Часть первая ОБЛАКО ПОСЛЕСВЕТОВ

Глава 1 Коварство и поп-корн

Слухи, слухи…

Об ужасном; о чудесном; о событиях столь значительных, что их невозможно удержать в секрете, и потому их передают из уст в уста, от послесвета к послесвету, пока все обитатели Междумира не узнают о них.

Молва о прекрасной небесной ведьме, парящей в горних высях на огромном серебристом воздушном шаре. Шепотки об ужасном огре, целиком состоящем из шоколада — он завлекает ничего не подозревающих духов своим соблазнительным, роскошным ароматом, а потом бросает их в страшную чёрную яму, откуда нет возврата.

В мире, где воспоминания начисто стираются с ткани бытия, слухи значат куда больше, чем это представляется живым людям. Молва — это ток жизни, её кровь в мире, где нет крови, в мире, лежащем между жизнью и смертью.

Однажды, в один из самых обычных дней Междумира, некий парнишка оказался очень близок к тому, чтобы испытать на себе правдивость этих слухов.

Его имя не имеет значения — настолько не имеет значения, что он и сам его забыл. Да и к чему оно? Пройдёт совсем немного времени, и мальчик уйдёт навсегда. Он умер около двух лет назад, сбился с пути по дороге к свету, проспал девять месяцев и проснулся в Междумире. Он бродил где придётся, одиноко и тихо, прячась от встречных — боялся, что они сделают с ним что-нибудь нехорошее. Без друзей-приятелей, которые могли бы напомнить ему, кто он такой, мальчик забыл свою жизнь и своё имя гораздо быстрей, чем большинство других обитателей Междумира.

Бывало, он натыкался на небольшие группки послесветов, и, спрятавшись, подслушивал их разговоры. А те передавали друг другу новости и слухи о монстрах. Так что мальчик, как и любой другой дух, потерявшийся между жизнью и смерью, знал, какие опасности подстерегают беспечных.

Когда мальчик только-только очнулся в Междумире, он пустился бродить не просто так — у него была цель, он искал ответы. А теперь забылись даже вопросы… Единственное, что осталось с тех ранних дней — неодолимое желание двигаться вперёд, отдыхая лишь тогда, когда на пути встречается мёртвое пятно — твёрдый, чётко видимый участок земли, который, как и сам мальчик, тоже перешёл в Междумир. Он быстро разобрался, что мёртвые пятна ярко выделяются на туманном, размытом фоне мира живых; к тому же в них не проваливаешься, тогда как в живом мире при каждом шаге погружаешься по самую щиколотку, а стоит чуть зазеваться — и ты уже на пути к центру Земли.

В этот день, о котором идёт речь, бесцельные блуждания привели его на поле, сплошь покрытое мёртвыми пятнами — так много он ещё никогда не видел. Но не это привлекло его внимание, а ведёрко с поп-корном. Оно как ни в чём не бывало стояло посреди одного из мёртвых пятен, рядом с развесистым междумирным деревом.

Каким-то образом в Междумир попал поп-корн! Еда — это же невероятная роскошь!

Мёртвому парнишке не выпадала возможность поесть с самого его прибытия сюда. Ему больше не нужно было питаться, чтобы поддерживать свои жизненные силы, однако потребность насладиться чем-нибудь вкусненьким осталась. Как же он мог устоять перед поп-корном? Да ещё перед таким огромным ведром — самого большого размера, из тех, что покупаешь в кинотеатре с чувством «ну-сейчас-как-наемся!», и, однако, никогда не можешь доесть до конца. Вон как блестит масло на зёрнышках! Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Так оно и оказалось.

Мальчик ступил на мёртвое пятно, потянулся за ведёрком и… его лодыжку обхватила верёвка, а в следующее мгновение вокруг стянулась сетка и вздёрнула его кверху. Только оказавшись высоко над землёй, мальчик осознал свою ошибку.

Он слышал о монстре, называвшем себя МакГиллом, и его ловушках для послесветов — но он слышал также, что МакГилл убрался куда-то очень далеко и сеял теперь ужас по ту сторону Атлантики. Так кто же тогда поставил эту ловушку? И зачем?

Он извивался и выкручивался, стараясь высвободиться, но без толку. Единственное утешение — ведёрко с поп-корном угодило в ловушку вместе с ним. Пусть половина просыпалась на землю, но ведь другая-то половина осталась! Мальчик наслаждался каждым зёрнышком, а когда он покончил с едой, началось ожидание. Он ждал и ждал. День сменился ночью, потом снова настал день, и ещё один, и ещё, пока он не потерял счёт времени. Парнишка уже начал опасаться, что ему придётся провести вечность, болтаясь в сетке на дереве…

Но наконец он услышал отдалённый гул — с севера приближалась какая-то машина. Эхо отражало звук, так что он слышался и с юга; но по мере нарастания громкости, стало ясно, что это вовсе не эхо — звуки были совсем разные. К нему подбирались с обеих сторон. Кто это? Другие послесветы? Или монстры? Что они сделают с ним — освободят или он тоже падёт жертвой их злобы? Слабое воспоминание о сердце быстрее заколотилось в его призрачной груди. Гудение моторов нарастало, а мальчик висел и покорно ждал, кто же доберётся до него первым.

Глава 2 Взгляд с высоты

— Мисс Мэри, один из наблюдателей засёк, что в ловушке кто-то есть!

— Отличная новость! Скажи Спидо — пусть подведёт нас поближе, но не вплотную. Не надо пугать нашего нового друга.

Мэри Хайтауэр была здесь, на высоте, в своей стихии. Конечно, живые залетали и повыше — туда, откуда вся Земля представлялась громадным глобусом с нарисованными на нём облаками. И всё же здесь, между небом и землёй, Мэри чувствовала себя как дома. Теперь она — королева «Гинденбурга», и это её более чем устраивало. В 1937 году «Гинденбург» — самый большой дирижабль из когда-либо существовавших на Земле — полыхнул гигантским огненным факелом и оставил мир живых. Мэри, всегда верившая в предназначение, знала, почему так произошло: дирижабль перешёл в Междумир специально ради неё.

Променад правого борта, бегущий по всей длине пассажирского отсека, служил ей местом отдыха и оперативным центром. Огромные наклонные окна давали широкий обзор того, что проплывало внизу. Зрелище было удивительное: на размытом, блеклом фоне живого мира там и сям яркими пятнами выделялись как творения рук человеческих, так и создания природы, теперь принадлежащие миру вечности. Поля и деревья, строения и дороги… Тогда как живой мир представал глазам послесветов серым и расплывчатым, места и вещи, перешедшие в Междумир, отличались ясностью и чёткостью очертаний. По прикидкам Мэри, лишь сотая часть погибших детей или разрушенных предметов попадала сюда. Вселенная привередлива, не желает хранить в вечности что попало.

Только сейчас, проведя достаточно времени в небе, Мэри поняла, что слишком засиделась в своих башнях. Сколько жизненно важных вещей и событий она упустила! Правда, башни давали ей защиту от её брата Майки, который тогда разыгрывал из себя монстра по имени МакГилл. Майки потерпел поражение и больше не представлял собой угрозы. Что до Мэри — теперь ей не надо было сидеть в башне и ждать, когда послесветы придут к ней — она могла сама отправиться на их поиски.

— Почему вы не отходите от этих окон? — спрашивал её Спидо, отвлекаясь от пилотирования. — Что вы там видите такого особенного?

— Мир призраков, — отвечала она.

До Спидо не доходило, что призраками в понимании Мэри были так называемые живые люди. Как непрочен, неустойчив их мир! Ничто в нём не длилось вечно — ни люди, ни вещи. Он был наполнен бессмысленными стремлениями, гонкой за какими-то недостижимыми целями; и ведь всё всегда заканчивается одним и тем же: туннель и исчезновение. Конец пути.

«О, к счастью, не всегда, — удовлетворённо думала она. — И не для всех».

Но когда она заводила разговор на свою излюбленную тему — о том, как им повезло, какая это честь — оказаться в Междумире, Спидо неизменно отвечал:

— По мне — так лучше бы я оставался в живых!

— Если бы я не погибла тогда, — возражала ему Мэри, — то уже давно лежала бы в могиле. А ты — ты был бы толстым лысым счетоводом с пивным пузом.

Спидо озирал свою поджарую, вечно облитую водой фигуру в мокрых плавках, в которых ему довелось умереть — и убеждал себя, что если бы остался в живых, растолстеть и облысеть ему вряд ли бы грозило.

Да пусть думает что хочет — Мэри лучше знать! Взросление и старость творит ужасные вещи даже с самыми совершенными и прекрасными людьми. Нет уж, она предпочитает оставаться вечно пятнадцатилетней.

Мэри приготовилась приветствовать новоприбывшего. Она сделает это лично — таков её обычай, и она от него никогда не отступала. Она всегда выходила раньше всех: стройная фигурка с роскошными медно-рыжими волосами, одетая в зелёное бархатное платье, торжественно нисходящая по трапу своего невероятно огромного воздушного корабля. Вот так — с достоинством, со стилем. Обращаясь персонально к каждому. Таким образом все новенькие потерянные души с первой же секунды встречи чувствовали, что она любит каждого из них, что всем им будет хорошо и безопасно под её тёплым крылышком.

Покидая променад правого борта, она миновала общие помещения корабля, в которых находилось сейчас сорок семь детей. В те дни, когда её резиденцией были башни, в них жило много, много больше — но Ник коварно забрал их всех. Он предал её, он вручил её подопечным ключи от двери, войдя в которую, не возвращаются: он положил монетку в каждую протянутую к нему ладошку. Монеты! Вызывающее ужас напоминание о том, что их всех ждёт истинная смерть, если они будут достаточно глупы, чтобы возжелать её. Ну и что, что в конце туннеля горит свет? Это ещё не основание, чтобы изо всех сил стремиться неизвестно куда! Притягательность света, по мнению Мэри, сильно преувеличена. Сияют ведь не только небеса — пламя преисподней тоже!

Дирижабль заходил на посадку. Мэри прошла в кабину пилота — небольшую гондолу, подвешенную к брюху корабля и служившую ему капитанским мостиком. Отсюда открывался наиболее полный обзор.

— Приземляемся через несколько минут, — сообщил Спидо, внимательно и умело пилотирующий гладкую серебристую махину. Он был одним из немногих, кто отказался принять монету в тот день, когда Ник предал Мэри. Этот подвиг дал Спидо право занять особое положение — положение лица, облечённого доверием и ответственностью.

— Только глянь на это поле… — протянул он. — Сколько здесь мёртвых пятен!

С воздуха расстилавшаяся под ними поверхность была похожа на ткань в горошек.

— Должно быть, здесь когда-то произошло сражение, — предположила Мэри. — Наверно, в эпоху Войны за независимость.

Посреди поля, на мёртвом пятне, стояло дерево.

— Ловушка — там, на этом дереве, — сказал Спидо.

Красно-золотая листва величественного дерева резко контрастировала с по-летнему зелёными кронами живого мира. Оно навечно осталось в ранней осени, и листья никогда не осыплются с его ветвей. Мэри раздумывала: по какой причине оно перешло в вечность? Может, пара влюблённых вырезала на его коре свои инициалы, а после этого в дерево ударила молния? А может быть, его посадили в память кого-то, а потом спилили? Но скорее всего, оно напиталось кровью какого-то безвестного солдата и много лет спустя тихо и мирно умерло. Какова бы ни была причина, дерево перешло в Междумир, как и многое из того, что Вселенная определила на вечное хранение.

Крона была так густа, что даже после приземления им никак не удавалось высмотреть в ней сетку с запутавшимся послесветом.

— Я пойду первой, — сказала Мэри, — но хорошо бы, если б ты отправился со мной. Поможешь мне высвободить из силка нашего нового друга.

— Конечно, мисс Мэри!

Спидо широко улыбнулся — пожалуй, слишком широко для его небольшого лица.

Трап опустился, Мэри спустилась по ступеням, и пошла по живой почве со своей обычной грацией, несмотря на то, что ноги при каждом шаге уходили в землю по щиколотку.

Но подойдя ближе к дереву, она поняла, что случилось что-то немыслимо ужасное. Сеть кто-то срезал, и никакого послесвета в ней не было. Всё, что от него осталось — это лишь валяющееся на земле пустое ведёрко из-под поп-корна — приманка, которую поместила здесь Мэри, в точности, как когда-то поступал её брат. Но если МакГилл нёс своим жертвам рабство, то Мэри дарила послесветам свободу. Или то, что она под ней подразумевала. Но сегодня в ловушке не оказалось никого, кому она могла бы вручить свой дар.

— Должно быть, как-то сам вырвался… — сказал подошедший Спидо.

Мэри покачала головой.

— Из этих сетей ещё никто никогда не выбирался самостоятельно, — возразила она.

И тут на неё повеяло неким ароматом. Сладким, пряным ароматом, который наполнил всё её существо не поддающейся описанию смесью любви и ненависти.

Аромат исходил от коричневых отпечатков ладоней, красовавшихся на стволе. Их оставили здесь специально — чтобы поиздеваться над ней!

— Это что — засохшая кровь? — спросил Спидо.

— Нет, — отозвалась она, стараясь не подать виду, что ею владеет ни с чем не сравнимое бешенство. — Это шоколад.

*** *** *** *** ***

Вот что говорит Мэри Хайтауэр об этом шоколадном исчадии ада в своей книге «Осторожно — тебя касается!»:

«Всякий разумный послесвет обязан прислушаться к многочисленным предупреждениям относительно существа, известного под именем Шоколадный Огр. Он — воплощение хаоса и разрушения. Воистину, весь Междумир содрогается при виде его злодеяний! Если есть на свете справедливость — а я искренне верю, что она есть — ему придётся за всё держать ответ, когда он предстанет перед Создателем. Если где-либо поблизости ты обнаружишь следы пребывания Шоколадного Огра — найди себе убежище, скройся и постарайся как можно скорее доложить о случившемся лицу, облечённому властью».

Под вышеупомянутым «лицом», как можно догадаться, Мэри подразумевает себя.

Глава 3 Аудиенция у Огра

Этот старый паровоз был отдан в переплавку ещё в девятнадцатом веке, но машинист до того любил его, что паровоз заслужил себе место в Междумире. Само собой, ездить он мог только по путям, которых больше не существовало. Что поделать — у жизни после жизни есть свои неудобства.

Мальчишка с руками, которые были слишком велики для его тщедушной фигуры, и сигаретой, вечно свисающей с губы, освободил послесвета, попавшего в ловушку Мэри и, вцепившись ему в локоть (может быть, немножко слишком крепко), тащил того через поля и рощи к ждущему на рельсах поезду.

— Чей это поезд? — паниковал пленник. — Что вы сделаете со мной?

— Не задавай дурацких вопросов, — отрезал большерукий, — а то на раз пойдёшь вниз, чтоб мне провалиться. — И толкнул пойманного вверх по ступенькам, ведущим в вагон-салон.

В нос пленнику ударил запах.

— О нет! Нет!

Как ни чудесен аромат шоколада, он мог означать только одно: слухи говорили правду. Пленник был обречён.

В другом конце салона сидел некто в белой рубашке и при галстуке. Правда, официальный наряд был весь заляпан коричневым. Такие же пятна красовались на пышном красном ковре. И на красных же бархатных стульях.

— Не бойся, — сказал Шоколадный Огр. Именно это говорят все монстры как раз в тот момент, когда уж точно пора по-настоящему испугаться.

