2

Когда утреннее солнце разбудило меня, часовая стрелка на циферблате только что прошла отметку одиннадцати часов. Все мои ощущения были притуплены, словно голова моя была заполнена свинцом.

Впрочем, они не притупились настолько, чтобы сделать меня нечувствительным к невыносимым жаре и влажности, царившим в спальне. Казалось, я находился в бане. Свет, лившийся в окна, был таким ярким, что слепил глаза.

Теперь, спустя ночь, все произошедшее вчера в книжном магазине «Кёгокудо», казалось далеким и нереальным, как сон.

Я медленно оделся и вышел из комнаты. Моя жена Юкиэ была на кухне: подвязав рукава кимоно, она делала рисовые клецки сиратама.

Когда я вошел, Юкиэ пожаловалась, что прошедшая ночь была по-настоящему тропической и я так стонал и ворочался во сне, что она совсем не выспалась. Жена действительно выглядела очень усталой и осунувшейся.

– Как там Тидзуко-сан? – поинтересовалась она, не поворачиваясь ко мне.

Тидзуко – это имя жены Кёгокудо. Наши жены удивительно хорошо ладили и, возможно, стали бы близкими друзьями, даже если б им не пришлось общаться из-за мужей. Я сказал ей, что его жены не было дома, и она, кивнув, предположила, что Тидзуко, по всей видимости, отправилась на фестиваль. Я не понял, что она имела в виду.

Я съел свой завтрак и подождал, когда полуденное солнце начнет свой путь к закату, прежде чем выйти из дома.

До ближайшей станции – Накано железнодорожной линии Кобу, которая теперь называется линией Тюо Национальной железной дороги, – идти было двадцать минут. С прошлого года вокруг станции развернулось бурное строительство, по большей части из-за близости к крупной узловой станции Синдзюку. Разведывательное управление при военной школе Императорской японской армии и многочисленные принадлежащие к нему строения, находившиеся здесь до войны, выглядели скромными и неброскими, но теперь здесь одна за другой появлялись торговые улочки, создавая ощущение, что квартал переживает настоящее возрождение.

К тому моменту, как пришел на станцию, я был уже весь в поту. Я обычно много потею, и в тот день поездка на поезде не принесла мне ничего, кроме страданий.

Я вышел в Канда и сначала отправился в издательство «Китанся», чтобы зайти к сестре Кёгокудо. Уцелевший после пожара реконструированный деловой центр, в котором располагался офис издательства, едва ли можно было похвалить за привлекательный внешний вид, но поскольку он целиком принадлежал издательской компании, то мог считаться роскошным.

Спустя семь лет после окончания войны издательская индустрия переживала бурное развитие. Экономия бумаги и цензура в период оккупации на некоторое время поставили бизнес в затруднительное положение, однако с завершением оккупации высоких продаж книг и журналов с лихвой хватило для компенсации потерь. Восстановление началось с репринтов книг, опубликованных до войны, и вскоре из типографий начали выходить одно за другим собрания сочинений и разнообразные словари, а в последние годы к ним добавились переводы зарубежных романов. Теперь в витринах магазинов гордо красовались даже произведения, описывающие разрушительные последствия войн, – до войны о подобном было невозможно даже помыслить.

Низкопробные развлекательные журналы касутори, названные так в честь низкокачественного спиртного напитка, популярного среди маргиналов того времени, начали появляться один за другим тотчас после того, как перестали рваться бомбы. После какого-нибудь очередного выпуска следовал неизбежный запрет на публикацию того или иного издания, после чего наступал недолгий период затишья, и журнал вновь начинал выходить – так они и выживали, раз за разом проходя один и тот же повторяющийся цикл. Многие из них сохранились до сегодняшнего времени, хотя их названия и дизайн разительно поменялись.

Издательство «Китанся», однако, работало еще задолго до войны, благодаря чему стояло особняком среди множества появившихся в послевоенное время компаний, оседлавших новую волну свободы, подарившую журналам касутори их звездный час. Хотя «Китанся» и не было издательством первого ряда, это была стабильная средних размеров компания, и тогда выпускавшая три ежемесячных журнала.

Сестра Кёгокудо работала в редакции «Ежемесячника Китан» на третьем этаже. Как и следовало из его названия, это был журнал, с которого началась история издательства «Китанся», и он по сию пору оставался их главным изданием. Хотя продажи были довольно умеренными, тираж журнала в последние годы стабильно рос.

Основной миссией «Ежемесячника Китан» было освещение лучами разума и здравого смысла всех необыкновенных историй, удивительных рассказов и загадочных случаев, когда-либо происходивших в прошлом или имевших место в настоящем. И хотя название журнала[54] едва ли выделяло его среди множества наводнивших рынок изданий, гнавшихся за всем необычным и полных самых причудливых и странных сплетен, эротики и вульгарного гротеска, содержание его было весьма сдержанным. Редакторы тщательно избегали публикации дешевых сенсаций, которыми пестрили страницы журналов касутори. Главным образом «Ежемесячник Китан» содержал материалы на такие надежные и здравые темы, как история, общество и наука. Изредка в нем можно было прочитать статью о столь глубоко ненавидимой Кёгокудо парапсихологии, и время от времени редакторы могли рискнуть упомянуть об одном-двух случаях одержимости, но они были достаточно благоразумны, чтобы публиковать подобные материалы крайне осмотрительно и с большими перерывами. Это означало, что, хотя редкие статьи на эти темы и мало чем отличались от тех, что регулярно публиковались в касутори, основная редакционная линия журнала, сохранившаяся по сей день, четко отделяла «Ежемесячник» от подобных журналов, защищая его от цензуры и проблем с законом, от которых постоянно страдали его низкопробные собратья.

Двумя годами ранее, воспользовавшись весьма сомнительным предлогом дружбы с братом редактора «Ежемесячника», я добился того, чтобы быть представленным редакторам литературного журнала «Современная художественная литература», чья редакция находилась на втором этаже «Китанси», и с тех пор часто писал для него на заказ.

Посещение этой редакции, однако, было не единственной причиной, по которой я приходил в издательство. Несмотря на то что я предпочел бы не делать ничего другого, кроме как читать и писать про литературу, когда с деньгами бывало туго, мне приходилось выполнять совсем другую работу, которой я занимался с большой неохотой. Иными словами, я под разными псевдонимами писал крайне сомнительные статьи для журналов касутори. Поскольку количество этих третьесортных изданий было сравнимо с количеством молодых побегов бамбука после проливного дождя, они страдали от хронической нехватки писателей, так что, не проявляя особой разборчивости, всегда можно было найти себе массу работы.

Впрочем, хоть для меня и не составляло особенного труда так сильно смирять свою гордость, статьи на популярные в те времена темы – «разоблачение тайн» и «непристойные признания» – давались мне с большим трудом. Из-за этого мне в основном приходилось довольствоваться написанием статей о загадочных и необыкновенных происшествиях – той разновидностью историй, которая еще совсем недавно была популярна, но теперь находилась на грани выхода из моды. Самым сложным было то, что бо́льшая часть хороших историй в этом жанре была уже донельзя затаскана, и становилось настоящей проблемой найти свежий материал, достойный того, чтобы о нем написать. По этой причине я часто поднимался в редакцию на третьем этаже, чтобы с благодарностью принять ненужные им материалы. Когда мне везло и у меня получалось отыскать таким путем зерна истории, то, добавив в нее умеренную порцию драматизма, я мог сочинить достаточно зловещую статью. Поскольку мне все время приходилось преодолевать нехватку средств к существованию, я брал буквально все, что не хотел брать «Ежемесячник Китан», – это означало, что мне действительно было нечего сказать в свою защиту, когда Кёгокудо ставил под сомнение мою работу и называл меня литературным поденщиком.

Когда я в тот день зашел в редакцию, главный редактор и основной автор журнала, мужчина по имени Макото Накамура, как раз был там и работал над рукописью.

– Тюдзэндзи-кун на месте? – спросил я после обычного вежливого приветствия.

Тюдзэндзи – это фамилия сестры Кёгокудо.

Настоящее имя Кёгокудо – оно у него, конечно же, имелось – было Акихико Тюдзэндзи, хотя мало кто называл его так, предпочитая, как я, использовать название его магазина. Не то чтобы это имело какой-нибудь особенный смысл. Изначально «Кёгокудо» назывался магазин сладостей в Киото, которым владела семья жены моего друга. Когда он открыл свой букинистический магазин, то просто взял это же название, и, если так посмотреть, оно и вправду идеально подошло.

– О, неужели это Сэкигути-сэнсэй? – главный редактор Накамура с улыбкой поднял на меня глаза. Он всегда был невероятно приветлив. – У вас к ней какое-то дело? Пожалуйста, скорее заходите. Там снаружи чересчур жарко. – Его глубокий низкий голос эхом разносился по коридору, приглашая меня зайти.

Я шагнул внутрь и сел в кресло для посетителей. Подошел Накамура, обмахиваясь свернутой в рулон рукописью, и сел в кресло напротив меня.

