Глава 6 Не стоит, право, огорчаться

– Юнкег! Что тут, чегт побеги, пгоисходит?! – эти слова обращены явно ко мне, потому что нет больше поблизости ни одного юнкера – точно знаю. И вообще ни одного здравомыслящего человека в ближайшей округе сейчас не отыскать. Я снаряжаю боевой отсек торпеды динамитом. Все остальные разумные существа боятся, прячутся и следят издалека за тем, чтобы никто этому делу не помешал.

Говорящий находится за моей спиной, и ничего, кроме яростного «Тсс!!!» я себе позволить не могу. Брусок плохо заходит, и все внимание сконцентрировано в кончиках пальцев.

Спокойно «досылаю» шашку. Вот, теперь получилось плотно и устойчиво. Оборачиваюсь.

У входа в сарай стоит юный румяный мичман, пухленький и очень милый.

– Нугин? Ггаф? – вырывается у меня непроизвольно.

– Откуда знаешь? – парнишка вздрагивает от изумления.

– Так пгав я иль не пгав? – неожиданно возникшая аналогия со сценой из фильма «Гусарская баллада» несет меня по запомнившемуся тексту. Вот похож человек на того героя, что пытался испортить карьеру Шурочке Азаровой, хотя и моложе его, наверное, втрое.

Юнец багровеет от злости и заезжает мне кулаком прямо в морду. Вяло так, с ленцой. Собственно, руку его я перехватываю, выпучиваю глаза и шиплю:

– Ударишь – погибнешь, – смотрю, как багровение переходит в вишневость, делаю полшага в сторону, и добавляю: – Динамиттт!!!

Признаки разума возвращаются на искаженное яростью лицо. Кажется, ребятам рассказывали о чем-то подобном там… где они учились.

Беру мальчика под локоток, осторожно разворачиваю, и мы на цыпочках покидаем помещение. Медленно крадемся в сторону нужника и, едва до наших ноздрей доносятся соответствующие запахи, отпускаю конвоируемого. Кажется, он понял, что мы на верном пути, и полагает, что далее справится без посторонней помощи.

Не, ну я сражен наповал. Мичман Снегирев уже спешит мне навстречу:

– Петр Семенович! Простите великодушно! Он от берега прошел, а Тычкин не посмел остановить офицера.

– Не волнуйтесь, Роман Евгеньевич! Их светлость не успели убиться. Надеюсь, вы не поспешили наказать Колюньку?

– Признаться, не до того было.

– Вот и хорошо, вот и славно. – Знаю я цену этим… уродам. А что матросик-первогодок не посмел остановить расфуфыренное благородие, так не понял еще толком, за что накажут, а за что чарку поднесут. – Похвалите, что сразу побег докладать, а за то, что не остановил, пожури ласково, без мордобоя. Вот и будет матросику наука.

Смотрю, как Снегирев несется к посту оцепления и… меня отпускает. Не мальчик ведь я уже. Волнуюсь. А мне еще крышку крепить.

– Ты, сын блудливой ослицы и… и… вшивого гиппопотама! Тебе было сказано никого не пускать, значит, хоть император, хоть мать родная – умри, но останови. Шкуру спущу с подлеца! Впрочем, молодец, что доложил, но бежал, как беременный таракан. Марш на пост! Да не туда, бестолочь, к сортиру! Нурина держи, пока господин юнкер не разрешит снять оцепление.

Как вы уже поняли, юнкер – это ваш покорный слуга. Так нынче называют флотских вольнонаемных… пардон, вольноопределяющихся. Ну для занятия офицерской должности оснований у меня нет, а возраст давно непризывной. Но и находиться в этих местах, не нося формы военнослужащего, крайне неудобно. Я ведь ясно сказал Макарову, что категорически намерен воевать, вот он и похлопотал, чтобы все оформили соответственно.

Как я сюда попал? А как только лег снег, прибыла за мной группа товарищей, под руководством как раз мичмана Снегирева. Письмо от Степана Осиповича привезли и забрали меня вместе с лодкой и всеми причиндалами к самому Черному морю. Товарищи, как вы понимаете, были нижними чинами. Причем не юноши, а люди с понятием. Уж больно складно все у них получалось. Пока я выправлял у Ильи Николаевича бумагу, характеризовавшую меня с положительной стороны как добросовестного и прилежного учителя математики, они, считай, все упаковали.

