Мальбом: Хоррор-цикл

Композиция пятая Чокин хазард

Томик сложился, выбив «пуфф» импотента - ни пыли, ни звучности.

И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто - здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.

Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным «пуффом». Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.

- Крошка! - визгливо закричал Граган. - Поди ко мне.

И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.

- Ягодка, - крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле. - Что это такое? Что ты мне дала?

Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.

- Что ты мне всучила? - Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана. - Тебе это нравится?

- М-м, - Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.

Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.

- Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца? - спросил он, недоверчиво моргая.

Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.

- Ужасно! - Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным. - Уж-жасно! - повторил Граган, качая плюшевой головой. - У него плачут на похоронах! У него -неслыханное дело - со-жа-ле-ют!! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!

Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился:

- Не заговаривай мне зубы! - предупредил он Крошку, хотя она не проронила ни слова. - Мне душно в твоем обществе, я задыхаюсь. Ты покупаешься на дешевый эпатаж, ты накачиваешься модой, словно этим твоим проклятым коктейлем. Ты пресытилась, тебя тянет на мертвечину.

Крошка отставила стакан и навалилась всем телом:

- Ты глупый, ты зажатый, - продышала она. -Тебе же понравилось, признайся!

Грагана передернуло. Он выбрался из-под Ягодки и начал взволнованно прохаживаться по спальне. Супруга покровительственно улыбалась из кресла, всем видом показывая, что ей давным-давно известна подоплека этого фальшивого, постыдного театра.

Граган знал об этом и разозлился всерьез.

- Прекрати так улыбаться! - потребовал он. - В твоей улыбочке есть что-то мерзкое, сексуальное.

- Почему же сексуальное должно быть мерзким? - притворно удивилась та, уже давно находившая удовлетворение от общества лакеев второго звена.

- Потому что в данном особом случае твоя блудливая гримаса вызвана прочтением редкой гадости... мерзости! Нечистоты, гнусная дрянь, гноище!...

Граган в сердцах ударил себя кулаком, промахнулся мимо ладони и содрал перстнем полосочку кожи. Крошка перестала улыбаться. Перезрелые вишни в сахаре, на которые были похожи ее зрачки, превратились в колючие ежики замороженного фруктового сока.

- Я тебе опротивела?

Тон ее голоса был под стать глазам, ледяной.

- Нет, - через силу выдавил Граган и тяжело вздохнул, старательно подбирая слова в свое оправдание. - Просто. Мне. Тошно. Когда я думаю. Что кто-то способен жалеть мертвецов. Что кто-то может не хотеть с ними расстаться. Обливаться слезами. Потерять аппетит и сон. Ведь если продолжить, то он, этот больной и несчастный выродок, этот извращенец, должен испытывать удовольствие от их соседства. Дешевый, повторяю, эпатаж, грубый и надуманный парадокс для пресыщенных, декадентствующих матрон.

Граган, хотевший мира, на деле взвинтил себя до предела и уже не заботился о последствиях своих выражений. Крошка привстала, но он осадил ее властным жестом:

- Сиди! - и Граган заспешил, желая закончить мысль. - У нашего автора извращенное мироощущение. Он целенаправленно уничтожает утопию сразу же, как только ее создает. Похороны на третий день после смерти - это банальная утопия. Но слезы и даже - о, гнусность! - специально нанятые плакальщицы - какой болезненной фантазией нужно обладать, чтобы вообразить себе такой род деятельности? - так вот, вся эта свора причитающих, приглашенных спецов пускается в горестный рев. Откуда он вытащил этих древнегреческих хоэфориков, что якобы совершали ритуальные возлияния на мерзких могилах? И утопали в слезах? Я уверен, что выдумал. Это уже даже не антиутопия, это грезы нелюдя. Автор, видимо, считает себя демиургом, который черпает удовольствие в возможности изгадить собственное совершенное творение - намекая, конечно, на склонности подлинного Создателя. Но в том-то и пакость, что подлинному Создателю такие помыслы чужды, это клевета, и автор умышленно передергивает, приписывая ему собственную патологию...

На сей раз возбуждение Грагана казалось искренним, и по такому редкому случаю в кресле смягчились, прощая обидные речи. Крошка-Ягодка не осталась в долгу и проявила столь же искренний интерес:

- Я знаю, почему ты так горячишься, - заметила она вкрадчивым голосом, вся подбираясь. - Он задел в тебе тайные струны. Тебе самому хочется побывать в роли плакальщика. Может быть, тебе даже хочется, чтобы тебя самого, когда ты умрешь, оплакали.

