Леонид. Время решений

Глава 2

По невысокому трапу мы поднялись на борт. Яковлев задержался у входа, внимательно рассматривая конструкцию самолета. Пальцы его скользнули по фюзеляжу, нащупывая стыки листов.

— Потайная клепка, еще и шпаклеванная — буркнул он, не оборачиваясь ко мне. — Корпус гладкий, аэродинамика вылизана до микрон. Никакой гофры, никакой «стиральной доски», как у нас на ТБ-3 или ТС-22!

Микоян тем временем, не обращая внимания на масляные пятна на бетоне, присел на корточки у стойки шасси.

— Гидравлическая уборка, — не без профессиональной зависти заметил он. — Компактная и мощная система. У нас пока так не умеют, тросами тянем да лебедками. И обрати внимание на зализ крыла — штамповка, единый лист.

Да, качество алюминиевой поверхности оказалось на высоте. Очень интересно посмотреть, как именно это делается в Санта-Монике…

Наконец мы прошли внутрь. В салоне пахло не горелым касторовым маслом и перкалином, привычными для наших аэродромов, а дорогой кожей кресел и каким-то химическим освежителем. Яковлев прошел по узкому проходу, пошатал спинку кресла, проверил пепельницу в подлокотнике.

— Культура веса на высоте, — заметил он, падая в глубокое, обволакивающее тело сиденье. — Смотри, Артем: профиль каркаса тонкостенный, легкий, а сидишь как в лимузине. Каждый грамм на счету!

— Научимся, Александр Сергеевич, — Микоян устроился у иллюминатора. Глаза его горели энтузиазмом. — Главное — приобрести нужное оборудование. А дюраль гнуть научимся.

Два мотора «Райт-Циклон» ожили один за другим, наполнив салон ровной, мощной дрожью. Не было того надрывного кашля и тряски, от которой, казалось, вылетят зубы.

Короткий разбег вдавил тело в мягкую спинку. Никаких ям, никаких ударов на стыках плит— полоса была идеально ровной, из монолитного бетона. Наконец мы оторвалиьс от земли и пейзаж за окном накренился и провалился вниз, превращаясь в схематичную карту: сетка улиц, спичечные коробки небоскребов и свинцовая, в белых барашках, гладь озера Мичиган.

При наборе высоты всем заложило уши. Яковлев достал блокнот и короткий карандаш.

— Шумность низкая, — записал он, прислушиваясь к работе двигателей. — Можно разговаривать, не повышая голоса. Вентиляция индивидуальная, над головой. У Туполева подсмотрели!

Полет на DC-1 больше напоминал отдых в кают-компании океанского лайнера, чем работу. Гул моторов не глушил разговор, вибрация — бич самолетов с поршневыми моторами — не отдавала в позвоночник. Звукоизоляция отсекала внешний шум, превращая гул аэродрома в невнятное бормотание.

Дверь в пилотскую кабину распахнулась, на секунду впустив в мягкую тишину салона чуть более громкий, надсадный рев моторов и треск эфира. Дуглас выбрался из рубки, аккуратно прикрыв за собой створку.

Хозяин авиастроительной империи провел в кабине экипажа добрых полчаса — видимо, лично сверял курс и метеосводки, не доверяя летчикам в таком важном, показательном полете. Затем с довольным видом вернулся к нам. Глядя на Дугласа, мне невольно подумалось, что так выглядит капитан, удачно проложивший курс между рифами.

Опустившись в кресло напротив, он развернул на раскладном столике полетную карту. Его карандаш уверенно прочертил линию по диагонали континента — от Великих Озер к Тихому океану.

— Итак, джентльмены, мы летим на западное побережье. Характеристики самолета позволяют нам ограничиться одной дозаправкой. Сейчас под нами Иллинойс. Дальше пересечем Миссури, пройдем над равнинами Канзаса и зацепим «ручку сковородки» — север Техаса.

— Где «привал»? — я кивнул на карту.

— Альбукерке, штат Нью-Мексико. Там единственная плановая посадка. Зальем полные баки, техники глянут масло, а мы успеем отдохнуть и закусить. Оттуда — финишный рывок через пустыни Аризоны до Тихого океана.

Он посмотрел на часы, затем в иллюминатор, где сияло чистое солнце, и самодовольно усмехнулся:

— Раньше этот путь поездом занимал трое суток. С нами вы забудете, что такое спать в дороге. Если ветер не переменится, ужинать будем уже под шум прибоя в Санта-Монике. Обещаю вам, джентльмены: сегодня вечером ваши ноги коснутся земли Западного побережья!

