачило «кожаные» куртки.

Молчание длилось не долго. Понукаемые главарем, они кинулись к Игорю, но первый натолкнулся на «соколика» и присел надолго передохнуть. Инегельд подсек второго. Игорь сам ринулся навстречу банде, враги шарахнулись в стороны, ближних он достал двумя-тремя ударами. Бил немилосердно и расчетливо.

Расчетливо в том смысле, что поубивал бы гадов, да век двадцатый на исходе — чертова мораль мешается под ногами. Еще ведь и сдерживать себя приходится, мощи Кощеевы!

Кадыр, неуклюже прислонившись к дереву, выстрелил из переделанного под боевой, Игорь чуял уже и это, вороненого пистолета. Затем еще раз… При третьем выстреле дуло разворотило розочкой.

Трудно промахнуться с пяти-шести метров. Трудно. Но и это вполне возможно. Первая пуля завязла в осине за спиной Инегельда, зато вторая удивительным образом обожгла главаря, прошив мякоть левого предплечья. Тот вскрикнул, ужаленный. Грязно выругался. Кадыр виновато ссылался на рикошет.

К сожалению, острое желание примерно наказать мерзавцев Игорь больше не сумел удовлетворить, потому что с криком «ура» к месту схватки спешили толкиенисты, сжимая свое деревянное оружие. Бритоголовые разбежались.

— Не сердись на них, Ингвар! Они еще не пережили свой страх. Им это только предстоит сделать, — рука Инегельда легла на плечо.

— Мне нужно многим поделиться с тобой. Сколько же веков прошло? Что ты здесь делаешь?

— Я все про тебя знаю, Ингвар. Не спеши, и Он снова призовет тебя к себе на Перекресток, обозначив Тропу.

— Кто?

В ответ скальд лишь гулко пропел:

Всем, кто чтит Альфэдра,

Кто превозносит Скульд[62],

Сквозь Химинбьерг к престолу

Будет дарован путь.

— Что касается моих дел — не тебе же одному дано вершить правое дело. И вот, я здесь. Так предназначено. Так нужно для возрождения Арконы!

— О чем ты? Оглянись! Какое возрождение, Инегельд?

— Времена мракобесия не пройдут сами собой, Игорь!

— А вы здорово сражаетесь! — подбежала к ним восторженная девчонка лет пятнадцати. — Вы занимались где-то, да?

— Игорь, — молвил он, вглядываясь в смутно знакомые черты.

— Солиг, — представилась она, и небесное светило позолотило ее длинные, рассыпавшиеся по плечам, волосы.

Игорь перевел взгляд на скальда. Тот отвел глаза.

— Кажется, Драгомир ранен?

— О, у него с этого дня прибавится воздыхательниц, — рассмеялась эта новая Солиг. — Вон как хлопочут.

Игорь оглянулся на бородача, тот уже пришел в себя.

— До скорой встречи, братья! Сегодня я покину вас, но на той неделе мы снова встретимся! — громко попрощался с общиной Инегельд, запахнувшись в серо-зеленый широкий плащ.

— Можно, я с тобой!? — cпросила девушка робко, точно неуверенная школьница поднимая руку.

— Нет, я должен остаться один, — мягко парировал он и, прощаясь, коснулся щекой ее ладони.

— Ингвар! Сегодня и нам в разные стороны. Останься с ними на крайний случай… И вообще, лучше останься с ними.

— Мы еще свидимся?

— Велес знает, — молвил скальд, и Игорь ответил на крепкое рукопожатие.

Инегельд помахал «эльфам» и зашагал прочь. Его силуэт быстро затерялся средь голых стволов Нескучного сада.

— Он всегда так, — тихо сказала эльфийская «принцесса». — Хотя он наш предводитель, и даже нарекал меня, но никому не известно, кто Инегельд на самом деле. И даже номера его телефона никто не знает. Он приходит и уходит. Мы просто знаем, что за ним есть Сила.

— Его, в самом деле, зовут Инегельдом… Ну, идем к остальным? — кивнул Игорь девушке, и спрятал в карман куртки окровавленную кисть.

Но это была чужая кровь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОХОТА НА ВОЛХВОВ

«Магия — она практична, подобно математике, она столь же духовна, как и религия. Нельзя сидеть, сложа руки, и спокойно смотреть, ибо сила еще повсеместно торжествует над разумом, золото — над нравственностью, кажущееся милосердие — над справедливостью, а рассудок сковывает искренние чувства. Но магия имеет главное и существенное отличие — каждый постигает ее только сам и использует тоже сам, один и единственный.

Маг — это тот, кто внешнюю разноголосицу обращает в собственную внутреннюю гармонию. Когда-то его именовали волхвом…» — тусклый экран компьютера вспыхнул и погас.

— Хорошо, что успел сохраниться! — похвалил себя Игорь. — А вообще, пора отказаться от машины. Человек гораздо более совершенный инструмент. Вот, например, персоналка не может без электричества, а я продолжаю думать, как ни в чем ни бывало… Так, но зачем отключать свет? Себе же вредить! Эй, господа! Я знаю, что вы скоро будете здесь. Но знаете ли вы, что в темноте мне даже сподручней…

Элементаль тревожно запульсировал.

— Экие вы неотвязчивые! — подумал Игорь, опускаясь в кресло в дальнем углу комнаты.

В дверь осторожно постучали. Но он был бы глупцом, если б считал противников дураками, способными два раза ловить дичь на одну и ту же приманку. Скорее всего — таков фирменный знак Братства. Звонок мешал. Игорь нараспев прочитал формулу Быстрого Перехода и, миновав стену, выглянул в коридор.

На лестничной площадке стояли двое. Один был не знаком, зато второй оказался тем самым милиционером, что вел давнее дело о покушении на жизнь Игоря. Этого второго на самом деле звали Гавриилом. По отношению к спутнику он держал себя на редкость предупредительно, так что Игорь сосредоточил внимание именно на нем.

— Магистр, я уверен, он там. Мы не могли оплошать!

— Не хватало только, чтобы еще и прецептор допускал ошибки.

— Дайте-ка я?

— Не надо стучать. Соседи сбегутся.

— Не сбегутся, Петр Иванович. Кому охота в полной темноте, да еще и в наше неспокойное время, совать нос в чужие дела. Подумают — монтеры.

Просканировав содержимое их карманов, Игорь убедился, что пришельцы не вооружены, хотя другие «братья» могли затаиться внизу: — Если второй уйдет, я пожалуй, побеседую с первым — подумал он.

Словно услышав эту мысль, Гавриил еще что-то сказал Магистру, а что — Игорь так и не расслышал, и начал спускаться по лестнице.

— Ну, наконец-то! А мы уж заждались! — обрадовался Петр Иванович, когда дверь приоткрылась и на него глянуло заспанное лицо недоумевающего жильца. Сонливость всегда обнаруживалась при Переходе Назад. Но сейчас это Игорю было даже на руку.

— Вы ко мне?

— К вам Игорь, к вам?

— А с кем имею честь…? — зевнул он.

— Вероятно, мы знакомы с вами, но заочно. Я представляю Братство, и меня зовут Петр Иванович, — некрасивые, точно у насекомого, глаза Магистра, еще более увеличенные линзами очков, уставились в переносицу.

— Пожалуйста, проходите! — Игорь выдержал этот взгляд и, пропустив гостя в прихожую, затворил дверь двойным засовом, — К сожалению, нас тут только что обесточили…

— Не надо, Игорь! Вы ведь прекрасно знаете, почему не горит свет.

— Неужели вы думаете, Магистр, что нет других способов стереть с диска информацию?

— Я вижу, разговор будет длинным и тяжелым.

Тут Магистр как-то странно вздрогнул, может оттого, что радио выдало сообщение о неведомых террористах, взорвавших в Индии какой-то древний храм вместе со всеми брахманами и верующими. Игорь щелкнул кнопкой, не придав этому значения:

— Отвлекает, — пояснил он. — Ну, если сам Магистр посетил мое скромное жилище — возможно, мы найдем общий язык? Тоник?

— Спасибо, если не затруднит, кофе.

— Увы, кофе я не пью и не держу.

— Ну, тогда, мы просто поговорим.

— Прошу… Вот кресло, усаживайтесь поудобнее.

Последовав приглашению, Магистр опустился в кресло, которое испуганно заскрипело под его тяжестью. По-европейски положив ногу на ногу, Петр Иванович осведомился:

— Так, с чего мне лучше всего начать?

— Наверное, с самого начала? — предложил хозяин, наблюдая, как покачивается вверх и вниз ступня собеседника.

— Видите ли, Игорь! Экстремальные ситуации, типа развала Советского Союза и перестройки, заставили многих наших ученых активно подключиться к текущим процессам. Выходить на мировой уровень, предлагать свои продукты, фундаментальные работы и выигрывать деньги — согласитесь, это тоже бизнес, только интеллектуальный.

— Слово бизнес — слишком западное. Впрочем, извините…

— Ничего… Я вовремя понял, скуля в жилетку, жалуясь на нехватку средств, оборудования и т. д. — ничего не добьешься. Ничего! Даже если эта страна будет очень богата. Ведь главное богатство сейчас — это не природные ресурсы, в этом случае Европа просто нищая, а интеллект. Ум человеческий, пытливая мысль на гладких рельсах начального капитала. Я понял, что еще выгоднее использовать наработанный материал в своих целях и в целях, конечно, Братства.

Реальную Власть имеет тот, кто не только владеет информацией, но и способен ее произвести, а потом и воплотить в нечто более материальное.

На Западе эти процессы давно раскрутились и набрали обороты. У них наука — это по-прежнему способ удовлетворения любопытства отдельных людей, но вовсе не за счет государства, как ранее. Группы вольных ученых, объединясь, давно уже способны сами ставить необходимые им опыты, владельцы крупных капиталов давно догадались вкладывать в этих ученых.

Игорь рассматривал Магистра, а тот наблюдал за Игорем и при этом говорил, неспешно, совершенно без эмоций, словно, давно заучил свою речь, да и наскучила она ему порядком. Игорь обратил внимание на паучьи пальцы, переплетенные куполом поверх острого колена. Такая посадка лишний раз подчеркивала все непропорциональности тела, доставшегося Петру Ивановичу. Очевидно, телесные недостатки с избытком компенсировал его острый ум.

— Ошибочно считается, что в условиях здоровой конкуренции мигом обнаружится, кто есть кто. Например, среднестатистический московский доктор наук, хороший ученый, умница, но не предприимчивый, он сидит себе в кабинете, читает журналы да газеты, пишет статьи, участвует в конференциях и все. Все!? Да, он мигом потеряет свое профессорское кресло в результате сокращения, как неперспективный. Другой — который активный, быстро перестроился, он стал не только думать о науке, он стал экономистом, менеджером наконец, он начал считать деньги, стал интересоваться, как их зарабатывать и на что их потратить — вобщем человек приспособился к рынку. У такого ученого зарплата будет ну в три, ну в четыре, максимум — в 10 раз больше, чем к первого. Естественно у предприимчивого профессора, если над ним нет чиновника, денег и на науку хватит, следовательно, будет и аппаратура лучше, и реактивы качественней, а значит и результаты экспериментов точнее, выше, достовернее. Это самая простая модель «выживания» науки в современных условиях, предложенная нам правительством. Запад мол давно уже живет по такой системе, и, до сих пор не «загнил». А почему? Да просто потому, что там научились быстро внедрять изобретения, а вовсе не из-за того, что их профессор выполняет подобно нашему несвойственные функции. Нет, ученому не следует ходить с протянутой рукой, он не должен также, если не хочет, заниматься торговлей, его должны снабжать материалами, он будет производить и разрабатывать идеи. Должно все-таки существовать разделение труда!

— Я совершенно согласен с вами.

— И вот, представьте себе, Игорь, — вдруг увлеченно продолжил магистр, доставая из нагрудного кармана пиджака ослепительно белый платок, — что в какой-то момент этому второму относительно молодому ученому с европейским именем приходит в голову идея: «А какого черта мне с моими чудными мозгами ишачить на государство, когда я могу неплохо жить и без него. И зачем это мне надо шевелить сонных сотрудников, ставить их в такие условия, при которых им было бы невыгодно сидеть в лабораториях и пить чай с нытьем пополам?» Собираю я десяток таких же пробивных товарищей, кто-то программист, кто-то физик, есть и экономисты… Говорю им, все зависит от нас, но система, по которой мы с вами поднимемся из пепла, будет вот такая… Да, вы, читали?

— Ознакомился.

