Латинист

Часть V

Тесса не прочитала ни одного сообщения Криса с тех пор, как прилетела в Италию, но это высветилось на экране, и она волей-неволей увидела начало: «дорогая тесса, нет слов».

Открыла она его не сразу, однако откровенно официальное обращение вдруг навело ее на мысль, что он пересмотрел свою позицию. Она сидела рядом с датчанкой, летевшей в Лондон по приглашению сестры, — та надеялась с ней помириться после долгих лет отчуждения. Сестра ее преуспела на поприще какого-то бизнес-консультирования и перебралась в Англию, теперь у нее двое детей и муж, тоже весьма преуспевающий, и пять лет назад она оборвала с Исильдой все отношения.

— Первая ваша ошибка заключается в том, что вы летите в Лондон, — наставляла соседку Тесса. — Если ей нужно ваше прощение, она сама к вам приедет.

Тесса дала Исильде свой номер телефона, потому что, если честно, та казалась совершенно безнадежной. Сестра из нее веревки вить будет.

Что до сестры самой Тессы, та ей так и не ответила — возможно, это повлияло на мнение Тессы о склонной к лаконизму лондонской сестрице Исильды. При этом события последних двух недель сильно возвысили Тессу в собственном мнении. Забрав сумку и сойдя на трап самолета в обществе других пассажиров, по преимуществу британцев и датчан, она позволила себе ощутить на один миг беспримесное блаженство, вспоминая бессонницу и отчаяние, которые погнали ее в Италию, страх, головную боль и ногти, обгрызенные едва ли не до кутикул.

До точки ясности она пока не добралась, об этом и помышлять-то было рано, и отчетливым о том напоминанием стали другие сообщения в телефоне, которые она только сейчас просмотрела: одно из них от управляющей компании, которая первого апреля не получила от нее арендную плату. Сегодня было уже пятое.

Когда они эксгумировали Сульпицию, перед Тессой встал вопрос: почему в «Суде» сказано, что Марий, муж Сульпиции, и есть тот поэт, который писал стихи про ампутацию и пользовался хромыми ямбами. Для Тессы же после того, как она выяснила, что Сульпиция в буквальном смысле лишилась ноги, в буквальном смысле пережила ампутацию, стало ясно как день, что это она автор стихов. Метафоры про ампутацию никакие не метафоры. Хромые ямбы выбрал себе в качестве основного размера человек, который действительно хромал при ходьбе. Тесса слетала в Копенгаген, где на кафедре классической филологии работала Грета Делойт, главный специалист по «Суде». Она отменила выплату аренды в первый день месяца и, добавив университетскую стипендию, которую ей перевели накануне, заплатила за перелет. Грета помогла ей отследить, что запись в «Суде» основывается на утраченных трудах римского грамматика Проба периода поздней Античности. Тессу это взволновало, потому что это был тот самый Проб, которого Джорджо Валла, ученый эпохи Возрождения, цитирует в комментариях к Ювеналу. В цитате содержались единственные сохранившиеся строки древнеримской поэтессы, которую тоже звали Сульпиция:

Разумеется, труды Проба не сохранились. Сохранились цитаты второго порядка, как, например, у Валлы. Сам Валла считал, что цитирует две строки некоего Сульпиция, мужчины, и только потом один ученый эпохи Возрождения заметил, что поэтесса Сульпиция и ее муж Кален упомянуты в двух эпиграммах Марциала, — тогда данные подправили и автором стихов стала значиться Сульпиция, а не Сульпиций. Заковыка заключалась в том, что какой-то более поздний комментатор перепутал пол автора, которого цитировал Проб: если перепутал Валла, что мешало автору «Суды» повторить его ошибку? Тесса сама удивлялась тому, как стремительно она движется по логическим цепочкам, которые ведут к одной цели, в которой настоящим автором оказывается Сульпиция. Прежде, во время обсуждения древнеримских поэтесс — а их текстов почти не сохранилось, да и авторство сохранившихся оспаривалось, — она постоянно выступала против предвзятого мнения коллег-женщин. Она чувствовала, что они ищут только те данные, которые подтверждают их выводы, и ей это не нравилось. Столько шума, столько спорных вещей: лирический герой, подпорченные рукописи, полное отсутствие каких-либо подтверждений, — они оказывались в положении первооткрывателей-испанцев, считавших, что попали в Индию. Искали Индию и видели ее там, где ее не было. Совсем не как Генриетта Суон Левитт, которая просто наблюдала вблизи свои цефеиды и решила на основании наблюдений сделать выводы, оказавшиеся верными. Тесса всегда боялась превратиться человека, который подгоняет данные под выводы, а сейчас, как оно ни печально, занималась именно этим.

Попав в Оксфорд, Тесса с облегчением убедилась, что ее ключом все еще можно открыть квартиру — домовладелец не поменял замки. Однако, включив свет в большой комнате, она тут же дернулась — точно так же, как и перед отъездом в Италию. Она на темной боковой улочке. Окна вдруг показались очень большими. Всю комнату видно снаружи, «нет слов».

Она тщательно задернула шторы и заперла дверь. Что Крис мог ей написать? Какое-то извинение?

В разговорах с Гретой Тесса старалась поменьше раскрывать карты, но в итоге все-таки призналась, что, похоже, обнаружила материальные объекты, связанные с Публием Марием Сцевой. Грета без обиняков сказала, что такое наверняка заинтересует многих издателей по всему миру: все стыки между филологией и материальной культурой неизменно вызывают фурор.

— Боже упаси нам стать теми, кто превратит классическую филологию в поле совместных исследований, — покачала она головой, — в котором нам придется заниматься одно временно археологией, историей, филологией et cetera, чтобы выяснить, что происходило в эпохах, которые мы изучаем. Тем не менее, даже если ее будущая статья про Сульпицию прогремит на весь свет, просто уехать из Вестфалинга и обосноваться на следующий год в доме у сестры для Тессы не выход. Да-да, с вами крутейшая новая латинистка Тесса Темплтон, прямо с дивана в доме своей сестры в Хобокене. Ей так и представлялся этот плакат. Выдающаяся диванная исследовательница. Тесса Темплтон в заглавии публикации, без аффилиации с каким бы то ни было университетом — все сочтут ее обычной дилетанткой. И верить ей никто не захочет. Пойти в стажеры — это позорный шаг назад, даже при условии, что такая вакансия найдется, ведь сезон подачи заявлений почти закончен.

Тесса разблокировала телефон и прочитала сообщение.

С первого раза Тесса поняла далеко не все, и все же это послание в буквальном смысле выбило почву у нее из-под ног: с тех пор, как она увидела рекомендательное письмо, каждое слово, написанное его рукой, так и дышало змеиным лицемерием. Перечитывая, она подумала, что и поступок его, собственно, сводился к словам, преступление его сводилось к словам, тот, другой, текст стал физическим воплощением содеянного им, — а теперь он прибегает к словам в попытке ее переубедить, доказать, что она совершит непростительную ошибку, отказавшись ему доверять. Но где же здесь речь о действии? Она сознавала, что с его стороны было бы правильно предложить какие-то действия в качестве шагов к искуплению, хотя бы намекнуть, что существует бытие, в котором он не средоточие всего и вся, — но, с другой стороны, было ясно: говорить-то он может что угодно. О его нравственных качествах — или отсутствии таковых — она вообще больше не думала. Это все равно что считать раковую опухоль безнравственной. Она просто растет как растет.

Так что для нее написать на Криса жалобу будет все равно что пройти курс химиотерапии. Да, в результате можно избавиться от рака. Но в процессе организм будет отравлен. Значит, нужно взвесить пользу и риски. Идеальный выход — таргетная хирургия, высокоточное вмешательство с целью удаления опухоли. Отчасти поэтому Тесса не спешила никого оповещать о своей находке — особенно внутри профессионального сообщества. Потому что тогда болезнь перекинется и на лимфоузлы.