– Вы сейчас не очень заняты, редактор Накамура? Если я мешаю вашей работе, мне будет не трудно зайти в любое другое время.

– Нет, по правде, я сейчас не особенно занят. Я составляю план следующего номера, но он не слишком хорошо продвигается, так что я как раз думал для разнообразия пройтись по букинистическим магазинам. – Судя по всему, он происходил из региона Кансай[55], поскольку в его речи слышался легкий кансайский акцент. – Сэнсэй, насколько я помню, вы занимались исследованиями слизевиков. В таком случае вы должны быть знакомы с работами профессора Кумагусу Минакаты[56]. На самом деле я как раз планировал сделать специальный выпуск к тринадцатой годовщине его смерти[57] – возможно, вы бы хотели по такому случаю написать для журнала что-нибудь о слизевиках? Это ведь те самые занятные существа – наполовину животные, наполовину растения? Может быть, вам захочется рассказать об их уникальном положении в природе: «Таинственная связь между царством животных и царством растений», а?

– Ну конечно, – сказал я, застигнутый врасплох неожиданным предложением, – я буду рад написать что-нибудь… Но разве доктор Кумагусу умер не в сорок первом году? Кажется, сейчас еще немного рановато для тринадцатой годовщины.

Честно говоря, в те дни я уже не особенно интересовался слизевиками. На самом деле я и занялся-то этой темой в свое время лишь по просьбе своего научного руководителя, а не из большой любви к этим созданиям.

Главный редактор кивнул и тихо пробормотал, что он ошибся с подсчетами и это, должно быть, будет через год.

– Кстати, – спросил я, в свою очередь, – что-нибудь вышло из этого случая об исчезнувшем человеке, которым занималась Тюдзэндзи-кун?

– Ах, вот как… – Накамура приподнял бровь. – Сэнсэй, вы тоже этим заинтересовались? Я сам возлагал надежды на эту историю, но в итоге они не оправдались.

Я постарался спросить его как можно более небрежно, но, кажется, Накамура что-то заподозрил, потому что мгновение назад он казался удрученным и говорил вяло и нехотя, а теперь внезапно оживился, и его голос зазвучал бодро. Из-за этого я немного смутился.

– Не оправдались? Так это была просто сплетня?

– Нет, это было правдой. Судя по всему, молодой врач действительно бесследно исчез из запертой комнаты. Проблема в другом: Тюдзэндзи-кун сказала мне, что вокруг этой истории возникло множество отвратительных и зловещих слухов, и если мы напечатаем ее в нашем журнале, то, что бы мы ни написали, получится клевета. Уверен, что вы поймете нашу позицию.

– Так Тюдзэндзи-кун перестала собирать об этом материал?

Это было довольно неожиданно.

Накамура со смущенным видом почесал голову.

– Да. Должен сказать, что эта девочка обладает весьма упрямым характером. Действительно, жена этого человека, которую он оставил, остается беременной уже целых полтора года. Именно об этом распространяются слухи, и притом весьма скверные. Как бы ни пыталась Тюдзэндзи-кун разобраться с историей мужа, все так или иначе возвращается к жене, делая ее объектом нападок. Так что Тюдзэндзи-кун может написать настолько объективную статью, насколько это возможно, но это все равно закончится раздуванием пламени сомнительных сплетен. Мы ведь не какой-нибудь касутори-журнал, который живет по принципу «продай и беги», – добавил он с немного испуганной гримасой. – Мы не можем позволить себе поступать столь безответственно.

– Так получается, что история об исчезнувшем мужчине имела довольно неблаговидное дополнение, – ответил я, делая вид, что совершенно не в курсе ситуации. Неужели девушка двадцати лет могла обладать подобным благоразумием, в то время как я, не будь увещеваний Кёгокудо, вне всяких сомнений, принялся бы сочинять историю, пребывая в блаженном неведении относительно возможных последствий.

– Ох, я тоже сначала пытался с ней поспорить, – добавил Накамура со вздохом. – Я сказал ей, что этот неожиданный поворот делает все только интереснее. Я никогда в жизни не слышал о беременной женщине в подобном состоянии. Так почему бы не провести научное освидетельствование, а затем не увязать оба случая в единую историю? Бедная женщина, по всей видимости, пострадала от некоей психической травмы, когда ее муж исчез, и это привело к задержке беременности. Почему бы не написать об этом с правильной точки зрения? Если б она так поступила, это положило бы конец странным слухам… Ну, по крайней мере, я так думал.

– На мой взгляд, в этом есть некоторая доля истины. И что она на это сказала?

– Она сказала, что мы должны подумать о еще не рожденном ребенке.

«Каков брат, такова и сестра. Даже говорят одинаковыми фразами».

– Полагаю, она подумала, что, если отец ребенка действительно исчез, тому есть некая причина – точно так же, как есть некая причина появления этих слухов. Пусть даже ее история будет сфокусирована на исчезновении мужчины из запертой комнаты и в качестве дополнительного примечания в ней будут упомянуты «психологические эффекты подобного исчезновения на его жену», она не сможет написать всего этого, не касаясь скрытых глубинных причин, и вся эта история про необычную беременность неизбежно окажется в центре внимания. А как только статья написана, это уже навсегда, и невинному ребенку придется жить с этим всю оставшуюся его или ее жизнь… – Накамура покачал головой. – Я уже очень долго в этом бизнесе, и мой образ мыслей, возможно, стал немного меркантильным. Но я понял, что она права. Недостаточно того, чтобы журналы просто хорошо продавались. И лишь то, что ты собираешься подойти к этому серьезно, не означает, что ты можешь писать обо всем, о чем тебе заблагорассудится. Самая пустячная и незначительная статья может повлиять на жизнь человека – и даже всего общества. У меня такое ощущение, будто она соскоблила чешую, которой заросли мои глаза. Я должен признаться, что получил урок от ребенка.

Главный редактор Накамура, очевидно, чувствовал сильную потребность в том, чтобы кому-нибудь выговориться, потому что я никогда не слышал от него столь жаркого красноречия. Поскольку я совсем недавно пережил похожее душевное состояние, у меня было ощущение, что меня вновь отчитывают – опосредованно, но нисколько не мягче, – и на этот раз это делает младшая сестра Кёгокудо. Тем не менее я не мог не быть благодарным ей за то, что она решила отказаться от этой истории про исчезнувшего мужа, бросив свое расследование на середине, – в конце концов, под угрозой было будущее ребенка моего старого друга.

«Никогда бы не подумал, что в ней это есть: настолько упорно противостоять другому редактору – и своему прямому начальнику… Интересно, что подумал бы об этом ее дорогой братец?»

Мне действительно очень хотелось услышать, как бы он это прокомментировал.

– Одно я могу сказать с уверенностью, – продолжал главный редактор. – У Тюдзэндзи-кун есть целеустремленность, которую редко встретишь в девушке. В сравнении с ней сегодняшние молодые мужчины недопустимо слабы. Если честно, то, когда я впервые увидел ее милое лицо девочки, только что окончившей школу, я подумал: «Да справится ли она вообще с этой работой?» Но как же я ошибался! Она может работать, и притом отлично. Наших молодых сотрудников приходится всему учить, но многие из них ни на что не способны, даже когда им все подробно объяснили. Однако ей достаточно сказать одно слово – остальные десять, которые вы еще даже не собрались произнести, она поймет сама. Она совершенно самостоятельна. Да, невероятно талантливая девушка. Если вам не трудно, передайте это, пожалуйста, ее старшему брату от моего имени.

– Вы ее очень цените, – заметил я. – Но, как я понимаю, от нее самой вы это скрываете?

– Да, естественно. Я ведь должен сохранять достоинство, как главный редактор и ее начальник! – ответил он с добродушным смехом.

Рассудив про себя, что здесь я не узнаю больше ничего нового о клинике Куондзи, я решил уходить. Однако, едва начал подниматься со своего кресла с намерением попрощаться, главный редактор вдруг заговорил приглушенным шепотом:

– Понимаете ли, Сэкигути-сэнсэй, – он поманил меня рукой, – обстоятельства таковы, что нам пришлось отказаться от этой истории, однако из другого источника я слышал еще одну очень странную вещь…

Это была его обычная манера рассказывать мне об удивительных и таинственных случаях, которые не подходили его собственному журналу. Официально Накамура делал вид, будто ничего не знает о моей сторонней работе, но, конечно же, он был о ней прекрасно осведомлен.

– О той клинике, где произошло исчезновение, была еще другая сплетня. Дело в том, что незадолго до происшествия с исчезновением доктора там, судя по всему, один за другим исчезли несколько новорожденных младенцев. Разумеется, в клинике всё отрицают. Они заявляют, что дети родились мертвыми или что это были выкидыши… Но ужасные слухи о том, что есть свидетели, которые будто бы слышали плач новорожденных, или что медсестра, знавшая тайну происходящего, тоже пропала, – все эти слухи не прекращаются. Было также сообщение, что в какой-то момент в дело вмешалась полиция. И в такое-то время вдруг происходит инцидент с исчезновением молодого врача… На самом деле они еще даже не подали заявление о пропаже человека.