В последний вечер в трактире впервые прозвучали «Триста лет кукушечка», «На маленьком плоту», и Варвара оторвалась: «Сильная, смелая, как лебедь белая, я становлюсь на крыло». Тут мичман и погиб. Видел я, как затрясло сердешного. А как к ногам падал – это без меня было. Но уверен, что без этого не обошлось. За завтраком молодые люди поглядывали друг на друга с выражением. С каким? Будто не знаете?! Они сейчас состоят в переписке. Ну да не о юных голубках речь. Завтра у меня непростой день, а динамит мне как-то сразу на вид не понравился. Маслянистый, сверху. В мемуарах же Старинова припоминается случай разминирования какого-то моста, когда при осмотре давно заложенного заряда автору книги не показался внешний вид взрывчатки. Она слезилась.

Почему-то опытные подрывники из-за этого побоялись к ней прикасаться и сначала облили щелоком, да не как-нибудь, а осторожно цедя его через солому. Ну, а когда отмыли, тогда и вытащили уже безбоязненно.

Вот и я, откинув крышку, заопасался. Лежалый, что ли, этот динамит? И мыть его боязно – вдруг он после этого совсем не станет взрываться? Он же мне ужасно нужен! И что делать? Решил рискнуть, но попросил оцепить район, где собирался трудиться, пока не закончу. Торпеду мою и затащили прямо в сарай, где хранятся взрывчатые вещества. Чтобы хоть как-то унять маслянистость, я присыпал ее пудрой – отыскался на складах запасец. Уж не с тех ли времен лежит, когда парики по уставу пудрили?

Хотя Макаров, потерев порошок между пальцами, буркнул:

– Магнезия. Дельно.

Вот и припудривал шашки, доставал осторожненько, словно при игре в бирюльки, да укладывал в боевое отделение. Вроде пронесло. Крышки-то отсеков торпеды у меня теперь не гвоздями заколачиваются, а крепятся на болтах, хоть и сквозь дерево, зато через каучуковые прокладки и с широкими шайбами.

Ну вот, можно приступать к следующим процедурам.

* * *

Романа Евгеньевича вместе с этим чуть не уделавшимся Нуриным я отослал безапелляционно:

– Господа офицеры, извольте удалиться на кабельтов. Вам еще турка бить, а уж мы тут покряхтим по-стариковски.

Снаряженную торпеду следовало донести до воды, спустить и обнулить ей плавучесть. Это с полутора сотнями килограммами динамита, при собственном весе около полутонны. Откуда столько, спросите? Так семь сантиметров деревянных стенок никуда не денешь. Потом еще балласту придется добавить до достижения нужного результата. Да знаю я, что неказисто это все, зато оно есть и работает. Так что можете насмехаться над старым чудаком. До завтра.

Почему я так уверенно про турка заявил? Так нет вокруг меня дураков. Русский флот, почитай, с осени готовится воевать тут на Черном море. Корабли у какого-то богатого купца по имени Ропит отобрали и вооружают пушками, а еще множество кораблей да катеров куда-то погнали. Бают – на Дунай. Я тоже без дела не сижу, так что нет у меня времени разбираться в политиках разных и стратегиях. Мое дело подготовиться к утоплению супостата, тем более что Макаров обещался взять нас с маленьким ныряльщиком к себе на «Великого князя Константина». Это тоже корабль, отобранный моряками у того же самого несчастного Ропита – на нем собираются возить катера, предназначенные для использования шестовых мин. Самоубийцы. И на моего «Маленького ныряльщика» смотрят свысока. Белая кость, голубая кровь! Что с них возьмешь!

* * *

Чем я был занят в конце зимы и начале весны? Разумеется, прежде всего, торпедами. Достраивал, благо недостающие детали по эскизам изготавливались теперь за казенный счет, и, поскольку затраты на них оказались просто смехотворными, то дело упиралось исключительно в сроки. А вот тут возникали затруднения – русский флот находился в состоянии подготовки к войне, отчего делалось много усовершенствований на кораблях, особенно на тех, что намеревались отправить на Дунай. Рабочие руки весьма ценились.