«переживаю за тебя»

Тесса вспомнила слова, которые Аполлон говорит Дафне, преследуя ее: он, мол, переживает, что, спасаясь бегством, она расцарапает ноги. Типа, спасибо, Аполлон, что подумал о моем благополучии.

По экрану скользнуло сообщение от Лукреции: «tutto bene? долетела нормально?»

Лукреция собиралась сообщить Эдварду, что они обнаружили бедренную кость, обрезанную с дистального конца, с насечками, напоминающими след от пилы хирурга. Пока, однако, она обещала, по просьбе Тессы, не упоминать про Мария и Сульпицию.

Тесса набрала ее номер.

— Ты где сейчас? — спросила Лукреция.

— В Оксфорде.

— Узнала что-то полезное у Греты?

— Более чем.

— И что дальше?

— Сходить в Бодлиану.

Лукреция рассмеялась:

— Аж в Бодлиану? Даль-то какая.

— Ну, даже не знаю, — с улыбкой ответила Тесса. — Квартира у меня не так уж далеко от М40.

— То есть, может, и доберешься.

— Надеюсь, это конец пути.

— Да! Я рассказала Эду про бедренную кость, он очень заинтересовался и мечтает ее увидеть, когда к нам приедет. Про эпитафию я промолчала, так что он ничего не знает ни про Мария, ни про Сульпицию — ну, и я, как ты понимаешь, тоже не в курсе. Через недельку позвоню своей старой приятельнице Тессе Темплтон в Оксфорд и попрошу ее взглянуть на фрагменты стихотворной надписи.

— И тогда-то я тебе и сообщу про Мария Сцеву и Сульпицию в текстологических анналах.

— А я объявлю Эдварду, что мы обнаружили тело поэта — или поэтов, — добавила Лукреция.

В рамках такого плана Тесса лишалась — в официальном нарративе — части своих заслуг: того, что это она обнаружила связь между словами Конти и упоминанием urinator, с одной стороны, и Изола-Сакра — с другой, того, что это она вычислила гробницу Мария и Сульпиции по одному слову из эпитафии. Но она готова была этим пожертвовать ради Лукреции, которая прикрывала ее, сильно рискуя, и помогала выиграть время, чтобы Тесса собрала все необходимые данные для статьи об истинном авторе стихов.

— Думаю, все-таки одного поэта, — уточнила Тесса. — И полагаю, это Сульпиция.

— Che grande![4] — восхитилась Лукреция.

Тесса помимо воли улыбнулась; она уже скучала по их с Лукрецией разговорам.

— А как там Альберто?

Лукреция рассмеялась, но первые ее слова съел телефон.

— …Совсем не слушает. А я такая: у меня в лаборатории шестьдесят два мужских черепа, все глухие. Еще один дома мне не нужен.

Тесса рассмеялась:

— Забавно. А он что говорит?

Лукреция тоже рассмеялась:

— Ой, такое не переводится.

Они помолчали.

— Короче, Крис прислал мне сообщение.

— И что пишет?

— Ну, в принципе, извиняется. Спрашивает, можем ли мы повидаться, если я в городе. Он, полагаю, без понятия, где я была. Я ему, разумеется, ничего не говорила. Пишет, что переживает за меня, только вот если бы он действительно переживал за мое будущее, не стал бы рушить к чертям мою гребаную карьеру.

Лукреция рассмеялась.

— Так ты собираешься с ним встречаться? — спросила она.

— Не знаю, — созналась Тесса. — Мне до определенной степени любопытно, что он мне скажет. Типа, что он собирается делать для исправления ситуации. Ну и это письмо о приглашении в Вестфалинг все давит мне на мозги. Рано или поздно ведь нужно на него ответить.

— Наверное, тебе стоит его выслушать, — согласилась Лукреция. — Так жизнь станет куда проще.

— Так — это как?

— Если вы с Крисом снова будете работать вместе, я смогу все рассказать Эдварду. Мне, знаешь, не нравятся все эти шуры-муры.

— Ты имеешь в виду фигли-мигли?

— Ха! Разумеется. Фигли-мигли. Шуры-муры это как раз очень даже по мне.

Тесса рассмеялась:

— Альберто я этого не скажу.

— Да он тебя все равно не услышит, — ответила Лукреция.

— Если тебе все-таки придется все рассказать Эдварду, еще раз прошу: предупреди меня, пожалуйста.

— Если тебе Крису — тоже.

Они повесили трубки, уговорившись оставаться на связи и увидеться, когда Лукреция вернется в Оксфорд или — это предположение выдвинула Лукреция — когда Тесса получит грант, чтобы опять приехать на Изола-Сакра. Тесса представила себе Лукрецию на балконе их дома. Там сейчас, наверное, тепло. Они уселись бы под бельевой веревкой, обозревая окрестности, — кусок земли, который постоянно как бы норовил уплыть прочь, унося их с собой, но почему-то оставался на месте уже тысячи лет.

Прежде чем лечь спать, Тесса ответила на письмо Криса: «в три часа, Нерон?»

Увидев сообщение, Крис воспрянул духом. Сел на диване, где спал, принялся вытаскивать клочья овечьей шерсти из трусов и волос. Рассветало. Из соседней комнаты доносилось влажное дыхание Дороти. Скоро восемь утра.

Он знал, что обычно Дороти просыпалась и вставала в шесть. Он уложил ее в десять, но спала она плохо: в полночь пришлось отвести ее в туалет, а в четыре она разбудила его стонами. Пора было давать морфин, и он не поскупился на дозу.

Коннор обещал приехать к полудню — Крису с запасом хватит времени доехать до Оксфорда, сложить вещи, забрать и красиво завернуть Бейнеке перед встречей с Тессой. Ему очень нужно было ее увидеть. Он зашел на кухню, приготовил себе завтрак, добавив зеленый лук из сада, намешал размятых фруктов с овсянкой в миску для Дороти, когда она проснулась. Заварил чай, стал гадать, действительно ли Тесса что-то обнаружила в Италии и как ему к ней подступиться нынче днем. Нужно вернуть ее расположение. Он наверняка может оказать ей какую-то важную услугу в работе над Марием. Не только подарить книгу.

Он стремительно шагнул в соседнюю комнату и немного понаблюдал за матерью: она лежала, глядя в потолок, дышала тяжело, но все-таки дышала.

Стоя над ней и ложкой стряхивая с бортика миски последнюю ниточку лука, он вспомнил Дороти, лежащую на полу сарая: в волосах солома, дышит с трудом. Он тогда был еще ребенком. Вряд ли он стал бы придавать особое значение тому, что дома его бьют, если бы не та история с граблями.

Крис получил хорошие оценки на выпускных экзаменах в средней школе — ему полагалась стипендия для перевода в частную гимназию. Мать отговаривала его подавать на стипендию. Он подделал ее подпись.

Узнав из письма, что его зачислили, она схватила скалку и выгнала его во двор. Он укрылся в сарае, зная, что она полезет и туда, услышал снаружи ее шаги и резко выставил ручку граблей за порог. Раздался удар — ему показалось, что он попал по чему-то стальному, по телу прокатилась дрожь. И грабли, и мать упали внутрь сарая. Она издала звук, какой издает умирающее животное, отчаянный хрип, и он не сразу понял, что она пытается вдохнуть. Руки у него тряслись. Скалка лежала с ней рядом. Она уставилась на потолок, а он смотрел в ее голубые глаза, расширившиеся от ужаса. В волосы ей набилась солома. Плохо понимая, она все еще опасна или уже нет, он ногой отшвырнул скалку подальше, а потом встал рядом с матерью на колени.

На следующий день она сказала: большое счастье, что тебя примут где-то еще, потому что здесь тебе больше места нет.

Мать от него отреклась, может, просто боялась его — этого он не знал. В любом случае, после истории с граблями она захотела от него избавиться. История с граблями осталась в их общем прошлом. Он никому ее не рассказывал.