Граган прикрыл рот ладонью, как бы сдерживая рвоту. Качая головой, словно в приступе негодующей немоты, он схватил стакан с недовыпитым коктейлем и выбросил из него соломинку.

- Мало ли темного в человеке? - спросил он риторически, с пафосом. - Я знаю, что немало. И напрасно ты считаешь меня ханжей. Даже если - если, повторяю - все это правда, то к чему тащить на свет вещи, которые давно похоронила сама природа, поскольку они противны самой жизни?

Он поднял стакан.

В стакане отразились зеркала, хрусталь, а с ними - все, что было в супружеской спальне: смягченная мебель, узорчатые полочки, полированные столики с фруктами в вазах, светильники, фарфоровые безделушки, ковры и два холста со сценой охоты и видом Небесного Града; отражения, отскочив от многих поверхностей, столкнулись и пересеклись в тысяче невидимых глазу точек, наполняя столь же скрытым содержанием каждый кубический дюйм пространства.

И тут же вся эта растиражированная вселенная скатилась в бесшумный хаос. И мир закувыркался, меняя местами охоту и Град; где пели ангелы, теперь уже впивались клыки, а груши и персики, слипаясь в пестрый конгломерат, взлетели к лепным украшениям под потолок, обернувшийся ворсом напольного ковра. Стакан перевернулся и выпал, так как пальцы Грагана нашли себе более важный, не терпящий небрежения объект: его собственное горло. Глаза же Грагана выкатились из орбит, а лицо сделалось фиолетово-закатным. Он кашлял и кашлял, но ломтик лимона надежно перекрывал ему трахею, и Граган умер через две минуты, но не от удушья - у него лопнул сосуд в мозгу.

- Я попрошу тишины, - Секретарь адресовал эту просьбу в первую очередь юной Сибилле Граган, которая без устали ерзала на пуфике и шумно сосала большой палец. - Это рутинная процедура (Сибилла не поняла), вы знаете, но я обязан зачитать вам стандартный текст - как, скажем, полицейские, простите за неуместное сравнение, зачитывают права своим задержанным. Не сочтите за намек. Мы дышим одним воздухом.

Госпожа Граган глубоко вздохнула и опустила руку в карман жакета. Она нашарила там нечто и, убедившись в присутствии этого предмета, послушно потупила глаза. Лицо ее, еще недавней Ягодки-Крошки, налилось красным соком. Ей было стыдно, она волновалась, но полнилась решимостью.

Секретарь тоже вздохнул, потянулся и взял со стола принесенную им толстую черную книгу с золотым тиснением. Госпожа Граган успела прочесть ее название: «Мальбом».

- Итак! - Секретарь нацепил очки, распахнул книгу на заложенном месте и начал читать. Все листы в книги были ламинированные. - В соответствии с параграфом третьим Ритуального Уложения, гласящим о Натурализации, а также физической и психологической Ассимиляции События и последствий Распада, утвержденным специальным указом от двадцать седьмого-двенадцатого... м-м, ладно, пропустим... и скрепленным подписью советника первого ранга Ферта, равно направленным на изживание бремени распада и должное восприятие теневых аспектов бытия, а также оздоровление психических резервов и ресурсов во имя эффективного решения глобальных государственных задач... так, пропустим, но только молчок! ...членам семьи почившего в бозе или лицам, их заменяющим, предписывается Первое: задействовать почившего во всех аспектах совместного проживания, существовавших на момент События. Второе: обеспечивать соблюдение санитарных и гигиенических норм при выполнении Первого. Третье: выдерживать предписанный режим на протяжении шести месяцев с момента События. Четвертое: беспрепятственно предоставлять органам надзора возможность контролировать выполнение Первого, Второго и Третьего. Пятое: лица, замеченные в несоблюдении Первого, Второго, Третьего и Четвертого, несут административную и уголовную ответственность в установленном законом порядке.

Пятое Секретарь отбарабанил в ускоренном темпе, всем видом выказывая смущение и неудовольствие, вызванные обязанностью прочитывать такие неприятные вещи.

- А где будет папа? - громко и со слезами на глазах осведомилась Сибилла Граган.

- С нами, дорогая, - отозвалась мать. - Ну-ка, покажи мне глазки. Мне показалось, или сейчас действительно что-то произойдет?

Сибилла испуганно заморгала.