— Как только появилась электронная сеть, персональные компьютеры — ученому вовсе не обязательно переезжать в чужую ему страну. Потом я вижу, что больше пользы будет, если наши предприимчивые умники поделятся с собратьями. У людей разные характеры, кто-то флегматик, кто-то импульсивный человек. Рынок выкинул из институтов очень даже неглупых людей, только потому, что они не успели быстро сориентироваться. Многие озлобленны. Кто-то уже теряет квалификацию… — Магистр громко высморкался, будто бы подчеркивая свое полное безразличие к происходящему. — У нас ведь была масса всяких НИИ, которые не опубликовали ни одной работы за рубежом, потому что работали на оборонку. А кому нужны сейчас подобные учреждения?

Я приглашаю лучших, убежденных, заядлых с их секретами и сумасшедшими идеями и говорю. Ребята! Вот деньги — работайте! Но кукиш государству! Все, что придумаем вместе — пойдет на благо нашего Братства. Лучшие патентоведы вас защитят. Лучшие адвокаты выиграют любое дело. Банкиры Братства не посмеют вас обсчитать, ибо они понимают, что живут вашими мозгами, а вы — их изворотливостью. К вашим услугам, господа изобретатели, новейшие машины, опытнейшие программисты и взломщики.

— Тогда уж, договаривайте — известнейшие журналисты, киллеры, или кто еще…

— Зачем же вы так? Естественно, в тех случаях, когда в рядах Братьев нет профессионального исполнителя какого-либо проекта Братства, он нанимается Магистром со стороны за соответствующую плату из долевых Фондов…

— А откуда взялись деньги? — нескромно спросил Игорь.

— Все началось в девяносто первом с нескольких интеллектуальных программ из области искусственного интеллекта. Хороший софтвер, а особенно нау-хау к нему, стоит не меньше 300 тысяч долларов. А пионерские работы — и того дороже. Так я заработал первый миллион. Открыл фирму в Бельгии. И вообще, вы не думайте, что мы первые пришли к мысли о Братстве. Еще десять лет назад оно было, оно процветало в США и Канаде. Мы влились в их круг на равных правах, потому что лишь ученый может оценить труд другого ученого, как повар — труд собрата. Силиконовая долина уже кишит нашими людьми.

— Очень верно подмечено, Петр Иванович. Так, кто из вашего Братства оценит мою скромную работу? — улыбнулся Игорь, разглядывая оттопыренные уши Магистра.

— Не прибедняйтесь. Наша статистика утверждает, что вы невероятно везучи, а я не верю в благосклонность природы.

— И поэтому вы подвергаете ее испытаниям?

— Это удачная игра слов. Опыт. Испытание. Пытка. Но речь о другом. Братству нужен ваш секрет. Последователей у вас, Игорь, нет, но есть зато Книга. Значит, все упирается в личное желание. Я ведь знаю, молодые стремятся выделиться. Кто вы сейчас? Даже не кандидат. Аспирантуру бросили. Дело, впрочем, поправимое. Будет и признание. Мировое, например. А за ним и поклонники появятся. И поклонницы, между прочим… Я помню, года два назад, вы раскопали какие-то древности? Ваша заслуга в том, что никто до сего времени не обратил на них внимания — считают магию древних лапшой, которую вешают на уши. Вы знаете, что у тех волхвов можно было многому научиться — я подозреваю, что везение вашего того же порядка…

Мы работаем над некоторыми изобретениями в области высоких энергий — но вы же прекрасно знаете, какую роль играет там случайность и сама личность экспериментатора. По профессии я атомщик. Еще один шаг. И мы у цели.

— Мы? Разве я сказал «Да»? Мое тщеславие, уважаемый Петр Иванович, удовлетворено самим процессом, а также и тем, что я пока один и единственный. А поклонницы с любовницами? Здесь, конечно, не прибрано, — он огляделся, — но так, пожалуй, лучше. Все вещи лежат на своих местах, и мысли направлены в одно русло, а не по бабам.

— Братство ныне весьма богато. Мы бы купили у Вас тот антиквариат. Вы могли бы безбедно существовать, если бы поделились с нами.

— Простите за еще один нескромный вопрос, — извинился Игорь. — На какой срок рассчитаны ваши полномочия?

— Магистр Братства выбирается на неограниченный промежуток времени из членов Высшего Совета по принципу единогласия.

— Понимаете. Сейчас я нисколько не нуждаюсь, но вы столь настойчивы, что я немного подумаю над вашим предложением, и, наверное, соглашусь. Приятно иметь дело с творческим человеком.

— И деловым, Игорь! Заметьте, деловым. Мы в средствах также не стесняемся.

— У вас примечательное имя.

— А, и вы тоже заметили? — остроумно ответил Магистр.

— Кто, как не Петр, распахивает врата рая.

— … для одних. Но, не забудьте, Игорь, что именно он запирает их на ключ перед носом других. Соглашайтесь, ей-богу! Вы не прогадаете. Не доводите до греха.

— Ого!? Это угроза?

— Нет! Ну, что вы. Я мирный человек. Сейчас мое время.

— В смысле?

— Знаете, в средние века день делили сообразно религиозным представлениям. На заре трудился праведный Авель, три часа — Ноево время, девятый час — то Моисеево законодательство, вечер — пришествие Христа. Скоро девять!

— К сожалению, именно Моисей, задолго до Дарвина, водил свой народ сорок лет по пустыням. Так, я подумаю до завтра?

— Конечно, конечно. До свидания.

Затворив за Магистром железную дверь, Игорь вернулся в комнату.

— Свет отключен. Лифт стоит. Значит, две минуты на спуск по лестнице.

Удар дедовским посохом по компьютеру превратил Notebook в груду бесполезных железок и пластин. Затем он вытащил из-под них жесткий диск.

— Я ему не поверил, а он мне и подавно.

Металлическая оболочка диска стала медленно краснеть в ладонях Игоря.

— Он спустился. Теперь надо отойти от дома на безопасное расстояние. Еще одна минута. Но, неужели они вот так всех, одним махом!

Бесформенный оплавленный комок полетел в угол. Игорь рванулся на кухню. Удар разломал стенку мусоропровода. Затем двумя ремнями парень закрепил волшебный посох за спиной. Игорь знал, что времени у него совсем не осталось.

Просунув ноги в дыру, он соскользнул вниз, роняя никому неизвестные, таинственные слова Великой Формулы. Но упасть ему было не суждено. Игорь пролетал между первым и вторым этажом, когда тьма взорвалась безумной болью света и огня. Адское пламя поглотило его. Оно сожгло, спалило непрочное, хрупкое тело. Ураганная волна, поднявшись на дыбы, разметала его пепел, чтобы смешать затем с кирпичной пылью и обломками рухнувшего, рассыпавшегося, уничтоженного вместе со всеми жильцами здания.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. НАСЛЕДИЕ

Игорева дискета скрипнула, крякнула, зашуршала, но послушный клавише F3, текст выполз на тусклый экран.

" Привет, Всеслав!

Мы, помнится, спорили с тобой на тему: «О достоверности, как восстановить язычество»? Я остаюсь при своем мнении. Сейчас уже не важно, насколько точно отобразил славянские мифы тот или иной автор. Если он в чем-то ошибся, время поправит его. Физики утверждают, что красивые теории в большинстве своем верны. Шероховатости восстановленных Вед сгладятся в чужом пересказе. Главное, что красивы! Ты согласен?

Сам факт подражания языческим одам заслуживает внимания. Ныне такой век, когда во славу старого творится новое. Не надо бояться ошибок. В прежнем виде Веды не воссоздать…, а вот стилизацию принять, как действительность, можно.

В доказательство привожу собственные сочинения. По сути это новая, придуманная мной легенда, так похожая на подлинную. Возможно, я когда-то создам целый цикл сказок и песен. Это первые из них…

Ты поверь, что даже в те незапамятные времена подлинных магов можно было бы сосчитать по пальцам, на этом поприще нельзя иначе добиться ощутимых результатов, как только самому. Пути открыты — но каждый должен пройти по ним в одиночку. В магии нельзя использовать то, что применяют все. Индивидуальность и непохожесть — вот девиз волшебника…

Дух — Воля — Вера, Один — Вили — Ве. Это все, что необходимо для вхождения в подлинную Магию. В детстве ты верил в сказки, но чем взрослее становится человек — тем меньше в нем возможностей к Переходу. Заскорузлая логика обывателя — вот что противно всякому волшебству. Сказка приоткрывает дверь в магию. И первые из магов — сказочники.»

Действительно, следом за этим письмом шел довольно длинный текст. Всеслав полистал его туда — сюда, раздумывая, готов ли он сейчас переварить Игорево творчество. Обилие знакомых слов и имен оказалось тем самым мостиком, по которому он осторожно начал перебираться через пропасть веков, все более погружаясь в чтение… Первая легенда называлась «Харбард должен быть доволен», Игорь написал ее от первого лица, и даже имя главного героя было чем-то похоже на его собственное.

Только прочитав ее Всеслав понял, почему это так вышло…

* * *

— Ты выдержал испытание, Инегельд! — молвил жрец, стиснув мою ладонь, и я впервые осознал, какие у него длинные паучьи пальцы. — Мы не погрешили против древнего закона, и Харбард может быть доволен. Пришла пора расстаться, — еле слышно продолжил он.

— Да, отец и впрямь порадуется, — решил я, — хотя, конечно, ему ведомо всё на Свете, или почти что всё.

Едва полумрак девятой пещеры уступил права лучезарным детям Сол, нет, даже раньше… В тот самый миг, когда отец усадил меня на восьминогого скакуна впереди себя, уже тогда он ведал — я пройду все девять пещер. И, может быть, только теперь — пройду все девять миров.

— Прощай, учитель! — подумал я, пожимая, как равный, сухую старческую руку чуть ниже локтя.

— Боги подсказывают, что мы вряд ли встретимся с тобой у Хель, Инегельд, но и в Вальгалле нам не увидеться. Прощай! — ответил жрец, отступая во мрак последней пещеры.

Хель! Ха! Было бы о чем горевать. А главное — не сыну Харбарда, пусть даже приёмному, пугаться её указующего перста. Воистину, мир её безрадостен, царство безголосых, как и я, теней. То сама навь — откуда нет возврата.

Альфэдр дважды сомкнул веко, прежде чем я спустился в цветущую Медальдаль. Третьего дня выдался добрый дождь, один из первых сильных, все оживляющих, и мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем была найдена единственно верная тропа. Только прошедший девять пещер сумел бы отыскать дорогу назад, а непосвященному пути туда нет. С тех пор, как бонды уверовали в этого распятого иноземца, они перестали чтить прежних властителей так, как это было раньше.

Мой путь на сей раз лежал к морю, туда, где обдуваемый солёными ветрами в глубине извилистого фьорда притулился хуторок Несьяр. Здесь много лет назад сам Харбард приметил немого мальчишку и, выкупив его у Торвальда, пьянчуги-кузнеца, сделал своим учеником.

Зачем же он снова вел меня туда?

… К жилищу Торвальда я подошел затемно. Дом, и без того мрачный, стоял на отшибе, и сквозь бычачий пузырь окна ко мне не просочилось ни лучика. Я огляделся.

Луна бросала на фьорд мерклый тусклый свет. А весь Несьяр молчал, не тявкнула ни одна собака. Еще раз оглянувшись на хутор, я был неприятно удивлен странным запустением некогда многолюдного селения. Рука покрепче сжала дорожный посох. Чутье подсказывало, что только в этом доме ещё не спят, и, может, только в нём ещё теплилась жизнь.

Да! Сквозь густую, неотступную ночь наружу проникала ласковая песенка, похожая на колыбельную. Слова были ещё неразличимы, но манили, как моряка влечёт едва заметная чёрная полоска земли среди пустого, бескрайнего океана.

Я легонько постучал в покосившуюся дверь и отступил. Мелодия оборвалась на припеве.

— Кто там? — послышался испуганный девичий голос.

— Не пустишь ли дорожного человека на ночлег, красавица? — подумал я, но на всякий случай постучал ещё раз.

Вот-вот сейчас раздастся голос старого кузнеца: «Кого там чёрт принес в эдакую темень?!»

Но за дверью молчали…

— Не здесь ли живёт мастер Торвальд, молодая хозяйка!? — и я живо представил себе кузнеца, каким он был некогда, каким я его запомнил с того самого дня, когда Харбард увел меня за собой, наградив прежнего хозяина драгоценным перстнем.