Свет, льющийся из окон, бил перепуганному мальчугану в глаза, так что он не мог рассмотреть лица огра. Но тот сам встал и вошёл в полосу света. В то же мгновение всё стало ясно.

Вот это лицо! Словно кто-то окунул всю левую половину головы огра в расплавленную шоколадную помадку. Коричневая субстанция, казалось, сочилась из самих пор его кожи. Даже левый глаз монстра был не просто карим, а шоколадным. Тем больше изумляла правая половина его лица — в ней не было ничего чудовищного. Фактически, она выглядела так, как и должна была выглядеть у обычного пятнадцатилетнего[1] юноши.

— Отпусти меня! — попросил трясущийся от страха послесвет. — Я всё сделаю, всё, что хочешь, только отпусти!

— Отпущу, — заверил Шоколадный Огр. — И даже ещё лучше — укажу тебе путь.

Что-то это звучало не слишком обнадёживающе. Пленник перепугался ещё больше и ждал, что под его ногами вот-вот разверзнется страшная чёрная яма. Но ничего такого не произошло.

— Как тебя зовут? — спросил огр.

Вот тебе и раз. Об этом мальчик уже давно и думать забыл.

— Меня зовут… я.

Шоколадный Огр кивнул:

— Не помнишь. Это ничего. — Он протянул мальчугану руку. — Меня зовут Ник.

Пленник уставился на протянутую ему ладонь и не знал, как быть. Эта рука была гораздо чище левой, полностью покрытой шоколадом, но даже её нельзя было назвать «незапятнанной». А как же не испачкаться, если всё кругом, весь поезд был заляпан шоколадом.

— Что такое? Не ожидал, что у «Шоколадного Огра» есть настоящее имя? — Огр улыбнулся, и с его щеки на испещрённый тёмными пятнами ковёр шлёпнулась крупная капля шоколада.

Большерукий пацан, всё ещё торчащий позади пленного, крепко ткнул того в загривок:

— Руку пожми, хамло невоспитанное!

Мальчуган сделал, как велели — пожал огру руку. На ладони пленника остались коричневые пятна. Несмотря на владевший парнишкой страх, шоколад показался ему куда притягательней, чем поп-корн.

И словно читая его мысли, огр сказал:

— Ешь, ешь — он настоящий, и на вкус точно такой же, как и при твоей жизни!

Хотя мальчик и заподозрил, что это, возможно, обман, трюк, что шоколад может быть каким-то образом отравлен, а то и ещё что похуже, он всё-таки поднёс пальцы ко рту и облизал. Огр был прав — настоящий шоколад, обалденная вкуснятина!

Огр указал на собственное лицо:

— Единственное, что меня с этим примиряет — я могу делиться своим шоколадом.

— Ага, к тому же сегодня он молочный, — добавил рукастый пацан. — Должно быть, ты в хорошем настроении.

Огр пожал плечами.

— У меня всегда хорошее настроение, когда удаётся спасти кого-нибудь из когтей Мэри.

Что-то этот монстр какой-то не такой. Слишком дружелюбный. Пленник предпочёл бы, чтоб тот вёл себя как положено монстру — как злобный самодур, тогда, по крайней мере, было бы ясно, чего от него ожидать.

— Что ты сделаешь со мной? — дрожащим голосом спросил мальчик.

— Ничего не сделаю. Вопрос в другом: что ты сам собираешься делать? — Огр сложил руки на груди. — Когда ты появился в Междумире, у тебя в кармане была монетка. Ты не помнишь, что с нею сталось?

Мальчик пожал плечами:

— Да была какая-то… Выбросил.

Шоколадный Огр сунул руку в ржавое серое ведро.

— Гм… Похоже, я её нашёл. — Он вытащил из ведра монетку и протянул её мальчику. — Вот, возьми.

Поскольку тот колебался, большерукий пацан за спиной ткнул его ещё раз.

Мальчик взял монету. Она была очень похожа на ту стёртую медяшку, которую он выбросил.

— Скажи, что ты чувствуешь? — спросил Огр.

— Тёплая…

Огр улыбнулся.

— Хорошо. Очень хорошо. Теперь тебе предоставляется выбор: ты можешь подержать её на ладони… или можешь положить в карман — до следующего раза.

— А что будет, если я ещё немного подержу её?

— По правде говоря, я не знаю. Может, ты расскажешь?

Хотя мальчик за всё время пребывания в Междумире не испытывал бóльшего страха, чем сейчас, от медяка исходило что-то такое, что успокаивало, утешало… Монетка наполнила его кисть блаженным теплом, оттуда оно растеклось по всей руке, а потом и по всему телу. Его послесвечение — сияние, окутывающее каждого послесвета — стало ярче. Монета нагрелась ещё больше, и прежде чем мальчуган успел сообразить, что делает, он сомкнул вокруг неё пальцы, а в следующий момент пространство раскололось, и перед парнишкой возник туннель. Он был чернее чёрного, но где-то в его конце, в невозможной дали сиял свет, невыразимо яркий на фоне тёмных стен. Нет, это вовсе не бездонная мрачная яма! Это он уже видел раньше! Да! Он видел этот туннель в тот самый момент, когда…

— Джейсон! — радостно воскликнул мальчик. — Меня зовут Джейсон!

Огр кивнул.

— Счастливого пути, Джейсон.

Мальчик хотел поблагодарить Шоколадного Огра, но был уже слишком далеко — летел по туннелю туда, куда уходят все.

Заиграла радуга, замерцал переливчатый свет — и мальчика не стало.

* * *

— Ну вот, вечно одно и то же, — пожаловался Джонни-О, хрустнув своими костяшками-переростками. — Никто никогда не говорит, что они там такое видят. Ну хоть бы один хоть бы когда-нибудь!..

— Если тебе так хочется узнать, — сказал Ник, — возьми монету сам.

Джонни-О передёрнул плечами.

— Не-е… — протянул он. — Охота ещё немного попортить тебе жизнь.

Ник засмеялся. Несмотря на то, что Джонни-О строил из себя крутого парня и отпетого головореза, из него получился надёжный и верный друг. Конечно, они не сразу стали друзьями. Джонни-О не слишком обрадовался, когда в его месте обитания появился Ник со своим волшебным ведром. Это ведро — как и наполнявшие его старые монеты и гадальные печенья — было даром из каких-то неведомых мест вне всех миров, потому что оно никогда не пустело. В нём всегда находилась монетка, когда в ней нуждалась какая-нибудь душа. Ник думал, что ему придётся обойти весь Междумир в поисках старых медяков, однако ведро наполнялось само собой, когда на него никто не смотрел, и это служило Нику знаком, что то, что он делает — правильно.

Джонни-О собственными глазами наблюдал, как каждый член его шайки взял по монете и покинул Междумир. Почему сам Джонни-О не воспользовался предоставленной возможностью — осталось тайной, покрытой мраком. Ник ни о чём его не спрашивал — это действо было слишком интимным, и задавать по этому поводу вопросы он считал бестактным.

«Я тебя в землю вгоню! — вопил тогда Джонни-О. — Даже если сам провалюсь туда же, всё равно вгоню!» И он почти что привёл в исполнение свою угрозу. Они с Ником сцепились и дрались до тех пор, пока оба не ушли в землю по грудь. Но когда до Джонни-О дошло, что он, чего доброго, действительно сейчас провалится вместе со своим врагом, он решил, что игра не стоит свеч, вытащил себя наружу и дал Нику сделать то же самое.

Нику нравилось думать, что в конце концов Джонни-О осознал, что Ник всё делает правильно — даёт детям билет прочь из Междумира. Нику нравилось думать, что Джонни-О уважает его за это. Конечно, сам Джонни-О ни за какие коврижки не признался бы в этом; но сам факт, что он остался вместе с Ником и помогал ему — хоть и на свой особый, устрашающий манер — служил Нику достаточным доказательством.

После того, как «пленный» мальчик ушёл, Ник отправился в кабину машиниста, где хозяйничал девятилетний Чух-Чух Чарли — тот изучал карту, которую сам же и составил. Других железнодорожных карт, кроме этой, в Междумире не существовало.

— Как думаешь — Мэри поместит мою карту в какую-нибудь из своих книжек? — спросил Чарли.

— Мэри никогда не поместит в свою книгу того, что не несёт пользы самой Мэри, — ответил Ник. — Ну разве что ты нарисуешь карту, на которой все дороги ведут к ней.

Чарли засмеялся.

— Вообще-то, можно сказать, оно вроде так и есть, — сказал он. — Она везде сунула свой нос. — Потом, немного помолчав, он несколько испуганно добавил: — Как думаешь, она знает, что я тебе помогаю?

— Не бойся, она простит тебя, — утешил его Ник. — Мэри ведь кичится тем, что она такая всепрощающая. Наверно, она простила бы даже меня, если бы я «сошёл с пути злодейства». Да и то — ты не «помогаешь» мне. Я тебя нанял, а бизнес есть бизнес, вот и все дела.

И Ник протянул Чарли полную чашку шоколада — плату за услуги.

— Однажды мне эта штука надоест, — предупредил Чарли.

— Ну что ж, — отозвался Ник, — больше мне предложить нечего.

Но Чарли, похоже, сразу же нашёл выход:

— А, подумаешь, проблемы. Всегда смогу обменять его на что-то другое.

Вот в этом он был абсолютно прав. Как бы ужасно ни было то, что случилось с телом Ника, шоколад в Междумире — всё равно что золотые россыпи.

Нику не повезло умереть в четырнадцать лет с измазанным шоколадом ртом. По мере того, как он всё больше и больше забывал свою земную жизнь, небольшое пятно расползалось, расползалось, пока не стало очень даже большим. «В Междумире мы — такие, какими помним себя», — сказала ему как-то Мэри. Так с чего бы ему помнить об этом дурацком пятне?

Алли, погибшая в той же автомобильной аварии, что и Ник, никогда не смеялась над ним из-за его измазанного шоколадом лица. А когда другие ребята в царстве Мэри стали называть его «Херши», она помогала ему не забыть его настоящее имя и сохранить другие воспоминания. Мысль об Алли опечалила Ника. Он всегда чувствовал, что их судьбы переплетены: они прибыли в Междумир вместе и путешествовали по нему вместе, но потом их пути разошлись, причём Нику даже не довелось попрощаться с девочкой. Он не сомневался — Алли, конечно же, попала домой и узнала, как обстоят дела в её семье. Иногда ему приходило в голову, не воспользовалась ли она своей монетой — может, путешествие Алли тоже подошло к концу? Он надеялся на это, но скрытая, эгоистичная сторона его натуры уповала на то, что это не так, что его подружка по-прежнему здесь, в Междумире, и когда-нибудь им доведётся встретиться…

— Глянь, — сказал Чарли, — Мэри улетает!

Ник увидел вдали поднимающийся в небо «Гинденбург».

— Надо было мне самому пойти к дереву, — произнёс Ник. — Тогда бы ей пришлось встретиться со мной лицом к лицу.

— Ну и ничё бы из этого путного не вышло бы, — возразил Джонни-О. — Если б она тебя там увидела, то ваще не вылезла бы из своей лоханки.

Разумеется, Джонни-О был прав. Нику просто очень хотелось увидеться с Мэри. Не только чтобы насладиться её досадой. Вернее, вообще не поэтому. Он тосковал по ней, желал снова оказаться рядом с ней. Несмотря на все их разногласия, он по-прежнему любил её. Ни Чарли, ни Джонни-О не могли постигнуть, как такое может быть, но для Ника здесь не было загадки: он понимал Мэри лучше, чем она понимала самоё себя. Она вообразила себя непогрешимой и пала жертвой этого заблуждения, стала рабой того самого порядка, который пыталась навязать Междумиру. Если бы удалось с нею поговорить, Ник постарался бы открыть ей глаза на правду, объяснить — то, что она делает, приносит гораздо больше вреда, чем пользы. А когда она поймёт, как ошибалась, когда увидит, как всё, во что она верила, разлетелось в пыль, — он будет рядом, утешит, подбодрит… Ник верил: как только она поймёт, в чём на самом деле заключается истина — она проникнется этой истиной, и они вместе примутся за дело освобождения душ от пут Междумира. Вот эту Мэри он любил — Мэри, какой она могла бы быть.

Каждый раз, освобождая какого-нибудь послесвета из силков Мэри, он надеялся, что вот, наконец, сейчас он встретится с ней лицом к лицу. Её гнев уступит любви, которую, Ник не сомневался, она по-прежнему питает к нему. Но она всегда избегала встречи и уходила, так и не предоставив ему шанса достойно ответить на пощёчину, которую она когда-то ему отвесила.

— На северо-запад пошли, — доложил Чарли. — Ну что, опять за ними?

— Где мы сейчас? — спросил Ник.

Чарли взглянул на карту.

— Где-то в Вирджинии. К востоку от Ричмонда.

Так далеко на юг они ещё никогда не забирались; но здесь им встретились послесветы, рассказавшие о том, что происходит ещё дальше к югу. Слухи, слухи… Им довелось услышать такое, чему в живом мире никто бы не поверил; но здесь, в Междумире, всё было возможно…

Итак, Мэри не желает встретиться с ним, и, как он подозревал, не пожелает до тех пор, пока между ними не разразится открытая война. Ник не сомневался: все её ловушки имели одну цель: собрать армию.

«Отлично, Мэри, — думал Ник. — Если это то, чего тебе хочется, я принимаю вызов».

— Давай на юг, — скомандовал он.

Чарли покачал головой:

— Не-а, не могу. Моя карта южнее Вирджинии не идёт. Да и зачем нам на юг? Там же ничего, там Междуглушь!

Ник возмущённо фыркнул:

— Вот вечно слышу одно и то же! Междуглушь на севере, Междуглушь на юге, Междуглушь там, Междуглушь сям…

— Ну ты чего? Я, по-твоему, виноват, что никто не знает, что там такое?

— А для тех, кто обитает там, мы сами — Междуглушь!

Мир живых, по-видимому, исследован вдоль и поперёк, в нём не осталось белых пятен, но что касается Междумира — здесь всё было иначе. Он был одним большим белым пятном, как Америка сразу после её открытия, и никто не знал, какие захватывающие дух просторы и неизведанные опасности подстерегают за следующим холмом. Возможно, ребята не так страшились бы неизвестности, если бы их команда насчитывала больше участников, но, в отличие от Мэри, Ник не стремился заполучить последователей. Его задача была как раз обратной — избавиться от них, а потому набрать большую команду было довольно затруднительно. Их всего трое: Ник, Джонни-О да Чарли. Экипаж явно маловат. Пора изменить это положение.

— Чарли, не трусь! Давай приручим Междуглушь! А по дороге будем рисовать карты, наносить на них уже не существующие железные дороги и мёртвые пятна.

И хотя Чарли опасался путешествовать по незнакомым местам, Ник знал — тот не сможет противостоять соблазну узнать новые пути. Было что-то чрезвычайно притягательное в том, чтобы выломиться из привычного существования и нарушить старые рутины.

— Тогда надо найти искателя, который мог бы продать нам бумаги на карты, — сказал Чарли, — а до тех пор я буду царапать карту прямо здесь, на стенке.

Ник дружески шлёпнул юного машиниста по спине, оставив на ней шоколадную пятерню.

— Вот и отлично! Вперёд, к южным послесветам, пока до них не добралась Мэри!

И с пылающей в топке памятью об угле, паровоз помчался на юг — в неизведанное.