Вскоре стюард в белой куртке подал обед — стейки, горошек, кофе. Сама собой завязалась непринужденная беседа.

— Самолет отменный, мистер Дуглас, — произнес я, разрезая мясо. Нож мягко вошел в стейк, тарелка на столике даже не звякнула. — Скорость, комфорт, надежность — все на высшем уровне. Но для наших условий эта модель не совсем подходит. Четырнадцать кресел — не наш масштаб.

Дуглас, сидевший напротив, хитро прищурился. Акула почуяла, куда я клоню.

— Предвидел это, мистер Брежнев. Именно поэтому по заказу TWA наши инженеры уже разработали чертежи DC-2. Восемнадцать мест, более мощные моторы мощнее. Это будет флагман гражданской авиации.

— Восемнадцать — это уже теплее, — я покачал головой, изображая сомнение. — Но все равно мало. Нам нужно перебрасывать бригады, оборудование. Нужен воздушный грузовик. Двадцать пять, лучше тридцать мест. Или три-четыре тонны полезной нагрузки.

Яковлев оторвался от иллюминатора, удивленно вскинув брови. В техзадании таких цифр не было. Дуглас тоже нахмурился, в уме пересчитывая весовую сводку.

— И условия у нас, Дональд, не чета вашим, — продолжил я. — Бетонных полос нет. Нужна машина, способная сесть на грунт, в грязь, в снег. Нужно неубиваемое шасси, и большая грузовая дверь хотя бы по одному борту, чтобы ящики не таскать через салон.

Повисла пауза. Слышно было лишь ровное гудение «Райт-Циклонов».

— Итак, позвольте сделать вам предложение, — я отложил вилку. Дуглас хитро прищурился, слушая меня очень внимательно. — СССР готов стать вашим ключевым заказчиком. Мы купим лицензию и закажем партию, скажем, в двадцать бортов. Но не DC-2. Нам нужна специальная версия. Фюзеляж шире — три кресла в ряд. Усиленный пол. Назовем его условно… DC-3.

Дуглас сделал быструю пометку в своем блокноте.

— Мы полностью оплачиваем разработку, — добил я. — По сути, на наши деньги вы создаете машину, которая буквально порвет рынок. Вы продаете ее всему миру, а мы получаем «сибирский экспресс».

В глазах американца щелкнул кассовый аппарат. Исходя из того, что мне довелось о нем слышать, Дуглас был отменным инженером, производственником, но главное — очень хватким бизнесменом. Но и мое предложение было из разряда тех, от которых не отказываются. Шутка ли — заказ не от авиакомпании, а от целого государства!

Но Дуглас не спешил с ответом. Перестав улыбаться, он начал яростно набрасывать цифры в своем блокноте, считая что-то столбиком. Затем достал из кармана короткую логарифмическую линейку, сделал несколько вычислений.

— Тридцать пассажиров… Усиленный пол… Грузовая дверь… — бормотал он под нос, а его золотое перо с хрустом царапало бумагу. — Боюсь, мистер Брежнев, этот фокус не пройдет.

Он резко поднял голову, глядя поверх очков.

— Вы понимаете, что заказываете перетяжеленную машину? Если мы просто растянем фюзеляж и набьем его железом, нагрузка на крыло вырастет запредельно. Эта птичка, — он ткнул ручкой в сторону дрожащего крыла DC-1, — идеально сбалансирована для короткого взелат и длительного экономичного полета. Но если навесить на нее ваши «хотелки», она превратится в неповоротливую корову.

— В чем затык? — тут же подобрался Яковлев, предчувствуя профессиональный спор.

— В сердце, — Дуглас указал на мотогондолу. — Эти однорядные «Циклоны» — отличные парни. Надежные, как топор. Но семьсот сил — это их потолок. Физический предел. Если повесить на них ваш «грузовик», тяговооруженность рухнет. При отказе одного мотора на взлете — гарантированная катастрофа. Вы же не хотите хоронить своих людей?

Он откинулся назад, вертя ручку в пальцах.