По всей видимости, на моем лице отразилось недоверие, и он, смущенно втянув голову в плечи, торопливо пояснил:

– Дело в том, что я сам провел небольшое расследование. Не рассказывайте, пожалуйста, об этом Тюдзэндзи-кун. Так вот… с этой клиникой определенно что-то не так. И я уже был близок к тому, чтобы разгадать, в чем там дело, как Тюдзэндзи-кун поставила мне подножку, и пришлось оставить это. Это тоже, пожалуйста, не говорите ей, ладно? – Накамура почесал голову и нахмурился. – Потому что, как главный редактор, я должен сохранять достоинство, – повторил он и вновь рассмеялся.


Покинув «Китанся», я направился прямиком к частному детективу в Дзимботё, к которому мне вчера посоветовал обратиться Кёгокудо. «Частный детектив» не было его шутливым прозвищем. Этот человек – Рэйдзиро Энокидзу – действительно был настоящим частным детективом. Впрочем, он был единственным специалистом подобного рода, которого я когда-либо знал.

Сначала я некоторое время шел не торопясь, заглядывая по пути в букинистические магазины, которыми славится район Дзимботё. Летнее солнце безжалостно жгло тротуар своими лучами. Мне вдруг пришло в голову, что вчера закончился сезон дождей. Я всегда предпочитал испепеляюще-жарким солнечным дням сырую погоду раннего лета. Не то чтобы это имело какое-то отношение к моим исследованиям слизевиков, но моему пристрастию к темноте и влажности я был даже обязан своим биологическим прозвищем: «криптогам» – растение, растущее только в тени и не имеющее цветков, – имя, которым Энокидзу окрестил меня много лет назад.


До войны Энокидзу учился на класс старше меня и Кёгокудо в нашей старшей школе старого образца.

Он был… весьма необычным человеком.

В те времена…

Энокидзу правил всей школой, подобно императору. Он был лучше всех во всем: в учебных дисциплинах, боевых искусствах и изобразительном искусстве, даже в любовных интрижках. И вдобавок к тому, что он превосходил всех и во всем, Энокидзу был красивым молодым человеком из знатной семьи. Он являлся объектом зависти своих одноклассников и предметом страстного обожания учениц расположенной неподалеку школы для девочек и даже привлекал сладострастные взгляды некоторых из наших старших товарищей, предпочитавших мальчиков прекрасному полу. Атлет, гений или плейбой – никто не мог сравниться с Энокидзу. Иными словами, он был полной противоположностью мне, вечно погруженному в меланхолию и едва способному поддержать даже самый простой разговор. Человеком, который познакомил меня и это воплощенное совершенство, был, конечно же, Кёгокудо – хотя в те времена никто не называл его этим именем. Я еще не слышал историю их знакомства, но сейчас, когда я оборачиваюсь в прошлое, мне кажется, что несравненный император Энокидзу сам был впечатлен Кёгокудо и стремился к дружбе с ним.

Но я совершенно не представлял, отчего Энокидзу проявил неожиданный интерес ко мне. По мере того как мы проводили всё больше времени вместе, каким-то непонятным для меня образом мы постепенно стали близкими друзьями. Возможно, быть объектом всеобщего восхищения и привязанности и все время находиться в центре внимания было, если взглянуть на это с другой стороны, очень одиноко.

Когда мы с Энокидзу впервые встретились, первыми его словами, сказанными мне, было: «Ты похож на обезьяну».

Когда кто-то столь возмутительно груб, на него трудно сердиться.

Услышав это, Кёгокудо предупредил его, чтобы он меня не подкалывал, сказав, что я страдаю от депрессии, а когда надо мной шутят, тотчас теряю дар речи; а поскольку сам Энокидзу, судя по его поведению, страдает некой формой мании, то он мог бы попробовать поучиться немного на моем примере… Или он дал ему какой-то другой столь же малопонятный совет.

В действительности у Энокидзу и правда было что-то вроде мании. Он всегда был жизнерадостным и веселым и чаще всего как будто пребывал в состоянии счастья. Он демонстрировал совершенно неслыханное для студента того времени легкомыслие, и его постоянно сопровождала целая свита щебечущих поклонниц. Вместе с тем, обладая совершенной естественной красотой, Энокидзу был наивным и неискушенным и отличался почти детским простосердечием – это меня в нем очаровывало. Когда мы общались, я часто забывал, что он был старшеклассником, а он редко обращался со мной или с Кёгокудо как с младшими, хотя мы таковыми являлись. В те времена старшая школа была варварским местом. Всем заправляли крутые парни, а слабые влачили жалкое существование и вовсе не считались за людей. В классах существовала жестко установленная иерархия, – тем более загадочным было поведение Энокидзу. Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что Энокидзу был одним из тех людей, которые – в самых разных смыслах – просто не способны существовать в тесноте сложившихся общественных рамок.

Или же, если сформулировать это иначе, он был чудаком. Если б странность была видом спорта, как борьба сумо, то Кёгокудо был бы в ней ёкодзуной востока, а Энокидзу – ёкодзуной запада[58]. Я говорил им это довольно часто, хотя оба яростно протестовали. По их словам, самым странным в школе был я.

В любую эпоху и в любом обществе всегда находятся люди, которые не вписываются в заданные нормы. В нашей школе такими людьми, пожалуй, были мы трое. Энокидзу, Кёгокудо и я являлись аутсайдерами тогдашнего студенческого общества.


Я свернул с большой улицы, по обе стороны которой тянулись свесы крыш букинистических магазинов. Перейдя переулок, беспорядочно загроможденный маленькими магазинчиками, вышел к основательному на вид трехэтажному зданию. Оно заметно выделялось среди соседних, по большей части одно- и двухэтажных строений с плоскими крышами.

Это здание было офисом и одновременно жилищем Рэйдзиро Энокидзу. Первый этаж снимал портной, а в подвале было что-то вроде бара. На втором этаже располагалась какая-то оптовая компания, а также то ли адвокатская контора, то ли офис налогового бухгалтера. Верхний же этаж был целиком занят детективным агентством. По тем временам использование целого этажа под офис могло показаться слишком роскошным, но на самом деле, поскольку Энокидзу владел целым зданием, речь здесь шла совсем не о роскоши. Он мог спокойно и безмятежно жить только благодаря доходам, которые ему приносили съемщики нижних этажей, – и именно благодаря этим средствам мог заниматься столь нелепым делом, как частный сыск.


Семья Энокидзу искони принадлежала к старинной японской аристократии – знаменитый род, чья история прослеживалась вглубь на множество поколений. Наивность и неискушенность моего друга, очевидно, отчасти проистекали из его воспитания и идиллического детства. Однако его отец обладал натурой на порядок более странной, нежели сын, и это определенно также в большой степени повлияло на Энокидзу.

Его отец, виконт[59] Энокидзу, был по призванию натуралистом и естествоиспытателем. Его энтузиазм в изучении дикой природы постепенно перерос в настоящую страсть, и в конце 20‐х годов он уехал на Яву, чтобы полностью посвятить себя своим экологическим интересам. К счастью, небольшой импортный бизнес, которым он начал заниматься в свободное время, пошел в гору и принес ему немалое состояние. И хотя виконт был в основном занят тем, что ловил рыбу и собирал коллекции редких насекомых, он, по всей видимости, был наделен достаточной дальновидностью, которая позволила ему избежать разорения и бедности, обычных для дворянства в те дни. Его семья, напротив, стала – и остается по сей день – чрезвычайно богатой. Пока состояния других благородных семей рассыпались и обращались в труху одно за другим, а сами семьи приходили в упадок, дом Энокидзу процветал все больше и больше.

Тем не менее было бы неправильно предположить, что благодаря отцовскому благосостоянию Энокидзу жил по инерции и делал все, что ему заблагорассудится. Когда дети виконта выросли, тот заявил, что они больше не нуждаются в заботе взрослых и что его обязательства в качестве их опекуна истекли, после чего поровну распределил свое состояние между сыновьями в тот самый момент, как они достигли совершеннолетия. Однако старший Энокидзу счел ниже своего достоинства передавать сыновьям семейный бизнес – это было невероятно смелое решение для тех времен, когда система наследования в Японии была укоренена столь прочно.

Так что, несмотря на то что он унаследовал значительную сумму денег, нельзя было сказать, что Энокидзу мог только благодаря этому жить спокойно и безмятежно.

У Энокидзу есть старший брат по имени Соитиро. Получив свою часть состояния, он открыл джаз-клуб и санаторий для солдат оккупационных войск, что обернулось грандиозным успехом. Все всяких сомнений, он унаследовал деловую проницательность своего отца.

Младшему брату, однако, достались лишь отцовские странности, так что в его случае все шло совсем не так гладко. Хотя он и быстро продвигался по службе в армии как талантливый молодой офицер, – вернувшись к гражданской жизни, он оказался совершенно к ней не приспособлен, и его полученное с таким старанием блестящее образование и прекрасная карьера оказались по большей части бесполезными.