Сам я, по представлении бумаги с похвальным отзывом о преподавании в гимназии, был принят вольноопределяющимся и получил чин юнкера флота – то есть звание не офицерское, но и не просто матрос. Добровольцами ведь принимали нужных специалистов, а не всех желающих подряд. Причем подтверждение получения образования являлось важным условием. Я же ни диплома, ни аттестата, ни свидетельства не имел. Вот тут-то бумага от директора гимназии и сработала, тем более с поддержкой Степана Осиповича.

Трудился я на берегу. Выбор места определил сарай с динамитом, расположенный поодаль не только от жилья, но и вообще от населенных пунктов. Для охраны тут была поставлена армейская палатка, и служба неслась без глупостей или разгильдяйства – не все в Российской армии так уж плохо, как иной раз поговаривают. А вообще-то, флотские шарахаются от динамита, считают его очень склонным к подрыву при малейшем ударе. Конечно, они правы, но их любимый черный порох под днищем броненосца, как мне кажется, будет не слишком эффективен, тем более что в свои шестовые мины они его всего-то килограммов двадцать пять могут заложить – иначе таким грузом на конце длинной жерди просто невозможно ворочать, тяжело. А у меня в торпеду помещается сто литров – полтораста килограммов. Ну и взрыв куда как мощнее в плане разрушительной силы, потому что проходит натуральная детонация, а это намного быстрее, чем горение пороха. Потому и энергия выделяется, считай, мгновенно. И вместо толчка получается удар.

Вот и занимался я тут торпедами, пока погода не повернула на весну. А потом обкатывал в море своего «Ныряльщика». Мы приспособились буксировать его за катером, для чего на носу на палубе пришлось установить рым – это по морскому так называется кольцо. Вот за него буксировщик и цепляется, да так потом и тянет за собой. Если же лодка идет с торпедой, тогда за торпеду и тянут – на ней тоже имеется рым.

Что сказать? Вода в море чище, даже можно ориентироваться, поглядывая снизу на днища кораблей. То есть получается уже не слепой полет, как в речной мути. Однако не на шутку беспокоит волнение. Потому я взял за правило ходить на глубине метров десяти. И «потолок» еще хорошо просматривается, и уже не качает. Опять же воздух мне в баллоны закачивали отнюдь не ручным насосом, так что его хватало надолго. Шестнадцать атмосфер лучше пяти.

Торпеды, как вы, наверное, догадались, я все по разу отстрелял еще без взрывчатки. Всю дюжину. Они, понимаешь, каждая на свой манер плывет. Имею в виду отклонение от первоначального направления. Вот это отклонение я на них и отметил, переставив прицельные торчки так, чтобы створ указывал куда надо. А потом – чистка, перезарядка с приклейкой кирпичей, которые отвалились от стенок после нагрева, когда горел порох. И горькая правда жизни. Отобрали у меня моих красавиц господа командиры минных катеров. Сказали – самим нужны. Правда, пару штук оставили, чтобы не сильно плакал.

Не юнцы уже – вполне зрелые молодые люди, они, ясное дело, выпытали из меня всю подноготную и дальше возились с ними сами. Там и хитростей-то, только аппарат установки глубины. Да и то, мне показалось, что знакомы они с темой, потому что спрашивали исключительно о важных особенностях, а не о принципе работы. А вот в боевые отделения напихали пороха. Говорил уже, что опасаются динамита.

Что еще отметить? Отношение к вольноопределяющимся довольно мягкое. То есть вне службы можно ходить в статском платье, да и стеснений в перемещении нет. Большинство офицеров со мной по имени-отчеству – видимо, чин юнкера для сивобородого мужика им не кажется подходящим. С матросами и кондукторами – аналогично. Молодежи среди нижних чинов у нас на «Великом князе Константине» негусто. Так те вообще повадились дядей Петей звать. Не подумайте, что я расслабился – звания различать научился и обращения «вашбродь» с «васкобродь» не путаю, если встречу незнакомого. При случае и глазами начальство могу есть. Ритуалы надо знать и блюсти. Это необременительно.