— Для вашей «русской мечты» нужен принципиально другой планер. Больше размах, другая площадь крыла. Но главное — нужен другой мотор. Минимум — тысяча сил. Однорядная звезда такой мощности не даст — диаметр вырастет так, что лобовое сопротивление сожрет весь прирост тяги. Тут нужна схема «двойная звезда»! И, джентльмены, могу вам сказать, что это уже не теория. Парни из «Пратт энд Уитни» и «Райт» уже дерутся за этот кусок мяса, как бешеные псы. На стендах уже гоняют «двойные звезды». Двухрядные моторы. Год-два — и у нас будет полторы тысячи сил. А там и две.

Слова «двойная звезда» буквально ударили под дых. Внутри всё похолодело.

Перед глазами встал Пермский завод. Цеха, где конструктор Швецов пытается освоить производство лицензионного однорядного «Райт-Циклона», у нас получившего марку М-25. Мотора, дающего семьсот лошадиных сил. А здесь, за океаном, эти двигатели считаются прошлым веком. Они вовсю уже работают над двигателями вдвое большей мощности.

Разрыв был не просто большим. Это была пропасть. И это, увы, объяснимо: пока мы покупаем лицензии на двигатели, мы обречены на отставание. Только собственные разработки могут вывести нас на передний край авиации.

Конечно, одна «двойная звезда» у нас была: французский двигатель «Мистраль-Мажор», осваиваемый в Запорожье. Но я из будущего знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Изначальная конструкция этого двигателя настолько слаба, что дальнейший рост мощности почти невозможен: получится крайне ненадежное поделие.

И вот, пока мы возимся с «Мистраль-Мажором», этой французской ошибкой эволюции, тупиковой ветвью, из которой не выжать мощности, американцы делают рывок в будущее. Мы отставали на поколение.

Яковлев с Микояном беседовали с Дугласом про авиацию будущего — самолеты, способные перевозить сотни пассажиров, с несколькими палубами, отдельными каютами, оранжереями, ресторанами и бассейнами. Я улыбался, кивал, на автомате поддерживал светскую беседу. Но в голове, перекрывая гул моторов, билась одна мысль: Швецов. Туманский. Урмин. Нужно что-то делать. Создавать «шарашку», институт, что угодно. Красть, покупать, копировать.

Нужна своя «двойная звезда». Немедленно!

Иначе нас сомнут.

— Через час будем в Альбукерке, — Дуглас сверился с часами и перекричал гул моторов. — Зальем полные баки, разомнем ноги. Местные стейки там, говорят, не хуже чикагских.

Я кивнул, но желудок отозвался неприятным спазмом. Самолет, до этого шедший ровно, словно утюг по шелку, вдруг вздрогнул. Дюралевый скелет фюзеляжа скрипнул, как живой, а пол ушел из-под ног.

Дверь кабины пилотов распахнулась. Второй пилот, бледный, с выступившей на лбу испариной, махнул Дугласу рукой. Тот, нахмурившись, прошел вперед, в кабину, и я, проследив за ним взглядом, увидел в лобовое стекло то, что заставило летчиков нервничать.

Горизонт впереди нас исчез.

Вместо неба и земли впереди вставала стена. Это не было похоже на грозовой фронт или туман. Скорее, пространство на нашем пути о выглядело как библейская «казнь египетская» или один из вестников Апокалипсиса. Гигантский, буро-черный вал, высотой в несколько километров, накатывал на мир, пожирая горы и солнце.

«Пыльный котел», — всплыло в памяти газетное клише этого времени. Но, надо сказать, никакие снимки не передавали этого ужаса.

Сама словно Земля восстала против людей. Миллионы тонн пересушенной, мертвой почвы, содранной ветром с полей Канзаса и Техаса, взмыли в стратосферу. Небо налилось цветом старого синяка — фиолетовым, с желтыми прожилками. Солнце превратилось в тусклый медный диск, едва просвечивающий сквозь летящий песок.

— Альбукерке закрыт! — озабоченный Дуглас вернулся в салон. — Там нулевая видимость. Пилоты говорят, фронт шириной в двести миль. Если сунемся внутрь — песок сожрет моторы за десять минут. Цилиндры просто сточит, как наждаком.

— И что будем делать, мистер Дуглас?

— Уходим на юг! — крикнул он, хватаясь за спинку кресла, когда машину снова тряхнуло восходящим потоком. — Идем к Оклахома-Сити! Крюк приличный, но выбора нет. Надеюсь, мы все же уложимся в одну заправку до Санта-Моники!

Самолет заложил резкий вираж, уходя от надвигающейся тьмы. Было видно, как край черной стены, клубясь и пульсируя, тянется к нам, словно щупальца гигантского спрута. В салоне стало темно, как в сумерках.