Глава 4 Изгнанница

В тёплый июньский день в один маленький городишко наведалось двое искателей. Они зашли в дайнер,[2] который сгорел много лет назад. В живом мире место, где он когда-то стоял, замостили и устроили автостоянку для посетителей банка, но в Междумире кафешка по-прежнему сверкала своими хромированными боками в лучах послеполуденного солнца. Это было единственное строение в городке, удостоившееся вечности, и потому оно стало пристанищем для десятка послесветов.

Искатели, юноша и девушка, приехали верхом на лошади — дело абсолютно неслыханное. Хотя нет, не абсолютно. Живущие в городке послесветы слышали о некоей искательнице, которая разъезжает на лошади — единственно доподлинно известной лошади, перешедшей в Междумир. Поговаривали, что искательница ездит не одна, а с компаньоном, но тот ничем в особенности не прославился, и рассказывать о нём было нечего.

Местные послесветы высыпали из дайнера, но предпочитали держаться поблизости от дверей: им было и радостно, и боязно — неужели к ним заявилась та самая искательница — героиня легенд? Большинство из живущих в дайнере ребятишек были совсем ещё малыши. Ими заправляла самая старшая девочка, которая (как, наверно, и следовало бы ожидать) называла себя Дайной. Ей было десять лет, когда она умерла, и она сохранила о своей земной жизни только одно чёткое воспоминание: роскошные длинные волосы. Так что теперь волосы волочились за Дайной по земле, словно блестящий шлейф чудесного янтарного цвета.

Последний раз искатели заглядывали в городишко довольно давно. Надо сказать, что все их визиты начинались с надежд, а заканчивались разочарованием. Искатели постоянно рыскали повсюду в поисках вещей, перешедших в Междумир, а также занимались своеобразной торговлей, обменивая свои товары на другие ценные вещи. Но здесь, в этом захудалом местечке, мало что переходило в вечность. Искатели убирались отсюда, как правило, не солоно хлебавши и никогда не возвращались.

— Извините, — сказала Дайна новоприбывшим, когда те сошли с лошади. — У нас ничего такого особенного нет на обмен. Вот, только это, — и она протянула им обувной шнурок.

Юноша засмеялся:

— Как так? Шнурок, значит, перешёл, а ботинок, к которому он прилагался — нет?

Дайна пожала плечами — примерно такой реакции она и ожидала.

— Это всё, что у нас есть. Хотите — берите и дайте что-нибудь взамен. Не хотите — как хотите. — Она взглянула на гостью и задала вопрос, на который её маленькие подопечные никогда бы не решились: — У тебя есть имя?

Девушка улыбнулась.

— Хочешь узнать моё имя — отдай мне шнурок.

Но Дайна спрятала свою драгоценность в карман.

— Имя того не стоит. Во всяком случае, не здесь. Всё равно оно наверняка выдуманное, как и все наши имена.

Искательница опять улыбнулась:

— Думаю, у меня есть кое-что в обмен на твой шнурок.

Она покопалась в седельной сумке и вынула оттуда сверкающий ёлочный шар, на котором было написано: «Первое Рождество нашего сынули».

Малыши заохали и заахали, но Дайна сохранила каменное спокойствие.

— Оно стоит гораздо больше, чем несчастный шнурок. А искатели никогда ничего не дают просто так.

— Можешь считать это даром в знак дружбы… от Алли-Изгнанницы.

Этот момент Алли любила больше всего — изумлённые возгласы, ошеломлённое выражение на лицах. Некоторые сразу верили, что она та, за кого себя выдаёт, другие сомневались, но к тому времени, как искательница покидала их, ей верили уже все — потому что это была подлинная правда, а правда, как известно, сама себя защищает.

Малыши, которые ещё минуту назад робко жались к дверям дайнера, теперь окружили Алли и забросали вопросами:

— Ты правда Алли-Изгнанница?

— А правда, что ты умеешь скинджекить?

— А правда, что ты плюнула в морду Небесной Ведьме?

— А правда, что ты зачаровала МакГилла, как змея — одним взглядом?

Алли метнула взор на Майки — тому вовсе не было весело.

— Никаких комментариев, — сказала Алли с хитрой улыбкой, которая лишь убедила детвору, что она и есть та самая легендарная личность.

Однако Дайна, казалось, поверила только наполовину.

— Ну хорошо, если ты — Алли-Изгнанница, покажи, как ты умеешь скинджекить.

Детишки возбуждённо загомонили: мол, да, покажи!

— Ну, что же ты? — настаивала Дайна. — Здесь кругом хватает «тушек».

Алли оглянулась — действительно, по улице мимо них и сквозь них двигалось немало живых людей. Об их присутствии очень легко забыть, если не присматриваться специально.

— Я вам не клоун в цирке, — отрезала Алли, — и командам не подчиняюсь.

Дайна не стала спорить. Она обратила взгляд на второго члена команды искателей:

— Если она — Алли-Изгнанница, то кто тогда ты?

— Меня зовут Майки.

Дайна рассмеялась:

— Какое-то у тебя имя несолидное для искателя.

— Хорошо, — сказал он, уперев руки в бока. — Может, это имя понравится тебе больше: я МакГилл.

Тут уже вся ребятня покатилась со смеху. Майки, у которого никогда не хватало выдержки, чтобы стойко сносить насмешки, поспешил сбежать подальше.

Алли по-прежнему протягивала Дайне шар, но та отказывалась его принять. Какой-то малыш, прятавшийся в длиннющих волосах Дайны, высунул мордашку из-за её спины:

— Дайна, пожалуйста, Дайна… можно, мы оставим это себе?

Но та шикнула на него.

— Другие искатели здесь бывают? — спросила Алли.

Дайна нарочно не ответила сразу, желая показать, что полностью контролирует течение беседы.

— Иногда.

— Ну хорошо, — сказала Алли. — Я отдам тебе этот шар в обмен на обещание, что если тебе попадётся что-нибудь по-настоящему ценное, ты прибережёшь это для меня. Идёт?

— Да! Мы обещаем! — зашумела малышня. — Обещаем!

Дайна кивнула, неохотно соглашаясь с желаниями других, и приняла украшение из рук Алли.

— Обещай мне ещё одну вещь.

Лицо Дайны застыло. Алли присмотрелась к девочке внимательней, и заключила, что хотя на вид её собеседнице не больше десяти, на самом деле она куда старше. Она очень, очень стара.

— Чего ты хочешь? — спросила Дайна.

— Обещай, что если когда-либо Мэри Небесная Ведьма осквернит здешнее небо своим воздушным шариком-переростком, вы все спрячетесь, и ты не позволишь ей никого из вас забрать с собой.

Малыши уставились на свою предводительницу — что она на это скажет?

— А кто тогда защитит нас от Шоколадного Огра? — спросила Дайна. — Кто защитит нас от МакГилла?

— Мне кажется, ты вполне способна справиться с этой задачей сама, — ответила ей Алли. — К тому же нет никаких оснований опасаться ни МакГилла, ни Шоколадного Огра. Мэри — вот кого вы должны бояться.

Все кивнули, но непохоже было, чтобы её речь их убедила — как-никак она была изгнанницей, парией. Конечно, можно преклоняться перед ней как перед героиней легенд, но к её советам всё же следовало относиться с осторожностью.

Дайна отдала блестящий шар одному из ребят:

— Повесь-ка его на вешалку — будет нам вместо рождественской ёлки, всё равно ничего лучше у нас нет. — Затем она вновь обернулась к Алли. — Мы сдержим обещание — если нам попадётся что-нибудь ценное, мы сохраним это для тебя.

Ну что ж, неплохой деловой договор. Алли уже удалось обеспечить лояльность многих групп послесветов. Ах да, не групп, а «облаков», подумала она, с лёгкой горечью покачав головой. В одной из противных Мэриных книжонок, толкующих о том, как себя вести, авторша настаивала на том, что любое собрание послесветов надлежит называть «облаком». У птиц — стая, у гусей — стадо, а у послесветов — облако. Больше всего Алли раздражало то, насколько эффективно Мэри формировала их междумирный сленг, можно сказать, создавала собственный язык, и весьма успешно. Алли не удивилась бы, если бы узнала, что и название «Междумир» изобрела тоже Мэри.

Алли нашла Майки на соседней улице — тот стоял на обширном газоне и развлекался тем, что крепко топал по нему ногой, а потом любовался рябью в живом мире, которую создавало его топанье. Он явно смутился, застигнутый за этим ребяческим занятием. Алли постаралась скрыть улыбку: зачем смущать беднягу ещё больше?

— Ну что, с делами покончено? — спросил Майки.

— Да. Куда теперь?

Алли потеснилась, давая ему место на спине лошади — Майки всегда сидел впереди неё, держа поводья. Он и так почти всё время держался на заднем плане, так что пусть уж тешит самолюбие тем, что ему принадлежит честь выбора пути.

— У меня есть кое-какие соображения на этот счёт, — ответил Майки. — Здесь недалеко.

Алли уже давно сделала вывод, что в профессии искателя многое определяет слепая удача и острая наблюдательность. Были, впрочем, искатели, которых называли «гробовщиками»: они околачивались около умирающих в надежде, что те обронят что-нибудь по дороге на тот свет. Но лучшие находки почти всегда случались неожиданно, а лучшие обмены — когда искатель проявлял ловкость и остроту ума, оставаясь при этом честным. Вот и сейчас их седельная сумка была полна всякого добра: здесь были хрустальная дверная ручка, пустая фоторамка, старый плюшевый мишка… Все эти вещи считались в Междумире настоящими сокровищами.

Но поиски и обмен — это лишь часть работы искателя. Этот народ был окутан мистическим ореолом благодаря рассказываемым ими историям. Ведь тогда как все послесветы по большей части держались одного и того же насиженного места, искатели всё время двигались, странствовали. Они видели и слышали больше остальных, и именно они разносили вести и слухи. Поэтому Алли и решила стать одним из представителей этой славной гильдии.

Когда Алли только-только прибыла в Междумир, она услышала рассказы о чудесах, монстрах и всяких прочих ужасах. Однако сейчас у неё появилась некоторая возможность самой влиять на слухи и россказни. Теперь она сама могла разносить весть о том, кто на самом деле является истинным монстром Междумира — Мэри, конечно — а заодно влиять на людей так, чтобы у них создавалось верное представление о деятельности Ника. Шоколадный Огр? Ха-ха! Тоже мне монстр нашёлся! Да у него ни единой монстровской косточки в теле нет — если можно так выразиться о том, у кого вообще нет тела.

Вот только Мэри вела свою «дезинформационную» войну куда более умело, чем Алли. Послесветам (как, впрочем, и живым людям) было гораздо легче поверить в то, что красота и порядочность всегда идут рука об руку.

Но если уж на то пошло, то легенды об Алли-Изгнаннице тоже распространились чрезвычайно широко. Конечно, в них не всё было правдой, но не в этом дело. Главное — Алли заработала себе весьма солидную репутацию, хотя и несколько негативного свойства — репутацию возмутителя спокойствия и источника повышенной опасности. Но зато её знали и уважали. Ну что ж, с этим можно жить.

Впрочем, эта репутация Алли вполне устраивала.

* * *

Кейп-Мэй. Население: 4034 зимой и по крайней мере в десять раз больше летом. Самая южная точка Нью-Джерси. За ней — только вода.

Алли застыла перед затейливым дорожным знаком с надписью «Добро пожаловать!», обозначающим границу городка.

— Ты тонешь, — предупредил её Майки, не сходя с лошади. Шилох, постепенно привыкнув к живому миру, постоянно перебирала копытами, вытаскивая их из почвы с громким, чмокающим звуком. Со стороны казалось, что лошадь просто гарцует на месте. А вот Алли, забывшись, ушла в землю по колени.

Она протянула Майки руку, и тот вытащил спутницу из земли.

— Ну вот, — сказал он. — Это здесь, да? Помнится, ты говорила, что жила в Кейп-Мэй.

— Да.

Из-за всех этих передвижений Алли совсем потеряла ориентацию. Она и не догадывалась, что находится так близко от дома.

— Ведь ты же этого хотела — попасть домой?

— Да… всегда хотела…

Майки соскочил с лошади.

— Там, на моём корабле, я часто видел, как ты стоишь у борта и смотришь в сторону берега. Ты так тосковала по дому… Ты даже не представляешь себе — я ведь чуть было не решился отвезти тебя домой. Уже тогда.

Алли улыбнулась:

— И ты ещё называл себя монстром!

Майки оскорбился до глубины души:

— Я был великолепным монстром! Единственным Истинным Монстром Междумира!

— «Внемли моему имени и трепещи!»

Майки отвёл глаза и потупился.

— Никто больше не трепещет…

Алли рассердилась на себя за то, что дразнит его — Майки не заслуживал такого обращения. Она нежно погладила его по щеке. Кто бы мог подумать, глядя на этого синеглазого юношу с гладкой кожей, что ещё недавно он был МакГиллом — мерзким, наводящим ужас монстром! Но время от времени Алли всё-таки замечала в нём остатки прежнего чудовища: они проявлялись в приступах раздражительности, в неуклюжести его рук — словно они по-прежнему были клешнями; в том, как он держал себя — будто владыка мира. Да, монстр ещё таился в нём, но лицо… Оно было лицом юноши — привлекательного с любой точки зрения, хотя и несколько склонного к меланхолии.

Так ты мне нравишься гораздо больше, — сказала Алли.

— А мне какое дело, нравлюсь я тебе или нет!

Но он улыбался. Ему было дело, и они оба это знали.

«Научи меня быть человеком» — попросил он её сразу после того, как сбросил свою личину чудовища. С тех пор Алли изо всех сил старалась ему помочь. Вот в такие моменты, как этот, она замечала, как далеко ему удалось продвинуться по пути обретения человечности. Сколько времени прошло с того разговора? Как всегда в Междумире, дни перетекали один в другой, сливались в одну полосу, пока счёт не терялся совсем. Недели? Месяцы? Годы? Нет, ну уж не годы, нет!

— Как ты думаешь, — спросил он, — то, что я привёл тебя домой — это прибавляет мне человечности?

— Конечно, да!

Он старался даже собственную самоотверженность обрядить в одежды своекорыстия. Это раздражало бы Алли, если бы она не знала, что он готов всё сделать ради неё, даже если бы ему самому не было от того никакой пользы. В этом и было кардинальное отличие Майки от его сестры: Мэри только прикидывалась, что посвящает себя служению другим, тогда как на самом деле служила исключительно себе любимой.

— Только помни: я не смогу больше помогать тебе, если ты утонешь в земле, — сказал Майки. — Знаешь, как бывает, когда возвращаешься домой: ты можешь погрузиться так быстро, что даже я не успею тебя подхватить.

— Знаю.

Алли ясно отдавала себе отчёт в том, какие опасности её подстерегают; и почерпнула она свои знания не столько из Мэриных брошюрок серии «Междумир-для-идиотов», сколько из уст самого Майки.

Он рассказал ей, что в родном доме послесвета сила тяжести многократно возрастает. По мере приближения к дому земля всё больше и больше начинает вести себя как зыбучий песок. Майки поведал, как они с сестрой вернулись домой больше ста лет назад — почти сразу после того, как проснулись в Междумире. Когда Майки увидел, что произошло дома после их смерти, он утонул в земле за считанные секунды. Мэри повезло — каким-то образом ей удалось избежать страшной участи; ей не пришлось пережить этого невыносимого, медленного падения в центр Земли.

Зато Майки открыл у себя способность — наверно, самую редкую в Междумире. Он обладал такой могучей, всесокрушающей волей, что смог изменить самого себя: его руки превратились в когтистые клешни, способные загребать землю; плоть, вернее, память о плоти, стала твёрдой и жёсткой, кожа покрылась вмятинами, как Луна кратерами. Он сделал из себя монстра и в таком виде сумел подняться из недр, борясь с безжалостной гравитацией долгие-долгие годы — пока, наконец, не выбрался на поверхность Земли.