- Детское блаженное неведение, - сочувственно заметил Секретарь, отложил книгу и раскрыл уже папку, но очень похожую на книгу, и с тем же названием. У госпожи Граган дернулась щека. - С сегодняшнего дня она начнет взрослеть, - Секретарь вынул ручку, поставил галочку и подсказал, где расписаться.

- Господин Секретарь, можно мне попросить вас пройти со мной на одну минуту, - госпожа Граган встала. - Сибилла, сиди здесь и ни к чему не прикасайся. Прошу вас, пройдемте в гостиную.

Секретарь чуть нахмурился и нехотя отложил Ручку.

- Сударыня, мне прежде хотелось бы...

- Это займет ровно минуту, - она подхватила его под колючий рукав и потянула за дверь. - Буквально на пару слов...

Стоило им выйти, как Сибилла соскочила с пуфика и приложила ухо к замочной скважине. До нее донеслись обрывки яростного диалога:

- Господин Секретарь! ... я знаю, что бывают исключения...

- Сударыня...

- Пять! Не шесть месяцев, а пять...

- Сударыня, как вы можете просить меня...

- Возьмите, это вам... мы одни... здесь немного, но...

- Тягчайшее должностное преступление...

- Говорю вам, никто... Здесь нет ушей. Сошлитесь на детскую поправку...

- Но в вашем случае... возраст...

- Берите же, не стойте!...

- Пусть так, но я...

- Пять, господин Секретарь!

- Хорошо, но мне нужно связаться... такие вопросы... коллегиально...

- Понимаю... вот еще... этого достаточно?

- Повторяю, мне следует связаться с... Комитет решает... право ускорить... Но статус может выдать...

- Мы постараемся! Я обработаю его щелоком... Я лично состригу лишнее... Зубы... Подскажите - их что? Они сами, или мне...

- Обождите, сударыня.

Сибилла отпрыгнула от двери, вернулась на пуфик и только-только сунула палец в рот, как вышел взволнованный, разгоряченный Секретарь. Он быстро прошел к телефонному аппарату, изготовленному в виде морской раковины, нащелкал номер и приложился ухом к раковине поменьше - слушал шум моря, лишь одному ему ведомого, совсем как Сибилла только что слушала у двери, но только таясь не наружно, а как бы вбираясь в себя.

Вскоре набормотавшийся Секретарь вздохнул, пригладил волосы и молча показал вошедшей госпоже Граган растопыренную пятерню: пять. Пять, а не шесть.

Та возвела глаза к лепному украшению и вскинула полные руки, благодаря все то, что почитала выше себя, а Секретарь суетливо переложил пачку из брючного кармана в сюртучный тайный внутренний и застегнулся на все пуговицы.

- Мама, а все-таки - что стало с папой? - спросила Сибилла, когда Секретарь покинул их дом.

Госпожа Граган задумалась.

- К некоторым людям, - сказала она после паузы, - приходит злобный демон по имени Чокин Хазард. Как правило, он выбирает себе в жертву самых добрых, самых достойных людей. Как твой папа. И превращает их...

Она запнулась.

- В чудовищ? - обмирая, подсказала Сибилла, готовая верить всему, ибо мир ее рушился.

- Не совсем, - госпожа Граган налила себе ликеру. - Он превращает их в мертвецов, которые с каждым днем становятся все неприятнее. И все расстраиваются, поэтому закон...

- Что это такое - закон? - перебила ее Сибилла.

- Порядок. Порядок велит нам пережить наше горе и превратить его в праздник. Ты помнишь, как воду превращали в вино, и все веселились? Потому что, дорогая моя, жизнь всегда торжествует и жизнь всегда побеждает. Она всегда права...

Говоря это, госпожа Граган вдруг раздосадовалась на себя за недавнюю книгу. Покойный Граган представился ей образчиком здравомыслия и добродетели. Она позвонила в колокольчик. Вошла служанка - бледная, с перекошенным лицом.

- Стол накрыт? - строго осведомилась у нее госпожа Граган.

Та быстро, с перепуганной угодливостью закивала и сделала впопыхах реверанс, которого с нее никто не спрашивал.

- Пойдем, дорогая, - госпожа Граган стиснула плечо Сибиллы. - Время обедать. Я очень надеюсь, что за столом ты будешь держать себя в руках.

Они миновали гостиную, пересекли коридор. Госпожа Граган выпустила плечо и обеими руками налегла на дверные створки, распахивая их внутрь обеденной залы.

Граган сидел за столом.

Он был одет к обеду.