Теперь мы летели вдоль пылевого фронта, наблюдая в иллюминатор за бушующим океаном пыли. Зрелище было грандиозным и страшным. Природа, изнасилованная жадностью местных фермеров, давала сдачи. И никакая техника, даже этот совершенный по меркам 30-х годов алюминиевый лайнер, не могла бы с ней поспорить.

Наконец, пылевой фронт остался позади, а мы заходили на посадку в Оклахома-Сити.

Пыльная мгла рассеялась, уступив место сюрреалистическому пейзажу. Земля внизу блестела, словно кто-то высыпал на нее миллионы серебряных монет.

— Что это? — Артем Микоян прижался лбом к холодному стеклу.

Впрочем, вскоре мы поняли, что видим в иллюминаторы. Это была нефть.

Тысячи ажурных пирамид стояли плечом к плечу, усеивая горизонт до самого края. Железный лес не останавливался у городской черты — он штурмовал Оклахому. Вышки торчали на задних дворах, на школьных площадках, взламывали асфальт тротуаров, подпирали стены банков и церквей. Город был оккупирован нефтяными насосами. Сверху было видно, как мерно, словно молящиеся фанатики, кланяются коромысла качалок. Кажется, тут качали все, кто верил в бога и доллар.

Аэропорт Оклахомы оказался невелик. Ресторанчик при терминале встретил нас духотой и тяжелым, мазутным запахом. Казалось, нефть здесь пропитала всё: стены, скатерти, одежду официанток. Даже яичница с беконом на вкус отдавала мазутом.

Кусок не лез в горло. Яковлев к еде даже не притронулся. Он стоял у панорамного окна, вцепившись в подоконник, и сверлил взглядом ближайшую вышку, стоявшую буквально в двадцати метрах за сеткой ограждения. Конструкция, как и тысячи ее сестер, нестерпимо сияла на солнце елочным серебром.

— Мистер Дуглас, — Александр Сергеевич повернулся к нашему спутнику. Голос звучал глухо, с непонятной для американца вибрацией. — Скажите, чем покрыты эти фермы? Это ведь не хром?

— О, нет, конечно, — Дуглас беззаботно отпилил кусок стейка. — Слишком дорого для нефтяников. Это специальная защитная эмаль на основе алюминиевой пудры и лака. Очень популярная штука. По всем Штатам ею красят всё подряд: цистерны, мосты, фонарные столбы.

— Алюминиевая пудра? — Яковлев замер. — Вы переводите дорогостоящий металл на… на столбы и заборы?

Дуглас пожал плечами, не переставая жевать:

— Это практично. Такая краска отлично отражает солнце, резервуары не перегреваются, коррозии нет. А что вас удивляет?

Яковлев медленно повернул голову к Микояну. В глазах советских конструкторов читалась буквально физическая боль.

В Союзе алюминий считался крайне дорогим и дефицитным металлом. Истребители лепили из фанеры, перкали и сосновых реек не от хорошей жизни. Особенно плохо было с прокатом — его было мало, и он имел крайне ограниченный ассортимент. А здесь…

Здесь драгоценный металл растирали в пыль и мазали им ржавые железки на задворках, просто чтобы они «красиво блестели» и не грелись на солнце.

— «Техническая эстетика»… — с желчью по-русски произнес Артем Микоян. — Леонид Ильич, вы видите? У них этого добра столько, что они им заборы красят! А мы обшивку на плоскостях перкалью обшиваем…

Яковлев отвернулся от окна, сжав челюсти так, что заходили желваки. Блеск американской «алюминиевой» Оклахомы здорово ударил по самолюбию наших молодых авиационных инженеров.

— Изобилие ресурсов — это не роскошь, — заметил я жестко. — Это условие выживания. И мы к этому придем. Или сдохнем.

Снова взлет. Бескрайние прерии сменились грядами Скалистых гор, затем под крылом поплыла выжженная мертвая пустыня Аризоны, напоминавшая брошенную в печь смятую упаковочную бумагу. Даже на высоте чувствовалось, как земля внизу излучает тяжелый, сухой жар.

Дуглас перегнулся через проход, перекрикивая ровный гул моторов:

— Подходим к южной кромке Гранд-Каньона! Самая потрясающая яма в мире. Можем немного довернуть, дам пилотам команду пройти по кромке. Туристам нравится.

Я отрицательно качнул головой.