На самом деле его самого это совершенно не беспокоило.

Художественно Энокидзу был весьма одарен, так что после возращения из армии некоторое время занимался рисованием иллюстраций для журналов и рекламой, но ни одна из этих его работ не продлилась особенно долго. После этого он играл на гитаре в джаз-клубе своего брата, однако вскоре начали распространяться скверные слухи, что он – один из многочисленных праздношатающихся бездельников après-guerre[60], появившихся после войны, и в придачу, может быть, даже наркоман, зависимый от филопона[61]. Несмотря на его обычное пренебрежение мнением окружающих, Энокидзу был совершенно выбит из колеи этими несправедливыми обвинениями и в конце концов на остававшиеся у него деньги построил это здание и стал сдавать часть помещений арендаторам. Это произошло около полугода назад, и, поскольку сразу после этого он занялся частным сыском, его трудно было обвинить в недостатке деятельности.


Я прошел мимо окон ателье и на мгновение остановился перед входом. На двери висела медная табличка с гордо выгравированной на ней надписью: «Здание Энокидзу»[62]. Внутри жара ощущалась гораздо слабее, чем на улице. Широкие перила, тянувшиеся вдоль каменной лестницы, были приятно прохладными на ощупь. Единственным источником освещения на лестнице были небольшие узкие окна в стене, которые не пропускали бо́льшую часть прямых солнечных лучей. К моменту, когда я поднялся на третий этаж, я чувствовал себя почти посвежевшим.

В двери, к которой вела лестница, имелось окно с матовым стеклом. Надпись на нем золотыми буквами гласила: «Детективное агентство Rosen Kreuz».

Это и был офис Энокидзу. Название «Роза и Крест» всегда казалось мне смешным – конечно же, его работа не имела никакого отношения к знаменитому «Ордену Розы и Креста» – мистическому тайному обществу розенкрейцеров, имевшему огромное влияние в средневековой Европе. Сразу после того, как Энокидзу принял решение открыть детективное агентство, он случайно зашел к Кёгокудо, который в тот момент случайно читал переводную книгу о магических практиках в Европе, где и упоминалось это название. Никакого бо́льшего смысла в этом не было, но Энокидзу название очень понравилось.

Я открыл дверь, и внутри зазвенел колокольчик.

На одном из стульев для гостей, прямо перед входом, в одиночестве сидел Торакити Ясукадзу и пил кофе.

– О, сэнсэй, добро пожаловать!

Торакити был молодой человек с легким характером, сын одного из бывших наемных работников семьи Энокидзу. Много лет назад виконт Энокидзу заметил мальчика и оплатил его образование, включая среднюю школу, но учение было не для него, так что на полпути он бросил школу и стал подмастерьем плотника, изготавливавшего раздвижные двери и перегородки – сёдзи. Однако ремесло ему тоже не подошло, и в конце концов он нашел свое призвание в том, чтобы жить вместе с Энокидзу в качестве личного секретаря, исполняя его разнообразные поручения. Он был весьма дружелюбен и общителен, хотя его любопытство иногда доставляло проблемы.

– Чем занят господин детектив?

– Он все еще в постели, отдыхает. Вчера здесь был господин Кибасю, и они засиделись до рассвета. – Торакити изобразил, как правой рукой подносит к губам рюмку и опрокидывает ее в рот.

Так, значит, они выпивали всю ночь.

– Господин Киба был здесь? Да уж, ужасно…

Кибасю было прозвищем друга детства Энокидзу, Сютаро Кибы. Киба был настоящим следователем, служившим в центральном управлении Токийской полиции. Он также был моим армейским товарищем: мы служили в одном взводе и вместе ходили в бой.

Кибасю был без преувеличения горьким пьяницей. Когда он встречался с Энокидзу, который, по всеобщему мнению, пил, как мучимый жаждой бык, эти двое могли провести за алкогольными возлияниями сколь угодно долгое время. Поскольку моя склонность к спиртному была такова, что я мог выпить лишь чуть-чуть, у меня, разумеется, никогда не получалось выдержать подобные посиделки до конца, так что я мог только предполагать, что творилось здесь вчера и до чего в итоге дошло.

Я сел рядом с Торакити и вытер влажный лоб носовым платком.

– Да, сэнсэй, ночью здесь был настоящий спектакль, – сказал он. – Наш господин детектив так завелся, что со всей силы пнул вентилятор, взгляните сами… – Останки того, что, должно быть, когда-то было электрическим вентилятором, были сложены в углу комнаты. – Он отлично провел время, только вот что теперь делать с этой невыносимой жарой?

– Но все же какое-то время у вас все-таки был вентилятор – а это уже роскошь, – я усмехнулся. – Что до меня, то, просто сидя дома взаперти, я так обливаюсь по́том, что, кажется, уже потерял за это лето не меньше двух килограммов. Кстати, как думаешь, он уже проснулся?

– Я слышал там, наверху, какое-то шуршание, так что, полагаю, проснулся, но пока не показывался. А ведь сейчас в любой момент может прийти посетитель! По правде сказать, господин детектив приходит в ярость, когда я бужу его, так что вы появились как раз вовремя, сэнсэй. Вы не могли бы поднять его с кровати вместо меня?

Энокидзу действительно ненавидел, когда его будили. Однако меня заинтересовало упоминание о возможном посетителе. Хотя он открыл свое дело уже полгода назад, я впервые слышал, что к нему кто-то должен был прийти.

– Посетитель? Ты имеешь в виду, клиент? Или к вам должен прийти мастер, чтобы починить сломанный вентилятор?

– Нет, боюсь, этот вентилятор уже отправился к Будде. И да, конечно же, я имею в виду, что к нам должен прийти клиент. К тому же это дама. Она только что позвонила, так что, полагаю, будет здесь в течение часа. За все время это лишь четвертый наш клиент, так что мне не хочется думать, что он все испортит. Но у него всегда было плохо с чувством времени. – Торакити говорил в точности как родитель, переживающий за отбившегося от рук ребенка.

Что до меня, то я был немного изумлен. Неужели сюда действительно придет реальный человек со своей реальной просьбой, как в обыкновенное детективное агентство? Но ведь, по словам Торакити, раньше сюда уже приходили трое клиентов! Это было просто откровением – но если это действительно так, то мне было очень интересно услышать о том, что за клиенты приходили к Энокидзу и с какого рода проблемами. Однако все же первым делом, как бы то ни было, я должен был разбудить нашего детектива.

Рядом с чайным гарнитуром для посетителей стоял большой стол, на котором красовалась трехгранная пирамида с надписью: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». То, с какой серьезностью ее там установили, было очень похоже на Энокидзу, но я не мог удержаться от смеха всякий раз, когда ее видел. Позади стола располагалась дверь, которая вела в жилую часть этажа. Я открыл ее и прошел по коридору к спальне. Когда легонько постучал в дверь, в ответ изнутри донесся звук, представлявший собой нечто среднее между плачем ребенка и воем какого-то животного, так что я решительно зашел внутрь. Энокидзу, скрестив ноги, сидел на кровати, созерцательно глядя на груду одежды, лежавшую перед ним.

– Эно-сан, ты проснулся?

– Ага, проснулся! – ответил он, не отрывая взгляда от беспорядочно набросанной одежды.

Я заметил, что, кроме женского нижнего кимоно – дзюбана ярко-пунцового цвета, небрежно болтавшегося у него на одном плече, – на нем не было ничего, кроме трусов. Он выглядел точь-в‐точь как какой-нибудь младший сын вассала сёгуна эпохи Эдо, только что вернувшийся домой из увеселительного квартала.

– Сидеть в кровати в таком виде не считается за «проснуться». С минуты на минуту к вам должен прийти клиент, а Кадзутора там один, и он окажется в весьма затруднительном положении. Только не говори мне, что ночью ты перепил. Ты ведь не провел всю ночь с проституткой, которая вытянула бы из тебя все силы, так что у тебя нет никаких оправданий. Ведешь себя как полный придурок.

– Без предупреждения врываешься к человеку в спальню и обзываешь его придурком – наглости тебе не занимать, Сэки-кун…

Энокидзу звал меня Сэки, сокращая мою фамилию. Это было пережитком манеры придумывания прозвищ, которая пользовалась популярностью среди товарищей Энокидзу в старшей школе. Из-за этого я привык называть Макио Фудзино Фудзимаки – это была их идея, и, хотя они не имели обыкновения придумывать подобные прозвища ученикам из нашего с Кёгокудо класса, почему-то именно меня одного стали звать сокращенным именем. Все началось с того, что один из моих друзей начал звать меня Сэкитацу, но, когда я пожаловался, что это прозвище звучит как имя какого-нибудь пожарного из эпохи Эдо, Энокидзу сократил старинно звучащее «-тацу», и с тех пор и по сей день я был просто Сэки. Впрочем, он не ограничивался сочинением имен только для своих одноклассников, – ему настолько это нравилось, что он также сократил Торакити Ясукадзу и Сютаро Киба до Кадзутора и Кибасю. Впрочем, в сравнении с Киба прозвище получилось даже длиннее настоящей фамилии, так что это совсем не было сокращением.