На нем была просторная рубаха навыпуск, поверх которой неподвижно дыбилась накрахмаленная салфетка; ниже были воскресные брюки, поверх которых постелили вафельное полотенце - свинство Грагана за столом было общеизвестно, хотя в иных отношениях он слыл человеком утонченным. Впрочем, полотенце и брюки домысливались, скрытые скатертью. В правую руку Грагана был вложен нож, в левую - трезубая вилка. Он восседал с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом. Граган выглядел так, будто только что отжал языком некий редкий деликатес и замер, прислушиваясь к ощущению. Могло показаться, что он раскусил жабу.

Сибилла попятилась.

- Мама, он будет сидеть с нами? - прошептала она.

- Конечно, - через силу улыбнулась госпожа Граган. - Это же папа. Ступай на свое место и не забудь повязать салфетку.

Та не шевельнулась.

- Я не хочу есть.

- Иди на свое место! - госпожа Граган взвизгнула так, что Сибилла подпрыгнула и боком, сама того не сознавая, подскочила к столу. - Сядь! Ты же видишь - я сажусь и вообще веду себя, как обычно. Возьми ложку и начинай есть.

- А молитву теперь не надо?

- О Боже, - вдова прикрыла лицо ладонью. - Разумеется, надо.

Они сидели друг против дружки; обе сложили руки лодочкой и пригнулись, закрыв глаза и бормоча скороговоркой благодарственные слова. Граган возвышался во главе стола и царственным видом - вопреки холодной неподвижности и утрате всяческих связей с жизнью - каким-то колдовским образом приближал к ним Того, кому они возносили хвалу. Точнее, не возносили, а словно высыпали ее изо ртов в подставленные тарелки.

В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, «когда ему унести господина».

- Подите вон! - та ударила ладонью по скатерти. - Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.

Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.

- Его будут кормить с ложечки? - жалобным голосом спросила Сибилла.

- Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.

- А почему у него горло зашито?

Госпожа Граган метнула взгляд на шов, выступавший над салфеткой.

- Потому что пришлось вынимать... то, что туда положил Чокин Хазард.

- Лимон?

- Да, лимон.

- Значит, лимоны есть нельзя?

- Почему же нельзя?

- Но их ведь приносит Чокин Хазард.

Госпожа Граган мучительно улыбнулась:

- Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь - голодать?

Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон.

Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.

- Гущу кладите, - предупредила вдова. - Жидкое выльется.

Управляющий отважился:

- Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что...

- Пять! - отрезала госпожа Граган.

Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц - максимальный дозволенный срок.

Изо рта Грагана вытекла струйка.

- Оботрите ему губы! - приказала госпожа Граган.

Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.

- Сибилла, ешь! - внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу. - Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.

Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.

- Как - гулять? - спросила она чуть погодя.

Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.

- Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, - она с усилием сглотнула подступивший ком.

Сибилла снова перестала есть и опустила голову.

- Мама, мне противно, - прошептала она.

Та, против ожидания, не рассердилась.

- Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи... в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?

Сибилла ответила отрицательно.

- Мы жалеем не душу, а тело, - госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения. - Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами. - Тон ее невольно стал торжественным. - И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?

- На небе, - быстро ответила Сибилла.

- Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас... выучить нас... не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?

- Это больно, - поежилась Сибилла.

- Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, - согласилась госпожа Граган, - но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.

Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его Душу.

- Потребует щелока - да ради Бога, у меня все наготове, - похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. - И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.

- Мигом кости-то попрут, - заметила на это кухарка.

- Известное дело, - кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. - Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.

...Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше - за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.

Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.

- Чокин Хазард, - позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. - Чокин Хазард, ты там?

Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.

- Мама! - закричала Сибилла.

- Что тебе? - отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. - Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?

- Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.

- Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.

Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.

Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало - что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.

Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.

- Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?

- Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, - отвечал Секретарь.

Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному - на счастье, весьма просторному - супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну - жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.

В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.

Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.

Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.

«Поцелуй на ночь, - содрогнулась она. - От этого меня никто не освобождал».

Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.

«Поцелую», - решилась она.

Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.

Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.

Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу - являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.

За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.

- Видишь ли, - говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. - Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»... ты понимаешь, что это такое?

Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь - до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.

- Мы выбьем эту нездоровую скорбь, - доверительно сообщал Секретарь и облизывал ложку. - Пяти месяцев вполне достаточно для искоренения любого неудобоваримого чувства к трупу. Это проверено.

- Мир катится в пропасть, - вещал он в другой раз, бросая странные взгляды на притихшую, осунувшуюся госпожу Граган.