— Благодарю, мистер Дуглас, но пейзажи меня мало волнуют. Меня, как инженера, интересует другой объект в этом районе.

— Да? И что же, мистер Брежнев?

— Плотина Гувера. Ведь она строится здесь, на реке Колорадо? Мы не могли бы пройти над ней?

Брови авиастроителя поползли вверх. Советский функционер, игнорирующий чудо природы ради кучи бетона — это было в новинку.

— Плотина Боулдер, вы имеете в виду? — педантично поправил он. — Да, это возможно. Сейчас я прикажу пилотам, и мы сделаем небольшой крюк.

Хмм… Плотина Боулдер. Точно. Новая власть демократов вымарала имя республиканца Гувера из названия.

'И у вас, значит, борьба с культом личности, — мелькнула злая мысль. — Забавно. Вслух произносить я этого не стал. Боулдер так Боулдер. Прочность бетона и объем вырабатываемых киловатт-часов от этого не меняется.

Дуглас скрылся в кабине пилотов, и «Дуглас» тут же заложил широкий вираж.

Через полчаса мы увидели каньон реки Колорад. А там, в глубокой каменной ране, перекрывая бирюзовую вену реки, росла гигантская серая стена.

Сверху стройка напоминала растревоженный муравейник. Между отвесными скалами, зажатая в теснине, поднималась чудовищная по размерам бетонная пробка. Сотни грузовиков ползли по серпантинам, как жуки, крошечные фигурки рабочих лепились к опалубке, а над пропастью, натянутые как струны, ходили кабель-краны с бадьями раствора.

— Вот она — плотина Боулдер! — прокричал Дуглас, и в его голосе явственно слышалась гордость этим творением человеческих рук. — Двести двадцать метров высоты! Самая тяжелая штука, когда-либо построенная человеком.

Я прижался лбом к стеклу, чувствуя легкую холодную вибрацию работающих двигателей.

Двести двадцать метров. А наш ДнепроГЭС, икона первой пятилетки, гордость всей страны — шестьдесят метров. Американцы строили в пустыне сооружение в четыре раза выше нашего.

— Впечатляет, — выдавил я, не отрываясь от иллюминатора. — Грандиозно. Сколько она даст энергии?

— Больше двух гигаватт. Запитаем всю Калифорнию и Аризону в придачу. Сооружение настолько грандиозно, что пришлось разрабатывать специальную систему охлаждения бетона. Это была главная проблема. Если лить как обычно — остывало бы сто двадцать пять лет, а большая часть бетона разрушилась бы от перегрева.

— И как же нашли выход?

— Строители превратили плотину в гигантский холодильник. Замуровали в тело плотины сотни километров стальных труб. По ним непрерывно гонят ледяную воду из реки, снимают тепло реакции. Охлаждаем блок за блоком. Только так можно заставить эту искусственную гору схватиться намертво.

Дуглас вновь отошел к пилотам.

— Александр Сергеевич, теперь понимаешь, откуда у них «серебряный лес» в Оклахоме? — я кивнул на бетонную дугу внизу. — Эта плотина — не для лампочек в борделях. Это электролиз.

Яковлев оторвался от стекла, цепким взглядом окидывая дамбу.

— Алюминий?

— Да. Дешевый электроток. Миллионы киловатт! Электролиз алюминия жрет энергию, как не в себя. Без таких вот бетонных монстров мы так и будем строгать истребители из сосны. Если мы хотим дюраль — придется перекрывать Ангару и Енисей.

— Надеюсь, вы этому поспособствуете — заметил Микоян.

Самолет сделал прощальный круг почета над чашей будущего водохранилища и начал отворачивать к западу. Вдали, среди серой пыли и колючек, промелькнул какой-то жалкий поселок. Две улицы, станция, россыпь бараков.

— Лас-Вегас, — Дуглас небрежно махнул рукой, словно смахивая крошки со стола. — Редкая дыра. Поселок строителей и железнодорожный тупик. Пара салунов, мексиканские шлюхи для рабочих с плотины да пыль. Смотреть не на что.

Губы мои тронула кривая усмешка.

«Знал бы ты, Дональд… Пройдет тридцать лет, и эту дыру будет видно из космоса. А твой „величайший“ бетонный монстр превратится в простую батарейку для неоновых вывесок и рулеток».

Но сейчас внизу была лишь пыль и шлюхи.

— Ну, значит — курс на океан, — произнес я, откидываясь в кресле. — Нас ждет Санта-Моника.