Из работ отмечу еще подготовку к погрузке подводной лодки на корабль-носитель. Дело в том, что шлюпбалки тянут суденышко вверх всего за две точки, а мне с торпедой это не подходит. Сочленение подводного судна со снарядом не приспособлено к большим поперечным нагрузкам. Попросту говоря, сломается наша сцепка, если тянуть за нос и корму. Пользуясь тем, что днище и у субмарины, и у ее оружия плоское, устроили прямоугольный поддон и хорошенько отрепетировали с ним процедуру как спуска, так и подъема. Трудность заключалась в том, что пилот на протяжении всей операции находится в герметичной кабине и не может ни в чем участвовать. Посылать человека, чтобы, стоя в холодной воде, он что-то привязывал или отвязывал, не хотелось, тем более – море не всегда спокойно и лодку мою просто будет перехлестывать. К тому же под ногами «лишнего» человека она вообще может погрузиться не вовремя. Ну да справились с этой задачей при помощи концов и багров.

* * *

Весна на берега Черного моря приходит сравнительно рано и в апреле уже тепло. Ветры, конечно, то тучи нагонят, то шторм принесут, но погода меняется быстро. Наш корабль второй день в море. Будущий беспокойный адмирал гоняет команду и в хвост, и в гриву. Свое место по боевой, артиллерийской, пожарной и водяной тревоге я уже знаю. Оно всегда одно и то же – с правого борта ближе к корме в той самой каюте, где проживаю. Это, чтобы не путался под ногами у занятых делом людей. Каюта пассажирская, удобная, хотя не особенно великая.

Рядом на палубе стоит моя лодка прямо вместе с торпедой на щите, прикрепленном к шлюпбалкам. И задача моя – по первой же команде занять место в кабине, чтобы отойти в сторону – увезти подальше заряд динамита, как только другие члены команды вывалят нас за борт. Не хотят рисковать моряки в случае попадания в боеприпас шального осколка или еще чего.

Сейчас идут минные учения. Три паровых катера атакуют крепко осевший в воду корпус старого корабля. На нем осталась только одна мачта, и та покосившаяся, отчего выглядит он по-разбойничьи. Никого на нем нет, и он дрейфует, как захочет. Незанятая часть команды расселась на крыше надстройки и комментирует действия экипажей этих камикадзовских миноносок. Не могу на это смотреть, хотя и знаю, что заряды многократно ослаблены. А вот у меня тренировочной торпеды нет, поэтому придется тратить боевую. Оттого и очередь моя – последняя.

На корабле нынче немало начальства. Двое «васкобродий» и даже одно «вашсияс». Но меня им не представляли, так что имен не скажу. Наши-то офицеры – лейтенанты и один мичман, возрастных мужчин нет. Так что серьезного человека кроме как среди нижних чинов не сыскать. Когда случается, пригласят в кают-компанию – чисто детский сад. Шутки всякие и разговоры в основном про баб. В общем – в точности как у нас.

Я заставил-таки себя скрепить сердце и полюбоваться на «работу» минных катеров. Они, как выяснилось, не на шестах подпихивали заряды под борт мишени, а затягивали на буксире. Устройства эти называли «крылатками» и подрывали электрическим запалом через провода. А еще мне другие зрители растолковали, что снаряжаются они пироксилином, которого в боевом положении два пуда. То есть вариант не настолько безумный, как казалось раньше, но и не самый лучший, потому что можно намотать буксир на винт – мину ведь не по прямой буксируют, а выписывают с ней довольно загогулистые кривулины.

– Подводную лодку к спуску! – это с мостика через рупор.

Пока матросы снимают брезент, надеваю шлем и разминаю плечи – мне их сейчас предстоит сворачивать трубочкой. Сашка Клемин открывает люк и смотрит, как я ввинчиваюсь в потроха своего подводного дредноута. Помогает поставить крышку на место, осматривает уплотнение и показывает большой палец, как я учил.

Затягиваю барашки замков и тоже показываю большой палец.

– Лодка к спуску готова, – вопит мой ассистент так, что я отчетливо слышу. Это значит, что сигнал прочитан верно. Я уже устроился и проверился.

В ответ снова звучит рупор, меня поднимают, переваливают за борт, унимая раскачку длинными шестами, и опускают в воду.