Но всё это было позади. Он теперь снова Майки и медленно, но верно привыкал к своему старому «я» — так же, как Алли привыкала к существованию в Междумире.

Они уже долго путешествовали вместе, но всё это время в потаённых закоулках мозга Алли жила мысль: есть, есть кое-что невыполненное… Когда она только-только прибыла в этот мир, для неё не было дела важнее, чем попасть домой. Но где-то в течении дней, ночей, недель, это дело всё отодвигалось — вот наступит завтра, тогда… и опять завтра… и снова… Однако, не в пример другим послесветам, Алли не забыла о своей жизни на Земле, не забыла родителей, сестру, не потеряла своего имени.

Она не могла понять, почему так сильно отличается от других обитателей Междумира. Даже Мэри ничего не написала об этом в своих многочисленных подборках сомнительных сведений. Опять же, Алли обладала способностями, не встречающимися у остальных послесветов. Почему именно она и больше никто? Это тоже оставалось для неё загадкой. Алли умела вселяться в чужие тела. Живые люди называли это «одержимостью», но Алли предпочитала междумирный термин «скинджекинг». Она же не демон, чтобы захватывать контроль над людьми ради служения Злу. Она лишь «брала тело взаймы», на короткое время и только тогда, когда это было абсолютно необходимо.

Путники ехали по нарядной главной улице городка. Расплывчатые живые люди торопились по своим расплывчатым делам, туманные автомобили проносились сквозь Алли и Майки, но они уже настолько привыкли к тому, как течёт сквозь них и мимо них живой мир, что редко когда замечали всю эту суету. Даже их лошадь ни на что не обращала внимания.

— Поверни здесь налево, — сказала Алли. Они свернули в её родную улицу, и она вдруг почувствовала: неудержимый страх заполз туда, где должна была бы сейчас подняться волна радостного ожидания.

А что если её отец не выжил в том ужасном лобовом столкновении?

Что если он прошёл до конца страшный чёрный туннель, оставив маму и сестрёнку скорбеть по ним обоим?

— С тобой всё в порядке?

Майки понял — что-то не так. То ли потому, что почувствовал, как она вся внезапно напряглась, то ли потому, что их души шли в такт, но он мог ощущать то же, что ощущала она.

— Всё в порядке.

У неё имелась и другая причина для волнений. Монета. Та никак не желала нагреваться в руке Алли, что означало: она ещё не готова покинуть Междумир. Не готова двигаться дальше. Поразмыслив, она поняла, почему. Она не будет готова к этому последнему странствию до тех пор, пока не посетит родной дом и лично не убедится, что с её родными всё в порядке. Или не в порядке. Всё, что до сих пор происходило с нею в Междумире, вело сюда, домой, и однако она оттягивала момент встречи с родными стенами так долго, как только возможно.

Потому что тогда её существование подойдёт к завершению.

Как только она узнает, как дела у её родителей и сестры, больше ничто не будет держать её в Междумире. Монета нагреется, и сколько бы Алли ни сопротивлялась, в конце концов долго она не выдержит — зажмёт медяк в руке и… завершит своё странствие.

И тогда она навсегда потеряет Майки.

Именно по этой причине возвращение в Кейп-Мэй, которого она так жаждала, наполняло её страхом. Но Алли ни за что не стала бы делиться со своим спутником такими глубоко личными переживаниями.

Когда, немного проехав по улице, они остановились, Алли почувствовала, как что-то заныло в груди. Она знала, что ничего подобного чувствовать не может, но все бушующие в ней эмоции претворились в фантомную боль, которая ничем не уступала боли физической.

— Вот, это здесь, — вымолвила она. — Третий дом справа.

Дом. Родной дом. Даже в блеклых красках Междумира он выглядел точно таким, каким она его помнила: скромный домик в викторианском стиле, белый с голубой отделкой. Её родители переехали в Кейп-Мэй, потому что им хотелось найти в современном мире хоть немного пасторального очарования. Вот они и купили старый дом — с гудящими водопроводными трубами, с хрупкой электропроводкой, которая никак не выдерживала нагрузок, связанных с внедрением в дом множества компьютеров и прочей высокомудрой и громкоголосой техники. Подобные новомодные концепции были проводке совершенно чужды; пробки постоянно выбивало, и живая Алли без конца надоедала родителям своими жалобами. А теперь — с какой радостью она врубила бы фен, тем самым погрузив весь дом в темноту!

— Жди здесь, — велела она Майки. — Я должна пойти туда одна.

— Само собой.

Она соскочила с лошади и тут же ощутила, как зыбка, как податлива почва под её ногами — похожа уже не на вязкий битум, а скорее на желе перед тем, как оно окончательно застынет. Ей надо постоянно двигаться, и двигаться быстро.

— Удачи! — пожелал Майки.

Алли пошла к дому, ни разу не оглянувшись на своего друга. Она боялась, что сделай она это — и от её решимости не останется и следа. Но лететь сломя голову ко входу тоже неразумно. Реальная угроза утонуть требовала, чтобы Алли нашла какое-нибудь надёжное транспортное средство, которое доставило бы её к родному порогу без риска.

Ну, например, такое, как работник службы UPS.

На улицу вывернул коричневый фургончик фирмы почтовых доставок UPS и остановился перед соседним домом. Работник вытащил из кузова посылку и понёс её ко входу. Алли последовала за парнем — ей необходимо было выполнить задуманное до того, как тот позвонит у двери.

Скинджекинг — не такое уж приятное дело. Ощущения не ах. Всё равно что ныряешь в слишком холодную воду или наоборот — влезаешь в слишком горячую ванну. Хотя у Алли уже имелся некоторый опыт, но внезапное ощущение плоти, тока крови и всего прочего всегда повергало её в шок. Она напряглась, вступила в тело работника UPS, и —

— ещё три часа — надо бы бросить эту работу — не могу хотя очень бы хотелось — ещё три часа — не могу бросить — жена жизни не даст — но можно же найти другую работу — я вообще не должен был за это браться — ещё три часа таскаться —

Прохладное дуновение ветерка, биение сердца, внезапная твёрдость, прочность живого мира… Она внутри человека! Как он громко думает! Словно выкрикивает свои мысли в мегафон!

— ещё три часа — постой-постой — что-то мне не по себе — что это? кто — а — что за —

Алли быстро взяла контроль над его телом, одновременно загнав ничего не подозревающую личность парня глубоко в лимбическую систему — ту первобытную часть мозга, куда наше сознание отправляется во время самого глубокого сна. С этим молодым человеком особых хлопот не возникло — его мыслительный процесс и до вмешательства Алли, похоже, был весьма близок к первобытному.

Она обернулась к Майки, но тот стал невидим: Алли смотрела теперь живыми глазами и видела лишь то, что могли видеть живые люди. До тех пор, пока она остаётся в теле этого парня из UPS, Междумир будет для неё оставаться незримым. Как только улёгся первоначальный шок после вселения в чужое тело, Алли на короткий миг позволила себе насладиться новым состоянием, окунувшись в ласковое тепло июньского дня. Даже тяжесть посылки в её руках была приятна — ведь это чувство доступно только живым.

Она чуть помедлила у соседской двери, а затем развернулась и, не выпуская из рук посылки, направилась ко входу в собственный дом.

И вот она застыла на родном пороге — в точности как там, перед дорожным знаком с надписью «Добро пожаловать!». Она так долго ждала этого момента! Всё, что нужно сделать — это нажать на кнопку звонка. Всего лишь поднять руку, вытянуть палец — её палец! — и нажать. Никогда ещё живая рука не казалась ей такой тяжёлой.

Но тут, к изумлению Алли, дверь распахнулась сама по себе, и из неё выглянула женщина.

— Привет! Эта посылка — для нас?

Женщина, открывшая дверь, не была её мамой! Совершенно чужой человек. Ей было немного за двадцать, и на руках она держала ребёнка, которого очень заинтересовала большая яркая коробка.

— Занесите в дом и положите у лестницы, — пригласила женщина. — Мне расписаться?

— Э… а… Это не для вас.

Алли прочистила горло — до того её поразил «собственный» голос. Наверно, она никогда не привыкнет к мужскому тембру при вселении в тело представителя противоположного пола. Впрочем, это лишь самая незначительная из множества чисто мужских проблем. Трудно быть мужчиной.

— О-кей, если это не для нас, то для кого?

— Для Джонсонов.

— Для кого? — нахмурилась женщина, но тут же вспомнила: — А! Ну да, конечно. Время от времени к нам приходит их почта. Должно быть, время договора о пересылке истекло.

Значит, они переехали! Но кто из них? Это могут быть мама с сестрой. А что с папой? Алли по-прежнему не знала, выжил ли её отец в катастрофе.

— Не знаете, куда они переехали?

— Понятия не имею.

— Я слышал, у них случилось несчастье, — продолжала допытываться Алли. — Говорят, они потеряли дочь.

— Сожалею, но мне ничего об этом не известно.

И только сейчас Алли решилась задать самый главный вопрос:

— Сколько времени вы живёте здесь?

— Почти три года.

Алли прикрыла глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Значит, она провела в Междумире три года. Неизменная, нестареющая. Ей всё те же четырнадцать. Как могло случиться, что прошло столько времени, а она и не заметила?

— Ой, погодите-ка! — воскликнула женщина. — Кажется, я припоминаю! Я, конечно, не уверена, но, по-моему, они уехали в Мемфис.

Это вполне могло быть — мама Алли была родом из Мемфиса. Но значило ли это, что папа погиб, и мама продала дом? Как много вопросов, как мало ответов…

Женщина переместила ребёнка на другую руку, давая понять, что ей некогда разговоры разговаривать.

— Может, соседи знают больше, но они, в основном, просто снимают дома на лето.

— Спасибо. Извините за беспокойство.

Женщина закрыла дверь — несмотря на яростные протесты её сына, обнаружившего, что красивая большая коробка предназначается не ему. Алли обошла другие дома на своей улице, но без толку: многих соседей не было дома, а те, кто был, ничего не знали.

Алли вернулась к фирменному фургончику, последний раз втянула в себя ароматный воздух июня и вышла из тела работника. Конец процесса скинджекинга был столь же неприятен, как и его начало, а временами «тушка» так хорошо подходила своему «захватчику», что из неё очень трудно было вырваться, особенно если в чужом теле приходилось задерживаться надолго. К счастью, парень из UPS к таким не относился. Алли без особого труда выбралась из него, словно выскользнув из слишком большого комбинезона. На мгновение у неё закружилась голова, и девушку охватил небольшой приступ паники — так всегда происходит, когда дух отделяется от тела. Когда Алли открыла глаза, мир живых снова поблёк, будто вылинял — она вернулась в Междумир. Парня из UPS слегка шатнуло, он встряхнул головой, не понимая, что с ним произошло, и пошёл доставлять посылку куда положено. Он так и не узнал, что его тело на время «брали взаймы».

К Алли подошёл Майки.

— Ну что? — спросил он. — Ты их видела? Разговаривала с ними?

— Они переехали в Мемфис, — сообщила она, ещё не совсем оправившись.

Майки вздохнул.

— Да… Я так понимаю, это значит, что мы отправляемся в Теннесси?

Она улыбнулась ему извиняющейся улыбкой. Хотя, если честно, она не так уж и сожалела о случившемся. Конечно, то, что её дом больше не её дом, очень опечалило Алли. К тому же, если она хочет увидеть своих родных, придётся отправиться в долгий путь. Однако одновременно она ощутила облегчение и радость: до Мемфиса далеко, очень далеко, а это значит — она ещё какое-то время побудет с Майки! Она смотрела на него, и он казался ей выше, чем раньше, как-то величественнее, что ли…

Неудивительно.

— Ты уходишь в землю! — поставил её в известность Майки.

Алли засмеялась и протянула ему руку. Майки взял её бережно, но крепко, и вытянул подругу из зыбкой почвы.

Уходя, Алли не смогла удержаться и оглянулась на парня из UPS — тот направлялся обратно к своему фургону. Она не могла лгать самой себе и отрицать, что наслаждалась ощущением живой плоти, пусть и недолго. Скинджекинг — ужасно засасывающая штука: чем больше делаешь, тем больше хочется.

*** *** *** *** ***

Вот что говорит Мэри Хайтауэр о Междуглуши в своей книге «Осторожно — тебя касается!»:

«Искатели, которые побывали в диких, затерянных уголках Междумира и остались в живых, рассказывают о многих странных, мистических и опасных вещах. Правдивы эти истории или нет — для разумного послесвета неважно. Потому что каждый по-настоящему разумный послесвет знает, что лучше всего оставить дикое диким, а Неизведанное — неизведанным. Выход за пределы личной зоны безопасности всегда связан с риском, и я никому не советую этого делать. Подобное безрассудство приводит, как правило, к крайне нежелательным последствиям».

Важно отметить, что Мэри написала сии мудрые слова ещё до того, как взмыла в небеса.

Глава 5 Южный дискомфорт[3]

Нику ещё никогда не доводилось видеть города с таким огромным количеством мёртвых пятен. Их было столько, что речь, похоже, шла не об отдельных пятнах, а об одном, включающем весь город. Атланта в равной мере принадлежала обоим мирам. Улицы сохраняли покрытие, соединявшее в себе несколько эпох: и брусчатку, и асфальт, и грунт. Ночь освещалась как газовыми лампами, так и современными фонарями. Здания из различных эпох занимали одно и то же пространство — трудно было решить, которое из них — «доминирующая реальность». Ник, во всяком случае, понял одно: если раньше ему казалось, что он знает Междумир как свои пять пальцев, то теперь выяснилось, что он не знает ровным счётом ничего.

Их поезд медленно, осторожно катил по рельсам, по которым во время Гражданской войны шли эшелоны с убитыми и ранеными. По мере приближения к центру Атланты дороги живого мира стали пронизывать поезд; сквозь вагоны словно бы потекла асфальтовая река.

— Мы тонем! — завопил Джонни-О. — Погружаемся в землю! Остановите поезд!

— Не-а, по-моему, всё наоборот, — возразил Чарли. — Скорее, это улицы поднимаются. Мы же всё ещё на рельсах!

— Что-то у меня такое чувство, будто нас ещё и не такие сюрпризы поджидают, — «успокоил» друзей Ник.

* * *

Давным-давно, когда в Атланте разразилась война между железной дорогой и новым тогда средством транспорта — самодвижущейся повозкой под названием автомобиль, перед городом встала дилемма. Атланта была главным железнодорожным узлом Юга, здесь находилось такое множество поездов, что для автомобилей места не оставалось. Тогда городским планировщикам пришла в голову блестящая идея. Вообще-то понятия «городское планирование» и «блестящая идея» редко стыкуются, но в данном конкретном случае проблема была решена не только гениально, но и весьма элегантно.

Почему бы не построить автодороги над железнодорожными колеями?

Вот так и случилось, что, построив автовиадуки над железными дорогами, Атланта приподнялась почти на двадцать футов. Первые этажи зданий превратились в подземные, а вторые этажи — в первые. Потом, когда основным средством передвижения стали автомобили, железнодорожные колеи закрыли, подземные этажи забросили. Так родился андерграунд[4] Атланты. И хотя современный бизнес превратил часть его в торговые центры, настоящий андерграунд в Атланте принадлежит Междумиру.