— Я не слышу, добрый человек, твоих слов, — отвечал мне тот же девичий голос, от которого кровь резво припустилась по жилам, а воображение дорисовало всякие подробности… — но Господь щедро одарил своих грешных детей. Я, кажется, понимаю, что ты спрашиваешь. Дядя умер прошлым летом, теперь здесь живём мы с матушкой… Погоди, я открою…

Верно, у кузнеца была младшая сестра — Берта. Она, в общем-то не злобливая женщина, прозвала меня маленьким язычником лишь за то, что я и мысленно не молил Господа-Иисуса ни о чём — не бил распятому поклоны, не бегал в церковь, и не возносил ладоней к кресту. Да и Торвальд слыл не таким скверным человеком, каким мог показаться иногда в подпитии. Это он когда-то очень, очень давно нашёл меня, замёрзшего, мокрого, как мышь, и голодного, как волчонок, на берегу. Это Торвальд пристроил меня по хозяйству и попытался обучить ремеслу…

Лязгнул засов, скрипнули забывшие масло петли, дверь стала медленно приоткрываться… Я ещё сильнее сжал посох, а правой рукой проверил, насколько ладно сидит в ножнах клинок.

Во тьме я вижу неплохо, но лунный бог точно хотел помочь мне.

— О, Всеотец!

Едва бросив взгляд на младую хозяйку, я уже мог поклясться, что в целом свете нет девушки прекраснее этой. Кто бы мог подумать, что она — человек. Кожа девы белее лапландских снегов, тонкие губы, гордая, без единой складочки шея, к которой я бы с готовностью припал, точно вервольф, если бы…

Рыжие, как языки игривого пламени, волосы стекали волной на плечи. Предо мной стояла та, одна из немногих, или даже единственная, ради которой герои баллад истязают собственный рассудок, если бы…

Это была женщина, по которой стучит, словно бешеное пламя в горниле, сердце в грудной клетке. Оно так колотит о ребра, что вот-вот проломит их и выскочит оттуда просто под ноги, а сердце героя непременно растопчут, если, вняв мольбам, красавица не подберёт его. Если бы…

Луна заглянула ей в самые очи. Зелёные девичьи глаза были неподвижны, пусты и безжизненны.

Девушка знала, что по ту сторону порога стоит путник, которому по простоте душевной только что доверилась.

А я не мог ей сказать и слова.

— Родная! Как же это? — воскликнул мой разум, воскликнул и затих.

— Я привыкла, добрый гость! Не пытай себя… Но что же ты стоишь? — молвила она, протянув мне тонкую руку.

И, удержав её маленькую хрупкую ладонь, как громом поражённый, я шагнул навстречу судьбе.

Тело порой запоминает лучше, чем голова. Сколько раз я входил в эту дверь? Как давно это было, тогда мне ещё не приходилось нагибаться, с риском расшибить лоб…

— Матушка хворает, она давно спит, — слегка растерянно проговорила девушка, едва я довёл её до скамьи.

— Почему ты дрожишь?

— Я не слышала стука огнива, — опередила она меня.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда! — внушал я, гладя девичью ладонь.

— Я чувствую, — сказала девушка, — ты не из злых людей.

— Как зовут тебя, милая? — подумал я, легонько касаясь губами нежной кожи.

— Солиг, — ответила девушка, высвобождая пальцы.

— Солнечная! Светлана! — ослепительно вспыхнуло сознание.

Ах, я растяпа! Она замерзла, бедняжка. Рука была так холодна, а может, это моя щека так горяча! Гладкая, ещё нетронутая ни временем, ни поцелуями кожа.

Мне бы согреть совсем озябшую девушку, прильнув к её губам — но не по обычаю. Мне бы воспламенить её душу жгучими красноречивыми речами — но немой не вымолвит слов.

— И в самом деле, — спохватился я, — великая Фрейя! Мне нельзя желать её! Я не в праве использовать её немощь! Сделай же что-нибудь, мудрая Фригг! Будь справедлива, не дай же пропасть этому совершенству, но огради его от недоброго!

— Что это? Моё колесо!? — вдруг воскликнула девушка.

Так и есть, я тоже услышал перестук прядильного колёсика — не иначе, Боги следили за нами свысока.

На столе я нашёл масляную лампу и, засветив её, убедился лишний раз, что хозяйка не бралась за пряжу — она сидела здесь, рядом со мной, колесо покачивалось у окна, будто кто-то только-только отошёл, незримый и бесплотный.

— Мы живем — не ахти как. Потому, не сердись, путник, у меня нет вина, чтобы предложить тебе, но есть немного сыра, а там ты найдёшь ячменные лепешки и молоко.

Теперь я смог получше разглядеть Солиг. Да, ни одна из смертных не сравнилась бы с ней статью, и счастлив был бы тот мужчина, кому подарила бы она свою любовь.

— Не думай так,… — предупредила она, но я заметил, как участилось её дыхание и как поднимается грудь.

— Не буду, — ответил бы я, если сумел, — но тем соврал бы и ей, и себе.

— А как зовёшься ты, мой ночной гость? — спросила слепая.

— Зови меня Инегельдом, милая. Я не голоден… — путая мысли, иначе и не мог, пояснил я ей. — Это была твоя песнь?

— Да. Моя, — отрезала она.

Встала, словно давая понять, что ночной разговор окончен.

— Я постелю тебе… Ты устал, тебе предстоит неблизкий путь.

— Кажется, я уже пришёл? — подумал я.

— Ты опять, — тихо вымолвила она. — Не надо, не сейчас. Спи.

… В кузне царило страшное запустение. Иначе и быть не могло, ибо люди перестали чтить хозяина альвов огня, и он отвернулся от них.

Начертав при входе руну Велунда, я вернулся к горну, тронул скрипучие меха. Они нехотя подались.

Пламя уж весело потрескивало на углях, когда я спиной ощутил чьё-то приближение.

В дверях показалась старая Берта — о Боги, не знающие жалости, время не пощадило её. Прихрамывая и помогая себе клюкой, старуха приблизилась, испытующе поглядела на меня:

— Этот хутор, должно быть, проклят! — наконец, сказала она, не стала дожидаться ответа и продолжила. — Хотя всемилостивый господь наш велел терпеть, иногда я думаю, что мы зря прогневили прежних Богов.

— Молчишь, — прокряхтела она. — Я знаю, это твой крест. И у дочери моей тоже свой крест. Так решил Он! — Берта подняла кверху кривоватый палец, рука её обессилено и обречённо упала вниз.

Я кивнул старухе. К чему спорить попусту, надо дело править.

— Моя дочь сказала, ты искал моего брата. Ума не приложу, с чего бы это она так решила, да и зачем он тебе сдался. Торвальд умер, упокой Господь его душу, он был добрый христианин, и искупил все свои прегрешения.

Я снова кивнул старухе и свободной рукой показал, чтобы она продолжала рассказ.

— Ты, должно быть, желаешь узнать, почему на весь хутор только мы с Солиг, да ещё пара семей… Он тоже скоро переберутся подальше от моря, останемся мы — нам некуда бежать.

Не знаю, правда это, или нет, когда я была еще молода, и даже священник поглядывал мне вслед, случилось моему брату приютить у себя мальчика. Он, к слову, был отмечен той же печалью, что и ты, странник, людей дичился, а Торвальду помогал из благодарности. Привязался, точно собачонка, брат спас мальца — пусть зачтётся ему это на Страшном суде…

Пламя алело, послушные моему знаку альвы трудились на славу, подхватив раскаленный клинок клещами, я погрузил его в раствор, и запахи трав клубами заволокли кузню.

— Ты ладно работаешь, парень! — похвалила старая Берта. — Брат тоже знал свое дело. Вот, однажды, и довелось ему подковать — прости меня, Господи — осьминогого скакуна. А владелец-то коня возьми, да подари брату кольцо, больно понравилось ярлу искусство, а вернее — тот мальчонка, что немой при кузне обретался. Сменялись.

Сама-то я на сносях была, она, Солиг и родилась. Не след Торвальду от язычника подарок принимать, я бы отговорила брата, да пожадничал — принял подарок.

И вот с той поры как пирушка, или тинг, всё-то Торвальд о скакуне чудесном рассказывает, да перстенёк показывает. Многие желали тот перстень купить — никому не продал, уверовал, что может заклад этот большее богатство принести, — посетовала старая Берта. — Как ни хранил Торвальд Одинов дар, а пришлось расстаться с ним. Повадился по осени на хутор ходить жадный датчанин. Едва зерно соберём — даны тут как тут. Ловок их корабль по фьорду пробираться. Мужчин, кто помоложе — раз за разом истребили. Девок портили, одну Солиг и не тронули за то, что «тёмная» она, и суеверие старое иногда на пользу оборачивается. Хотел Торвальд откупиться от злодеев — вот тогда он перстень и отдал. Одну осень даны не появлялись, народ оправился, вздохнул свободно, да через год уже не обошлось. Брат, правда, этого не видел, прибрал Господь душу его на небеса… Вот и опустел хутор. Мы последние тут, и деваться нам некуда. Старая я, век доживаю, помру скоро…

— А Солиг — кому она, слепая сдалась? — может, спросила, а, то и, просто, изрекла старуха горькую истину.

— Зачем так, матушка! — почти простонала Солиг, мы и не заметили, как девушка добралась до кузни.

— Никто доселе не мог знать, что она за Человек! И, вдруг, немому только слепая и суждена? — подумал я, зло приложив молотом раскалённое железо.

— Ты хочешь остаться? — изумилась девушка.

— Я не брошу вас, — яростно сверкнула мысль, озарив лишь на миг потаённые думы.

И она успела, клянусь Одином и Фригг! Это рыжее чудо постигло все мои наивные тайны в то же мгновение…

… каждое мгновение вот уже много месяцев подряд я слагаю песню, самую лучшую, самую искреннюю вису. Я нем, и тебе никогда, никогда не услышать её из моих уст, о, Солиг, моя дорогая. Так, сам того не желая, я обделяю тебя, Солиг, обделяю тем светом и теплом, что способна исторгнуть моя душа.

Я погружаюсь в ночное небытие с твоим сладким именем на устах, я открываю глаза ранним утром — первое из слов, что я произношу — Солиг! Родная, милая, единственная.

Я верю, я чувствую, что всё это лишь робкая тропинка к тому безумству, что я ещё совершу в твою славу. Ты же дашь мне такие Силы, о которых можно только мечтать, силы жить, способность творить, выдумывать сказочные небылицы, которым, может, станут верить люди, если им поведать, как может быть полна и прекрасна жизнь… И всё это ты, всё это из-за тебя, Солиг!

— Зачем ты играешь со мной, Инегельд! — прошептала Солиг как-то раз.

Разве я посмел бы играть с тобой, рыжекудрая волшебница. Знаешь ли ты, что никому до сей поры я не целовал коленей, да, можешь не сомневаться. И ни перед кем еще я не испытывал такого стеснения и преклонения, видишь — мне удалось превозмочь эту юношескую стеснительность, и я коснулся-таки девичьего колена губами, ощутив солоноватую кожу и подрагивающую синюю жилку. И поверь, если бы не твои слова, я не прекращал бы её целовать, то, умиротворяя перестук сердец, то, напротив, возмутив его до предела.

Твой взгляд, касание твоих одежд ненароком… И сладостная нега охватывает всё моё естество, едва я только поймаю легкий ветерок твоего дыхания.

Мне много дней снится один и тот же сон. Туманное поле, красное огромное солнце закатывается за гору, сверху донизу поросшую пушистым лесом… А я прижимаю тебя крепко-крепко, обнимаю, покрывая поцелуями лицо и шею, и плечики, и эти руки, и шепчу: «На что мне мир без Тебя, любимая! Зачем мне этот мир?»

Я так долго ждал тебя. Тебя одну, непохожую ни на кого, единственную из всех женщин, понимающую без слов. Я молчу, потому что мысли пусты и невыразительны, если не смотреть в глаза. И всё-таки внемли мне, Солиг, внемли же мне, немому. И я не совру ни единой мыслью, ни единым непроизнесённым словом.

— Нет, не торопи меня, Инегельд! — отвечала Солиг. — Ты видишь кругом совсем не то, что чувствую я.

Да, она видела мир «тёмными» глазами, и она пела о том, завораживая душу и рассудок.

Как я мог её торопить? И кто я был для Солиг? И кем она была для меня?

… Предоставленные самим себе, события текут от плохого к худшему — надо было давно покинуть это мёртвое селение, приближалась осень…

А мир был так огромен, я знал это. Огромен, и потому, наверно, казался девушке враждебным и чужим в сравнении с тем родным, сотканным из запахов моря и звуков колышущегося вереска мирком Несьяр.

Старая Берта совсем разболелась, и очень некстати, потому что последние две семьи, собрав пожитки, двинулись прочь от побережья. Ближайшее селение, куда прежний священник Несьяр увел паству, лежало к северу, и, выйдя засветло хорошим шагом, я к полудню был уже там.