– Как бы там ни было, Эно-сан, я пришел сюда по делу, так что, может быть, ты перестанешь смотреть на меня, как Оиси Кураноскэ[63], только что вернувшийся из публичного дома, и мы поговорим по существу?

Однако же я сам называл его Эно-сан, так что не мне было судить о данных им прозвищах.

– Сэки-кун, ты тоже ничего не понимаешь. Если б решить, что надеть сегодня, было так просто, то мне не пришлось бы так часто менять работу.

– Ты что, хочешь сказать, Эно-сан, что запутался в выборе одежды?

– Я размышляю над этим уже два часа, но ничего не подходит. Легко быть писателем: ты можешь надеть спортивную рубашку или банный халат и все равно выглядеть как настоящий романист. Но я – детектив. Ты не можешь себе представить, какой тяжкий труд – одеться так, чтобы люди могли понять это с первого взгляда.

Что за ужасный человек… Он, конечно же, был абсолютно серьезен. Какое бы напряжение я ни испытывал, ворвавшись к нему в комнату, все обратилось в дурацкую шутку.

– Но если б люди могли сразу понять, что ты – детектив, просто взглянув на тебя, то как бы ты смог вести свое расследование? Мне это совершенно непонятно. Но если ты действительно хочешь выглядеть как настоящий детектив, то почему бы тебе не одеться как Шерлок Холмс? Раздобудь себе шляпу охотника за оленями и зажми в зубах курительную трубку…

– О, а это хорошая идея… – Энокидзу тотчас с серьезным видом принялся рыться в куче одежды в поисках шляпы охотника за оленями, но постепенно на его лицо вернулось хмурое выражение. – К сожалению, здесь нет ничего подходящего, – вздохнул он, даже не взглянув в моем направлении.

– Эно-сан, я понимаю, что ты очень занят, но есть кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить, и, хочешь ты этого или нет, я начну прямо сейчас.

Поскольку у меня не было выбора, я, все еще стоя посреди спальни, начал рассказывать все по порядку. Я бы куда-нибудь присел, но в комнате Энокидзу повсюду были разбросаны непонятные и неизвестно для чего нужные вещи, так что я боялся по невнимательности сесть на что-нибудь ценное.

В течение всего того времени, что я говорил, Энокидзу продолжал копаться в горе одежды, и на его лице попеременно появлялись то выражение полного изнеможения, то самозабвенной увлеченности. Лишь упоминание имени Фудзимаки заставило его бросить на меня краткий взгляд. Однако за исключением этого он ни разу не произнес даже обычных вежливых реплик для поддержания разговора, и к тому моменту, как я закончил, у меня было ощущение, что на меня совершенно не обращают внимания[64].

– Э… Эно-сан, ты не мог бы просто меня послушать, пожалуйста? Я знаю, что мы с тобой старые друзья и все такое, но я уже правда начинаю немного сердиться.

– Я разве тебя не слушаю? – сказал Энокидзу, наконец посмотрев на меня.

Правильное пропорциональное лицо. Огромные глаза темно-карего цвета. Кожа такая белая, что его едва ли можно принять за азиата. Волосы золотисто-каштанового оттенка, словно просвеченные солнечными лучами. Как будто он родился с меньшим количеством пигментов, чем все мы.

«Он похож на одну из этих европейских кукол из неглазурованного фарфора».

– Что у тебя с лицом, Сэки-кун? Если здесь кто и выглядит полным придурком, то это ты, – добавил он спустя мгновение. – Если б передо мной стояла миловидная девушка, мечтательно уставившаяся в пространство, я захотел бы с ней заговорить, но если возле моей кровати стоит заросший бородой мужчина с обезьяньим лицом и бессмысленно на меня таращится, то, скорее всего, я захочу врезать ему разок по физиономии.

Сжатый кулак Энокидзу, возникший у меня перед глазами, вернул меня к действительности. Я знал его многие годы, но его лицо, будто вылепленное искусным скульптором, до сих пор заставляло меня забыться в восхищении.

– Но ты совсем не слушаешь, что я тебе рассказываю.

– Не понимаю, каким образом это могло тебя так ошарашить.

– Я вовсе не ошарашен – просто удивился, когда ты так внезапно на меня обернулся.

«Почему я оправдываюсь?»

Отчего-то всякий раз, когда в разговоре с этим человеком возникал малейший признак разногласия, я обнаруживал, что начинаю делать все, чтобы сгладить противоречия. У меня была теория, что Энокидзу – и, если уж на то пошло, Кёгокудо тоже – обладал неким сверхъестественным обаянием, магическими чарами, к которым я был особенно восприимчив. Однако сами они об этом совершенно не подозревали, так что, с их точки зрения, я выглядел обыкновенным идиотом. В действительности, когда уходил из области действия этих чар, я сразу переставал быть идиотом и становился обыкновенным человеком, полноценным представителем общества. Но стоило мне вернуться, как все силы и способности так же внезапно оставляли меня, и я вновь обнаруживал, что нахожусь в затруднительном положении, вынужденный оправдываться за то, чего не совершал.

– Как бы там ни было, – сказал Энокидзу, – связи между фактами в твоем рассказе неопределенны и двусмысленны, их временна́я последовательность нарушена, к тому же ты все время перескакиваешь с одной точки зрения на другую – как из всего этого можно извлечь истинную суть всей истории? Зачем тратить время на уточняющие вопросы, если я могу сначала выслушать все, что ты имеешь сказать, и, лишь собрав все воедино и осмыслив, спросить тебя. И потом, когда я не смотрю в твою сторону, это ведь не значит, что я перестаю тебя слышать. Это же не то же самое, что зажать ладонями уши… впрочем, когда ты так без остановки тараторишь, я бы услышал тебя, даже если б не хотел.

Наконец, кажется, выбрав рубашку, он просунул руку в рукав.

– Это сложная история, поэтому я не был уверен, с чего лучше начать, – возразил я. – Ты бы мог хотя бы один раз ответить, чтобы показать, что ты меня слушаешь.

– Что такого сложного в этой истории? Вот же ты обезьяна… Ну хорошо. Фудзимаки женился на девушке из семьи врачей и был принят в эту семью, а затем бесследно исчез из запертой комнаты. На тот момент его жена находилась на третьем месяце беременности, и, несмотря на то что он уже отсутствует в течение полутора лет, ребенок так и не родился. Естественно, об этом начинают распространяться самые разнообразные слухи. Ацу-тян[65] собирала об этом материал для репортажа и обратилась к тебе за советом, но, поскольку ты не был способен дать ей никакого дельного совета, ты пошел поговорить с Кёгоку, и он порекомендовал тебе прийти сюда – это все, что ты мне рассказал. Для этого не требовалось и тридцати секунд.

– Но это ведь только вывод, а в истории множество разнообразных подробностей…

– Поскольку я знаю основной вывод, мне уже нет необходимости перечислять мелкие детали. Если б мне потребовалось что-нибудь уточнить, я бы задал тебе вопрос, – безапелляционно заявил Энокидзу. Затем, продолжая смотреть на меня и завязывая галстук, прищурился: – Так как называлась та клиника? «Идзюин», верно? Или «Кумамото»?

Энокидзу никогда не был способен запоминать названия. Но даже для него это было чересчур.

– «Куондзи». Ты ведь не слушал, да?

В тот самый момент, как я это произнес, Энокидзу внезапно громко рассмеялся и, не прекращая хохотать, позвал Торакити:

– Кадзутора! Кадзутора!

Пока я стоял там, совершенно сконфуженный, Торакити торопливо открыл дверь:

– Что-то случилось, господин Энокидзу?

– Нет, ничего; я просто хотел у тебя спросить, как зовут нашу гостью, которую мы ожидаем. Куно? Или Якусидзи?..

– Ой-ой! – Торакити удивленно нахмурил густые брови и посмотрел на меня обеспокоенно и немного жалобно, прежде чем перевести взгляд на Энокидзу: – Куондзи, господин. Пожалуйста, не ошибитесь в имени посетительницы, когда она будет здесь.

Я в очередной раз был потрясен.

– Вот видишь, Сэки-кун? Все же как хорошо, что ты пришел! Я в глубине души беспокоился о том, какое дело захочет поручить мне врач с таким странным именем… Они сказали что-то о происшествии с исчезновением человека, но, должен признаться, это не особенно меня заинтересовало. Однако теперь загадка полностью разгадана! Дама, которая сейчас должна прийти, собирается попросить меня выяснить местонахождение Фудзимаки-куна. Что ж, Сэки-кун… – Пытаясь повторно завязать галстук (первая попытка провалилась), Энокидзу продолжал оживленно говорить: – Я думаю, именно ты должен с ней побеседовать – ты определенно знаешь об этой ситуации гораздо больше, чем я. Ну что, попробуешь побыть детективом?