От машины в воздухе я неотделим. В воде, конечно. Как только метки на канатах оказываются ниже кромки палубы, даю ход. Теперь, хоть искомандуйся кто хочет где угодно – я ничего не слышу и тупо выполняю задачу.

Обнуляю плавучесть, что непросто – волнение не позволяет так же чутко, как на речной глади, угадать момент закрытия клапанов. Нырок, глубина десять метров. Поворот на заданный азимут. До цели две мили, а это ровно час ходу. Видимость нынче в воде очень хорошая. Свет падает удачно, а на блики, что иной раз доходят до меня с волнистой поверхности моря, внимания не обращаю. Иду плавно, дышу ровно и гадаю, придется мне всплывать для корректировки курса, или прямо отсюда разгляжу днище мишени?

Ну вот, время вышло, и справа вроде как что-то появилось. Точно, тенисто в той стороне.

Доворот. Нашел. Что-то бесформенное непонятных очертаний торчит сверху через границу воды и воздуха. Плавно выбираю позицию и сбрасываю ход. Подрабатываю рулями глубины, чтобы не всплывать. Увы, ничего чудесного – ни расстояния не могу оценить, ни положения цели – приходится всплывать, обнулив скорость. Вот через воздух видимость прекрасная. Целюсь прямо в середину и дергаю рычаг пуска. Пошла родимая, вспенив за собой все до полной непрозрачности.

Резкий поворот через правое плечо и полный ход. Признаюсь, по такому случаю – я тоже терпеть не могу динамит. И не люблю находиться от него поблизости. Так что – рву когти.

Минута по часам прошла, и меня словно пнули под зад. Попал. Теперь снова взять курс по компасу и опять час неторопливой работы ногами. Вот на этот раз шансов отыскать корабль не всплывая, у меня практически нет. Его, в отличие от полузатопленной старой калоши, сильно сносило ветром.

Пока работают ноги, голова свободна. Она вспоминает, откуда дуло, и прикидывает скорость дрейфа. Ну-ка, три градуса влево.

Всё, время вышло. Ни днища корабля-носителя, ни даже тени от него, не видать. Закладываю плавную циркуляцию влево и продолжаю осматриваться. Почему не всплываю? А не хочу показываться на глаза наблюдателям. Судно-то мое – потаенное, вот это я и демонстрирую. Такие вот понты. Поэтому иду змейкой и буквально через десять минут обнаруживаю искомое.

Нет. Это что-то маленькое. Точно, паровой катер куда-то бежит. И курс у него как раз туда, откуда я двигаюсь. Значит, мне надо обратно. Пять минут поиска, и я отчетливо вижу тень нужного размера. Обхожу с кормы и всплываю неподалеку от родной шлюпбалки. Смотрю и жду, когда команда на надстройке напрыгается, размахивая головными уборами… Не напрыгалась. Приемная люлька пошла вниз раньше.

А вот теперь – настоящая акробатика. И подвесная система слегка покачивается, и меня волна заметно колышет. А створ узкий. Подхожу к нему гадая, попаду или нет?

Нет, не попаду. Спячиваюсь. Передышка.

Помощнички мои убирают подъемное сооружение и длинными баграми тянутся к воде. Понятно. Второй вариант. Опять подхожу к борту и вижу, как крюк, поданный на длинном шесте, промахивается мимо рыма. Раз, второй, третий… поймали. Сзади вроде тоже ухватили, потому что канат натягивается, и я открываю воздушные клапана балластных цистерн. По мере того, как лодку поднимают, вода из емкостей уходит самотеком. Сжатый воздух – это наше все. Нечего его понапрасну расходовать!

Палуба. Маленького ныряльщика сразу опускают на щите. Я освобождаю запоры люка, завинчиваю краны дыхательной системы и… как раз Санька распахнул люк. Этот воздух вкуснее и пьется легче. Вывинчиваюсь и выбираюсь наружу, с удовольствием опираясь на протянутую руку. О! Степан Осипович.

– Не утруждайте себя докладом, батенька! Ступайте до лижечка, – он уроженец Николаева и изредка пропускает в свою речь колоритные малороссийские словечки. Крайне редко, можно сказать, по особым случаям. Значит, на высоких гостей мой сольный номер произвел должное впечатление.

– Рад был потрудиться.

Загрузка...