Мне не раз приходилось бывать на новом хуторе, народ прослышал, что в округе завёлся справный кузнец. Кое-что мне и в самом деле удавалось получше Торвальда, да навык тут был ни при чём. Готов поклясться, правда, что сработанные мной мечи рубили не хуже освящённых в серебряной купели. Руды в Несьяр выходили на поверхность — ещё Торвальд показал мне это место.

В тот памятный день, рискуя разбудить чуткую Солиг, я осторожно прокрался мимо её комнатушки, выскользнул за дверь и двинулся уже знакомой лесной тропой, неся за плечами нехитрый груз, что предстояло выложить за муку, полученную мной в долг ещё десять дней назад.

Я не одолел полпути, хотя уже показался знаменитый на всю округу плакун-камень, громадный валун принесенный с севера могучими снежными великанами в незапамятные времена.

Возле камня, укутанный в длинную выцветшую суфь, мне померещился старик. Окладистая борода, спадавшая на широченную грудь блеснула издали серебром. Будь он даже в той несносной широкополой шляпе — даже тогда у меня не возникло бы и тени сомнений.

Ещё пара шагов, но видение растаяло, словно утренний туман.

— Харр! Харр! — выкрикнул черный, как смоль, ворон, снявшись с ели, он спикировал на камень и зыркнул на меня злым человечьим оком.

Клюв навьей птицы был окровавлен.

Сбросив ношу наземь, я со всех ног бросился назад.

— Ха! Ха! Хар! Хар! — неслось мне вслед.

… Никто не мог знать, что я — человек!

Одним движением могучей лапы я вышиб злосчастную дверь и ввалился в дом.

Одетый в бронь человечишка ошалело глянул на меня, коготь меча безжалостно раздвоил ему череп, выплеснув в стороны мозги.

Тут же наскочил второй, но он не сразу разобрал, с кем имеет дело. В двух шагах датчанин замер, я молниеносно выдвинулся ему навстречу, и, упав на колено, резко послал сталь вперёд, крутанулся, уходя от удара третьего противника. Датчанин рухнул на колени, разглядывая кишки, что гадюками ползли из рассечённого наискось живота. А этот третий, его подельщик, не рассчитав замах и высоту потолков, перелетел через меня, брякнувшись на прогнивший настил.

Не мешкая, я ринулся на злодея и одним движением перерезал ему горло по самый кадык. Ощутив на губах солоноватый вкус брызнувшей крови, я даже заворчал от удовольствия, переходящего в ярость, вожделение лютого зверя…

Грудь распирали хрипы. На моё логово набрёл чужак, пришёл не один, чужак привёл с собой стаю. И не будет чужаку пощады, и не может быть человеку от зверя снисхождения.

За окном слегка потемнело.

— Эй, парни! Вы там уснули! Мы девку никак не найдём, даром, что слепая! — послышался глумливый голос.

Подобрав вражий меч, я с силой послал его клинок сквозь бычачий пузырь. Тот лопнул, в проёме оконца мелькнула голова. Проглотить локоть железа не всякому дано.

Убивать! Резать! Калечить! Рвать!

Каждого из стаи, каждого и любой ценой.

Я принюхался, у выхода меня поджидали, ну, да не стоило им усердствовать в кладовой — Берта готовила душистый эль.

Двое, слышал я, один — помоложе, второй — опытный. Сердце первого стучит, как у зайца, у другого оно размеренно.

Пока не подоспела подмога, пока даны не хватились убитых, я должен управиться с этими. Главное, выбраться во двор, и чтобы никаких луков!

Содрав с тела рубаху, стараясь не выдать себя и шорохом, я прокрался к выбитой недавно двери и глянул наружу — тот, кто смотрит из темноты, всегда незаметен тем, кто стережёт его на свету.

Молодой был мне виден превосходно, он стоял точно напротив проёма, прикрывшись круглым щитом, другого, более опытного я не видел.

— Аррха!

Я оказался с ним рядом прежде, чем парень успел выставить щит. Послушное крепкой ладони железо перерубило противнику ключицу. Дан выронил щит, чтобы принять меч в левую руку, но смазанное движение моего клинка неумолимо продолжалось, обретя иное направление. Меч пошёл снизу и раскроил датчанину пах:

— Господи Иисусе! — сорвалось с его губ вместе с кровавой пеной.

Краем глаза я углядел и последнего противника, который, будь у него молодость, сумел бы поразить меня, но сейчас его боевая секира казалась медлительней чайки, заглотнувшей рыбину.

Железко пропахало точно то место, где я стоял мгновение назад.

Отскочив, я споткнулся о труп Берты, изуродованный молодчиками до неузнаваемости, и если бы не одежда, мне не признать её.

Противник не медлил, один удар секиры стоил бы мне жизни, но враг ошибся, думая, что я буду ждать его.

Имя мне Инегельд, и не сам ли старый Харбард обучил меня премудростям сечи.

Дух Зверя! Выпусти его, взлелеянный ненавистью, он сожрёт врага — сперва разум, потом и плоть. Я угодил датчанину в печень и даже слегка повернул металл, насладившись маской боли и ужаса на его лице. Безразличие бессмертных к жизни осознаётся лишь там, где властвует сама навь. Хорошо, что Солиг не увидит моего торжества. Никто из них не мог знать, что я — человек, никто, кроме неё.

— Никто, кроме меня! — сказала Солиг, положив мне на плечо ладонь, пальцы которой украшали изумительные перстни.

— Родная! Неужели? — я обернулся, мечтая заключить любимую в объятья, чтобы не отпустить уже никогда и никуда.

— Ты ещё совсем мальчишка, Инегельд, — пробасила Солиг, меняясь на глазах. — Воистину, любовь делает человека слепым! — добавила она с детства знакомым голосом. — Но ты и счастлив этим, потому что любовь предпочитает смертных и слепых, чем вечных и всевидящих.

Рыжие cолнечные волосы, прежде ниспадавшие на плечики, разом поседели, обратились в густую копну, их сковал серебряный венец. Венец, охватывающий могучий лоб мыслителя.

Тот, что был ещё недавно Солиг, вытянулся, опередив меня на голову, и раздался вширь, а бородища, заплетённая косой, украсила грудь.

Он хохотал, коварный Харбард, сбрасывая обличие за обличием, снимая маску за маской. Он веселился, и имел на то право — смутьян и губитель, морок и рознь.

— Неужто не так? — подмигнул Он мне своим единственным оком.

Хоть в этот раз, быть может, Харбард остался вполне доволен.

— Так, — горько усмехнулся я и зашагал на свет, прочь из девятой пещеры, откуда так и не сумел выбраться. — Нет в мире солнечных женщин. Но их все равно надо искать… И я найду.

* * *

— Инегельд! Инегельд? Какое звучное имя, что-то из русской истории, по-моему даже договор с ромеями, — припоминал Всеслав, поворачивая пальцами заляпанный пустой стакан. — Игорю с бабами никогда не везло, вот и выплеснулось, должно быть… Бедный парень, ходит, как неприкаянный, всякой магией занимается… Надо будет его познакомить с кем-то, а то сам уж больно смурной.

Второй текст Игоря оказался повеселее. Всеслав решил глянуть и его, он плеснул в стакан еще портвейну, пригубил — не пошло. Его полупьяное сознание в какой-то момент боролось с желанием все-таки осушить бутыль до конца, и сознание победило. Он отставил бутылку подальше, плотно забив в нее пробку. Затем он, шлепая тапочками, сходил на кухню и, набрав полную кружку, сунул в воду кипятильник.

Пропев: «Чай и только чай!» — Всеслав нажал клавишу PgDn:

…Иные говорят, что лучшее лекарство от бессонницы — это сон-трава. Прочие советуют считать на ночь, третьи — рисовать в голове причудливый узор. Но правы лишь те, кто предлагает первейшим средством мысли о дремлющей кошке, ибо нет другого такого зверя, который спит столь сладко и так чутко, и никто не сравнится с ним в грациозности ни днём, ни ночью. Даже спящая, кошка по-прежнему красива и неповторима.

Если вы решили попробовать этот рецепт — не спешите. Прикройте веки и представьте себе мурлыку.

Он вольготно устроился на самой верхней книжной полке вашей комнаты. А может, это ветка! Ветка дуплистого очень старого дерева, таких и не сыскать ныне.

Зверь поглядывает на мир сквозь узкие щёлочки хитрых зелёных глаз. Кажется, ему всё равно, а коту и впрямь нет до вас никакого дела. Он занят собой. Вот ему что-то не понравилось среди пушистой шкуры. Пара движений языком — шерстинка к шерстинке. Теперь мех в порядке.

Кот зевает во всю пасть, демонстрируя забывчивым ряды белых и острых, как ножи, клыков. Между ними выгнулся изящный красный язычок. Зевок медленно превращается в ошеломительную улыбку от уха до уха. Но её уже нет, остаётся только лёгкая усмешка среди усатых в точечку щёк.

Кошачий ус слегка подрагивает. Что ему снится? Лапа, безвольно свисавшая вниз, вытягивается по струнке и разжимается, выставляя напоказ лезвия когтей. Затем, невероятным образом вывернувшись, зверь опрокидывается на другой бок, и вам остается «лицезреть» всего лишь его спину в пятнах и полосках. Укрытый одеялом собственного хвоста кот погружается в царство Дрёмы, мир снов, сказок и легенд, куда открыт путь только ему и ребёнку.

Богиня любви и красоты, предсказательница Фрейя проснулась ранним утром от неимоверного грохота. С тех пор, как Фрейр, её брат-близнец, остался заложником в Асгарде, а она вышла замуж за Одда, никто не смел тревожить асиню так рано.

«Не иначе Тор куда-то спешит! Кто ещё может будить жителей небесного города в столь неурочный час!» — подумала она. Но желая лично убедиться в правильности предположения, Фрейя вышла на балкон. Женщинам всегда не терпится первыми узнать новости, не важно, Богиня это или простолюдинка.

Действительно, как раз в этот момент мимо её дома, окутанный облаком межзвёздной пыли, мчал Аса-Тор на знаменитой колеснице, запряжённой двумя гигантскими длинношерстными козлами. Один из них был явно не в духе, зато второй его рогатый собрат выглядел бодрым и тянул повозку изо всех сил. Из-за подобного неравенства колесница всё время сворачивала влево, и Тору приходилось то и дело выправлять положение. Вероятно, вчера за ужином сотрапезники-асы ели Скрипящего Зубами, поэтому Скрежещущий казался более мрачным — вечером была его очередь. И хотя наутро съеденного вчера козла воскрешали, нельзя сказать, что животным весь этот процесс доставлял хоть какую-нибудь радость.

Завидев прекрасную Фрейю, Громовержец остановил колесницу. Козлы резко затормозили и встали, как вкопанные. Из-под колеса взвился колдовской сверкающий асгардский песок и кометой достиг балкона, где стояла разгневанная асиня.

«Негодный! Мало того, что ты разбудил меня, так ещё чуть не испачкал!» — услышал Тор. Впрочем, сегодня он был в отличном расположении духа и решил не вступать в перепалку.

«Не сердись на нас, светлоокая, ведь известно, любой обомлеет при взгляде на тебя и забудется несбыточной мечтой!» — выпалил Тор и даже сам удивился столь несвойственному для него красноречию.

Фрейя не долго размышляла над этим весьма сомнительным лестным оправданием, поскольку сразу после слов Громовика, как бы в подтверждение им, Скрежещущий Зубами сказал: «Ммэ-э-е!»

Сменив гнев на милость, Богиня рассмеялась: «Я вовсе не сержусь! Но куда собрался Одинсон, если не секрет!». Конечно, с её стороны это был вопрос учтивости, Фрейя с первого взгляда на бога догадалась, что Тор собрался на рыбалку. По обыкновению он ловил Мидгардского змея. Один раз Ермунганд сорвался и с тех пор обходил наживку рыбака из Асгарда стороной.

«Никто, даже моя жена Сив в Бильскирнире, не должна знать, куда я направляюсь, но тебе я, пожалуй, скажу в знак наших добрых отношений. Да и что утаится от Фрейи? Сив не сравниться с тобой красотой, слезы твои — чисто золото, голос — точно серебро… Но я этого не говорил…» — вдруг зашептал Тор, отчаянно оглядываясь, — «Знаешь какой слух у Мидгардского змея? Даже отец опутывает совещания асов особой тканью заклятий, чтобы никто не услышал, о чём говорят в светлом Асгарде». «Хочешь, Аса-Тор, я предскажу, как окончится сегодня твоя тихая охота?» — сказала Фрейя, усмехнувшись, поскольку знала о глухоте любых змей. Неуклюжий Тор опасался совсем не того дракона — просто Сив не отличалась покладистостью.