Состав вкатился под землю, кругом воцарилась тьма, но улицу вокруг поезда начали заполнять послесветы, и их голубоватое сияние рассеивало мрак. Ребята — не десятки, а сотни — в буквальном смысле вырастали из-под земли; как и здания вокруг, они тоже происходили из разных времён и эпох. Их роднило одно: каждый держал какое-либо оружие — либо кирпич, либо кусок водопроводной трубы, либо бейсбольную биту и прочее в том же духе — словом, все были вооружены и очень опасны. Готовы к драке, если что.

* * *

— «От палок и камней нет вреда для костей»,[5] — продекламировал Джонни-О известную междумирную пословицу.

— «А словом можно больно ранить», — закончил Ник.

И это правда, потому что в Междумире имя-кличка может приклеиться намертво и начнёт диктовать, кто ты есть и как выглядишь, что испортило существование многим послесветам.

— Меня не палки и кирпичи волнуют, — сказал Ник, — а выражение глаз этих ребятишек.

И правда — глаза местных послесветов были полны угрозы: не подходи, мы сначала бьём, а потом разбираемся. Инстинкт самосохранения у них не оставлял места ни для каких других нормальных чувств.

— Хотят драться — да пожалуйста, насуём от души, — заявил Джонни-О.

Чарли обеспокоенно воззрился на Джонни-О, и Нику пришлось положить руку на плечо мальчугана, оставив на нём коричневый след. Джонни-О думает по преимуществу кулаками, но Нику совсем не хотелось ввязываться с местными ребятами в драку.

А тех всё прибывало, пока не стало казаться, что сюда собрались все послесветы Атланты. Тогда Ник скомандовал:

— Останови поезд.

Чарли повернулся к нему, и Ник мог бы поклясться, что послесвечение мальчика слегка побледнело.

— Шутишь, что ли? — пролепетал Чарли.

— Какие могут быть шутки.

Чарли ухватился за рычаг тормоза, но не сдвинул его — страх не позволял.

— Но глянь — они же не заступают нам дорогу. А если просто проехать, не останавливаясь? Глядишь, и вырвемся…

— С чего ты взял, что я хочу «вырваться»?

Чарли потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё дурацкую идею Ника:

— Ты что, хочешь отдать им все наши монеты?! Да во всём мире столько не найдётся!

А вот это была чушь: ведро никогда не пустовало. Но в одном Чарли был прав: не стоило вот так с налёту начинать «показывать фокусы». Увидев, что ребята исчезают, толпа может не так понять происходящее и перейдёт в нападение. У Ника, однако, имелась своя причина для остановки здесь.

— Доверьтесь мне, — призвал Ник своих товарищей, хотя, сказать честно, не до конца доверял самому себе.

Чарли вздохнул и потянул за рычаг. Паровоз шумно пыхнул паром и остановился.

— И что теперь? — спросил Джонни-О.

Ник подошёл к двери.

— Я скоро вернусь.

Джонни-О заступил ему дорогу:

— Я с тобой!

— Нет. Видишь ли… твои руки могут их испугать.

Джонни-О криво ухмыльнулся:

— А твоя рожа — нет?

Он прав.

— О-кей, — сдался Ник, — но ты эту ухмылку сотри. Я хочу, чтобы ты улыбался до ушей, как полный идиот. Сможешь?

Джонни-О набрал полную грудь воздуха, поднатужился и выдал улыбку, которой позавидовал бы самый безмозглый из идиотов. У него до того хорошо получилось, что можно было перепугаться. Наверно, детишки там, снаружи так и сделают, а тогда жди града кирпичей. Поэтому Ник отвёл Джонни-О в сторонку и прошептал:

— Честно говоря, я беспокоюсь за Чарли — как бы он не запаниковал. За ним надо бы присмотреть.

Улыбка оставила физиономию Джонни-О; он кивнул — да, мол, на всякий случай, надо. И громко провозгласил:

— Но, подумав, я решил, что лучше мне остаться и присмотреть за моим приятелем Чарли.

Чарли снова вздохнул — на этот раз с облегчением, услышав, что его не оставят одного.

Ник открыл дверь и сошёл по ступенькам. Послесветы отшатнулись, не спуская насторожённых глаз с появившегося перед ними чуда-юда. Ник не знал, слышали ли они о так называемом Шоколадном Огре, но даже если и не слышали, зрелище этакой физиономии произвело на них должное впечатление. В глазах этих ребят он окутался ореолом мистики, они стушевались, а, значит, у Ника появилось психологическое преимущество.

— Кто здесь главный? — спросил Ник.

Молчание.

— Что молчите? У такой большой группы уж конечно должен быть вожак.

По толпе пробежали шепотки, и чей-то голос — Ник не разобрал, кому он принадлежал — громко произнёс:

— Ты кого имеешь в виду — только нас или всю Атланту?

«Интересно!» — подумал Ник. Похоже, общество здесь имеет какую-то структуру. Может, у них даже и правительство есть?

— Когда я говорю «главный» — я имею в виду «самый главный», — ответил он.

Толпа вновь зашелестела, а когда шепотки умолкли, Ник сказал:

— Я буду ждать, — и пошагал назад, к поезду, приготовившись к встрече с верховным правителем Атланты.

* * *

Ник сидел в вагон-салоне. Ожидание затянулось на целый час. Может быть, они медлили нарочно. А может, просто им пришлось долго искать вожака. Ник был человеком справедливым и предпочёл истолковать сомнение в пользу ответчика. В конце концов он дождался. Парень, который вошёл в салон, оказался высоким и нескладным афро-американцем лет шестнадцати. Жалкие лохмотья, в которые он был одет, подсказали Нику мысль: а не был ли парень при жизни рабом? Однако полная достоинства осанка незнакомца, его уверенная, независимая походка говорили о том, что он пользуется авторитетом. Какие бы унижения ни перенёс этот парень при жизни, после смерти он поднялся высоко.

Он вгляделся в Ника и сказал:

— Что у тебя с лицом?

Должно быть, байки о Шоколадном Огре до Атланты всё-таки ещё не дошли. Ник не знал, радоваться ему или досадовать. Но как бы там ни было, отвечать на вопрос он не стал.

— Садись, пожалуйста, — пригласил он. — Давай поговорим.

Послесвет представился: Исайя. Однако руку для пожатия не протянул.

— Расскажи мне об Атланте, — попросил Ник. — Сколько вас здесь?

Кажется, Ник был не единственный, кто не хотел давать ответов. Исайя сложил руки на груди.

— Сначала ты. Что это за поезд? Никогда не видел раньше междумирного поезда.

— Мой поезд — это моё дело.

— Ну-ну. Хотя знаешь, как оно случается — был твой, станет мой.

Ник не был уверен, реальная ли это угроза или лишь демонстрация силы. Он решил показать, что тоже не лыком шит.

— Ты не заберёшь у меня поезд.

— Откуда такая уверенность?

— А оттуда, — ответил Ник, — что если бы тебе действительно хотелось забрать его, ты бы уже это сделал. Но мне кажется, ты не такой. Я думаю, ты человек чести. Интересно, как ты стал здесь вожаком? Наверняка сбросил какого-то подонка. И теперь у тебя полная поддержка, потому что здешние ребята тебе доверяют, я так понимаю.

Исайя улыбнулся.

— Вообще-то я сбросил целую уйму подонков. — Но улыбка быстро сбежала с его лица. — Честный я или нет, а ты впёрся на чужую территорию без разрешения.

— Как раз наоборот. Мы остановили поезд и просим разрешения на проезд, так что твои обвинения безосновательны. — Исайя остался невозмутим, так что Ник добавил: — К тому же, у меня есть кое-что, в чём вы нуждаетесь.

— Да? И что же это такое?

— Вести из широкого мира, — сказал Ник. — Новости с севера.

— Вот не думал, что у Междумира есть север, — парировал Исайя. — А если и так, то что творится там, на севере — нас не касается.

Ник выдержал паузу — должно же в этом парне проснуться любопытство. Так оно и случилось. Исайя наконец не утерпел:

— Что за новости…

— Слыхал о Мэри, Небесной Ведьме?

Исайя пожал плечами.

— Слыхать-то слыхал. Сказки. Все знают, что это чушь собачья.

— А вот тут ты ошибаешься.

И Ник рассказал ему всё, что знал о Мэри: о том, как она не давала сотням детишек покинуть Междумир и уйти в свет; как он, Ник, освободил их — прямо у неё под носом; и о том, что теперь она снова собирает под своё крылышко потерянные души, чтобы баловать их, играть роль любящей мамаши, а на самом деле — держать взаперти. К тому же на этот раз у него есть основания подозревать, что Мэри собирает армию.

— Ты про монеты, что ли? — спросил Исайя. — Ты дал им монеты! Это так ты их освободил?

— Ты знаешь про монеты?

Исайя кивнул.

— У нас они тоже когда-то были, но кто потерял, кто выбросил… Большинство ребят не знает, для чего они, но кое-кто — в курсе. — Он на мгновение задумался. — Мне хотелось бы думать, что мы их найдём. Когда по-настоящему будем готовы двигаться дальше.

— Может, где-то есть даже целое ведро монет — стоит и ждёт вас.

Вот и всё, что сказал Ник на этот счёт. Что-то подсказывало ему, что освобождение обитателей Атланты надо отложить на другой день.

— Возможно, придёт время, и каждый в Междумире должен будет выбрать ту или иную сторону, — продолжал Ник. — Я могу рассчитывать на тебя?

— Если надо будет выбрать сторону, я выберу её, когда придёт время, — ответил Исайя, сохраняя непроницаемое лицо игрока в покер. — А покуда мы беспрепятственно пропустим тебя через Атланту. Это всё, на что ты можешь рассчитывать.

Ник кивнул в знак признательности.

— Спасибо.

Исайя было поднялся, думая, что встреча в верхах окончена, но Ник ещё не всё выяснил.

— Ещё одно напоследок. Понимаешь, до меня дошли кое-какие слухи… Ты не будешь так добр разъяснить мне, правда ли это?

Исайя улыбнулся. Это была неожиданная улыбка. Искренняя.

— Что бы ты хотел узнать?

Ник прочистил горло, воспользовавшись паузой, чтобы как следует сформулировать вопрос. Но в конце концов решил, что лучше всего будет спросить напрямик.

— Что ты знаешь о «Потрошителе»?

Выражение лица Исайи осталось непроницаемым. Он тоже немного помедлил с ответом, как будто ему нужно было совладать с какими-то эмоциями, потом заговорил:

— Знаю, чтó о нём рассказывают… вот только не знаю, можно ли всему этому верить. Но проверять — спасибо, не хочется.

— А что рассказывают?

Исайя ухватился за подлокотники кресла.

— Его называют Зак-Потрошитель. Поговаривают, что он и при жизни был тот ещё гад, а после смерти — так вообще… Сволочь, каких поискать, и глуп, как бревно. Рассказывают, он до того ненавидит живых, что проникает в живой мир и вырывает у них сердца прямо из груди.

— Эктодёрство! — воскликнул Ник. Он не мог разобраться, чего в нём сейчас больше — восхищения или ужаса.

— Точно. Говорят — он может всё что угодно вырвать из живого мира и перетащить сюда… но он совсем трёхнулся. Говорят, такие способности к этому и ведут.

Ник кивнул. Он когда-то знал одного такого — Проныру. Эктодёрство было всего лишь одним из множества его талантов. Он повредился в уме. Или, может, эти способности полностью разрушили его личность. Как бы там ни было — он был истинным исчадием ада и засунул Ника в бочку с огуречным рассолом, где ему предстояло провести остаток времени до конца света. К счастью, судьба распорядилась иначе. При мысли о том, чтобы встретиться с ещё одним таким же мерзавцем, Ника пробрала дрожь.

— Это ещё не всё, — продолжал Исайя и вдруг заколебался, словно боясь произнести дальнейшие слова вслух. — Рассказывают, что Потрошитель может проникнуть внутрь послесвета и вытащить из него всё, что угодно. И рана, которая остаётся, не зарастает… а то, что он забирает… оно не восстанавливается.

— Но это же невозможно!

Ник знал: «плоть» послесвета не похожа на плоть живых людей. Раны бескровны и почти сразу же закрываются. Таковы реалии Междумира.

— Послесвета нельзя ранить! — сказал он.

— Кто его знает, — пожал плечами Исайя. — Может, это только глупые россказни. А может, и нет.

Наверно, Ник тоже повредился в уме, если ищет встречи с таким духом. Но с другой стороны — Мэри набирает себе армию, а у него что? Джонни-О и Чарли? Если он собирается когда-нибудь противостоять Мэри, он должен создать сильный альянс! Иначе шансов не будет.

Альянс…

Алли…

Интересно, где она сейчас? Конечно, Нику хотелось бы чисто по-дружески повидаться с нею, но он также проводил немало времени в раздумьях о её даре — таланте скинджекера. Что за великолепная способность! И устрашающая к тому же. Вернее, была бы устрашающей, попади она в неверные руки. Какое счастье, что Алли — человек глубоко порядочный и совестливый! Её талант мог бы склонить чашу весов на сторону Ника в случае открытого столкновения с Мэри. Однако Нику с тяжёлым сердцем приходилось признать, что может так статься — они с Алли никогда больше не увидятся. А это означало: он должен найти других послесветов, чьи уникальные таланты помогли бы ему выстоять против Мэри.

— Где я смогу найти Потрошителя? — спросил Ник.

Исайя вздохнул и рассказал, где, по слухам, искать означенного типа.

— Но предупреждаю — может, всё это только байки. Гарантии не даю, что он там.

Расставаясь, они пожали друг другу руки.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал Ник.

Исайя отвёл глаза.

— Вряд ли, — сказал он. — Потому что если ты найдёшь Потрошителя — обратно не вернёшься.

Глава 6 Челночная дипломатия

Рельсы кончились.

Нет, не у какого-то призрачного вокзала — просто оборвались, и всё. Должно быть, тот, кто прокладывал здесь железную дорогу, не довёл строительство до конца. Чарли вовремя успел затормозить, колёса завизжали и состав неохотно остановился всего в десятке ярдов от конца пути.

— Хорошо, что я заметил! — воскликнул Чарли. — Если бы мы соскочили с рельс, весь поезд провалился бы под землю вместе с нами.

Чарли отметил конец дороги на карте, которую царапал тут же, в кабине машиниста, на стене.

— Миль двадцать-тридцать назад была развилка, пути отходили на запад. Может, сдать туда? Посмотрим, куда ведёт та ветка…

— Потом как-нибудь, — проговорил Ник и повернулся к Джонни-О. — Оставшуюся часть пути пройдём пешком.

Джонни-О такая перспектива явно не обрадовала.

— Оставшуюся часть? До чего оставшуюся?

Ник не ответил. Вместо этого он обратился к Чарли:

— Чарли, будь здесь и присматривай за поездом. — Он секунду подумал и добавил: — Ты же подождёшь нас, правда?

— Само собой… если только эти атлантские подпольщики не заявятся…

Ник кивнул, и они с Джонни-О отправились на юг, пробираясь сквозь заросли живых кустов. Густые ветки щекотали им на ходу внутренности.

Наконец они выбрались на узкое шоссе, ведущее с востока на запад. Дорога бежала по плоской, лесистой территории Флориды. Ник повернул на восток, и друзья пошли по шоссе — по асфальту всё же идти легче, чем по вязкому, топкому грунту.

— Ты хоть когда-нить скажешь, куда мы топаем? — не выдержал Джонни-О.

Ник отвечал, не взглянув на спутника:

— Идём на восток, пока не упрёмся в побережье.