Крис приготовился, что на втором километре по шоссе увидит поврежденное ограждение. Подумал: там, наверное, должны валяться ошметки протекторов, обломки ходовой от кучи машин, осколки разбитых фар — но сам он вроде как ни разу там этого не видел. Всегда проскакивал мимо на большой скорости. Сердце застучало быстрее, нога невольно приподнялась над педалью, «фиат» замедлил ход. Крис превратился в этакую собачку Павлова. Перестроился в правую полосу, увидел вдали рекламный щит — он был близко к месту аварии, — а под ним людей. Людей в жилетах, которые ему казались светло-серыми, но он знал, что это светоотражающие жилеты. Неоновые — так про них однажды сказала Диана. От νέος — «новый». Они чинили ограждение. Поврежденную секцию сняли — он видел, что она лежит на обочине, прямо за ними, на солнце, точно убитое животное, никому не интересное, а рядом лежала новая секция, которую они собирались устанавливать. Один из рабочих поднял на Криса глаза — он сильно сбросил скорость, — и Крису показалось, что на миг взгляды их встретились, хотя он и не мог сказать наверняка, что рабочий вообще его видит; тут он нажал на газ и умчался прочь. Ну вот, пропала важная для него точка отсчета по пути из Хэмпшира в Оксфорд. С другой стороны, это, пожалуй, хороший знак — что все починили. Тем не менее Крис был внутренне против, испытывал какую-то дурацкую досаду. Все так поступают. Пытаются сделать вид, что ничего не случилось.

До дому Крис доехал в самом начале второго. Сложил вещи в кожаную сумку — дорогой подарок от Дианы — так, чтобы одежды хватило на четыре дня, добавил всякие бумажки, которыми долго пренебрегал, — в основном заявки на дипломные работы, которые должен был подписать, чтобы на них выделили деньги. Бросил туда же бутылку своего любимого торфянистого виски. Больше ему, в принципе, ничего особо не было нужно. Ноутбук есть, зубная щетка тоже, плюс зарядники и телефон. Нужно, правда, зайти в колледж за Бейнеке, ну и нормально, кафе «Нерон» ведь совсем рядом.

Крис пошел пешком, и его вдруг страшно начало смущать то, как мало он знает про отношения Тессы с Марием. Если они нашли нечто такое, что заслуживает финансирования, заявку подавать должен обязательно он — у Тессы пока даже степени нет. Более того, работать придется совместно с Эдом Трелони. Тут Крису вдруг показалось, что, хотя он и принял решение больше не нарушать личных границ Тессы и не лазать в ее почту, вряд ли будет таким уж серьезным прегрешением, если он выяснит, что именно там случилось в Италии. Он зашел в «Дебенэм» купить оберточной бумаги. Нашлась отличная — плотная алая и бордовая, для него сероватая, с тиснеными полосками цвета жженой умбры, который он очень любил. Хотя, возможно, она предпочитает какой-то другой цвет — в каком там платье она пришла в прошлом году на бал классиков? Говорила, в зеленом. Возможно, в неоновом.

— Помочь вам? — обратилась к нему молоденькая продавщица. Волосы выкрашены в очень светлый цвет (так ему показалось), губы намазаны блеском.

— Пожалуй, да. Я частично дальтоник, а мне нужна бумага красивого, сочного зеленого цвета.

— А, — сказала она, — ну вот есть симпатичная светло-зеленая, с розовыми крапинками, они ее очень оживляют. — Кончики ее пальцев легли на серый рулон с едва заметными точками более светлого серого. — А эта чисто зеленого цвета, потемнее, почти синяя. Кажется, правильно это называется «нильский зеленый». — Кончики пальцев легли на другой серый рулон.

Крис вздохнул.

— А какая вам больше нравится? — спросил он.

— Светло-зеленая очень симпатичная. Крапинки такие веселые. Если бы мне дарили, я бы обрадовалась.

— Отлично, — сказал Крис. — Вот «нильскую» и возьму.

Крис всегда любил заворачивать подарки. У него хорошо получалось просчитать длину и конфигурацию, он мог безошибочно прикинуть, сколько отрезать, чтобы подарок аккуратно уместился, сколько добавить на загиб по углам. Он ловко орудовал ножницами, у него получались безупречно прямые линии; иногда даже не приходилось выравнивать срез по краю рулона. Видимо, в нем жили многие поколения пастухов, Эклсов, которые работали руками, состригали руно с саутдаунских овец, — а стричь их очень сложно, потому что шерстью они обрастают до самых глаз. Морды им нужно обстригать аккуратно, приловчившись. Крис завернул Бейнеке в якобы зеленую бумагу, по минимуму используя скотч — занимался он этим за своим письменным столом в Вестфалинге и закончил к четверти третьего. На этом дела у него иссякли, нервы опять начали шалить. Нужно собрать как можно больше сведений. Он решил позвонить Эду.

Тот ответил на третьем гудке.

— Крис, старина, как жизнь? — спросил он обычным своим скрипучим голосом.

— Все хорошо, Эд. Я тебя ни от чего не отрываю?

— Ни от чего особо важного, — ответил Эд.

— Вот и отлично. — Крис рассмеялся и после еще нескольких любезностей перешел к делу: — Итак, Марий.

На том конце повисла пауза — Крис не знал, как ее трактовать. — Кто? — наконец откликнулся Трелони.

— Захоронение в Остии, — пояснил Крис, пытаясь понять, специально ли его водят за нос.

— На Изола-Сакра? — уточнил Эд.

— Да.

— И который Марий тебя интересует? — спросил Эд.

— Публий Марий Сцева.

Эд снова умолк.

— Что-то я не понимаю.

Крис рассмеялся, уверившись в том, что Эд прикидывается, что, мол, ничего мы там не находили.

— Эд, я знаю, что серебряный век — не моя специализация. — Погоди-ка, на Изола-Сакра есть какой-то поэт серебряного века?

— Ну да, вернее, его останки.

— В первый раз слышу, — ответил Эд.

Крис помолчал. Кто бы подумал, что Эд так ловко умеет врать. Как натурально изобразил удивление!

— То есть на Изола-Сакра нет захоронения Публия Мария Сцевы, мужа Сульпиции? — уточнил он.

— Слушай, Крис, мне нужно посмотреть в список. Ну не помню я наизусть все имена из трех разных раскопов. А откуда у тебя такие сведения?

Крис решил сдать назад. Хотя и не исключено, что Эд все-таки хитрит.

— Может, сведения и неверные — я узнал от одной из учениц, — ответил он совершенно честно.

— Крис, я правда не понимаю, о чем ты. Но вечером спрошу у руководителя раскопок.

— Сообщишь, что тебе скажут? — попросил Крис. — Может, это все ерунда, кто-то что-то перепутал.

— Крис, я даже не знаю, что и думать. Надеюсь, разумеется, что ты прав, но меня просто бесит, что я об этом узнаю последним.

Крис, не на шутку растерявшись, тут же решил, что ему нужно хотя бы самому разобраться в том, чем Тесса занималась две последние недели. Он быстренько достал ноутбук, открыл бэкап-программу и залез в ее аккаунт. На чем свет кляня университетский вайфай, он смотрел, как черточка загрузки застревает, чуть удлиняется и застревает снова, точно заартачившаяся лошадь. В почту он попал без десяти три. Просмотрел сообщения, отыскивая адресованные Эду Трелони, ничего не нашел. В основном Тесса переписывалась с Лукрецией Пагани — он тут же выяснил в интернете, что именно она и руководит раскопками на Изола-Сакра. В списке получателей Эда Трелони не было. Второго апреля Тесса, судя по всему, летала в Копенгаген (он нашел электронный билет) и оттуда отправила Лукреции умоляющее послание — ничего пока не говорить Эдварду. Так, значит, Эдвард действительно не в курсе. В письмах упоминался некий загадочный «образец», но, увидев, что Лукреция прислала Тессе сообщение с подтверждением, что на кости видны следы хирургической пилы, а также заживления после ампутации, Крис тут же понял: речь идет о Марии.