«Что ты, что ты! Зачем? Ведь никакого интереса не будет!» — возразил Тор, потом гикнул на своих козлов, и колесница устремилась к жилищу Хеймдалля — стражу Радужного моста.

«Смотри! Рыбу не распугай!» — крикнула она вслед, — «Хорошего клёва!»

«Клянусь Одином, я привезу тебе подарок из Мидгарда!»— услышала она в ответ.

Некоторое время спустя, миновав Бильрест, Тор сидел на берегу острова Буян, закинув снасти в воду, и предвкушал тот миг, когда услышит долгожданный звона колокольчика. Неожиданно воздух огласился душераздирающими звуками, доносившимися из лесной чащи. Как раз в этот момент Тору показалось, что была поклёвка, но эти проклятые крики всё заглушили. Тор был взбешен и уж было приготовился метнуть в лес неудержимый Мьёлльнир, как вдруг раздражавший бога писк сменился на тихую, нежную колыбельную песню. Неизвестный исполнитель выводил её так упоенно, что у Громовика стали слипаться веки, и он клюнул носом.

В этот самый миг леска дёрнулась, и колокольчик прорезал сомкнувшуюся было над асом дремоту. Бог вскочил и кинулся к снастям, но не успел он и шага ступить, как колокольчик смолк. Ну, хоть бы шелохнулся. Тор крепко выругался и принялся вытравливать донку — ловить Мидгардского дракона в таких невыносимых условиях не представлялось возможным. К тому же наживку кто-то успел сожрать, а это, надо вам сказать, была не маленькая корова, как обычно — в этот раз ас нацепил на крючок целого быка.

Из леса снова противно и громко запищали, застонали, завыли так что у аса заложило уши. Сын Одина засучил рукава и ринулся в чащу, ломая стволы вековых деревьев на пути — он совсем забыл про Пояс Силы.

Продирался он не долго, потому что, как и в прошлый раз, писк прекратился и начавшееся за ним пение убаюкало могучего бога. Тору захотелось, как в детстве (ведь у Богов оно тоже бывает), лечь на мягкий, ароматный, сухой лесной мох, поджать коленки и положить ладошки под щечку.

Из последних сил в неравной борьбе со сном ас прочитал заклинание, которое однажды ему поведал хитрый Локи. И чудо, ноги и руки налились прежней силой. Грудь распирало от переполнявшей Тора энергии, злости и обиды. Кто посмел усыпить сына самого Одина, грозного и непоколебимого аса. Ещё несколько шагов и…

…И Тор вышел на поляну. Посередине её возвышался древний, раскидистый дуб. На самой низкой ветке дерева сидел громадный, словно барс, пушистый кот тигровой масти. У корней, свернувшись клубком, прижавшись друг к другу, посапывали два очаровательных упитанных, размером с добрую рысь, голубых котёнка. Котяра сладкозвучно мурлыкал, именно это мяуканье Тор принял за медоточивое пение. Перед ним был кот Баюн.

— Твои отпрыски? — улыбнулся Тор, гнев его улетучился моментально. Всем известно, что Громовик отходчив, однако и вспыхивает легко, как собственная молния.

Кот согласно закивал, но самозабвенного пения не прекратил. В это же время на глазах у Тора зверь стал такого же голубого цвета, как и котята, его пушистый мех начал как бы втягиваться вовнутрь, и еще через минуту Баюн превратился в гладкошерстного мурлыку.

— Ты будешь по-человечески говорить? — рявкнул Тор.

— Пеняй на себя, Перун! Тебе же хуже будет, — ответило наглое животное, и песня смолкла.

— Из-за тебя, папаша-одиночка, у меня сорвался с крючка сам Ермунганд! Из-за тебя, бард несчастный, я чуть было не заснул в лесу…

— Так ведь не заснул же? — зевнул Баюн и показал при этом пугающий оскал.

— Не хватало ещё, чтобы Одинсон поддался на уловку дикой кошки.

— Необычной кошки, прошу заметить, — продолжал кот, разглядывая свои ужасающие когти-ножи.

Тут ас благоразумно затянул Пояс Силы и сразу почувствовал себя уверенней.

— Ящер-Змий Морской, как известно, необычайно длинный, и когда голова его у берегов края Иньского, а она сейчас там, уж я то знаю, то хвост как раз в море Варяжском, значит, и клевать он не мог — снова заговорил ученый кот.

— Мне известно это и без тебя — начал Тор, но от внезапного пронзительного и раскатистого «Мяу! Мяу!» его так и передёрнуло. Котята проснулись и требовали кушать.

— Спите мои маленькие! Спите родимые! — запел, замурлыкал Баюн, — Вот ведь, угораздило! Познакомился весной с одной кошкой и нагулял ей этих сосунков. А она, стерва, мне их подкинула и удрала. Теперь маюсь… Вчера Гагана покушалась… Во, видал? — кот с мрачным видом показал Тору длинное блестящее медное перо, — Трофей!

Неожиданно кот фыркнул и выдал вопрос, который, как видно, занимал его с самого начала разговора:

— Слушай-ка, Аса-Тор, а не устроишь ли ты судьбу моих малюток?

Громовержец покосился на пищащее потомство и ответил:

— Может, и устрою.

Тор вспомнил, как рано утром гордячка Фрейя накричала на него. «Будет ей подарочек!» — злорадно ухмыльнулся он, совершенно справедливо полагая, что Богине выпадет провести не одну бессонную ночку. Видно, путешествия в компании ехидного Локи даже Тора кое-чему научили.

Уже спокойный за судьбу котят Баюн окрасил мех в иссиня чёрный цвет и моментально оброс гривой пушистых и густых волос:

— Только прошу, без глупостей. Это не уличные коты, а мои дети. И пусть ты — Сварожич, пусть ты — Одинсон, но если с ними случится нехорошее…

— Ах, мохнатый невежа! Да как ты смеешь! Даже инистые великаны дрожат при одном моем имени… — ас уже приноровился было схватить мерзавца за шкирку, да не тут-то было.

Ударился кот о землю, обернулся птицей вещей, сладкоголосой и исчез в синем небе.

Тор аж топнул с досады, но делать было нечего. Он подхватил двух ревущих котят и зашагал к берегу, где Скрипящий и Скрежещущий в нетерпении били копытами.

… Викинги почитали асиню Фрейю, Богиню любви и плодородия. Бонды молили её о дожде для полей и счастливом разрешении от бремени для жён, и до сих пор в Скандинавии выносят на вспаханные поля кувшины с молоком. Ведь согласно легенде, Фрейя летит по небу на колеснице, запряжённой двумя гигантскими кошками. Вероятно, маленькая месть Тора не состоялась.

Крестьяне верят, что если умаслить любимцев Богини, она защитит урожай от ливней и гроз.

* * *

Ему понравилось. Всеслав кинул дискету в ящик стола — разыгрался зверский аппетит, и мелькнула мысль подкрепиться чем-то более существенным. Но помешал телефон. Соседка кликнула постояльца: «Всеслав! Это вас!» Он нехотя покинул письменный стол, где громоздилась старенькая 486-ая, рядом с которой стояла кружка окончательно остывшего чая с бутербродом поверх нее.

Шлепая тапочками и скрипя половицами, Всеслав выбрался в корридор к массивной тумбе у стены с драными исписанными обоями.

— Алло! Я слушаю. Доброе утро!

— Здравствуйте! Это Всеслав?

— Да, я. А кто говорит?

— Меня на днях просил перезвонить вам Игорь, Игорь Власов.

— Да. Я слушаю! — ответил Всеслав, разматывая длинный телефонный провод из прихожей в свою комнату.

— Он отдавал Вам на хранение дискету с главами своей книги, — говорил незнакомый голос.

— Гм… Он мне столько всего давал, что всего и не упомнишь.

— Меня зовут Петр Иванович. Я представляю одно крупное российско-германское издательство. Мы хотели бы ознакомиться с книгой Игоря…

— А я-то тут при чем? Если Игорь что-то и написал, пусть сам с вами и договаривается.

— Как? Вы ничего не знаете?

— Нет. А что такое? — Всеслав удобно расположился на кровати, попутно продолжая прерванный завтрак.

— Видите ли. Игорь, к сожалению, уже ничего не сможет опубликовать сам. Он погиб. Террористы…

— Минуту… Одну минуту… — отложив трубку, Всеслав вскочил, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь укротить бурю чувств и мыслей.

В дверь позвонили. Соседка пошла было открывать, но он тут же сообразил в чем дело и крикнул хозяйке, что это к нему.

— Ну, так встречай гостей! А то у меня ребенок спит. Ишь, как трезвонят?

— Уже иду! — ответил он, замыкая изнутри дверь своей комнаты на два оборота.

Дискета Игоря, никак не помеченная, ничем не отличалась от своих близнецов-сестричек, заполнявших ящик его письменного стола, куда он ее неосторожно положил.

— Уничтожить все. Бедный Игорь! Твоя правда — Братство не любит шутить.

Хлопнуло оконное стекло и пошло паутиной трещин вокруг дырки, величиной с кулак. В комнату что-то влетело, повалил густой синеватый удушливый дым.

Подхватив стул, Всеслав выбил окно, с улицы хлынул живительный холодный воздух. Он начал судорожно ловить его ртом, как рыба, вытащенная из родной стихии. Но клубы ядовитого серого спрута уже заполонили все вокруг и сдавили человека щупальцами удушья. Закружилась голова.

— Что там у вас горит? — услышал он чей-то незнакомый голос в прихожей.

— Вот, стерва! Все-таки открыла! — подумал Всеслав, задерживая дыхание и лихорадочно ломая непрочную пластмассу гибких дисков.

— Всеслав! Откройте! Это Инегельд. Вы меня, наверное, не знаете. Игорь просил уничтожить его записи!

— Если вы из Братства, проваливайте, пока целы.

Эта фраза опять заставила его глотнуть серую отраву. Легкие моментально свело. Пальцы не слушались.

— Через минуту они будут здесь… — услышал Всеслав, оседая на пол.

Истошно вскрикнула соседка. Заплакал младенец за стеной.

Взор затуманился, но Всеслав успел ухватить кусок расплывшейся действительности. Внезапно распахнулась дверь, точно от сильного сквозняка, и дым, подхваченный сквозняком, ринулся в квартиру. В проеме показался широкоплечий высокий человек с шарфом, намотанным на лицо. Его рука сжимала увесистую прямую палку, в которой Всеслав, оставайся он в сознании, признал бы ореховый посох Игоря.

— Хватай ребенка и поднимайся наверх. Стучись в двери. И не реви, не реви! — приказал Инегельд соседке. Та послушно побежала к себе, где надрывался маленький сын.

Отставив посох, Инегельд выволок Всеслава из комнаты, но затем вновь вернулся туда, приметив рассыпанные по полу дискеты. Проведя над ними рукой, скальд безошибочно выбрал одну и засунул ее в карман плаща.

— Ах, ты! — встретил его, шатаясь, Всеслав в коридоре, понимая, однако, что он слишком наглотался этой отравы, чтобы удержать вора.

— Падай! — крикнул Инегельд, в ту же секунду выставив вперед по направлению к Всеславу раскрытую ладонь.

Вопреки ожиданиям из нее ровным счетом ничего не вылетело, ни огненного шара, ни молнии. И все-таки незримая, тайная сила отбросила возникшего на лестнице незнакомца с пистолетом назад, к стене. Он сильно ударился затылком и осел на каменный пол.

Ничего не понимая, Всеслав вдруг увидел, как посох сам собой прыгнул в руку к нечаянному спасителю. А затем дерево вспыхнуло ослепительным белым пламенем и обратилось в клинок, равного которому нет на этом Свете. Колдовская сталь грозно мерцала.

Перешагнув через обугленный труп бандита, Инегельд выглянул на лестницу.

— Спасибо! — прохрипел Всеслав.

Автоматная очередь ободрала стену и косяк, за который отпрянул скальд долей секунды раньше. Одна из пуль звякнула о меч. Тут же на лестничной площадке раздался крик и звук скатывающегося по ступеням мертвого тела.

— Не за что.

— Так, значит, про меч — это все правда? И про Аркону — тоже правда?

— Да.

— Но Игорь никогда мне такого не показывал. Я, конечно, знал, что посох не отбрасывает тени…

— Он и не мог ничего показать. Молод он еще, показывать что-то. И священное оружие не про него было здесь оставлено.

— Вы оттуда?

— Да. Мы с ним — последние. Теперь, проберитесь в комнату и позвоните в милицию. Скажите — грабители.

— Игорь мертв?