– Что за глупости ты говоришь?! Это ты – детектив, а я – грошовый писака.

– Даже если и так, это не имеет совершенно никакого значения, Сэки-кун. Важно то, что с ней будет говорить человек, который лучше знает предысторию всего дела. Уверяю тебя, так разговор пройдет гораздо более оживленно.

– Клиенту, который приходит к детективу за серьезным советом, не нужна оживленная беседа. Если б ты меня внимательно слушал…

– Но на это уже нет времени, Сэки-кун. Наша гостья появится здесь в любую минуту, а я не могу найти свои штаны. Ты, быть может, и не очень похож на детектива, но тебе, по крайней мере, не стыдно показаться на люди. Конечно, в выражении твоего лица есть что-то обезьянье, но с этим мы едва ли что-то можем поделать. К тому же ты располагаешь подробной информацией о деле, с которым, вне всяких сомнений, к нам придет наша посетительница. Будучи в курсе всей ситуации, даже уличная собака рассудила бы, что нет никого лучше тебя, чтобы принять эту даму. – Говоря это, Энокидзу снова развязал свой галстук.

Его аргументация выглядела совершенно бессмысленной и нелепой. Однако в действительности я уже начал чувствовать сильное искушение встретиться с человеком, лично заинтересованным в этом деле, раз уж мне неожиданно представилась такая редкая возможность. Тем не менее я продолжил сопротивляться:

– Но я не детектив, Эно-сан! Я ничего не смыслю в том, как вести расследование!

– Расследованиями пусть занимается полиция. По крайней мере, точно не я.

Определенно, Энокидзу не станет заниматься расследованием или чем-то подобным. Истинной причиной того, что мой друг решил открыть свое агентство, было то, что он мог исчерпывающе разобраться в любом деле на основании единственного предоставленного ему факта.

Его невероятная интуиция обнаружилась, кажется, в прошлом году, когда он играл на гитаре в клубе у своего брата. Его спрашивали о пропавших вещах или о разыскиваемых людях, а он точно указывал их местонахождение. Просто молча сидел на стуле, ничего больше не делая – не расспрашивая окружающих и не задавая дополнительных вопросов, – а потом давал ответ, причем настолько точный, что в это трудно было поверить, как будто он был настоящим экстрасенсом.

Из этого опыта и возник его нынешний детективный бизнес. Так что это не имело ничего общего с расследованием, осмотром места преступления или дедуктивной логикой. Это было всего лишь стечением обстоятельств. Но все же…

– В общем, – весело сказал Энокидзу, – когда ее история дойдет до самого интересного места, я браво ворвусь на сцену и раскрою дело, а тебе до этого момента нужно будет всего лишь сидеть молча и слушать рассказ нашей посетительницы. Этого будет вполне достаточно. Тебе не о чем беспокоиться. Итак, – Энокидзу дотронулся пальцем до подбородка, – ты можешь быть Сэки-сэнсэем, моим талантливым и компетентным помощником. Кадзутора, когда придет барышня, пожалуйста, представь его таким образом.

Продолжая весело болтать без умолку, Энокидзу снял с себя галстук. Он явно не владел мастерством их завязывания. Торакити и я некоторое время стояли с разинутыми от изумления ртами и вытаращенными глазами, но он тотчас выставил нас из комнаты, заявив, что предпочтет умереть, нежели позволит двум взрослым мужчинам смотреть, как он одевается.

В итоге, сам так и не поняв, почему и каким образом это случилось, я обнаружил, что играю роль помощника детектива.

«Вот что имеют в виду, когда говорят о неожиданном повороте событий».

Я обреченно прошел в офис и опустился на стул рядом с чайным столиком для посетителей.

– Господин детектив терпеть не может выслушивать долгие рассказы клиентов, – вновь тоном раздраженного родителя объяснил Торакити, наливая мне в чашку черный чай.

– И тем не менее он занимается этим делом… Как человек может быть детективом, не слушая того, что говорят ему люди?

– Я и сам не знаю, но он может. Наш первый клиент – он вошел сюда, и прежде, чем он успел что-либо сказать, начальник уже дал ему ответ. И он был прав, что, конечно, хорошо, но клиент, естественно, заподозрил, что мы проводили собственное расследование и следили за ним до того, как он к нам пришел.

– Ну разумеется.

– Следующего клиента он сначала попытался немного послушать. Но посреди рассказа господину Энокидзу стало скучно…

– Он раскрыл дело?

– Да, раскрыл. У клиента было два вопроса, и ответ на первый был немного неточным, так что это сгладило впечатление и не вызвало особенных подозрений, а со вторым он попал в самую точку.

– Разве это плохо? Не каждый может хорошо выполнять работу детектива, не вставая с дивана.

– Это очень плохо. Господин Энокизду раскрыл дела, но клиенты не были довольны. Они хотели понять, каким образом он мог знать вещи, которых не знал никто, и в конечном итоге сам господин детектив стал подозреваемым. Полицейские даже приходили его допрашивать! – Торакити тяжело вздохнул. – Если б господин Киба не вмешался и не выручил нас, то не знаю, что могло бы произойти. Даже полицейские обратили на это внимание, что уж говорить об обычных людях… Большинство людей, когда говоришь им вещи, которых ты не можешь знать, пугаются или сердятся. Скажите, а у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, как господин детектив это делает? Может быть, он кто-то вроде экстрасенса?

«Вот как…»


Честно говоря, я тоже считал это его свойство удивительным.

Скорее всего, у Кёгокудо была теория на сей счет – или, по крайней мере, я так думал просто потому, что это был Кёгокудо, но я никогда не пытался его расспросить, зная заранее, что у меня не хватит способностей понять суть его аргументов. Когда Энокидзу впервые заявил, что собирается стать детективом, практически все окружающие сказали ему, что вместо этого ему лучше сделаться предсказателем судьбы, – и лишь Кёгокудо имел противоположное мнение. «Энокидзу не может предсказывать судьбу. Он делает слишком много неверных предположений».

Так что это именно благодаря Кёгокудо Энокидзу стал тем, кем он являлся сейчас. В конечном счете это мнение вполне соответствовало действительности: судя по всему, его «озарения» были весьма избирательны. Он мог «видеть» только прошлое, ограничиваясь фактами и событиями. Эмоции людей и будущее полностью оставались за гранью его восприятия.


Прошло пятнадцать минут. Но мои до предела натянутые нервы сделали это краткое ожидание ужасно долгим.

Во мне боролись любопытство и стремление поскорее встретиться с женщиной из клиники «Куондзи» и противоположное ему беспокойное желание того, чтобы Энокидзу поторопился и наконец вышел из своей комнаты. С каждым мгновением эти чувства одинаково усиливались, пытаясь взять друг над другом верх. Если б кто-нибудь из них – гостья или Энокидзу – появился, это разрешило бы неприятную и неловкую ситуацию, в которой я пребывал, однако из комнаты Энокидзу лишь периодически доносились удивленные вскрики, разочарованные стоны и яростные возгласы. Не было и намека на то, что обладатель голоса имеет малейшее намерение показаться нам на глаза.

Динь!

Зазвенел дверной колокольчик.

От удивления я буквально подпрыгнул на стуле, обернулся к двери и увидел вошедшую в офис женщину.

Бледное лицо, правильные тонкие черты. Это была настоящая красавица.

На ней было шелковое кимоно-комон[66] с изящным узором синего цвета – настолько темного, что его практически можно было принять за траурные одежды мофуку. Белый зонтик от солнца, который она держала в руке, будто парил в воздухе. Казалось, она целиком соткана из света и тени, – образ, запечатленный на фотобумаге.

Ее шея была такой тонкой, что, казалось, могла переломиться в любое мгновение. Лицо напоминало филигранно вырезанное из дерева лицо декоративной куклы. Тонкие брови, словно вычерченные кистью. Возможно, так казалось из-за отсутствия макияжа или же темные одежды бросали отсвет на ее лицо, но она действительно не вполне походила на живого человека… да, пожалуй… ее лицо покрывала трупная бледность.

На кратчайший миг между бровями у нее появилась морщинка, как будто она испытывала боль.

Затем женщина вежливо склонила голову, хотя ее взгляд блуждал, а во всех движениях сквозило смутное беспокойство. Каждый ее жест был неторопливым и осмотрительным. Когда она подняла голову, одна из прядей ее волос выскользнула из прически и теперь змеилась вдоль ее лица.

– Я прошу прощения, это офис господина Энокидзу?

Потрясение от ее появления было таким сильным, что несколько мгновений ни я, ни Торакити не могли произнести ни слова; для нее отсутствие ответа с нашей стороны, должно быть, означало, что она ошиблась. Женщина неуверенно склонила набок голову и повторила свой вопрос:

– Я искала детектива, господина Энокидзу. Это…

– Да! Это здесь! – Торакити подскочил со своего стула, как внезапно ожившая деревянная марионетка; его движения казались механическими и дергаными. – К… уважаемая госпожа Куондзи, п… пожалуйста, присаживайтесь. – Он излишне торопливо указал на диван, стоявший напротив меня, в то время как я продолжал сидеть, погруженный в молчание, все еще не способный до конца осмыслить ситуацию.