В кафе «Нерон» Крис пришел на пять минут раньше срока, с зеленым-не-зеленым подарком под мышкой, все гадая, как это Тесса выюлила у Лукреции согласие скрыть такие важные сведения от руководителя. Неужели начался всемирный бунт против руководителей? Руководители всех стран, объединяйтесь? Чтобы вообще завести разговор о Марии, придется сказать, что он все это узнал от Эда — Крис решил, что этот блеф, пожалуй, себя оправдает. Или можно просто спросить у Тессы, где она была, — интересно, скажет ли она правду. Главное, с ней помириться.

Он прошел через книжный магазин в кафе. Они уже встречались тут однажды — он тогда только стал ее научным руководителем. Вспомнил, что они сидели в дальнем зале, с видом на Брод-стрит. Сейчас народу в кафе было немного — каникулы. Из колонок тихо звучала какая-то модная музыка. Войдя, он не увидел Тессы. Присмотрел столик подальше, тот же самый, за которым они уже встречались, в этом он почти не сомневался. Повесил пальто на спинку стула, подарок положил на стол, пошел заказать себе двойной американо, а Тессе — чайник черного чая с ложечкой меда. Посмотрел на часы. Осталось две минуты. Можно выкурить сигарету.

Само по себе открытие замечательное. Но что натолкнуло ее на мысль искать на Изола-Сакра? Настоящая загадка. И вообще они уверены в том, что эта нога, эта обрезанная бедренная кость действительно принадлежит Марию? Цельс, античный врач, пишет о медицинских ампутациях, о том, как он формирует хирургический лоскут из кожи, как обкладывает раны губками, пропитанными уксусом. Он почти современник Мария. Но нет никаких сведений о том, бывали ли эти ампутации успешными. Мария операция почти наверняка убила. Тем не менее, если его решение писать холиямбами так или иначе связано с хромотой, может, он действительно выжил, а это само по себе интересное открытие для специалистов по древней медицине.

— Двойной американо и чайник эрл грея!

Крис поставил напитки на поднос, отнес к столу. Тесса опаздывала на пять минут. Он отпил американо, уставился на пустую чайную чашку и аккуратно запакованный подарок — они дожидались Тессы. Поднял взгляд — вот и она.

— Собрался осыпать меня дарами в надежде, что я тебя прощу?

Села. Лицо слегка посмуглело, загорело — глаза так казались больше.

Он усмехнулся, прикидываясь безразличным:

— Еще и чаю тебе купил. Про чай не забудь.

Он взял чайник, предлагая ей налить, она кивнула, впервые взглянув ему в лицо. Почти испугана, подумал он, наполняя чашку; глаза бегают. А может, ей просто неловко что-то от него скрывать — например, открытие касательно Мария. Сидела она, впрочем, спокойно, собранно, в мешковатом шерстяном свитере, которого он раньше не видел. Ей свитер был не к лицу.

— У тебя, вижу, загар, — произнес он с деланой жизнерадостностью.

— Это вопрос или утверждение?

— В принципе, и то, и другое. Нет, утверждение. Провела последние недели во Флориде?

— Нет, — ответила она слегка запальчиво. — Ну а ты чем занимался?

Итак, она не стала лгать. Зато сменила тему, избегая расспросов. Гудела эспрессо-машина, гул распространялся по всему небольшому залу. Крис подался вперед, поставил локоть на стол, чтобы Тесса лучше слышала.

— Да чем обычно. Рецензии, поиски финансирования, подготовка к лекциям, увиливание от работы в библиотечном комитете — если честно, сделать дело было бы проще, чем увиливать. — Улыбки не последовало. — Еще забрал мать домой из хосписа.

Внешне Тесса никак не отреагировала на эту новость.

— В Хэмпшир? — спросила она. — И живешь с ней?

Он кивнул:

— Ей совсем недолго осталось.

— Сочувствую, Крис, — произнесла Тесса холодно.

Крис почувствовал: эта новость — оружие в его руках. Но пользоваться им не стоит: Тесса сразу раскусит его задумку.

— Почему ты тогда не с ней? — спросила она.

— После нашего разговора вернусь обратно. Приехал за вещами. Сейчас там медбрат из хосписа.

Тесса кивнула. Постучала пальцем по чашке. Он пытался угадать, о чем она думает, что прямо сейчас творится у нее в голове. Сострадает? Она вообще умеет сострадать?

— То есть ты по-прежнему на меня сердишься, — решился произнести он.

— Разумеется, — ответила Тесса. Голос у нее слегка дрогнул, что показалось Крису ужасно трогательным — сквозь ярость прорывалась грусть. Посторонний наблюдатель, наверное, счел бы их разговор сценой ревности.

— Слушай, я просто думал, что тебе нужен еще год для работы над диссертацией, но я ошибся. Скорее я даже затянул твою подготовку. Но вижу, что тебя можно отпускать в самостоятельную жизнь, — сказал Крис.

Тесса кивнула:

— А знаешь, ты прав. Слишком уж я дала волю своим амбициям.

— Амбиции дело хорошее, — заметил Крис.

— Слушай, я понимаю, о чем ты. Будучи одержима какой-то Макиавеллиевой алчностью, я считала, что, получив в Оксфорде степень, смогу стать преподавателем с благословения своего научного руководителя.

— Точно, — сказал Крис. — Я это заслужил.

— Если я просто, по присущей мне склонности, вступаю в дискуссии, ты так и скажи.

— Тесса.

— Что?

Крис ничего не ответил. Он хотел рассказать, сколько труда приложил, чтобы «Оксфорд юниверсити пресс» опубликовало ее монографию, но теперь знал, что лучше оставить ее в неведении.

— В своем роде это было даже занятно, — сказала она. — Прочитать, что ты на самом деле думаешь про меня и мою работу.

— Тесса, я на самом деле совсем не так оцениваю твою работу.

— Да что ты говоришь? — вскинулась она. — А я вот совсем запуталась, где правда, а где ложь. Когда живешь в постоянном страхе с чем-то не справиться, а потом слышишь подтверждение своих страхов из уст собственного наставника, это в своем роде облегчение. Какая-никакая ясность.

— Ну прошу тебя, не изображай жертву.

— Не изображаю. Я, блин, и есть жертва.

— Не бей лежачего, — ответил он. — Слушай, я не собираюсь оправдывать свой поступок. Но прими во внимание контекст. Я очень хочу, чтобы ты преуспела в профессии, и по ходу всего нашего знакомства я пытался этому содействовать, не так ли? Да, не все мои поступки одинаково заслуживают уважения, но твоей работой я руководил честно, разве нет? Я много лет восхищался твоими трудами. И узнал от тебя о классической литературе не меньше, чем ты от меня.

— Крис, мы разве об этом говорим? О деловых отношениях?

Крис помолчал, причем поначалу искренне недоумевая, о чем речь.

— Ты имеешь в виду природу моего восхищения.

— Да, — ответила Тесса. Она поигрывала кожаным ремешком сумки.

Крис внезапно смутился, сник от ее взгляда. Разумеется, она все знает и всегда знала. Чего он не предполагал — что она выскажет это напрямик. Да, отчасти ему хотелось, чтобы она все увидела, но признаться ей здесь, сейчас будет таким дурновкусием…

— Тесса… — начал он и умолк.

Она ждала. Нет, прямо сейчас он не мог ей открыться. Пока отношения не наладятся. Пусть она все знает, но сам он ей об этом скажет не здесь и не так.

— Крис… — произнесла она с досадой.

— Тесса, этого больше не повторится. В этом году можешь сама отправить все письма. Я готов играть в открытую. Покажу тебе все, что ты захочешь видеть. Только останься в Вестфалинге, поработай со мной над Марием. Это будет твой личный проект…

— Марий? — повторила Тесса. — А кто-то здесь говорит о Марии?