— К тому же, ваш собеседник еще на проводе и прекрасно слышит, что здесь происходит, — оборвал его Инегельд, не ответив ни «да» ни «нет».

Трубка валялась на покрывале. Всеслав осторожно поднял ее и приложил к уху. На том конце молчали, но он интуитивно ощутил в телефонной пустоте чужое дыхание.

— Слушай меня внимательно, гадина! Дискеты вам не получить. Твои люди мертвы. А с тобой мы еще встретимся!

— Буду ждать с нетерпением! До скорой встречи! — ответила трубка и запищала короткими нервными гудками. Затем и они прекратились.

— Уходим!? — спросил Всеслав, вернувшись в прихожую и поглядывая на выход.

Посреди лестницы вверх лицом лежал труп хорошо одетого мужчины. Из размозженного затылка вытекали мозги. Всеслава чуть не вывернуло, но он был готов все равно последовать за скальдом, если бы тот объяснил куда. Однако теперь Инегельд почему-то медлил.

— Не двигаться! Лицом к стене! — крикнули снизу и по ступеням загромыхали тяжелые ботинки блюстителей закона.

— Назад! Давай назад! — Инегельд втолкнул его в квартиру.

— Но это же милиция?!

— Вилами на воде писано! Какая это милиция!? Это стражи мирового порядка. Охотники за чужими идеями. Запирайся, и не высовывайся! — приказал проводник, не вызывающим возражений голосом. — Человек десять — никак не меньше. И, похоже, у нас с ними много спорных вопросов, — добавил он, оставшись в одиночестве.

Щелкнув замком, Всеслав не поверил своим глазам — в руках он сжимал Игорев посох. А Инегельд остался безоружным. Выругавшись, Всеслав попытался выйти наружу, но не тут то было. Дверь не поддавалась, словно заговоренная. Тогда он прильнул к глазку и замер в ожидании чего-то страшного.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. МСТИТЕЛЬ

Миновав вечнозеленый бор, рыцарь и его проводник выехали к морю. Над побережьем господствовал холм с высоким каменным донжоном. Вокруг тянулась свежая деревянная стена, укрепленная угловыми башнями, перед которой был вырыт глубокий ров, наполненный водой. Эти башни также имели каменное основание с характерным талусом. Картину дополнял деревянный разборный мост, впрочем, достаточной ширины, чтобы на нем свободно разминулись две телеги. Холм плавно спускался к плещущему Холодному морю, где располагалась пристань и торжище.

— Вот он, Старград!

— Чего? — не понял Роджер

— Альденбург! Приехали! — поправился Святобор.

Стражники уж было замкнули врата, когда на мосту показался франк и его оруженосец. А кто еще в такую пору мог сопровождать рыцаря? Святобор, понятно, не стал никого разубеждать.

На третьем скакуне поперек седла лежал труп. И ругу пришлось бегло описать схватку с грабителями. Роджер между тем уплатил пошлину за обоих. Затем вызвали старшего. И франк снова раскошелился, чем подкрепил свое требование похоронить убитого на освященной земле. Несомненно, это вызвало большое уважение к странствующему рыцарю.

Роджер еще раз пригласил «свея» на службу, но тот снова вежливо отклонил просьбу. Свое недовольство франк выразил тем, что он забыл про обещаный своему спутнику ужин. Святобор же был слишком умен, чтобы лишний раз напоминать об этом.

На городской площади они расстались — рыцарь рассчитывал переночевать у святых отцов, а руг отправился к знакомому по предыдущим скитаниям еврею. Когда-то он спас от пиратов сына ростовщика, и с тех пор не раз находил ночлег у того в лавке.

— Если благородный сэр соизволит меня выслушать…

— Говори, свей.

— Не сочтите это богохульством! Ищите того Чернокнижника среди святых братьев. Сдается мне, ваш враг скрывается там, где его никто не стал бы искать, веря в непогрешимость матери-церкви. Я помню одного колдуна, который прислуживал епископу Абсалону. И если вдруг что этой ночью разузнаю — непременно сообщу вам.

— Да хранит тебя Господь! Я отдал бы половину состояния, лишь бы увидеть Жозефа Флорентийца на костре.

— Да сопутствует вам удача, сир Роже! — потрафил руг, прощаясь с рыцарем.

* * *

Святобору открыла испуганная ночным визитом полная черноволосая женщина с легким намеком на усы над пухлыми вывернутыми губами, в ней он без труда узнал жену Назара.

— У меня есть дело к твоему мужу. И если ты поторопишься его разбудить, то я в долгу не останусь.

Ривка посмотрела ему за спину, но не обнаружив там никого, нехотя пропустила гостя в дом.

Шаркающей походкой из комнат вышел хозяин лавки, а с ним Янкель, вооруженный длинным кинжалом, здоровенный детина, служивший при Назаре кем-то вроде телохранителя.

— Мир этому дому. Я смотрю, ты не рад мне, старик?

— Признаться, господин, уж и не чаял застать вас в живых. Ходили слухи, что из Арконы не спасся ни один человек. Да славится праотец Авраам! — ответил ростовщик, знаком отсылая Янкеля.

— Вранье. Как видишь, я снова здесь. Мое золото цело?

— Богу известно, как бедны дети его, но оно в полной сохраности. Я долго не имел от вас известий, правда, опыт говорит, что у золота всегда найдется хозяин. А вы, несомненно, приехали по случаю завтрашнего праздника. Я должен был догадаться.

— А в чем дело?

— Он ничего не знает. Слышишь, Ривка? Наш гость приехал в пасть ко льву, а думает, это веселая прогулка. Не мне, старому еврею, что-то советовать, но вы бы поостереглись. Завтра на центральной площади сожгут языческие идолы с самого вашего острова. Уже привезен какой-то семиглавый истукан и еще деревянный ругенский кумир с этими, ну, как их там… В руке… Играть… Потом, какая-то медь… Не согласится ли господин разделить со мной скромный ужин?

— Это было бы очень кстати. Я не ел сто лет. А нельзя ли выкупить сию медь, почтенный Назар?

— Известно, что филистимляне алчны, но они не так глупы. Мороз по коже, что может случиться, если епископ прознает…

— Любому оружейнику нужен лом, и бояться тут нечего. Я дам по пять золотых за каждую статуэтку.

— Говорят, эти изображения уже сильно испорчены пламенем и варварским письмом, — вздохнул ростовщик.

— Семь золотых.

— Да будут им надписи эти, как Валтасару огненные знаки. Штуку — за десять золотых. Я и так останусь в накладе. Подумайте сами, мне надо сторговаться со стражей, затем с тем же кузнецом, чтобы говорил всем, как переплавил варварские лики.

— Ты получишь деньги.

— Я чувствовал себя уверенней, когда бы имел задаток.

— Нет! Сначала ты выкупишь наших кумиров — потом я рассчитаюсь с тобой. Мы добрые знакомые Назар и не привыкли обманывать друг-друга…

— Ах, мне бы ваши заботы! Я был бы самым счастливым евреем на Свете.

— Но если все-таки ты вздумаешь меня надуть…!

— Хвала Авраамову богу, я еще не выжил из ума, господин. Если ваша медь продается — завтра же она будет у вас. Но ведь мой добрый господин тоже недолговечен, и лишь прародители могут знать, что случится с ним завта.

— Вот-вот. И не забудь, что я меняю медь на золото, которое столь любимо твоим племенем.

— Какой бедняк не радуется звону монет? Но вас я не предал бы и за копи царя Соломона.

Руг рассмеялся и хлопнул ростовщика по плечу, да так, что тот едва не упал.

Принесли зелень — слабое утешение для изголодавшегося мужчины, но сейчас Святобора заботило совсем другое.

— И еще одно, Назар. Я ищу одного человека. След привел меня в Старгород. Нутром чувствую — он здесь.

— Отведайте вина. Только вчера мне привезли несколько бочек из Бордо.

— Пей и ты…

Назар хотел было возразить, но потом улыбнулся и пригубил.

— Если бы господин обрисовал мне того человека?

— Он чернокнижник. Единственная в своем роде тварь — доверенное лицо некоего датского епископа — Абсалона. Я так подозреваю, что он к тому же знается с храмовниками, но имел неосторожность отравить одного из них много лет назад в Палестине.

— Может быть, господин сообщит мне имя своего врага?

— Чаще называют его Флорентийцем, но на самом деле он — Жозеф.

— Йосиф, Йосиф! Бедный Йосиф, — саркастически улыбнулся Назар.

— Ты знаешь, где его найти?

— Нет. Но наведу справки у знающих людей. Это я к тому, что если вы ведете дело, то Жозеф и в самом деле обречен.

— Эти сведения нужны мне к завтрашнему утру. Ты получишь еще сто золотых поверх обещанного, если мерзавец окажется в городе.

— Насколько он стар? — спросил ростовщик, потирая руки.

— Чтобы ответить на этот вопрос, ты должен просветить ругенского варвара о том, как вы ведете счет летам.

— Филистимляне делят жизнь на шесть разных периодов. То младенчество, ибо неразумен был человек до Великого Потопа, детство и отрочество, затем следуют юность, зрелость и старость. Ровно столько же минуло по их счету эпох — от потопа до Авраама, от Авраама до царя Давида, от Давида до вавилонского плена, от него и до рождения христианского пророка, а последнюю нынешнюю эпоху завершит конец Света. Да будет с нами милость Иеговы.

— Тогда, он стар, или на пороге старости. Флорентиец низкого роста, щуплый и чернявый.

— Этого вполне достаточно, чтобы раздобыть необходимые сведения, — ответил ростовщик и еще раз пригубил вино.

— Скажи мне, Назар. Ты — мудрый человек, ты много видел всякого лиха. Почему их псалтырь изображает милосердного Христа грозным полководцем в полном рыцарском одеянии. Почему именем этого Христа творится столько грязных и подлых дел?

— Ах, ваша милость. Мои предки уже поплатились за подобные вопросы, и мне они наказывали жить в мире и согласии с последователями любого пророка.

Святобор промолчал, но сам подумал:

«Как же! Вам дай только волю — и вы опутаете этот мир сетью своих вездесущих лавочек…»

Так подумал он, но вслух сказал лишь:

— Удивительный вы народ. Вас гонят — и вы уходите. Вас бъют — вы подставляете обе щеки. Скажи еще, Назар! Есть ли у тебя Родина?

— Руги говорят — там хорошо, где нас нет, но евреи добавляют — и что мы еще есть — тоже хорошо.

— Ну, что ж. По-своему они правы. Утро вечера мудренее. Укажи мне место, где я мог бы провести эту ночь.

Ему не спалось. Беспокойная память заключила волхва в крепкие объятья. Он как бы заново переживал весь жизненный путь, годы ученичества, годы изнурительных тренировок, первую любовь, рождение сына, битвы и бесконечные схватки, удачи и поражения. Последних было не много, и тем горше становилось у Святобора на душе, когда он возвращался к недавним событиям — разорение родного города, уничтожение святилищ, поругание словенских кумиров, гибель Ингвара.

Святобор встал. Подошел к полуоткрытым ставням. Ночной ветерок холодным языком лизнул голую грудь, на которой свободно улегся бы иная львица.

Но его мысли стремились к врагу. Вот они, гордые рыцари Храма. Как наяву волхв увидел их перед собой — белые плащи с красными крестами, пожалованные папой еще 20 лет назад. Знал ли Евгений III, что «бедняки Храма Соломона», а именно так они себя начали величать с момента их собрания в 1119 году на месте прежнего дворца иудейского царя, поставили себя выше всех прочих наместников Господа на этой грешной земле? Храм да останется вовеки — этот символ нерушимости Братства Христовых воинов, он устоит, даже если падут непрочные церкви. Ведал ли разорившийся на крестовых походах Гуго де Пайен, создавая орден, знал ли первый Великий Магистр, что уже через пятьдесят лет Братство отринет поклонение богочеловеку? Руг это понял в тот момент, когда два года назад в непролазных болотах и темных чащах Пруссии он выслеживал отряд храмовников и во время их ночной оргии убил прецептора Генриха Сандомирского[63]. Этот поляк привел тамплиеров на землю пруссов в надежде урвать себе королевство. Не вышло.

И видел Святобор, как христианствующие рыцари сжигали своих убитых, он видел, как ели храмовники пищу, смешанную с тем пеплом. Но никакая мистическая сила тогда не заступилась за гордых тамплиеров. Отряд пруссов и ругов, вынырнув из ночи, перерезал врагов всех до единого.

Обласканный многими монархами, богатеющий за счет многочисленных льгот, непобедимый, благодаря железной дисциплине и двуличию генерального капитула — Высшего Совета, Орден насчитывал в своих рядах десять тысяч закаленных, испытанных, искусных воинов — монахов, до сотни магистров, пятисот приоров и тысячу комтуров. Умелых не по части молитв!