Женщина вновь вежливо склонила голову и села на предложенное ей место, но все мое внимание было настолько неотрывно приковано к ее лицу, что я не сразу понял, что ее приветственный жест предназначался мне. Отчего-то мне было страшно опустить взгляд ниже ее груди: у меня не хватало смелости посмотреть, была ли она аномально беременна.

В конце концов я боязливо опустил глаза, чтобы увидеть то, чего не должен был видеть, – необыкновенный предмет всех этих отвратительных и зловещих толков. Но все мои ожидания абсолютно не оправдались. Женщина передо мной обладала совершенной нетронутой фигурой, у которой не было ни малейших признаков какой-либо патологии.

И она определенно не была беременна.

Если б я заранее немного поразмыслил об этом, то это стало бы для меня очевидным. Даже если женщина, беременная в течение двадцати месяцев, действительно существовала, она не смогла бы в одиночку проделать длительный путь до офиса Энокидзу. Скорее всего, она даже не смогла бы выйти из собственного дома.

– У господина детектива только что возникло срочное дело. Он старается решить его так быстро, как только возможно. Перед вами помощник господина детектива, Сэки-сэнсэй. Он выслушает ваше дело, так что, пожалуйста, расскажите Сэки-сэнсэю все, что вы собирались рассказать господину детективу, – скороговоркой выпалил Торакити, предварительно предложив даме чай и сев рядом со мной.

После того как я, в полном соответствии с инструкциями Энокидзу, был столь вежливо представлен даме, мне не оставалось ничего, кроме как принять мою новую индивидуальность.

– Я… Сэки.

Женщина ответила слабой улыбкой и поклонилась в третий раз:

– Мое имя Рёко Куондзи. Премного благодарю вас за то, что любезно согласились выслушать мою хлопотную просьбу. Ее изложение потребует некоторого времени, поэтому прошу вас быть ко мне благосклонным.

Она в очередной раз низко склонила голову.

Наконец я вспомнил, что должен поклониться в ответ. Мне вдруг пришло в голову, что она поклонилась уже несколько раз, а я все это время вел себя так, будто совершенно ее не замечаю, – но не потому, что я был невнимателен, а потому, что был потрясен. Но она, должно быть, подумала, что я невыносимо высокомерен.

Я почувствовал, как меня вновь охватывает стеснение.

Когда я смотрел на нее с такого близкого расстояния, Рёко Куондзи казалась мне очаровательной. В ее шелковистой коже и слегка обеспокоенном выражении лица сквозила какая-то опасная напряженность, которая делала ее только красивее – создавалось ощущение, будто вся ее воля была направлена на поддержание хрупкого неустойчивого совершенства. Она могла бы внезапно рассмеяться и все еще оставаться привлекательной, но нечто столь обыденное, как смех, неизбежно нарушило бы баланс, и ее тревожная красота растаяла бы и исчезла.

– Что же, давайте выслушаем ваше дело, – неожиданно произнес Торакити, слегка толкнув меня в бок. Я пребывал в прострации, не в силах оторвать восторженного взгляда от ее лица.

– Как, я не сомневаюсь, вам известно, моя семья практикует медицину в районе Тосима, в квартале Дзосигая.

– Да, я это знаю, но не от вашей семьи. Я однажды слышал… я хочу сказать… ну, эти слухи…

Я никогда не умел особенно хорошо разговаривать с людьми, и теперь, испытывая ужасное нервное напряжение, терял уверенность и запинался все сильнее. Я понимал, что было бы гораздо разумнее держать язык за зубами, нежели произносить нечто, о чем я потом пожалею, но я чувствовал, что должен вести себя как настоящий детектив, что в моем случае означало открывать рот и говорить первое, что приходило мне на ум.

– Ах, вот как… – Рёко Куондзи вопросительно посмотрела на меня, ее голос звучал удрученно. – Вы имеете в виду все эти дурные слухи, верно?

Торакити бросил на меня осуждающий взгляд и еще раз незаметно для женщины ткнул меня в бок.

– Да… дурные слухи. Но, глядя на вас, госпожа, я убедился, что все эти истории – всего лишь бессмысленная болтовня. Мы, конечно, пока не обсуждали ситуацию с исчезновением вашего мужа, но, видя вас, я должен сказать, что все эти слухи – или лучше назвать их клеветой и злословием… нет совершенно ничего, что говорило бы в их пользу. Все это лишь безосновательные обвинения самого низкого пошиба.

Это было все, на что хватило моих сил. Я сам не мог поверить в то, что говорю подобные вещи женщине, которую я только что встретил, не говоря уже о ком-то в ее положении.

На мгновение комната погрузилась в полную тишину. Некоторое время Рёко Куондзи не поднимала глаза; на ее лице застыло выражение долго испытываемой боли. Но, когда она заговорила вновь, ее речь была сдержанной и неторопливой.

– Я не предполагала, что слухи распространились так далеко. Из сказанного вами я могу сделать вывод, что в целом вы осведомлены о ситуации в нашей семье, Сэки-сама[67]

– Но… но, однако… мне известно о слухах, это так, – запинаясь, проговорил я, – но, как уже сказал, я в них не верю. Сейчас, встретив вас, госпожа, верить в подобную клевету просто невозможно.

– Сэки-сама, я боюсь, что вы ошибаетесь. Мне доподлинно неизвестно, какие именно сплетни вы слышали, но в них, вероятно, может быть больше правды, чем вы думаете.

– Что?

«О чем она говорит?»

Неужели все эти возмутительные истории – клевета столь злонамеренная, что ее даже невозможно опубликовать, – действительно правда?

– Моя младшая сестра, Кёко Куондзи, действительно беременна уже больше двадцати месяцев, и нет никаких признаков приближающихся родов. Возможно, это именно то, что вы слышали – и что вы, по всей видимости, так затрудняетесь обсуждать, Сэки-сама. Это – и еще то, что муж Кёко, Макио, как судачат люди, пропал без следа.

Моим ушам стало так горячо, что у меня возникло ощущение, будто они действительно пылают. Уверен, что мое лицо было красным, как будто я напился саке. Боязнь общения с людьми, непреодолимая стыдливость, утрата дара речи – все это были мои самые характерные свойства, и теперь они проявились в полную силу. Для меня было неожиданностью, что человек, пришедший с просьбой разобраться в деле, не был сам в нем замешан, но теперь я с опозданием сообразил, что от имени попавшего в затруднительное положение человека скорее должен был прийти кто-то из его семьи – это было гораздо более естественным. Как же сильно я в тот момент хотел, чтобы Энокидзу с его сверхъестественными телепатическими способностями внезапно появился на сцене и с ходу раскрыл это дело.

Однако детектив не появлялся. Я угрюмо подумал, что к этому моменту у него уже было достаточно времени, чтобы надеть пятьдесят пар брюк.

– Фамильное имя Куондзи наследуется по женской линии. Мой дед и мой отец приняли это имя, женившись на девушках из нашей семьи и став приемными сыновьями. И, как и у моего деда, у моего отца нет детей мужского пола – только я и моя сестра.

Голос Рёко Куондзи доносился до меня как будто издалека, постепенно становясь все более ясным и отчетливым. Пока она говорила, я смотрел на круглую поверхность стола, разделявшую нас, и лишь теперь неуверенно поднял взгляд.

– Мне стыдно признаваться в этом, однако с младенчества я была болезненной и… – Ее голос прервался. Она выглядела так, будто испытывала сильнейшую душевную боль и могла лишиться чувств в любое мгновение. – Я не могу – и никогда не смогу – выносить ребенка. По этой причине моя младшая сестра должна была выйти замуж и родить наследника.

– В таком случае я был с вами чудовищно груб. Я должен…

– Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Вам не в чем себя обвинять. Мне скоро исполнится двадцать восемь лет. Трудно предположить, что в таком возрасте я все еще не замужем.

Что за невнимательным болваном я был?.. Сколько ошибок допустил… Из-за меня эта бедная женщина была вынуждена признаться в мучительном для нее факте бесплодия. И это еще не всё. Я дошел до того, что заставил незамужнюю женщину раскрыть мне свой возраст.

– А… – Рёко Куондзи как будто собиралась сказать что-то еще, но затем выражение невероятного одиночества исказило ее черты и она попросила прощения за то, что заговорила о своих личных делах, которые не были мне интересны. Ее руки, покоившиеся на коленях, крепко стискивали одна другую. Пальцы у нее были тонкие, как весенние веточки. Она была такой худой, что ее лицо должно было быть осунувшимся, а глаза – запавшими. Однако на лице с морщинкой между сосредоточенно нахмуренных бровей не было заметно никаких признаков болезни. Скорее, оно казалось почти детским, как будто в какой-то момент своей жизни эта женщина просто перестала взрослеть. Она совсем не выглядела на свои двадцать восемь лет. Если б она, например, отпустила челку, ее с легкостью можно было бы принять за семнадцати- или восемнадцатилетнюю девочку.