Крису было больно сознавать, что она скрывает правду, которую придется выманивать хитростью. Какой же настороженной она стала.

— Тесса, — сказал он. — Что, правда? — И подтолкнул к ней поближе упакованный подарок.

Она посмотрела на книгу будто на раздавленную рептилию, потом — озадаченно, настороженно — подняла глаза на Криса.

— Кто-то здесь говорит о Марии?

Марий, подумал он. Матримониарий. Мои матримониальные намерения.

— О нем говорил Эд Трелони, который руководит раскопками на Изола-Сакра.

Глаза у Тессы расширились, она поставила на пол обе стопы, хотя до того сидела нога на ногу. Не выйдет из нее хорошего игрока в покер.

— Не стоит ходить вокруг да около, — продолжал Крис. — Это важнейшее открытие. Ты просто молодец. Но тебе, Тесса, нужна помощь. Зачем самой пробиваться? Ты и так себя не щадишь. — Он потянулся через стол, накрыл ее ладонь своей, усмирив нервный постук пальца. — Это же ты, Тесса. Скрываться незачем. Ты сделала это открытие. И все думаешь, что с чем-то не справилась?

— Я схожу в туалет, — произнесла Тесса.

Из-за стола она встала как в тумане, совершенно ошарашенная. Эд все сказал Крису, из чего следует, что Лукреция сказала Эду. Или сказал кто-то еще — может, Грэм? Она вышла из кафе в примыкающий к нему книжный магазин, поднялась по лестнице в туалет, по пути вытащив из кармана джинсов мобильник. Тут же набрала Лукрецию — та наверняка на раскопках. Посмотрела вниз, не идет ли Крис следом. Увидела только медленно поднимающегося незнакомца в синем свитере.

— Тесса? — откликнулась Лукреция.

— Крис все знает, — отчеканила Тесса. — Ты сказала Эду? Лукреция издала звук, который Тессе совсем не понравился.

Что-то вроде хмыканья. Типа, ну да, конечно.

— Нет, Тесса, я ничего не говорила Эду.

— Крис спросил меня про Мария, сказал, что говорил с Эдом.

— Dio mio, Тесса, ты охренела? Что именно он сказал?

— Вот что: «О Марии мне сказал Эд Трелони, который руководит раскопками на Изола-Сакра».

— И ты ему поверила?

— Ну, лично я, блин, ничего ему не говорила. Так ты тоже ничего не сказала Эду?

— Нет, — ответила Лукреция.

— И он тебе тоже ничего не говорил.

— Нет.

Синий свитер продолжал подниматься. Тесса оперлась на подоконник. Внизу, где-то далеко, все гудела эспрессо-машина.

— Мать-перемать, а я пыталась тебе помочь, — продолжала Лукреция. — «Еще денечек, Лукреция, ну пожалуйста, еще денечек». А ты не подумала, что рискую как раз я? А не ты.

— Лукреция, я никому ни слова, Богом клянусь.

— И как я позволила себя в это втянуть?

— Может, Грэм? — предположил! Тесса. — Или кто-то еще в раскопе взял и догадался?

— Как мог Грэм сказать Крису?

— Он мог сказать Эдварду.

— С чего ты взяла, что Эдвард узнал не от Криса? — спросила Лукреция.

— Да Крис-то откуда мог узнать? — Лукреция не отвечала. — Ты хочешь сказать, что это я все выложила Крису?

— А ты хочешь сказать, что веришь в его слова?

— Нет! — Тесса едва ли не кричала. Синий свитер заворачивал за угол. Ей было наплевать. — Просто ничего не сходится. Откуда Крис мог узнать?

— Без понятия.

— Более того. — Тут подозрение вдруг сжало ей сердце холодной хваткой. — Если Крису сказал Эд, откуда Крис знает, что я во всем этом участвовала — если только не ты все сказала Эду?

— Тесса, прекрати. Не знаю, свойственно ли тебе лгать…

— Мне лгать? Лукреция, откуда Крис мог узнать, что я в Италии? Ты что, хочешь присвоить это открытие?

— Тесса, я не знаю, свойственно ли тебе лгать, но с меня в любом случае хватит. Осталось решить, как именно мне теперь оправдываться перед боссом.

— Лукреция!

— Хватит. Ну, желаю тебе всего хорошего. Удачи. — И она отключилась.

Наверняка Грэм.

Собственно, сообразить, что к чему, не так уж трудно. Откуда ни возьмись является специалист по литературе, они вместе вскрывают конкретное захоронение — не в положенный черед. Тут хватит полдня в библиотеке, и даже особые детективные способности не требуются. Имена, интернет-соединение — больше ничего не нужно. А потом Грэм все сообщил Эду, а тот — Крису.

Лукреция-то не потеряет работу. Вернее, Тесса надеялась, что не потеряет.

Тесса оторвалась от подоконника. Она отсутствует уже пять с лишним минут. Что касается Криса — это она сообразила только сейчас, — на самом-то деле ей, пожалуй, и вовсе незачем было скрывать от него все эти новости про Мария. Крис искренне желает ей успеха, главное, чтобы она оставалась рядом, оставалась, пока существует гипотетическая вероятность, что они соединят свои судьбы. Теперь ей все стало ясно. Дурацкая история, но так, похоже, оно и есть. Кстати, ей с ним рядом будет гораздо легче. Раньше же было.

Тесса медленно спустилась по лестнице. Крис сидел за столиком, только достал компьютер. Крис такой работящий. Увидев ее, захлопнул крышку. Ему не пора назад к матери? Может, мать тоже выдумка. Какая разница? Тесса села напротив него, взяла подарок, завернутый в хрустящую зеленую бумагу. Может, это четвертый том Бейнеке?

— Ты стал использовать зеленую бумагу, — заметила она.

— Мне сказали, это «нильский» оттенок.

— С толикой голубого.

— Я-то не знаю.

Тесса аккуратно начала разворачивать бумагу, отогнула уголки, отлепила скотч, разгладила складки. По весу и форме было ясно — книга; ей же казалось, что она имеет дело с невзорвавшимся боеприпасом. Оторвала кусочек бумаги — показался знакомый темный тисненый переплет. Разумеется, Бейнеке. Ну прямо идеальный ментор. Она пришла в ярость. Дар идеальный, не поспоришь.

— Что скажешь? — спросил Крис, улыбаясь.

Она посмотрела на обложку, положила книгу обратно на стол.

— Шутишь?

Он явно смутился.

— Если да, я впервые шучу за такие деньги.

— Заплатишь еще дороже.

— Я из лучших побуждений…

— Лучшим побуждением будет никогда больше не упоминать Мария. Ты раньше хотел, чтобы я за него не бралась, вот теперь и сам не берись.

Крис, притворно защищаясь, вскинул руки.

— Ты хоть понимаешь, что этого ничтожно мало? Правда думаешь, что вот сбегал в издательство и — что? Все загладил?

— А знаешь ли ты, что, когда сердишься, у тебя под подбородком пульсирует жилка? — сказал он. — И лицо полыхает. Просто очаровательно.

— Провоцируешь, да?

— И гладкой тканью тебя обвивает гнев.

Тесса подалась к краю стола и начала вставать.

— Подожди, — сказал Крис. — Прости меня.

— Крис, не делай глупой ошибки, принимай меня всерьез.

— Я понимаю, что ты расстроена.

— Расстроена — это сказано не просто мягко, а очень мягко.

— Послушай, — начал он. — Я и не думал, что, вручив тебе книгу, разом все заглажу. Сказал же, я из лучших побуждений. И главное мое побуждение — стать ответственным и добросовестным наставником, превыше всех твоих надежд и фантазий. Позволь тебе доказать, на что я способен. Тут масса вещей, которые нужно принять во внимание. Эд должен получить открытый лист, потребуется внешняя оценка, — одной тебе справиться будет сложно, потому что на эту роль не возьмут человека без степени. Появятся сопряженные расходы — на перелеты, такси. Потребуется найти финансирование. Но если оформить официально, все проблемы решатся. Обычно даже командировочные платят. Плюс соглашение о конфиденциальности, по условиям которого все обязаны будут молчать о твоем открытии до того момента, когда настанет час представить его публике. Командировочные, Тесса. Подумай об этом.