Да, Святобор убивал во имя Стрибога, но те же храмовники, получив полное отпущение грехов, сеяли смерть во имя Христа. И каждый такой наивный набожный защитник истинной веры повторял вослед за своим пророком: «Не мир я вам принес, но меч.»

Повторял, в то время, как посвященные вершили судьбы обетованного мира совсем другим именем, все более отдаваясь черной магии.

Волхв почувствовал, как замерло сердце, как остановилась в жилах горячая кровь. Он узрел комнату, освещенную десятками свеч. Треножники отбрасывали на серые каменные стены причудливые рогатые уродливые тени. И в той комнате врага. Проклятого Флорентийца! Он был один. Вернее, почти один, потому что на столе перед ним лежало нечто такое, от чего даже у видавшего всякое жреца Стрибы по телу пробежала дрожь.

То было мерзкое порождение — змееголовый урод в железной чешуе, поверх которой Чернокнижник не спеша натягивал бледную человеческую кожу. То был истинный идол высших тамлиеров.

Неожиданно волхв ощутил чье-то осторожное прикосновение, словно невесомая нитка скользнула по коже. И он внял этому внезапному проявлению Тонкого мира. Святобор взялся за ту путеводную нить, и в тот же миг волх увидел Его. Того, кто был молод. Того, кто взвалил на себя ношу, боле непосильную для старика. В руке Верховный Жрец держал знакомый Святобору жезл Власти: от которого по всему Тонкому Миру веяло Силой. Но волхв, не дрогнув, встретил ее волну. Ибо Сила эта для посвященного есть скорее ненавязчивое живительное дуновение ветра, а не злобный ураган, опрокидывающий иного слепца, что отказывается верить в ее существование.

— Святобор! Святобор! — позвал волхва Властитель.

— Я здесь. Я внемлю.

— Меня зовут Инегельд.

И лишь назвал он свое имя, как обозначились контуры бледного лица, и глаза Святобора встретились с очами Зовущего. Он был высок ростом, широк в плечах, золотисто-рыжие длинные волосы жреца спадали на спину, что не вязалось с его чисто выбритыми щеками и подбородком, это и впрямь выглядело крайне необычным среди бородатых волхвов. На челе у него был еще заметен косой шрам — свидетель давней схватки.

— Нас уцелело очень мало, Святобор! Ты ведаешь, Храм разграблен, Аркона сожжена, ее жители перебиты. Но мы спасли… Мы увезли и схоронили наши бесценные рукописи. Если можешь, возвращайся скорее!

— Да, я верил, что детей Свентовита не уничтожить так легко. Но мой единственный сын убит. Моя жена умерла. Нет больше родины. Куда мне возвращаться? Вера в торжество Правды принесла нам больше вреда, чем пользы. Завтра на площади Старгорода сожгут кумиров Арконы. Этот мир кончен для меня — и потому я здесь, Инегельд.

— Мир не раз погибал, но всякий раз восставал из пепла вновь.

— Я устал, чтобы служить его возрождению. Я утратил раз и навсегда тягу к новым знаниям. Где те ватты и барды? Куда ушли друиды? Мы идем следом? Ты — молод, честолюбив. У тебя впереди вечность. Я сделал выбор. Я должен отомстить. В моих руках смертоносный лук моего бога.

— Прощай, Святобор! Ты сделал выбор. Делай что должен! Мы встретимся в палатах Великого Водчего, но знай, что даже меч Велеса в руках Ингвара не сумел спасти Аркону.

— Пускай так. Теперь уж нечего спасать… Ах да! Инегельд. Здесь есть один старый меняла, Назар. Вцелом ему можно довериться, меня он ни разу не предал. Завтра Назар выкупит у жадных монахов бронзу Ретры. Я посулил ему по десять золотых за каждую фигурку. Отвези их в Прильвиц. Там еще действуют наши братья, там капище Радегаста.

— Он получит эти деньги. Я сделаю это. Удачи!

— Прощай, Инегельд! До встречи на Перекрестке. — откликнулся Святобор. — Делай, что должен! Удачи!

Образ Верховного Жреца стал меркнуть, расплываться… И вот уж снова свободны тайные пути, ведомые лишь Богам и их служителям. Выпустив из рук ту единственную нить, что недавно связывала его с родичами, Святобор поспешил вернуться в зловещую тишину подземелья, где при свете свечей бедняк Жозеф из Храма Соломона вершил магическое таинство.

Он почти окончил свою работу, насадив на змеиный отросток, торчавший меж плеч сшитого им монстра, иссохшую отрубленную человечью голову. Скорыми ровными стежками Флорентиец прикрепил ее к туловищу.

Затем вошли трое. Красные кресты на белых одеждах незнакомцев не оставили сомнения, что это храмовники.

— Он великолепен! — воскликнул седовласый тамплиер, проведя длинными и тонкими пальцами по гладкой коже своего божка. — Благодарю вас, брат Жозеф! Вы потрудились на славу!

— Я всегда в вашем распоряжении, мой Магистр.

Чернокнижник согнулся в почтительном поклоне. Между тем магистр обернулся еще к одному храмовнику, видимо исполнявшего роль канцлера:

— Следующей же ночью мы приступим к ритуалу. Брат Ханс, вы известите членов Малого капитула. Каждый каноник обязан поклясться в верности, облобзав колено нашего повелителя! — ноготь магистра задел родинку. — А это что такое?

— Ваша светлость, я предупредил палача, что у женщины не должно быть родимых пятен. Его извиняет лишь то, что она была девственницей, а это очень важно. Нынче трудно найти невинную овечку, такая по счастью подвернулась…

— Кто она?

— Приемная дочь барона… Кожу девственника найти куда проще.

— Я понял. Кто был юноша — мне хорошо известно. Но, всякий труд просит награды. Что хотите вы, брат Жозеф. Орден по достоинству оценит ваши заслуги.

— Я не прошу у братьев ни земель, ни золота, ни звания. Мне нужна жизнь одного рыцаря.

— Он тамплиер? — обеспокоился магистр.

— По счастью нет. Это негодный франк, который вот уже много лет всюду преследует меня. Исполняя волю Ордена, я отправил в лучший мир некоего крестоносца, запамятовал его имя. То был родной брат моего франка.

— Гм… Я, кажется, начинаю припоминать. Неужели, твой преследователь столь злопамятен? — по челу тамплиера пробежала едва заметная тень.

— Увы мне. Он к тому же и мстителен. На днях я потерял шестерых лучших своих людей. Когда казалось, что Роджер де Гранмениль уже в западне, — он сумел убить их всех до одного. Нынче же мой недруг прибыл в Альденбург, и он не уедет отсюда без моей головы.

— Если её найдет? — хищное лицо магистра изобразило улыбку.

— Боюсь, на завтрашнем торжестве он обратится к господину епископу, а то и к самому марграфу, обвинив меня в чернокнижии.

— Не тревожься понапрасну! Орден имеет некоторое влияние на этих господ, так что обвинить тебя, а особенно наказать, им будет весьма затруднительно. Брат Ханс будет представлять нас на завтрашнем празднике. Мы непременно желаем видеть там и тебя. Ты, верно, уж изготовил тот состав, от которого идолы с Рюгена быстро обуглятся, точно грешники на сковороде?

— Да, ваша светлость! Я припас пару бочек замечательной горючей смеси. Можете не сомневаться. Огонь сожрет изваяния в один присест.

— Хорошо! А теперь ступай.

— Моя преданность вам безгранична, и моя благодарность безмерна. Слушаюсь, ваша…

— И не смей называть меня светским титулом. Все тамплиеры — братья по Храму.

— Будь ты проклят, змий подколодный! — подумал Святобор.

* * *

Руг встал засветло. Еще не пропели священные птицы Радегаста, когда Святобор уже открыл ставни, чтобы встретить лик восходящего по извечному своему пути лучезарного Свентовита. И он приветствовал миролюбивое божество словен, но ничего не просил у сего небесного покровителя. Ибо сказано — Свентовит не любит кровавых жертв.

Затем волхв еще раз осмотрел оружие. За этим делом его застал старый Назар.

— Доброе утро, господин!

— Доброе утро. Наверное, у тебя есть добрые вести?

— Целых две. Одна — плохая. Вторая — хорошая.

Святобор кивнул:

— Выкладывай плохую.

— Никому не известно, где скрывается ваш враг. Правда, есть одно место, о котором мои собратья даже боятся упоминать. То обитель храмовников Бранденбурга. Страх этот в крови у нашего поколения. Орден изуверов — только так, а не иначе, следовало бы их назвать.

— Я слышал, что сарацины тоже не шибко жалуют эту святую братию и убивают всякого воинствующего монаха, угодившего в плен, тогда как, прочих рыцарей выменивают на своих.

— Клянусь посохом Моисея, все верно. Поэтому, если где и искать того Жозефа, так разве что в прецептории. Еще ходят слухи об одном алхимике, которого жалует сам магистр. Но любой храмовник чует бедного еврея за версту и обращается с ним, точно с негодной собакой. Потому мои сведения скудны…

— Не стоит отчаиваться по этому поводу, Назар. Полагаю, ты все-таки заслужил обещанную награду, если вторая новость лучше первой.

— Истинно так! Через оружейника я снесся с двумя служителями здешней церкви. Милость прихожан не так велика, чтобы удовлетворить чревоугодие Христовой братии, поэтому мой добровольный взнос приоткрыл дверцу в то хранилище, где слуги епископа до сего дня держали бронзовые скульптуры…

— Что ж, мне остается выполнить свое обещание. Ты можешь забрать себе то золото, что я некогда оставлял тебе в качестве задатка. Остальную часть тебе вскоре вручит Прохожий, если ты сбережешь наших кумиров до его появления.

— А как я узнаю его?

— Он сам тебя найдет. А мне пора, Назар. Не поминай лихом, коли что не так!

— Храни вас Господь.

— Вот этого не надо! Каждый сам делает свой выбор.

С этими словами волхв оставил гостеприимный кров, уточнив время и место предстоящего зрелища.

Утро выдалось пасмурное. Изредка моросил дождь. Лик Свентовита бледным пятном проглядывал сквозь низкие облака.

К полудню ветер переменился, он то крепчал, то обессиленный ворошил слегка пожелтевшую листву. Через некоторое время, на площади перед вторым по величине каменным зданием Альденбурга, что столетие спустя превратится в ратушу, начал собираться зажиточный люд. Мастера трудились весь вчерашний день и всю ночь, лишь бы успеть к празднику. Они сколачивали и поднимали пахнущие свежим деревом трибуны для гостей и знати.

Вот в окружении слуг показался сам маркграф, народ приветствовал управителя, а он щедро швырял мелкую монету. Голытьба, объявившаяся тут же, толпилась — кто ковырялся в пыли, а кто просто падал под ноги, получив совсем не те денары, на орехи. Кривлялись глумливые шуты. Громко и незатейливо играли музыканты. Продавали сладкие пирожки. Словом, все происходило к несомненному удовольствию почтенной публики.

Толпа замерла, когда оцепление стражников, вооруженных пиками, вдруг расступилось и сквозь одну из арок, выходивших на площадь, под звуки странного гимна въехал отряд тамплиеров, ведомый своим приором. Маркграф слегка поморщился, но благосклонно приветствовал предводителя храмовников марки, после того, как тот почтительно поклонился ему.

Посреди же площади вкруг изуродованного ударами топоров кумира Арконы сложили костер в полтора человеческих роста, потому как сам идол был огромен. По деревянной косматой бороде Стрибы, по спине и мощной груди черной смолой на окружавшие его дрова стекала дурно пахнущая жижа. У вязанок хвороста озабоченно трудились люди в красно-черном, руководимые человеком в капюшоне. Несколько раз он обращал голову в сторону приора, к тому времени уже воссевшему подле маркграфа в ложе. Тот согласно кивал, и приготовления шли своим чередом.

Ждали епископа Свена. И тот не замедлил прибыть, сопровождаемый святой братией, с ним же приехал и папский легат. Они также расположились в ложе точно напротив каменной громады донжона, что высилась над площадью и второго, примыкавшего к нему, здания.

Маркграф поцеловал протянутую ему епископом руку, получив при этом благословение небес.

Лишь только Свен занял свое кресло, по знаку маркграфа толпу призвали к тишине. Легат развернул длинный свиток и принялся читать послание Наместника Христа об изничтожении изображений и идолов, почитаемых северными варварами.

Между тем епископ повернулся в сторону предводителя тамплиеров и о чем-то спросил того. Если бы Святобор был поблизости, то он бы конечно услышал, что речь идет о его добром попутчике, Роже де Гранмениль.