— Зачем?! Слушай, если ты хочешь, чтобы я был твоим телохранителем, то я хотя бы должен знать, какого мы прём невесть куда!

— Я никогда не говорил, что ты мой телохранитель. Если не хочешь идти со мной — не надо.

— Вот зануда! Нет чтоб просто ответить на вопрос!

Ник остановился и повернулся к спутнику, раздумывая, как много можно ему открыть. Если вообще стóит что-то открывать.

— Когда ты умер? — неожиданно спросил он.

— Чиво-о? Эт’ те зачем?

— Надо.

Джонни-О потупился, потоптался…

— Ну… это… Я точно не помню…

— Говори, про что помнишь.

Джонни-О потребовалось какое-то время, чтобы прошерстить остатки памяти.

— Когда я умер… когда я умер… Во! Тогда моим любимым радиоспектаклем был «Свистун».

Радио, подумал Ник. Значит, где-то тридцатые, может, сороковые годы…[6]

— Место, куда мы идём — уже часть моей истории, а для тебя оно — будущее. Поэтому что бы я ни сказал, у тебя только возникнет ещё больше вопросов, а у меня нет ни времени, ни охоты на них отвечать. — Ник повернулся и продолжил путь.

— Ух, как же ты мне надоел, — сказал Джонни-О. — Правда, ты мне никогда особенно не нравился!

И с этими словами поплёлся вслед за Ником на восток.

* * *

У великих трагедий — великие последствия. Эти грандиозные потрясения рвут ткань как нашего мира, так и того, что лежит по ту сторону. Когда от страшной потери содрогается всё сущее, Междумир принимает удар на себя, словно буфер между двумя мирами.

В один солнечный вторник — похоже, слишком много трагических событий приходится именно на вторник[7] — шесть астронавтов и одна школьная учительница предприняли попытку взлететь в небо. Вместо этого они ушли к звёздам.

Спроси любого, кто жил в то время, и окажется, что они до сих пор помнят мгновение, когда услышали или увидели, как космический челнок «Челленджер» взорвался на семьдесят третьей секунде после старта с мыса Канаверал. Картина ужасного взрыва запечатлелось в сознании человечества навечно, как в своё время — грибовидное облако над Хиросимой.

Земля скорбела о не только по погибшим душам, но по самой идее, ибо хотя полёты в космос всегда были и останутся опасным предприятием, в нас живёт невысказанная вера в то, что человеческая изобретательность и Божья милость обеспечат нам спокойное и безопасное вознесение в небеса. Однако во Вселенной существует извечное равновесие, и на каждый «Аполлон-13» найдётся свой «Челленджер». На каждое чудо — трагедия.

Но отвлекись теперь от яростного огненного фонтана в небе — историю не переделаешь. Взгляни лучше на мыс Канаверал, и ты увидишь космический корабль, вечно устремлённый в небо — он остался в Междумире в чудесный момент предвкушения полёта. Отсчёт до старта остановился и застыл навсегда на точке перед самым отрывом, потому что это та самая точка, когда ещё можно отменить запуск. Миг между надеждой и приговором.

Семь отважных душ в то утро ушли в непреходящий свет — и вечность открыла им свои врата. А Междумир отворил свои для величественного корабля, отправившего те души туда, куда уходят все.

* * *

— Чё это? Какой-то зáмок? — недоумевал Джонни-О, глядя на противоположную сторону лагуны — туда, где возвышалось исполинское чудо.

Ник простил другу его невежество. До этого момента он даже не пытался объяснить, куда они, собственно, направляются. Как такое объяснишь? Лучше пусть увидит своими глазами.

— Это космический корабль.

— Ты чё, думаешь, я совсем идиот?

В эту тему Ник углубляться не стал. Вместо этого он повёл Джонни-О по узкой дамбе на сам мыс. Дорога заняла гораздо больше времени, чем они прикидывали, и по мере приближения к огромному сооружению, Джонни-О больше не мог отрицать очевидного.

— Это и впрямь космический корабль! — Он оглянулся на Ника — с надеждой и сомнением. — Мы сможем его запустить?

— Думаю, лучше не надо, — отозвался Ник. — К тому же, мы не для того сюда пришли. — И прежде чем Джонни-О мог обрушить на него шквал других вопросов, сказал: — Что ты знаешь о Заке-Потрошителе?

Джонни-О моментально остановился и тут же начал погружаться в землю, но ему, казалось, было наплевать на этот факт.

— Ты чё, спятил?! Куда там этой идиотке Мэри и кретину МакГиллу до тебя! По части дурости ты переплюнул их обоих!

— Вероятно, ты прав.

— Если Зак-Потрошитель здесь, то это — единственное место во всём Междумире, куда я — ни ногой!

— Так возвращайся, — просто сказал Ник и пошёл дальше. Джонни-О вытащил ноги из земли и потопал за ним, беспрерывно ворча и чертыхаясь.

Зак-Потрошитель был легендой, а в легендах, особенно в междумирных, трудно понять, где правда, а где фантазии. Если в россказнях о Потрошителе вообще была хоть крупица правды. Однако Ник хорошо отдавал себе отчёт в том, насколько опасно связываться с эктодёрами. Исайя был не первым, кто рассказал ему о способности Зака-Потрошителя наносить невосполнимый вред послесветам. Если Зак-Потрошитель оторвёт тебе голову, то ты так и останешься безголовым и будешь вынужден таскать её с собой — в котомке за спиной, или под мышкой, или просто в руке, ухватив за волосы. Будет ли тебе больно — об этом никто ничего не знал. Хотя послесветы вроде бы и не должны испытывать физической боли, но в случае с эктодёрами никогда не угадаешь.

По всем этим причинам Ник, приближаясь к кораблю, испытывал в душе жуткий страх, но ничем не выказал его перед Джонни-О. Тот и так уже себя не помнил от ужаса. Где-то в отдалении, в живом мире, разбрехалась бродячая собака, но оба путника не обратили на неё внимания.

— Не, ты только глянь! — ошеломлённо протянул Джонни-О, глядя на массивное сооружение. — Он же прямо в воздухе висит!

Так оно и было: ракета-носитель с прикреплённой к нему орбитальной ступенью реяла примерно в полутораста футах над землёй. Ник знал: когда-то под кораблём была пусковая платформа; но поскольку такие платформы для челноков были передвижными, на гусеничном ходу, то её уже давно убрали.

— Корабль стоит на памяти пусковой платформы, — объяснил Ник.

— Интересно, что об этом сказала бы Мэри?

Ник проговорил, старательно подражая голосу Королевы сопляков:

— «Во всех postmortem[8] случаях, устойчивость памяти побеждает так называемые законы физики. Если тебе довелось наблюдать явления антигравитации, лучшим решением проблемы будет сразу доложить об этом лицу, облечённому властью».

Джонни-О с опаской покосился на друга:

— В фильмах ужасов сниматься не пробовал?

При ближайшем рассмотрении оказалось, что с одного бока корабля вверх вздымался шаткий стеллаж — кое-как сбитый из самого разного хлама, он был всего несколько футов в ширину. Больше всего это сооружение походило на поставленную на попа бобровую плотину. Стеллаж доходил до ракетных двигателей, а затем, прилегая к корпусу, карабкался до самого люка орбитальной ступени. А ещё на обширном мёртвом пятне под висящим в воздухе кораблём обреталось нечто, чего там совсем не должно было быть.

— Это… это… собака! — выдохнул Ник.

— Спасибо, объяснил. А то я сам не вижу.

Видеть-то Джонни-О видел, но пока ещё не «въехал» в то, что видел. Собака лаяла не переставая последние несколько минут. Ник привык «выключать» собачий брёх, так же как и все остальные звуки живого мира. Но эта собака не была живой. Она принадлежала Междумиру. И лаяла на них!

Пёс выглядел как результат неудавшегося генетического эксперимента. Дворняга, помесь ротвейлера с померанским шпицем. Огромный, как ротвейлер и доставучий, как шпиц.

— Э, стой! — дошло наконец до Джонни-О. — Эта псина — она здесь, в Междумире!

Померот сидел на цепи, прикреплённой к колышку в самом центре мёртвого пятна. Из чего следовал вывод, что кто-то его туда посадил. Джонни-О опять не догонял.

— Но… но… здесь же нет собак! Ты же знаешь, как говорят: «Все псы попадают в рай», ведь так? Ведь так?

— Кроме этого. Может, собачье небо взглянуло на это страшилище и отфутболило обратно.

Но тут сквозь лай донёсся другой звук — громкий треск, наподобие тех, что издаёт ломающийся сухой сук. «Это выстрел!» — сообразил Ник, и в то же мгновение пуля пронзила ему глаз. Толчок развернул его на сто восемьдесят и бросил на землю. Шоколад забрызгал траву, а померот залился таким бешеным лаем, как будто делал это последний раз в жизни.

Джонни-О заорал и кинулся на землю. Вот тебе и телохранитель. Хотя, конечно, Нику защита от пуль не требовалась. Он привстал на четвереньки, поморгал, и безболезненная «рана» тут же затянулась. Ещё через пару секунд глаз вернулся к своему нормальному состоянию. Ника просто застали врасплох, вот и всё. Снайпер в Междумире — всего лишь досадная помеха, не больше. Правда, мало приятного получить пулю в глаз. Ник окинул взглядом покрывавшие всё вокруг брызги шоколада и призадумался: интересно, откуда они? Только с лица или выплеснулись из самого нутра, когда пуля пробила его навылет? Неужели его внутренности тоже превратились в шоколад? Он тут же отогнал от себя эти мысли — если слишком много думать о таких вещах, они, чего доброго, станут явью.

Джонни-О, тут же вспомнив, что пулей его не возьмёшь, встал и посмотрел на возвышающийся перед ними корабль.

— Ну, стервец, я тебя в землю вгоню!

Ник поднялся с земли и тут же услышал ещё один выстрел. На этот раз пуля попала ему прямо в грудь, но поскольку он был настороже, то не потерял равновесия. Ему удалось разобрать, откуда стреляли. Спереди и сверху.

Из приоткрытого корабельного люка торчало дуло винтовки. Стрелок собирался поразить цель в третий раз. Ник подождал, пока не затянулась дырка в его галстуке, и закричал:

— Если ты собираешься опять палить в меня, то хотя бы имей мужество выйти наружу, чтобы я мог тебя видеть!

Ответом ему служил лишь осатанелый лай дворняги. Сжав кулаки, Ник с Джонни-О в арьергарде двинулся вперёд, готовый превратить обидчика в котлету. Прозвучал третий выстрел, но на этот раз пуля не задела никого из нападавших. Стрелок явно терял фокус — наверно, беспокойство о том, что враги могут добраться до стеллажа и вскарабкаться наверх (а именно это Ник и собирался сделать), мешало ему как следует прицелиться.

Наконец, сверху раздался голос — звонкий, мальчишечий. Говорящему было примерно столько же лет, сколько и нашим героям, может, чуть меньше.

— Эй, проваливайте! Кому говорят! Вы тут никому не нужны!

— Никому? — откликнулся Ник. — Хочешь сказать, что ты там не один?

— Нас тут целая куча. Да! Целый десяток. Так что давайте, проваливайте, а то щас как слезем вниз, так сразу пожалеете, что не вовремя сдохли!

— А ну, докажи! — потребовал Ник. — Если вас там целая шайка, пусть другие подадут голос!

Пацан на секунду заткнулся, потом крикнул:

— Ничего я тебе доказывать не собираюсь! У меня тут ружьё, а у тебя — ни шиша!

Он снова выстрелил и попал Джонни-О в плечо. Тот мгновенно погрузил палец в «плоть», и пока «рана» не успела закрыться, вытащил пулю. Зажав её в пальцах, он заорал невидимому снайперу:

— Вот залезу наверх, и ты у меня её сожрёшь, гад!

— Да ну? Насчёт сожрать — я ща на вас Кудзу[9] натравлю, он от вас потрохов не оставит! Кудзу, вперёд! Сожри их и преврати в кучу того самого, что вылезает с другого конца!

Однако когда друзья достигли мёртвого пятна под кораблём, грозный померот заскулил и сдал назад на всю длину цепи. Вот тебе и Кудзу.

Ник схватился за стеллаж и потряс его. Тот зашатался и загромыхал так, будто вот-вот развалится. Штуковина была кое-как сделана из связанных бечёвкой ножек стульев, велосипедных колёс, балконных решёток — словом, из всякого хлама, попавшегося под руку.

— Полезем по левой стороне, — сказал Ник. — У него тогда угол обстрела будет хуже.

Поначалу карабкаться было нелегко, но мальчики быстро наловчились. Когда они миновали ракетные двигатели, пацан выстрелил опять, но пуля врезалась в ржавую кроватную спинку — часть стеллажа. Упавшая сверху пустая гильза стукнула Джонни-О по макушке.

— Никогда не слышал, чтобы патроны переходили в Междумир, — сказал пострадавший. — Во всяком случае, сами по себе. Как думаешь — их сэктосдёрнули?

Ник решил держать своё мнение при себе, хотя теперь он был почти уверен, что Зак-Потрошитель найден.

Ещё один выстрел «в молоко», и снайпер захлопнул люк, так и не выглянув наружу. Ник и Джонни-О продолжали восхождение, стараясь не смотреть вниз.

— Если упадём, — сказал Ник, — то всего лишь приземлимся на мёртвое пятно. Ничего страшного.

— Ага. Если не промахнёмся.

— Может, нам повезёт приземлиться на Кудзу, — выразил надежду Ник — пёс снова зашёлся в лае.

По мере приближения к верхушке стеллажа, тот становился всё тоньше, карабкаться было всё труднее и труднее. Но наконец ребята добрались до закрытой двери. Потрошитель не показывался.

— Придётся ломать дверь, — сказал Джонни-О.

— Нет. Это герметичный люк; если он закрыт, снаружи в него никак не проникнуть.

— И что нам теперь делать? — крякнул Джонни-О. — Так и дадим ему там сидеть? Да он никогда оттуда не выползет!

Ник поискал взглядом обзорное окно шаттла, но не нашёл. С этой стороны вообще не было никаких окон, так что Потрошитель не имел возможности наблюдать за непрошенными гостями.

— Видел когда-нибудь, как черепаха прячется в свой панцирь? — спросил Ник. — Как заставить её высунуться наружу, знаешь?

Джонни-О пораскинул мозгами и понял, к чему ведёт Ник. Вопрос был: как долго им придётся ждать? Как долго смогут они без единого звука цепляться за стеллаж?

Послесветы способны пережидать время бесконечно, со сверхъестественным терпением, правда, при этом они, как правило, подбирают себе какое-нибудь приятное занятие. Оно может быть таким простым, как прыганье через скакалку, или таким сложным, как шахматный марафон — кому что нравится. Однако сидеть тихо, как мышка, на верхушке халтурного стеллажа — от этого даже у самого терпеливого послесвета съедет крыша.

Джонни-О по временам открывал рот, чтобы задать очередной вопрос или просто пожаловаться на свою горькую судьбу, но Ник успевал шикнуть на него до того, как тот издавал хоть звук. Наконец, даже Кудзу либо забыл о них, либо решил, что они теперь — часть стеллажа; во всяком случае, пёс перестал лаять.

Солнце село. Солнце встало. Медленно прошло по небу. Миновал полдень. Черепаха с ружьём не высовывалась из панциря. Ник, однако, решимости не утратил. А вот Джонни-О начал подозревать, что либо Потрошитель использовал свою монету и испарился на тот свет, либо решил больше никогда не покидать своё убежище.