Тесса слушала Криса, и каждая его фраза отмычкой ввинчивалась в замок ее решимости. Они с Лукрецией на балконе, летом, тепло. Во тьме гуляют громкие итальянские голоса. Может, найдется способ не дать Эду предпринять что-то против нее. Командировочные. Она вернет Клэр деньги. Крис уже выписывал чек.

— На разъезды, — пояснил он. — Мне вернут по гранту.

Он подтолкнул чек через стол. Две тысячи пятьсот фунтов. Тесса уставилась на чек. Где-то в недрах нутра зарождалось темное предчувствие.

— А взамен? — спросила она. Ей самой трудно было понять это новое желание, обостренное, с режущей кромкой. Дразнящее забвение, в котором она может покориться Крису? Легкость всего этого? Или что-то другое?

— Будь ко мне добра, — ответил он. — Утвердись во мнении, что это была одна случайная ошибка, а не проявление моей сути. Вот все, о чем я прошу.

Тесса заранее полагала, что во время этой встречи Крис будет изо всех сил стараться быть ей полезным — и он даже превзошел ее ожидания. Как по ней, даже перестарался. Ее же раздирали противоречия. Она знала, что способна саботировать собственные решения, и гадала, не эта ли способность готова сейчас взять над ней верх. Встала из-за стола, полезла в карман джинсов за мелочью.

— Ну что ты, — сказал Крис.

Она уронила на стол монетку в два фунта:

— За чай.

— Хотя бы книгу возьми, — сказал Крис тоном, в котором вроде как ощущалась печаль.

— А зачем? — спросила Тесса, чувствуя, что теряет над собой власть — сейчас гнев хлынет через край и затопит все вокруг. — Она через год устареет.

Тесса вышла на улицу, обливаясь потом под свитером, подаренным Клэр, и размашисто зашагала прочь, как будто можно уйти от собственных слов, вырвавшихся из каких-то безрассудных и на диво дерзких глубин. Ей было не по себе. Пот на шее высох, она решительно шагала в сторону Бодлианы, даже не думая, куда на самом деле направляется, переполненная мыслями о том, что только что случилось. Если честно, ей страшно хотелось взять этот самый том Бейнеке и присовокупить к своей библиотеке. Удобно было бы не выуживать обтрепанный экземпляр из Бодлианы или Саклера всякий раз, когда нужно свериться с единственным вменяемым англоязычным трудом, посвященным Марию; иметь книгу дома было бы не только удобно, но еще и душевно. Более того, для доклада на конференции шестнадцатого апреля ей нужно иметь доступ ко всем мыслимым ресурсам.

Тесса шагала, а в голове постепенно зарождалось новое подозрение относительно Криса. Не слишком логичное, но вытекавшее из того, что ей виделось отсутствием логического объяснения сложившейся ситуации. Да, Лукреция могла все рассказать Эду, а потом соврать Тессе, чтобы вся слава досталась ей. Или Грэм мог доложить Эду, вот только сумел бы Грэм связать Тессу со сделанным открытием? Он и фамилию-то ее вряд ли запомнил. У Криса оставался единственный способ узнать правду — вступить в переписку с Клэр, а это уже полный бред. Но кроме Клэр Тесса никому ничего не сообщала.

Из этой связки вытекала мысль, что Крис, возможно, знает пароль от ее почты. Она вспомнила другой странный эпизод — когда он спросил, откуда она знает, что то рекомендательное письмо ей переслал именно Джордж Бейл, вспомнила, как он в то утро взял ее телефон, как будто знал заранее, что она получила это анонимное послание. А что, если в ту ночь, когда она вырубилась у него дома, она забыла выключить компьютер, а он там что-то нахимичил? Тесса слышала про программы, которые записывают, какие клавиш и вы нажали. Если так, достаточно будет просто поменять пароль. Однако до того она должна выяснить, залезал Крис к ней в почту или нет. Со сменой пароля она так и останется в неведении.

Тесса мурлыкала себе под нос, дорабатывая электронное письмо самой себе. Кто бы мог подумать, что за десять долларов можно купить электронный адрес с расширением .edu? Продавали их любителям получать студенческие скидки — она уже вообразила себе своего зятя Стэна, помешанного на всевозможной халяве (сам он работал в консалтинге), который пускает слюни над страницей, где торгуют этими адресами, — там перечислены огромные скидки, положенные студентам от «Спотифая», «Нетфликса», на покупку айфонов. Оружие? Торговля органами? Студент в XXI веке считается образцовым гражданином. За конкретный адрес нужно было доплатить еще десятку, и Тесса не поскупилась. Первый попавшийся адрес ее не устраивал. Потом она составила список всех мест, куда посылала резюме: ей нужно было иметь перед глазами их названия.

Университет Лондонского колледжа / УЛК

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе /КУЛА

КУ, Эрвайн

Колледж Брейзноуз, Оксфорд

Тринити-колледж, Кембридж

Уэйк-Форест

Северо-Западный

Беркли

Сент-Эндрюс

Гриннел

Бейтс

Стэнфорд

Кейс-Вестерн-Резерв / casewestern.edu / case.edu / cwru.edu

Хорошо, что в список затесались малоизвестные заведения на Среднем Западе. Калифорнийский точно не проканает — там у Криса слишком много знакомых, да и вряд ли она найдет какой-то вариант их электронного адреса. Эрвайн уже лучше, но, разобравшись, Тесса выяснила, что там использовали несколько вариантов электронного адреса — UCI.edu, UCIrvine.edu, а кроме прочего, UCIrvine.edu даже ей показался странным и подозрительным, хотя и был на деле чистой правдой. Северо-Западный точно не вариант. Никто ей не продаст адрес northwestern.edu или northwesternuniversity.edu. Стэнфорд тоже нет. Бейтс — нет. А вот Кейс-Вестерн… Все три варианта адреса — casewestern.edu / case.edu / cwru.edu — выглядели вполне убедительно. Лично она наверняка бы повелась. Кроме прочего, то был один из немногих университетов, куда ее пригласили на собеседование. Да, сама она там никогда не бывала, но если письмо будет выглядеть правдоподобно… А кроме того, у Криса нет знакомых в Огайо.

Тесса сидела в компьютерном классе Вестфалинга. Телефон и ноутбук оставила у себя в квартире и пешком пришла в колледж, где можно воспользоваться общедоступным компьютером. Прямо сейчас, пока она тут сидит, ей должно прийти письмо с адреса, купленного на сайте для любителей незаконных скидок. Овидий утверждал, что в своих «Героидах» изобрел эпистолярный жанр, говоря голосами брошенных героинь разных мифов — Дидоны, Ариадны, Медеи: он писал письма к объектам их неразделенной страсти. Тесса дала Овидию фору. Ведь могла же Дидона, изнемогая от боли, прочревовещать письмо от Энея, прежде чем написать ему, — зная, что это ничего не изменит? Так, пожалуй, честнее реагировать на то, что тебя отвергли. Камерон Воорхес, человек, который назначил ей интервью по скайпу, а потом сказал, что выйдет на связь, официально — Cameron.Voorhees@case.edu, теперь якобы направил ей предложение занять посту них в колледже с адреса Cameron.Voorhees@cwri.edu; ниже текста в письме стояли его подпись и официальный логотип университета.

Дорогая Тесса Темплтон! — написала она в самом начале. — Рады сообщить, что рекомендовали Вашу кандидатуру на должность младшего преподавателя античной литературы факультета свободных наук и искусств университета Кейс-Вестерн…

Тесса дописала письмо до середины, и тут дверь со щелчком открылась, вошла девушка в покрытом катышками шерстяном кардигане. Флоренс. Она с удивлением посмотрела на Тессу.