Сибилла ловила эти взгляды и загадывала, чтобы тот выпил того же коктейля, что выпало выпить папе, и сел на его место, а папа -на место Секретаря. На худой конец, он мог бы выпить тоника с аконитом.

Секретарь, в свою очередь, ощущавший неодобрение Сибиллы и наталкивавшийся на очевидное равнодушие госпожи Граган, начинал говорить быстрее:

- Я приметил в вашей спальне модный роман. Моя бы воля - я высек бы автора публично, при большом стечении зрителей.

Госпожа Граган, памятуя, что модный роман явился косвенной причиной ее нынешних мучений, внутренне соглашалась с Секретарем, но внешне оставалась безучастной: ей был противен этот въедливый выжига-соглядатай.

Секретарь, не найдя ножа, взял его у Грагана и стал нарезывать мясо.

- Не за горами времена, - произнес он с надрывом, - когда смерть под влиянием таких вот, с позволения сказать, художественных опусов, станет радостным переживанием - запретным, конечно, и оттого еще более притягательным. Помните? «Все, что гибелью грозит, для сердца... м-м... смертного таит неизъяснимое блаженство». Вы это уже проходили в школе? - обратился Секретарь к Сибилле.

Та пожала плечами: не помню.

- Да, - не унимался секретарь. - Изобретут специальные замедленные препараты с гибельным и насладительным действием. Наподобие наркотиков, но с верным летальным исходом. За их покупку и продажу виновные будут подвергаться уголовному преследованию. Потом вообще... - Он лихорадочно ослабил узел галстука. - Смерти начнут искать везде, как запредельного удовольствия. От людей будут прятать ножи и веревки... Станут искать маразма, который -та же смерть, то же автоматическое удовольствие...

- Пожалуйста, прекратите, - не выдержала и взмолилась госпожа Граган. - Меня сейчас вырвет. Сибилла, иди к себе в детскую... поцелуй господину Секретарю руку... теперь мне... теперь папе... иди.

Прошло четыре месяца. Грагана уже не носили, его возили по полу из комнаты в комнату, из залы в залу, и он, как слизняк, оставлял за собой мокрый след - полосу, предотвратить которую не удавалось даже одеванием Грагана в двойные брюки, которые все равно мгновенно промокали.

Он начал вздыхать, словно раздавленный гриб-пыхтун; из него то и дело вырывались тошнотворные клубы невидимого газа. Его приволакивали в спешке, с пришепетывающей руганью, а Секретарь, который с опереточной неожиданностью объявлялся в дверях, запрещал растворять окна и подтирать за усопшим. Пятясь, он распахивал за собой дверь за дверью, открывая дорогу к месту очередного граганова бдения, будь то рабочий кабинет, столовая, спальня, совмещенный санузел, где Грагана купали в пенистом шампуне зеленоватого, под стать купальщику, цвета.

- С нелегким паром! - так Секретарь приветствовал Грагана, закутанного в банное полотенце. И Граган мог ответить ему лишь отпечатком собственного тела на махровом полотнище, своеобразным негативом - если, конечно, содержимое шершавого валика могло иметь хоть какую-то связь с позитивом.

Эта связь была под вопросом - во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.

Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.

Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца - на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа - губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.

Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.

- Темный сделался, дьявол, - жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. - Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке - тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.

- Хоть бы скорей закопали, - вторила ей товарка.

- Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.

Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.

Сибилла не меньше взрослых ждала похорон, назначенных на первую пятницу ближайшего уже месяца. Ей был куплен особый подарок, приличествующий событию: новая кукла Николь; у Сибиллы уже была Николь в гостях, Николь в школе, она же - на пляже, с друзьями, в горах, в процедурном кабинете, в танцевальном училище возле шеста. И госпожа Граган, в пику фантазиям романиста больше не сомневавшаяся в праздничной окраске ритуала, присмотрела, а за неделю до торжества и приобрела для Сибиллы кукольный набор, где было все, чтобы пышно и торжественно похоронить Николь, вплоть до игрушечного блокнота с отрывными приглашениями - уменьшенными копиями тех, что стопкой лежали в ящике осиротевшего письменного стола, монументального наследия Грагана.

Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.

За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.

Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.

Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.

Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь - невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет - входила в дом, попирая мерзость.

Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.

Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.

- Мы уже все проветрили! - кричала она в трубку, расцветая на глазах. - В полдень! Ровно в полдень!

И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.

На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке - соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.

Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.

Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.

А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.

Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.

- Смотри, осторожнее с этим! - предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган. - Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны - крестики, например, ими легко подавиться.

© июнь 2002