Однако под вечер осаждающие услышали звяканье металла, и небольшой круглый люк начал открываться. Образовалась узенькая щёлочка — всего в дюйм шириной, едва достаточная, чтобы Потрошитель мог выглянуть наружу — но этой щёлочки нашим героям вполне хватило. Ник мгновенно сунул в неё пальцы и крикнул Джонни-О:

— Хватай его! Шевелись!

Потрошитель попытался захлопнуть дверь, но пальцы Ника помешали. Джонни-О ухватился за край люка и рванул изо всех сил. Люк распахнулся, и оба парня ввалились внутрь, сбив с ног Потрошителя — тот непрерывно сыпал многоэтажными ругательствами.

Палуба челнока была крохотной и очень загромождённой. Всё это здорово сбивало с толку, поскольку находилось в вертикальном положении: взлётные кресла, например, крепились к стене, а не к полу. Обзорный иллюминатор с тонированным стеклом располагался прямо над головой, и оттуда лился приглушённый свет.

— Убирайтесь! — визжал Потрошитель. — Это моё место! МОЁ!

Он кинулся было на визитёров в драку, но увидев чудовищных размеров кулаки Джонни-О, вытаращил глаза и быстренько уполз за кресло. Однако в таком ограниченном пространстве удирать было особенно некуда.

— Мы не хотим причинить тебе вред! — заверил его Ник.

— Это ты не хочешь! А я хочу! — завопил Джонни-О, пытаясь дотянуться до Потрошителя, но на пути его кулаков стояло кресло, а тот, кому предназначались эти кулаки, всё время уворачивался.

Пока Джонни-О и Потрошитель играли в кошки-мышки, Ник воспользовался моментом, чтобы оценить ситуацию.

Потрошителю на вид было лет тринадцать. Он носил серую форму армии конфедератов, включая и нелепую шапчонку. По всей палубе было раскидано самое разнообразное оружие, до которого Потрошитель всё время пытался дотянуться, но Джонни-О успевал отбросить его ногой подальше. Оружие не относилось ко временам Гражданской войны, оно всё сплошь было последних марок: современные автоматические винтовки, пистолеты, даже пулемёт, а уж о бесчисленных патронах и магазинах и говорить не стоило. Этот парень, возможно, и умер во время Гражданской войны, но арсенальчик у него — самый что ни на есть модерновый.

— Оставьте меня в покое, — орал конфедерат, — или я вам руки поотрываю!

— Только попробуй! — взревел Джонни-О, наконец добравшись до своего противника. Потрошитель попытался высвободиться из объятий Джонни-О, но руки у того были мускулистые и сильные. Тогда конфедерат сделал такое, чему бы Ник никогда не поверил, если бы не увидел собственными глазами. Потрошитель проник рукой сквозь физиономию Джонни-О и… вырвал из его головы мозг.

Джонни-О застыл в шоке. Ник ошалело глазел на это зрелище.

Мозг.

Вот он, в руках у Потрошителя.

Исайя, выходит, был прав.

Мозг Джонни-О выглядел, однако, не как настоящий мозг, а как его пластиковая модель: на нём печатными буквами было написано, за что отвечает та или иная часть извилин — наверно, такую модель Джонни-О видел в школе или ещё где. Это была память о мозге, и Потрошитель держал её в руке, словно гигантский грецкий орех.

— А-а-а-а-а-а-а! — взвыл Джонни-О в таком ужасе, какой может охватить тебя исключительно в том случае, если ты видишь пред собой собственные мозги. — Отдай сейчас же! Отдай!

Хотя «операция» не причинила парню никакой боли, но что-то во всём этом было фундаментально, ошеломительно не укладывающееся в голове. Дело не столько в том, чтобы наблюдать со стороны собственный мозг, сколько в том, что само твоё сознание теперь действительно «не укладывалось у тебя в голове», но при этом между ним и твоим телом продолжало оставаться что-то вроде беспроводной связи. Для Джонни-О это ощущение было куда хуже любой боли.

— А-А-А-А-А! — вопил он. — Положи обратно! Клянусь, не стану тебя трогать, только положи где взял!

— А может, раздавить его ногой, а? Шмяк-шмяк, а?

— Не-е-е-е-ет!

Ника зрелище беспомощного и униженного Джонни-О разъярило до такой степени, что он принялся искать что-нибудь для восстановления баланса сил. Наконец, нащупав ручную гранату, он выставил её перед физиономией конфедерата:

— Верни ему мозг, или я сейчас вырву чеку и задвину эту штуковину тебе в пасть!

Потрошитель только расхохотался:

— Нашёл, чем испугать! Если я разлечусь на кусочки, то всего лишь стянусь обратно, всего и делов!

— Да, — с язвительной усмешкой сказал Ник. — В теории…

Чем шире становилась ухмылка Ника, тем в большее беспокойство впадал Потрошитель.

— Что значит — «в теории»?

— А то и значит: пули и порезы — это одно, действительно заживают за секунды. Но если тебя разнесёт на клочки, то с чего ты так уверен, что они вновь сбегутся вместе?

Потрошитель о таком исходе дела явно не задумывался.

— Считаю до трёх. — Ник взялся за чеку, показывая, что готов выдернуть её. — Раз… два…

— Ладно, ладно!

Потрошитель подошёл к Джонни-О, который сидел и тихо скулил в уголке, обхватив руками безмозглую голову.

— На кой они мне, — буркнул конфедерат, — всё равно в них, небось, червей полно, — и вправил Джонни-О мозги.

Затем он вскарабкался по вертикально вмонтированным креслам, дотянулся до панели управления — и нажал кнопку.

Под несчастным Джонни-О, который всё ещё приходил в себя после операции на мозге, вдруг распахнулся люк, и «пациент» полетел в разверзшуюся под ним тьму. Ник слышал, как он стукался о стенки трюма; потом раздался грохот: Джонни-О врезался в содержимое грузового отсека.

— Что ты творишь? — заорал Ник.

— Ты следующий! — пригрозил Потрошитель.

Ник рассвирепел достаточно, чтобы выдернуть чеку и взорвать их обоих, но переборол себя. Вместо этого он принялся карабкаться наверх, к Потрошителю.

— Мы только хотим поговорить! Может, успокоишься и выслушаешь?!

— Я тебя предупреждал! — взвизгнул Потрошитель, воткнул руку в грудь Ника, обхватил пальцами память сердца и рванул на себя.

К обоюдному изумлению, Потрошителю не удалось вырвать из груди Ника то, что намеревался. Когда рука вынырнула обратно, в ней вместо сердца оказалась пригоршня шоколада.

Ника это ошеломило не меньше, чем Потрошителя, но он постарался ничем не выказать своего потрясения.

Потрошитель уставился на руку, потом на Ника, потом опять на руку… И впервые за всё время чокнутый конфедерат побледнел от страха.

— Кто… Что ты такое?

И хотя Ник упорно избегал произносить эти слова, увидев покрытую какао-массой руку Потрошителя, он не мог больше закрывать глаза на суровую действительность.

— Я Шоколадный Огр! — рявкнул Ник. — И ты меня очень… ОЧЕНЬ СИЛЬНО Р А З О З Л И Л!

Потрошитель застучал зубами от страха. Это зрелище доставило Нику удовольствие, которого он уже очень давно не испытывал. Потрошитель глаз не мог отвести от разъярённого лица Ника, вся его драчливость в одно мгновение улетучилась.

Что-то в глазах Потрошителя, да и не только в глазах — во всём его облике было не то. Ник не мог так с ходу в этом разобраться и отложил на потом.

— Что ты со мной сделаешь? — дрожа, пролепетал Потрошитель.

— Ничего. Если отпустишь моего друга.

Несмотря на страх перед Шоколадным Огром, Потрошитель заколебался… Однако Ник заметил, что тот бросил быстрый взгляд на некую зелёную кнопку на панели управления. Кнопка была покрыта прозрачным пластиковым колпачком — защитой от нечаянного нажатия.

Ник понял, что глаза Потрошителя выдали, на какую кнопку нажать, чтобы освободить Джонни-О. Значит, надо надавить на неё — и дело сделано. Ник потянулся к кнопке и откинул прозрачный пластик.

— Нет! Не трожь!

Ник насладился видом беспомощного ужаса в глазах Потрошителя и нажал зелёную кнопку.

* * *

Когда много лет назад послесвет по имени Зак-Потрошитель вселялся в челнок, он первым делом избавился от груза, загромождавшего его трюм — в Междумире все эти спутники и оборудование для экспериментов никому не нужны. К тому же трюм мог послужить отличным хранилищем для лучшей в Междумире коллекции оружия.

У Потрошителя имелось оружие и боеприпасы для самых разных родов войск. Сведя близкое знакомство со всеми военными базами на сто миль в окрýге, Потрошитель приобрёл ценные знания о том, где можно раздобыть самое лучшее вооружение, а уж навыком эктоворовства он владел в совершенстве — ему удалось сэктостибрить даже самое тяжёлое, неудобное для транспортировки оружие и перетащить его в Междумир.

В мире живых новости регулярно оповещали о пропажах оружия, которое они объясняли неразберихой в делах и халатным ведением учёта. Неудивительно — рациональный мир требовал рациональных объяснений. Как-то раз один морпех-неудачник попытался рассказать правду: он, дескать, видел, как через дыру в пространстве просунулась рука, издевательски помахала ему и улизнула обратно вместе с АК-47. Естественно, морпеху никто не поверил. Несчастного отправили на психиатрическое освидетельствование, после чего незамедлительно комиссовали.

Потрошителю на последствия его действий было плевать. Не плевать ему было только на его драгоценную коллекцию, которая занимала две трети грузового трюма…

…но тут появился Ник и открыл двери этого самого трюма.

Для Джонни-О всё началось с громкого механического скрежета, эхом отозвавшегося в массивных стенках грузового отсека. Бывший предводитель Крутых Сутан приземлился на гору оружия, но, ещё толком не придя в себя после краткосрочного пребывания в безмозглом состоянии, пока не мог сообразить, на что упал. Ворота грузового отсека, ведущие наружу, начали раздвигаться, словно театральный занавес, открывая великолепный вид на Атлантический океан. Гора под Джонни-О начала оседать, и только тут он увидел, что сидит на похожей на мерзкое крысиное гнездо куче всевозможного оружия и взрывчатки.

* * *

На палубе челнока в это время происходило вот что.

На краткий миг Нику показалось, что гул мотора, открывающего трюмную дверь, — это звук включившегося зажигания, и надавив на зелёную кнопку, он только что выстрелил их всех на орбиту вокруг Земли.

— Что ты наделал! — заверещал Потрошитель, вновь и вновь нажимая на кнопку, но остановить процесс открытия дверей было невозможно. — Они же сейчас раскроются на всю! Дурак ненормальный, это всё твоя вина!

Он ткнул пальцем в направлении трюма и застонал. Затем сорвался с места и метнулся ко входному люку. Ник последовал за ним. Оба проворно заскользили вниз по стеллажу. Трюмные двери медленно-медленно раскрывались. Спрыгнув на землю, Ник смог заглянуть в грузовой отсек, и в темноте увидел лишь какую-то шаткую груду не поймёшь какого цвета — то ли хаки, то ли металлически-серого, то ли того и другого одновременно. Тут и там из груды торчали винтовочные стволы и приклады, но страшнее всего были тупые рыла и хвостовые плавники, выглядывающие из этой чудовищной кучи оружия.

— Это что?.. Бомбы?!

— Мины, ракеты земля — воздух, самонаводящиеся бомбы, — ответил Потрошитель с ноткой гордости в голосе. — У меня, знаешь, всё самое лучшее!

Двери продолжали открываться, а куча оружия оседала всё быстрее. Несколько винтовок выпало из трюма и полетело на землю, находящуюся в полутораста футах[10] под кораблём. Кудзу с остервенелым лаем отскочил в сторону. Джонни-О с несколько озабоченным видом восседал на верхушке жутковатой горы.

— Не двигайся! — завопил Ник.

— Кудзу! — завопил Потрошитель. — Иди сюда, мальчик!

Пёс понёсся к хозяину, гремя цепью по бетону мёртвого пятна. Потрошитель наклонился над ним, пытаясь высвободить собаку из ошейника, а в это время над их головами, в распахнутом чреве висящего в воздухе корабля гора оружия начала угрожающе покачиваться.

— Эт ничё! — крикнул Джонни-О стоящему внизу Нику. — Всё нормуль, она не упадёт!

Он не видел того, что было открыто взгляду Ника, а именно: приклады и стволы зашевелились, и вся груда начала медленно ползти вниз.

Тут Ник кое о чём вспомнил.

— Твоя монета! — крикнул он.

Она должна была лежать у Джонни-О в заднем кармане — чтобы далеко не тянуться, когда он наконец будет готов к последнему путешествию. Сейчас был как нельзя более подходящий момент для этого путешествия, потому что, как сказал Ник Потрошителю, законы междумирной физики — это очень неточная наука, и даже сама всезнающая Мэри ничего не написала о том, что станет с послесветом, разорвавшимся в мелкие брызги.

— Возьми свою монету! — завопил Ник. — Поторапливайся!

— Да нет её у меня! Я её обратно в ведро кинул!

— Что?! Почему?..

— Там она сохраннее!

Потрошитель в это время в панике пытался освободить Кудзу. Ник подскочил к нему, но конфедерат вскинул на него дикие глаза:

— Лапы прочь от моей собаки!

Ник проигнорировал его выкрик, опустился на колени, быстро отцепил цепь от ошейника и приказал:

— А теперь беги!

Потрошителю второго приглашения не потребовалось. Он дал дёру — подальше от дребезжащей кучи боеприпасов и оружия; за ним по пятам нёсся Кудзу.

— Прыгай! — крикнул Ник своему другу, но Джонни-О вместо того, чтобы последовать совету и прыгнуть вниз, сиганул на стенку трюма и уцепился там за металлическую планку. Сила, с которой он оттолкнулся от горы оружия, привела кучу в стремительное движение — смертоносный хлам заскользил вниз, выпал из корабля и полетел на землю.

Ник стремглав бросился из зоны поражения. Он не стал нырять в кусты живого мира из страха, что, ударившись о землю, немедленно провалится, и ничто его не спасёт — он пойдёт к ядру планеты. Поэтому он просто мчался так быстро, как только несли ноги.

Он успел отбежать всего ярдов на двадцать, когда первые бомбы ударились о бетон.

* * *

Один из основных законов, которые обитатели Междумира познают сразу же после прибытия — это то, что перенёсшиеся вещи всегда делают то, что для чего они изначально предназначались. Корабли плавают, дирижабли летают, а электронные устройства действуют, даже не будучи подключены к источнику питания. К сожалению, то же справедливо и в отношении бомб. Они взрываются — особенно это касается эктовыдранных бомб, поскольку у них вообще нет причин для того, чтобы находиться в Междумире.

Если бы за происходящим у корабля кто-то наблюдал, он подумал бы, что челнок собирается улететь в небо. Под корпусом огромной ракеты полыхнуло пламя, взметнулся дым, и по мере того, как детонировали всё новые и новые бомбы, отдельные взрывы слились в один мощный залп.

Ника подняло над землёй и понесло по воздуху. Град шрапнели — рваных, обжигающе горячих кусков металла — обрушился на него и пробил в теле юноши огромное количество дырок, сделав его похожим на швейцарский сыр. Ник летел, а взрывы у него за спиной всё усиливались.