— Здравствуйте, профессор Темплтон, — сказала она, изумив Тессу до глубины души. Все студенты называли ее Тессой. — Никогда вас раньше здесь не видела.

— Компьютер дома забарахлил, — объяснила Тесса.

Это всегда несчастье, когда студент застает тебя в неловком положении. Флоренс положила сумку рядом с одним из компьютеров на периферии Тессиного зрения, начала что-то печатать. Тесса, безумно боявшаяся накосячить в каких-то мелких подробностях, решила, что сперва закончит, а потом уже вступит в разговор или спросит у Флоренс, что та здесь делает на каникулах. Она как раз подчищала электронный адрес в логотипе Воорхеса, меняла case.edu на cwri.edu — увеличила в масштабе и теперь выбеливала серое и заполняла белизну чернотой, пользуясь маленькой иконкой в виде банки с краской.

Но Флоренс, похоже, смущало молчание — оно будто бы в чем-то ее обвиняло. А может, ее снедало чувство вины, потому что через несколько минут она сказала:

— Я просто смотрю, какие летние программы предлагают по юриспруденции, а ноутбука у меня нет.

Тесса подняла на нее глаза.

— Я перевожусь на юридический, — объяснила Флоренс. — В конце семестра.

— Ох, — выдохнула Тесса. — Ох, Флоренс. — И развернула к студентке свой стул. Ее будто ударили наотмашь.

— Досдала кое-что за каникулы. Простите, что вам не сказала.

На лице у Флоренс читалась душевная мука; она была умной, добросовестной студенткой, решение явно далось ей нелегко, а на Тессу оно обрушилось тяжким грузом.

— А разве для этого не нужна подпись тьютора?

— Крис мне все подписал.

Тесса всплеснула руками:

— Флоренс…

— Я не такая, как вы, — заявила Флоренс. — Мозгов не хватает. Не выйдет из меня античника.

— Откуда вы знаете? — спросила Тесса запальчиво. Странно было смотреть на человека, который искренне верил в то, что из Тессы что-то вышло. Она просто не знала, что студентке ответить: Тесса-то твердо верила, что Флоренс может внести весомый вклад в науку. А еще она верила в то, что из Флоренс получится отличный переводчик. А еще она чувствовала, что ее предали. — Впрочем, существует такая старая американская песенка, — сказала она наконец. — «Думай, что сможешь или не сможешь, ты в обоих случаях прав».

Флоренс кивнула и как бы сглотнула.

Наверное, слишком Тесса с ней сурова.

— Вы обещали поговорить со мной о моих переводах, — вспомнила Флоренс.

— Я всего лишь собиралась вам сказать, что у вас замечательно получается, — ответила Тесса. — Я так не умею переводить.

Буква «i» продолжала напоминать «е». Прошло несколько минут, Флоренс встала.

— Подождите, — остановила ее Тесса.

Флоренс обернулась.

— Вас куда-то уже приняли?

— Пока ничего не ответили, — сказала Флоренс.

— Скоро ответят, — пообещала Тесса.

Готовить материал к презентации для статьи без помощи Лукреции оказалось довольно сложно, но выполнимо. Уже после отъезда Тессы из Италии Лукреция прислала ей несколько ключевых фотографий: эпитафии с подрисовкой отсутствующих фрагментов, правой бедренной кости Сульпиции, Тессы с этой самой костью в руках в белом рабочем шатре — на Тессе блестящий красный плащ Лукреции. Возня с «Пауэрпойнтом» никогда не доставляла Тессе удовольствия, но, поставив на слайд последнюю фотографию, она его испытала. На этом снимке на лице у нее читался беспримесный восторг, ко лбу нелепо прилипло несколько мокрых прядей, телефон Лукреция держала кривовато, так что бедренная кость немного скособочилась; слева, у Тессы за спиной, смутно маячила еще чья-то лишенная тела нога, застывшая на полушаге. Тессе часто присылали разные фотографии, и она тут же впивалась взглядом в собственное изображение — оценить, как выглядит. Фото было не из тех, которые тебе польстят: под глазами мешки, улыбка шире лица, волосы напоминают гнездо мелких грызунов; у нее был вид настоящего ученого, и именно им она себя и ощущала, глядя на снимок. А еще Тесса понимала, что, сколько бы ни смотрела на эту фотографию, каждый раз будет видеть нечто другое. То, что на лице у нее беспримесная радость, она отрицать не могла. В том, что в биологической антропологии есть элемент мерзости и варварства, она не сомневалась. Она держала останки женщины — одно из последних напоминаний о ее физическом облике, одно из последних, не затерявшихся во времени. Сульпиция, подумала Тесса. Прости меня, пожалуйста.

В Саклер или Бод — в зависимости от того, какие книги понадобятся в этот день для работы, — она приходила к открытию. Оказывалась в немногочисленной компании научных работников, которые бродили между полками — на запястье записаны шифры хранения, глаза устремлены в неведомую даль. Город притих, и Тесса оказалась в коконе этой тишины. Погода стояла изменчивая, безрассудная, одичалая: то грохот ливня, то яркий солнечный свет, над центром висел густой туман, заползал в узкие мощеные проулки, а потом его раздирал в клочья и разгонял очумелый ветер, и два полудня подряд в небе вихрились облака.

В первое время тело ее бунтовало против такого режима, отвечало сонливостью и скрипом суставов, зрение плыло, голова болела, ноги — в этом она готова была поклясться — опухали. Желудок сводило от волнения и непереваренных энергетических напитков. Тесса обзавелась спазмами, судорогами и резью в глазах. Но через несколько дней тело приноровилось к новым условиям. Научилось не брыкаться. Не соваться в ее дела. Превратилось в аппарат для доставки ее в Бодлиану и обратно. Сделалось своего рода големом, конструктом скорее глиняного, чем биологического порядка. Тесса уверяла себя, что пренебрегает им лишь временно, можно в любой момент вернуть все на место. Она не ела, не двигалась. Жила на сахаре с кофеином, потом добрасывала в топку чипсов. Пустые контейнеры из-под готовой еды сражались в ее доме за место с грязными тарелками. Из владельца собственного тела она превратилась в арендатора. Нет смысла делать долгосрочные вложения в заемную плоть. Она отдала свое тело в залог, а средства потратила на статью. Отправила тело в люди. Ей оно больше не принадлежало.

— Вас ведь Тессой звать, да? — окликнул ее Макс, когда она стремительно шагала мимо домика портера к себе в кабинет.

Ей нужен был Беренс 1882 года. Она почти не сомневалась, что именно у нее в кабинете он и лежит.

— Да-да, — подтвердила она.

— Почту из своего ящика заберите, пожалуйста.

Тесса двинулась через двор к себе, заметила, что в зоне досягаемости с Седьмой лестницей на траве лежит один-единственный окурок.

Добравшись, она быстро просмотрела почту, вскрыла большой конверт с кафедры классической филологии. Правильно догадалась, что находится внутри.

Она открыла брошюру, ознакомилась с программой. Ее доклад в половине третьего шестнадцатого числа, после какого-то эллиниста из Университета Вирджинии (имя его было Тессе смутно знакомо) и за два доклада до Криса, который, похоже, просто переработал свою статью, посвященную «Галиевтике», приписываемой Овидию поэме про рыболовство, имя настоящего автора неизвестно. «Ловись, рыбка: четыре трактовки авторства „Галиевтики“». Название ее статьи осталось тем же, что она указала в предварительной заявке: «Марий и его хромые ямбы: неразгаданная загадка».