– Нет, я не имел права делать подобные поспешные предположения; пожалуйста, это вы простите меня. Но вы действительно не выглядите на свой возраст, госпожа. Можно легко подумать, что вы подросток…

Я опять сказал первое, что пришло мне на ум, и тотчас после того, как произнес это, я чудовищно устыдился и раскаялся в том, что вообще заговорил. Рёко Куондзи опять опустила взгляд в пол, а Торакити посмотрел на меня слегка презрительно – нет, скорее пренебрежительно, – как будто хотел сказать мне: «Давай уже переходи к сути дела!»

Мне мучительно хотелось все бросить и убежать оттуда куда глаза глядят, размахивая в воздухе руками.

Однако затем, к моему изумлению, Рёко Куондзи, не поднимая головы, начала смеяться. Когда она наконец подняла взгляд, ее глаза вопреки всем ожиданиям были ясными.

– Простите меня, я не должна была смеяться, в подобной ситуации это весьма безрассудно. Но вы такой удивительный человек, сэнсэй… Всю дорогу сюда я мучилась мыслью, с каким лицом мне придется рассказывать о позоре, обрушившемся на нашу семью, и не представляла, как я буду это делать, но вы совершенно меня освободили. – Сказав это, Рёко Куондзи пусть и немного грустно, но все же улыбнулась.

Однако даже после этих слов у меня продолжало слегка звенеть в ушах, и мне потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть робость и встретиться с ней взглядом.

Ее история по большей части совпадала с тем, что мне уже было известно. Что я узнал нового, так это то, что отношения Фудзимаки с его женой до его исчезновения были, судя по всему, натянутыми, и в ту ночь, когда он пропал, между ними произошла яростная ссора. Что касается образа Фудзимаки, сохранившегося в моей памяти, то он совсем не походил на кого-то, кто мог бы ввязаться в перебранку с женой, так что для меня это было полной неожиданностью. Как бы там ни было, мы с Фудзимаки никогда не были настолько близки, а семейный быт и взаимоотношения мужа и жены часто совершенно непостижимы для окружающих, и я решил, что у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что она мне сказала.

Естественно, я не сообщил ей, что пропавший мужчина, ее зять и приемный брат, был моим давним знакомым. Это являлось, в конце концов, чистым совпадением, и не было никакого смысла в том, чтобы давать ей повод для подозрений – к тому же в ходе нашего разговора не представилось и удобного случая об этом упомянуть.

– Была ли какая-то причина, которая могла вызвать между ними размолвку?

– Ну, пожалуй… это была только сплетня, но, по всей видимости, Макио-сан несправедливо ее подозревал.

– Несправедливо подозревал ее? В чем?

– Он полагал, что был другой мужчина… что Кёко, моя младшая сестра…

– Была ему неверна? – неожиданно выпалил Торакити, как будто все это время он молча ожидал своего часа и мы наконец дошли до чего-то, что было ему понятно.

– У него были на то какие-нибудь основания? – спросил я, возвращая разговор в прежнее русло. Я стремился избежать того, чтобы дискуссия стала грубой. Рёко Куондзи с таким трудом разговорилась, и я боялся, что неловко сказанное слово может заставить ее вновь замкнуться.

– Нет, никаких. По крайней мере, моя сестра в этом клянется.

Это был очень скверный ответ.

– Получается, что Макио-си подозревал вашу уважаемую сестру без всяких на то оснований?

– Я не знаю, можно ли это считать за основания, но есть некоторые обстоятельства, которые, возможно, заставили его думать, что что-то было не так… – Взгляд Рёко Куондзи на какое-то мгновение стал отрешенным; затем, все еще выглядя немного растерянной, она продолжила: – Есть один врач-практикант по имени Найто, который живет и работает в клинике. Моя мама заметила его способности, когда он был еще очень молод, и многие предполагали, что именно он войдет в нашу семью и примет фамилию Куондзи.

– Ха-а! – вмешался Торакити. – И тут вдруг появляется Макио-сан и похищает у бедного Найто-сана его будущее – подобно черному коршуну вырывает у него прямо из рук кусок обжаренного в масле тофу абураагэ! Так мало этого, похититель еще и ревнует…

Я наступил Торакити на ногу, чтобы прекратить его болтовню.

– Таким образом, Макио-си подозревал вашу сестру в свя́зи с доктором Найто, в этом все дело?

– Да. В действительности иногда можно было заметить, что в глубине души Найто чувствует себя несправедливо обиженным тем, как все повернулось. Однако я не могу понять, как бы он мог улучшить свое положение, если б… виделся с моей сестрой. Напротив, если б они были обнаружены, он, вне всяких сомнений, лишился бы места в клинике. Так что…

– …во всех этих слухах нет ни слова правды, – закончил я за нее.

– Полагаю, что да.

– Именно умные и серьезные люди наиболее глубоко страдают от ревности, – заметил Торакити, снова перебивая нас. – Такое несчастье для вашей сестры, быть вынужденной пройти через все это…

Я искоса бросил на него пронзительный взгляд, затем вновь повернулся к нашей посетительнице.

– Касательно того дня, когда исчез Макио-си… Не могли бы вы немного более подробно описать ситуацию? Знаете ли вы еще что-нибудь о том, что произошло в тот день?

– Меня не было дома, так что сама я ничего не видела, но, судя по всему, ночью имела место чрезвычайно громкая ссора, и ближе к рассвету Макио-сан закрылся в комнате и запер дверь на ключ.

– У каждой двери в доме есть замок? – спросил Торакити. С каждым вопросом его тон становился все более фамильярным.

Но Рёко Куондзи не ответила ему.

– Затем… когда наступило утро, он не вышел, – продолжала она. – Моя сестра, конечно же, очень волновалась. Она посоветовалась с нашим отцом, и тот сказал ей, что Макио-сан рано или поздно обязательно выйдет и они должны просто оставить его в покое. Так они и поступили. Но наступил полдень и затем вечер, и моя сестра все больше тревожилась, так что в конце концов она стала стучать в дверь и звать его, чтобы он вышел.

– Там нет никакого окна или чего-нибудь подобного? Не было никакой возможности заглянуть внутрь?

– Нет. Это помещение хотя и называется комнатой, изначально это была палата для лечения пациентов. Она была частью клиники – до той поры, пока мы не потеряли половину здания из-за авианалетов. После войны мы использовали ее под библиотеку. Эта комната имеет две двери, и обе были заперты изнутри.

– И как тогда поступила ваша сестра?

– Кто-то, кажется, предположил, что он мог повеситься там, внутри. Моя сестра не смогла этого больше выносить и попросила Найто и одного из наших наемных работников сломать дверные петли. Так им и удалось ее открыть.

– И его там не было?

– Не было.

– Он не мог как-то выбраться… возможно, когда все спали?

– Дверь, которую они сломали, открывается в спальню моей сестры. Но в ту ночь она была слишком взволнована, чтобы задремать хотя бы на мгновение, так что он не мог выйти тем путем. Вторая дверь ведет в подсобное помещение – это очень тесное пространство без окон, как фотографическая мастерская. И оттуда нет выхода. Но в любом случае комната была заперта изнутри. Даже если б он нашел какой-то способ оттуда выбраться, как бы ему удалось запереть за собой дверь? И, даже если б Макио-сан нашел способ, как это сделать, зачем бы он стал это делать?

Рёко Куондзи нахмурилась и с горечью посмотрела на меня. Признаться честно, я был совершенно сбит с толку и не нашелся, что сказать ей в ответ.

– Вне зависимости от того, что произошло, с тех пор о моем зяте Макио не было никаких известий. Из-за потрясения от его исчезновения моя сестра слегла, и вскоре была обнаружена ее беременность. На сегодняшний день, как вам известно, прошло уже полтора года, а моя сестра все еще не встает с постели. С каждым днем ужасные слухи распространяются все дальше и дальше, и мне страшно подумать, скольких пациентов мы потеряли, не говоря уже о сестринском штате.

– Я очень сожалею.

«Какой нелепый ответ».

– Но… я уверена, что все эти вещи со временем разрешатся сами собой, – продолжала она. – Истинная причина, по которой я пришла сюда, состоит в том, что у меня есть предчувствие, что семья Куондзи – моя семья – может распасться.

На ее лице ясно отразилось, что ей нужна хоть какая-нибудь надежда, за которую она сможет ухватиться. Однако женщина не заплакала. Мне казалось, будто она изо всех сил сопротивляется некоей мучительной внутренней боли.

– Все эти слухи со временем утихнут. Говорят, людская молва живет лишь семьдесят пять дней, – сказала Рёко Куондзи после паузы. – Что бы ни говорили люди, пока наша семья вместе и мы верим друг другу, мы можем пережить любые невзгоды. Но если начнем сомневаться друг в друге… я почти уверена, что это будет конец.

Загрузка...