Наконец он ударился о землю живого мира и ушёл в почву так глубоко, что чуть не провалился безвозвратно. На поверхности осталась только голова, так что Нику потребовались все силы, чтобы вытащить себя из земли. Уйди он чуть-чуть глубже — и всё, ему бы не выбраться; сколько ни бейся, это приведёт только к тому, что пойдёшь вниз ещё быстрее. Но ему повезло, и он вытянул своё побитое шрапнелью тело наверх. Может, как раз дырки и помогли — сделали его легче.

К тому времени, как он вылез из земли, взрывы затихли. Ник осмотрел себя — раны были, как всегда, безболезненны, но ощущения-то всё равно не из приятных. Он понаблюдал, как затягиваются отверстия, и хотя они вскоре исчезли, «раны» оставили по себе продолжительное тяжёлое воспоминание, подобное тому, что оставляют в нашей душе кошмары.

Ник вернулся к кораблю, внутренне подготовившись к ужасному зрелищу останков челнока и… да, конечно, Джонни-О…

К его изумлению, ни шаттл, ни ракета-носитель ни в малейшей степени не пострадали и по-прежнему невозмутимо висели в воздухе. Должно быть, корабль был рассчитан на то, чтобы противостоять подобным эксцессам, а может, память его была так прочна и незыблема, что не пошатнулась бы ни при какой — намеренной или нечаянной — попытке разрушить это гордое творение человеческих рук. А вот о шатком стеллаже, сооружённом Потрошителем, этого сказать было нельзя. От него и воспоминания не осталось — и неудивительно. Ник и раньше подозревал, что стоило бы как следует дунуть на нелепое сооружение — и оно тотчас завалилось бы.

Он заглянул в ныне пустующий грузовой отсек и увидел Джонни-О — тот по-прежнему висел на стенке. Челнок был устроен так, что защитил его от ужасающего взрыва. Больше не в состоянии цепляться за планку, Джонни-О выпустил её и полетел вниз, испустив истошный, душераздирающий вопль. Он ударился о край трюма, отскочил, кубарем прокатился по хвосту, скользнул по двигателям ракеты и, наконец, пролетев полтораста футов до мёртвого пятна внизу, приземлился, использовав собственную физиономию в качестве шасси.

— Джонни! — вскрикнул Ник, рванувшись к другу.

Джонни-О сел, всё ещё в тумане.

— Я чё — взлетел на воздух и окончательно помер?

— Нет, — сказал Ник, — с тобой всё в порядке.

И точно — Джонни-О, как и сам космический челнок, вышел из переделки целёхоньким. Стоп. Кое-что всё-таки не пережило катастрофу. Сигарета, навечно приклеившаяся к его губе в тот самый момент, когда мальчишка умер, куда-то исчезла. Это и была единственная часть Джонни-О, которая пострадала при взрыве. Ник решил пока ничего об этом не говорить — пусть обнаружит сам, когда очухается.

Он помог Джонни-О подняться на ноги. Откуда-то сзади до них донёсся крик, полный абсолютного и полного отчаяния:

— Моя коллекция! — вопил Потрошитель. — Гляньте, что вы сделали с моей коллекцией!

Ник осмотрелся: завязанные узлом винтовочные стволы и обезображенные до полной неузнаваемости куски металла усеивали всё мёртвое пятно, а за его пределами в землю уходили остальные экспонаты собрания Потрошителя.

— Смотрите, что вы натворили! Смотрите, что вы наделали! Всё, всё пропало!

Ник не нашёл в своей душе ни малейшего сочувствия к страждущему Потрошителю и налетел на него:

— Что за идиот хранит у себя коллекцию боеприпасов и бомб?

— Сам ты идиёт! — ответствовал Потрошитель. — У меня теперь ни шиша нет — всё благодаря тебе!

И тут Ник кое-что понял.

Вообще-то понимать это он начал раньше, просто времени на размышления не было. Форма лица Потрошителя, его глаза, писклявый голос… Ник потянулся к шапочке-конфедератке и попытался сорвать её с головы пацана, но из этого, само собой, ничего не вышло. Как и собственный галстук Ника, шапчонка была неотъемлемой частью Потрошителя.

— Убери свои поганые лапы! — завизжал Зак-Потрошитель, яростно хлеща Ника по рукам.

Но Ник был уверен — никакой это не «Зак».

— Ты девочка!

Глаза Потрошителя сузились и дерзко уставились на Ника:

— А ты что — имеешь что-то против?

Глава 7 Пригоршня вечности

Во время Гражданской войны между Севером и Югом такое случалось не раз: мальчишки добавляли себе возраст, чтобы пойти на фронт. А девчонки, жаждущие военной славы, обрезáли косы и скрывали свой пол — и такое тоже случалось не раз. Правда, не у многих из этого что-то вышло.

Четырнадцатилетняя Цинния Китнер была одной из тех, кому повезло.

Мама назвала её в честь своего любимого цветка, но воинственная девица всегда ненавидела своё имя — ненавидела сам факт, что среди южных представительниц женского пола весьма распространены «цветочные» имена. Цветы — они же такие… ни то, ни сё! Ну что это за имена: Вайолет (фиалка), Роуз (роза), Магнолия? Тьфу! Своё она сократила в «Цин» и только отцу дозволялось называть её полным именем — Цинния.

К высшему обществу их семья не принадлежала, так что Цинния была не из знаменитых «южный красавиц». Изящные вещи и отличное воспитание — это не про неё; она, фактически, даже и в школе-то не училась. Жеманных девиц из высшего света Цин не ставила ни во что, рабства тоже не принимала, но любила отца и братьев, а они все ненавидели Север.

Потом Юг отделился от Союза, и началась война. Мать давно уже лежала в могиле, значит, она, Цин, единственная из всех Китнеров будет вынуждена торчать дома. Упрямая девчонка даже мысли не допускала о том, чтобы остаться на попечении соседок — вечно плачущих и ломающих руки в отчаянных попытках удержать своих мужчин дома.

Поэтому она отрезала косы, напрактиковалась в выпячивании челюсти, изменила осанку и походку, словом — постаралась выглядеть как её братья. А дальше просто подвалила удача. Что там сыграло роль — усталость или близорукость вербовщиков и офицеров, а может, то и другое вместе — но как бы там ни было, она сошла за представителя мужского пола.

Откуда ж было знать, что ей ещё долгое-долгое время предстоит играть роль парня…

Цин постигла та же участь, что и многих неопытных солдат: её убили в первом же бою. Один выстрел из пушки — и по милости судьбы всё кончено мгновенно и безболезненно. Её путь к свету в конце туннеля прошёл бы быстро и гладко, если бы на полдороге у неё в голове не мелькнула мысль: отец и братья, вернувшись с войны, не будут знать, что с нею случилось.

Есть некая сила, способная помочь уходящей душе сопротивляться притяжению света. Если душа занята только собой, сконцентрирована на самой себе, то мощности её мышления недостаточно, чтобы бороться с зовом вечности. А вот мысли о других могут наделить человека с сильной волей способностью сопротивляться практически чему угодно.

Цин понимала, что это за свет. Она осознавала, что умерла и с этим ничего не поделаешь. Уйти прямо в пылающую точку было бы легко и просто, но она никак не могла отбросить думы о своих родных, которые с ума будут сходить из-за её таинственного исчезновения.

Поэтому ей удалось оборвать полёт, и юная воительница задержалась на самом пороге, на последней грани между «здесь» и «там». А потом она сотворила кое-что до такой степени дерзостное, что сама Вселенная содрогнулась и одновременно восхитилась. Цинния Китнер сунула руку в свет и сжала кулак, а затем вытащила руку обратно, таким образом прихватив с собой крохотную частицу света. После чего нахалка развернулась и понеслась назад по туннелю, тем самым попав в Междумир.

Она не знала, что этот беспримерный поступок наделит её весьма специфической способностью.

Как у многих послесветов, её земная жизнь начала забываться, подробности её ушли в туман, но вот войну Цин помнила хорошо. Сто пятьдесят лет она продолжала свою службу — собирала оружие, придав тем самым смысл своему существованию. И горе той несчастной заблудшей душе, которая осмелилась бы сказать ей, что война давно кончилась! Ведь тогда какой прок во всём том, что она делала?

Несмотря на свою армейскую форму, Цин никогда не забывала, что она — девочка, потому что быть парнем ей, в общем, никогда и не хотелось, хотелось только, чтобы с ней обращались как с мужчиной — на равных. Она ненавидела свою конфедератскую шапчонку, не желающую отлипать от головы; ненавидела свой ёжик, не выражающий намерения отрасти. А больше всего ненавидела кличку «Зак-Потрошитель», которой наделили её другие послесветы. Но поскольку прозвище, как и форма, неплохо служило её целям, она научилась жить с ним.

Так продолжалось до того дня, когда заявился этот Шоколадный Огр и ограбил её подчистую.

В глубоком трауре Цинния пала на колени. Ничего, совсем ничего не осталось! Столько лет неустанных трудов — и всё насмарку! Что ей теперь делать?!

Кудзу потыкался в неё носом, пытаясь утешить хозяйку, но разве утешения тут помогут?!

— Ты всё, всё уничтожил…

Она бы не колеблясь прямо сейчас запустила руки в этого какаомордого пацана и выдрала из него всё, что можно выдрать! Вот только что толку? Ведь будет один сплошной шоколад!

Ник, однако, держался от неё на расстоянии — на всякий случай. Понятно — на союз она, конечно, не согласится. Хотя стоп… Если правильно сыграть, то, глядишь, она и станет союзником — пусть не из тех соображений, на которые он вначале рассчитывал, да какая разница?..

Он повернулся к Джонни-О и громко, так, чтобы слышала Потрошительница, сказал:

— Напрасно мы сюда пришли. На войне от неё никакого толку.

— Правильно! — рявкнула Потрошительница. — Пошли вон отсюда!

Ник повернулся, показывая, что уходит, и мысленно отсчитал: раз… два… три…

— На какой войне? — спросила воительница.

Ник улыбнулся — всё равно что ожидать грома после молнии. Он обернулся к ней:

— Не на той, которую ведёшь ты.

Потрошительница отвела взгляд в сторону. На её лице отразилась странная смесь стыда и ярости. Она, конечно, чокнутая, но с этим можно управиться, решил Ник. Может, её сумасшествие удастся слегка причесать и направить в нужную сторону?..

Джонни-О отвёл Ника в сторонку и зашептал:

— Чё-та она мне оч-чень сильно не нравится!

— Ерунда. Это потому, что она у тебя кое-что выдрала.

— А если она обратно начнёт выдирать всё что ни попадя?

— Я сделаю так, что не начнёт.

Цин не сводила с них глаз и прислушивалась: о чём они там шепчутся?

Ник вернулся к ней.

— После тщательного обсуждения мы решили, что ты всё же подходишь для несения военной службы.

Она насторожённо глянула на него.

— Какое у меня звание?

— Рядовой первого класса, ответственный за тактические полевые операции.

Ник, конечно, попросту выдумал это звание тут же, на ходу, но титул звучал так внушительно, что она призадумалась.

— А мне будет позволено выдирать оружие?

— Ты будешь выдирать то, что твой командир тебе прикажет. Не согласна — отправляйся обратно на свой корабль и делай, что заблагорассудится, хоть запусти себя на орбиту, мне всё равно.

Воительница хмуро покосилась на Ника, потом повернулась и бросила взгляд на космический челнок.

— Пробовала, ничего не вышло, — буркнула она. — Наверное, он запускается с какого-то другого места, оно пока ещё не в Междумире.

Она ещё немного постояла, задумчиво глядя на корабль, затем повернулась к Нику:

— Так что, мне нужно будет обращаться к тебе «сэр»?

— Да, — подтвердил Ник, подумав, что армейская дисциплина — это как раз то, что этой девчонке нужно. — Поскольку я ваш генерал, ты обязана обращаться ко мне «сэр». Это мистер Джонни-О, и он для тебя тоже «сэр».

— Меня зовут Цинния, — сказала Потрошительница, — но все зовут меня Цин.

Джонни-О скрестил руки на груди.

— Ещё чего — жать этой… руку!

Цин вздёрнула верхнюю губу в знак презрения:

— Да я сама тебе руки не подам! Не хватало ещё совать её в такие уродливые лапы!

В ответ Джонни-О сжал два ещё более уродливых кулака.

Ник вмешался, чтобы не допустить эскалации конфликта:

— Твоим первым приказом будет достать для нас что-нибудь.

— Меня она уже и так достала! — фыркнул Джонни-О. Скроив гримасу отвращения, он положил ладонь себе на голову, словно чтобы удостовериться, что мозги пока ещё на месте.

— Я имел в виду — достать из живого мира.

— И только? Я-то думала…

Она оглянулась, увидела в живом мире какую-то крутящуюся на ветру салфетку и небрежно выбросила вперёд правую руку. Свет вокруг неё слегка замерцал, рука пробила дыру в живой мир, схватила салфетку и вернулась обратно в Междумир. Портал тут же захлопнулся.

— Подумаешь! — хмыкнул Джонни-О. — Тоже мне, фокус-покус!

Она вручила добычу Нику.

— Вот. Может пригодится обтереть весь этот шоколад. — И добавила: — Сэр.

Ник посмотрел на салфетку в её руке и подумал: чтобы справиться с его не совсем обычной кожной проблемой, одним потрёпанным клинексом не обойтись.

— Впечатляюще!

— Расскажите мне о вашей войне!

Ник немного помолчал, соображая, как бы ей всё это преподнести.

— Что ты слышала о Мэри, Небесной Ведьме?

Цин взглянула на Ника, потом на Джонни-О, потом опять на Ника.

— О ком? — Она взглянула и на Кудзу, как будто пёс мог подсказать, о ком речь, но тот лишь повилял хвостом.

Ник вздохнул в притворном сокрушении. На самом деле это очень хорошо, что она не слыхала о Мэри — легче будет настроить её в нужном направлении.

— Пойдём, — сказал он. — Я расскажу тебе о Мэри по дороге.

И тут, наконец, Джонни-О пощупал свою губу и возопил:

— Эй, где мой «кэмел»? Что случилось с моим «кэмелом»?

— О чём это он? Не было тут никаких вонючих верблюдов![11]

— Моя цигарка, ты, полумужик недобитый!

Ник не стал ввязываться в их перепалку и повернулся к «Челленджеру». Хлипкий стеллаж исчез, и теперь ничто не маскировало тот совершенно потрясающий факт, что корабль висел, ни на что не опираясь; вернее, он опирался на невидимое воспоминание о пусковой платформе. Память в Междумире была силой куда более могущественной, чем гравитация. Она могла удерживать многотонную махину в воздухе. Она могла медленно превратить человека в шоколад.

В голове Ника уже начал складываться план, в котором умениям Цин отводилась немаловажная роль, но делиться им с кем-либо юноша не был готов — по крайней мере, пока.

Тем временем драма продолжалась.

— Как же я буду без моего «кэмела»? — горестно причитал Джонни-О.

— Может, Цин раздобудет тебе никотиновый пластырь? — предложил Ник.

— Ещё чего! А от жилетки рукава те’ не надо? — окрысилась Цин на Джонни-О и добавила, вложив в это словечко всё своё ехидство: — Сэр!

— Ты глянь, она знает, что такое жилетка! — не остался в долгу Джонни-О.

Ник едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Всё понятно — эта парочка была словно создана друг для друга. Пусть потешатся, он не будет мешать.

Они отправились в обратный путь, а космический корабль остался парить на точке запуска — терпеливый, величественный, вечно устремлённый к звёздам.

Загрузка...