— Я слышал, господин приор, вы скрываете от нас одного чернокнижника, коему место прямо на этом костре?

— Ну, что вы, ваше преосвященство. Я немедленно бы подвергся суду моего Магистра и капитула, если бы такое действительно случилось.

— К нам только что обратился один рыцарь, принадлежащий к одной из самых древних фамилий. Его предки отплыли в Англию вместе с герцогом Вильгельмом более ста лет назад. У нас нет оснований сомневаться в честности рыцаря, особенно если это Роже де Гранмениль. Имя, прославленное подвигами на Святой Земле.

— Так не станете же вы, ваше преосвященство, подвергать сомнению слово другого рыцаря, к тому же монаха? — улыбнулся приор. — Брат Жозеф оказал Святой Церкви неоценимые услуги. Он немало помог воинам Христа, когда мы штурмовали Аркону под мудрым началом его королевского величества. Припомните, что сам король Вальдемар отметил брата Жозефа при взятии того храма язычников. Он и в этот час служит вам во имя искоренения богомерзкой ереси. Ваше преосвященство, приглядитесь вон к тому ловкому человеку, что уже запалил паклю… Разве это не воплощение торжества нашей веры над варварством. Местный палач, например, испугался мести язычников.

— Вы убедили меня. Пожалуй, еретик не сумеет уничтожить принадлежащее Нечистому, — он благоверно перекрестился. — Иначе, дъявол отвернется от него, лишив покровительства.

Пока они переговаривались, легат успел дочитать пергамент до конца. Всеобщее внимание теперь обратилось на Свена, который, встав, затянул по-латыни: «In nomine patris…»

По окончании молитвы маркграф дал знак командиру стражников, а он махнул рукой факельщику в черном. Но тот скорее ожидал распоряжения своего приора, и немедля получил его. Тогда чернец запалил хворост с четырех сторон, обойдя костер кругом.

Все были настолько увлечены происходящим, что не заметили стрелка, притаившегося у широкой бойницы наверху упомянутого здания. Обзор облегчался тем, что каждое сословие в те времена носило ткань лишь определенного цвета. Святобор отчетливо видел внизу красные, зеленые и синие одежды знати, расположившейся на трибунах. Основная часть площади была запружена серо-коричневой массой ремесленного люда. Кое-где мелькали черные монашеские рясы, но более других глаза мстителя радовал белый цвет. К сожалению, за криками толпы, даже обладая редким для человека слухом, волхв не мог в точности понять, о чем ведется речь, и мог судить о происходящем лишь по жестам и действиям слуг.

Вспыхнуло пламя. С треском и завыванием огонь рванулся вверх, силясь достать языком грозовые свинцовые тучи, быстро заполонившие небо.

— О, дед ветров, направь мою руку! И не дрогнет она, когда я убью лживого жреца Распятого бога!

С этими словами он необычайно быстро спустил несколько стрел. И не успела первая ранить отдававшего распоряжения маркграфа, как четвертая уже висела в воздухе. Стрелы были пущены с такой силой, что вторая прошила насквозь хваленые доспехи ближайшего к епископу тамплиера, пригвоздив его к стенке помоста. Третья впилась в горло самого епископа и мгновенно испачкала ему белоснежную далматику. Он свалился на деревянный настил, захлебываясь кровью. Огонь, щедро раздуваемый ветром, вдруг скакнул в сторону и ухватился за длинную льняную епитрахиль, свесившуюся вниз, затем пополз по ней, жадно пожирая позолоту. Однако новый порыв швырнул это едва зародившееся пламя назад.

Четвертая стрела, предназначавшаяся поджигателю, поразила одного из его помощников, который на свою беду не отставал от учителя.

Бюргеры, собравшиеся было вместе со своими женами поглазеть на зрелище, тут же бросились врассыпную, создав неимоверную давку. Лишь рыцари не дрогнули. Среди всеобщего шума и паники слуги храмовников моментально соорудили заслон из щитов меж невиданным стрелком и своими хозяевами. Две шеренги ощетинились железом в сторону ратуши. Но и здесь стрела нашла одного из господ, угодив ему в глазницу шлема. К зданию бросились раздосадованные такой меткостью кнехты, некоторые из них тут же и полегли, окрасив булыжник мостовой в подобающий ему цвет. Но те, кто успел преодолеть опасное пространство, ворвались внутрь и стали осторожно подниматься наверх, под самый купол башни ратуши, обследуя каждое помещение.

Святобор тоже не медлил. С резким, пугающим протяжным свистом стрелы несли смерть всякому, кто имел неосторожность в тот злополучный день явиться на городскую площадь. Под их губительный излет попали и капелланы, уж было совсем готовые возгласить какой-то псалом. И каждая спущенная с тугой тетивы волшебная стрела порождала себе подобных, и каждый выстрел был похож на злобный пчелиный ядовитый рой. Хохот волхва эхом прокатился над головами кнехтов, чьи арбалеты не могли тягаться с грозным оружием в быстроте. К тому же они были вынуждены стрелять против ветра.

Лук Стрибога не знал промаха, и руг уверенно посылал в цель отравленные местью стрелы. Две вонзились в грудь сановного иноземного вельможи, специально приехавшего посмотреть на сожжение языческих идолов. Он забалансировал, как пьяный танцор, на краю помоста и рухнул в костер, подняв тучу искр, словно бы провалился в ад.

И сам небесный покровитель направлял руку волхва, который посылал стрелу за стрелой, и каждая находила себе жертву. Никакой щит и ни один панцирь не могли спасти его врагов от праведного возмездия. Но вот, наконец, острый взгляд мстителя выцепил из толпы щуплого чернеца, того, что запалил факел. Святобор нашел мерзавца. Это он колдовал нынешней ночью у дьявольского изображения. Это он сопровождал Абсалона на Рюгене. Волхв знал, то был ненавистный Чернокнижник — один из виновников разорения великого Храма Свентовита. Каким жалким и ничтожным теперь казался этот колдун отсюда, с высоты нескольких десятков саженей. Каким сладостным будет следующий миг, когда стрела поразит лицемера:

— А, поганый пес! Ты думал, что не найдется на тебя управы? Но теперь гибель твоя неотвратима!

В тот же миг Флорентиец обернулся, средь тысячи других звуков различив грозный звон тетивы. Смертоносное хладное железо ужалило под левый сосок, и он упал на камни, под ноги обезумевшей толпе, которая сомкнулась над судорожно трепещущим телом.

И исчезли небесные стрелы, опустел колчан. Пропал, растворился в воздухе тугой лук:

— Сбылось пророчество Стрибога! — понял волхв.

Впрочем, это не оставило руга безоружным. Выхватив оба меча, он поспешил вниз по кривой лестнице, мимо мертвых тел арбалетчиков. По приказу командира они должны были следить за происходящим на площади, но стали добычей предусмотрительного врага, который опередил их.

Так он спускался, сметая на своем пути азартных воинов, разыскивающих меткого лучника. Шансов на то, чтобы выбраться, у него становилось все меньше и меньше, потому как здание уже окружили. Святобор рванул с себя богатое вышивкой шерстяное блио, обнажив татуированный торс, и бросился на новых, только что подоспевших врагов. Преградившие путь кнехты суеверно перекрестились и попятились. Затем они спустились на ярус вниз, а там было где развернуться.

Руг не дал врагам времени на раздумья. Скользнув ужом между опешивших воинов первого ряда, он очутился в окружении. Чему кнехты весьма обрадовались, но затем они поняли свою ошибку, поскольку их противник начал танец Смерти. Вначале его «коловрат» стоил особо ретивым нескольких отрубленных пальцев, да подсеченных сухожилий. А покалеченный враг больше занят своей болью, чем нападением. Затем, не прошло и трех минут, как Святобор сократил число окружавших его наполовину. Сам он отделался двумя-тремя незначительными порезами, способными лишь раззадорить ему подобных. И руг уложил бы их всех, если бы не арбалетчик, показавшийся на лестнице. Метательный нож вошел в горло смельчаку, прежде чем раздался выстрел.

Протяжный вой человека-оборотня напугал одних, остановил других. Несколькими ударами он сумел проложить дорогу к той самой лестнице, и перескочив через труп, быстро спустился на самый нижний ярус. Он знал, что его поджидают там, но другого пути не было. Сзади топали по ступеням недавние противники, осыпая язычника отборной руганью. Но впереди были те, кто еще не представлял себе в полной мере, на какого зверя охотятся.

Раздавшийся волчий вой, многократно усиленный эхом высокого здания, изрядно потрепал нервы стрелкам, расположившимся у выхода. И их арбалеты, как по команде, дрогнули, лишь только в дверном проеме на миг высветились контуры громадного зверя:

— Оборотень! Вервольф! Ulfhedhnar!

Арбалетный болт самого меткого стрелка вошел в дерево двумя пальцами выше плеча Святобора. Волхв молниеносно бросился в противоположную сторону и исчез в потемках. Но познакомиться с «воплотившемся Духом Волка» поближе никто больше не хотел. Разрядив арбалеты, воины благоразумно исчезли за дубовыми толстыми дверьми, затворив их за собой. Правда, через пару минут их створки вновь отверзлись, и внутрь шагнул рыцарь, державший меч за лезвие, таким образом, что рукоять и гарда образовывали крест. Святой знак, пред которым не устоит никакая нечисть. Вошедший быстро сообразил, что шлем ему придется снять, он лишь затруднял видение.

И рыцарю предоставилась такая возможность, поскольку с верхних ярусов с грохотом и скрежетом высыпали кнехты, которых руг недавно опередил. Святобор, вынырнув из темноты, завалил одного, полоснул второго. Третий, изловчившись, задел оборотню бок, но, потеряв равновесие, растянулся на камнях, где и остался, пригвожденный одним из мечей врага. Четвертый застыл в грозном замахе, но повалился мертвым, из груди торчал нож, что метнул руг освободившейся рукой.

Теперь против волхва выступало двое, одним из которых был смелый рыцарь. Святобор с грозным звериным рычанием ринулся на противника «Ярой сечей». Кнехт испугался рыкаря и попятился к дверям. Но мститель в три прыжка настиг его у самых створок и поразил в спину.

— Не узнал, свей! Зато я тебя узнал! — зарокотал разгневанный голос Роджера.

— Не зови меня свеем, — прорычал в ответ Святобор, будто и впрямь, часть его сознания еще оставалась волчьей, — я руг с проклятого вами острова. Прислужники Распятого отняли у меня все: дом, семью, друзей. Они осквернили наши святилища и надругались над верой моих предков. Уходи, рыцарь! Я не желаю твоей крови.

— Мой бог учил терпеть обиды. Все в руках его, — начал было Роджер, но замолчал, увидев, как сильно искажено лицо «свея».

И было не ясно, выражение ли это душевной муки и внутренней борьбы, или это маска смерти.

— Что же вы тогда пятнадцать лет охотились за «своим» отравителем? Где же ваше всепрощение и милосердие? Нет уж, око за око! — яростно продолжил волхв. — Ненависть — вот моя справедливость в этот час! Так велит мне Стрибог! Так исполняю я долг перед родом своим. Перед пращуром своим. Пред моей землей. Все в наших руках! А Боги лишь советуют.

— Я обратился к милости Святой Церкви. И верю, над Флорентийцем свершили б праведный суд! К тому же, я не убиваю безоружных, как ты сегодня. Я не бью в спину. Нет и не может быть сему прощения!

— А мне и не требуется! Пусть я — убийца! Но что мне, варвару и язычнику, до вашего Христова суда? Пусть отправляется ко всем чертям, прах Чернобога!

— Тогда ты не выйдешь отсюда живым! Прости меня грешного, Господи! — с этими словами Роджер, давно уже перехвативший меч за рукоять, пошел на противника.

Да не тут-то было. Даже раненый воин-волк передвигался намного быстрее закованного в броню рыцаря. Поэтому не удивительно, что раз-другой скрестив мечи со Святобором, франк внезапно обнаружил его у себя за спиной. А потом последовал удар и тьма. Тьма и беспамятство… Cловом, Роджер уже не видел, как завернувшись в его плащ и нахлобучив рыцарский шлем, коварный волхв скрылся за тяжелыми дверьми и неузнанным покинул площадь.

Он очнулся от холодного прикосновения ко лбу. Девушка нежно прикладывала к вискам мокрое полотно: «Где я?»

— Вы в безопасности, мой храбрый рыцарь! Мы приказали перенести вас в дом, — ответил ее трепетный голосок.

— Право, что ни делается — все к лучшему! — умиротворенно подумал Роджер, поглядывая на упругий стан очаровательной целительницы.

Загрузка...