Тесса нашла нужную книгу — монографию о малых поэтах авторства немецкого исследователя Беренса, опубликованную в 1882 году, засунула в сумку. Заперла дверь и, не скрываясь, зашагала вниз без всяких попыток утишить стоны старых ступеней — Крис из своего кабинета, если он там, разумеется, поймет, что спускается один из трех здешних обитателей, причем, скорее всего, именно Тесса. Она внутренне приготовилась к встрече — как станет отвлекать Криса и отбиваться от знаков внимания, если дверь его кабинета откроется и он ее окликнет, как раньше окликал много-много раз. Но, свернув за угол, она обнаружила, что дверь заперта. Остановилась, позволила сумке соскользнуть с плеча, взяла ремень в руку, подумала, не заглянуть ли под дверь — вдруг оттуда пробивается полоска света. Нет, лучше домой.

Через миг она уже спустилась во двор, объятый покоем. Шагая к домику портера, услышала всплеск бестелесного смеха, хотя больше во дворе никого не было — либо он долетел из окна наверху, либо из соседнего двора. Она как раз размышляла, как звук может вот так вот змеиться из двора во двор, отскакивая от камней или отражаясь от стен арок — то есть разговор, состоявшийся сто лет назад, может прозвучать у тебя за спиной прямо сейчас, — и тут из тени у домика портера появился знакомый клетчатый блейзер и направился в ее сторону. Крис, видимо, стоял там уже некоторое время, иначе она услышала бы хлопок калитки. В руках какие-то бумаги, на плече массивный кожаный саквояж. Он ее увидел, на миг дыхание Тессы пресеклось, но она тут же попыталась собраться для предстоящего разговора, он же целеустремленно шагал дальше по жесткой зелени газона, обогнул угол, направился к ней. Она посмотрела ему в глаза, замедлила шаг, но он, к несказанному ее удивлению, просто кивнул и пошел дальше. Сердце у нее екнуло. Она остановилась, проследила за ним глазами до самой Седьмой лестницы. Он кивнул ей как просто приятельнице. Как будто они едва знакомы.

Еще одна поездка в Хэмпшир, на сей раз он захватил материалы по Марию. Бейнеке, Беренс, монография 1940 года под названием «I frammenti completi di Publius Marius Scaeva» под редакцией Серджо Конти, которую быстренько откопал, обратившись к Фредерике Сотби-Вильер, единственной лично ему знакомой исследовательнице античной литературы, которая хоть что-то опубликовала о Марии, — все это подпрыгивало на пассажирском сиденье, пока он гнал по ухабистой дорожке к дому матери.

В доме он застал Коннора, который очень спешил к следующему пациенту, и через миг Крис уже стоял в изножье кровати Дороти; мать спала, он никак не мог привыкнуть к тому, как она исхудала. Снаружи слегка моросило, раздождилось, говоря ее словами. Он пристроился на свое место на диване рядом с ее комнатой.

Три дня подряд Крис читал все, что написано о Марии: заметки, которые сделала Тесса, когда редактировала статью Сотби-Вильерс для «Эллинистических дериватов», переписку Тессы с Лукрецией Пагани за ту неделю, когда было сделано открытие. Он вел себя хорошо, не залезал в ее почту и не читал новые сообщения, да собственно, и сомневался, что интернета, розданного с телефона, хватит для подключения бэкап-программы, — но у него была возможность просмотреть то, что он успел скачать перед встречей с Тессой в «Нероне».

Отыскал три фотографии, отправленные ей Лукрецией Пагани: эпитафии, явно написанной хромым ямбом. Бедренной кости Мария, которая сопровождалась припиской Лукреции про насечки и ампутацию. А еще Тессы в красном плаще с этой самой костью в руках.

Крис все надеялся, что Тесса одумается и согласится работать вместе с ним и Эдом, но все же боялся худшего. А еще его сильно тревожило, что, как только к ней придет какой-никакой успех, она про него окончательно забудет; его смущало, что, отказавшись работать с Эдом Трелони, она может напрочь испортить отношения с археологами. Один раз она уже обидела Эда, второго он ей не простит. Более того, Крис получил электронное письмо от Эда Трелони, за которым последовало несколько официальных писем с договорами, которые он подписал и отправил в Оксфорд:

Он беспокоился о том, что Тесса может устроить на конференции, и одновременно смотрел, как Дороти тает на глазах; ни для той, ни для другой он уже ничего не мог сделать.

Утром шестнадцатого числа Тесса проснулась и увидела, что занавески заливает золотой блеск, а вот сердце ее заливал ужас: похоже, она неверно процитировала один из источников. Снаружи гулял ветер, но оконные стекла больше не дребезжали — с приходом апрельского тепла дерево вернуло себе исконную форму. Стоявшие в комнате тишина и покой были даже слегка пугающими — к покою она не привыкла и не могла ему доверять. Через кровать тянулась солнечная полоса, и Тесса встревожилась, поняв, что проспала рассвет: все сейчас представало дурными знаками. Обуреваемая беспокойством, она пропустила приветственную церемонию на конференции и отправилась в Бодлиану еще раз проверить цитату. В десять, более или менее удовлетворенная, она вернулась в квартиру — принять душ и одеться для доклада. Чугунная калитка скрипнула, когда она вошла во двор. Тесса набрала код на входе, поднялась к себе на этаж и тут же увидела на своей двери ярко-оранжевый стикер.

Она тут же бросила это читать, вошла в квартиру. Нет, сейчас решительно не до того. Отправилась в кухню, открыла ближайший к коридору ящик — в нем лежали кухонные приборы, — засунула послание лицом вниз под палочки для еды и заставила себя про него забыть. Через миг она уже стояла под обжигающим душем, сосредоточившись на предстоящем докладе. Ее окутывал пар. Дышать было тяжело. Нервы начинали шалить. Лавандовый запах шампуня вызывал рвотные позывы. Она мысленно оделась. Белая атласная блузка с воротником-стойкой. Блейзер в елочку. Черные брюки.

В соседнем помещении гулкого застекленного атриума звучали голоса: Лиам, исполнявший на конференции обязанности администратора и распорядителя — он любезно взял на себя всю эту собачью работу, — зарегистрировал Тессу.

— Вот и ты, — сказал он, подавая ей мешок, в котором наверняка лежали материалы к докладам, программа и ламинированная именная бирка. — Мы тут поменяли докладчика перед тобой, но ты не переживай, выступишь в назначенное время.

— Поменяли? — насторожилась Тесса.

— У Криса в четыре какое-то другое дело, я его поставил до тебя.

Тесса почувствовала, как рука невольно стиснула мешок из шероховатой бумаги.

— И какое, по его словам, у него дело? — осведомилась Тесса.

Лиам бросил на нее вопросительный взгляд — глаза, как всегда, ласково светились.

— Да я не спросил, — ответил он.

От этого беспокойство Тессы только усилилось. Пытаясь сохранять внешнюю невозмутимость, она прошла в зал для перерывов — длинное безликое помещение, приукрашенное разве что двумя промышленными кофемашинами и капучинатором в дальнем конце; Тесса с этой машинкой была близко знакома, но сейчас ее не увидела, потому что между ними находилось человек шестьдесят и все старательно общались. Она окинула собравшихся взглядом, узрела корифеев, значившихся в программе, во плоти — выглядели они совершенно обыденно. Филип Барр в синем блейзере с копной темно-русых волос разговаривал, похоже, с Фиориной Миристакос — эту ни с кем не перепутаешь даже со спины, стройная фигура и каштановые кудри. А кто это размешивает кубик сахара в термосе, уж не Кольм ли Фини? Мама дорогая. В программе не заявлен, тем не менее явился. Тесса заметила Фиби Хиггинс, одетую с подчеркнутой небрежностью — в темное платье с узором, колготки и серые спортивные туфли; обнажив кривые зубы, она сдержанно смеялась над чем-то, что ей говорил высокий худой мужчина.

Тесса, не найдя, с кем бы вступить в разговор, пробралась сквозь толпу к кофемашине. Раньше она всегда приходила в сопровождении Криса, он со всеми болтал и перешучивался. Сейчас же она чувствовала себя неприкаянной, потерянной и даже оскорбленной. Теперь она будто бы вне их круга, поэтому в мозгу у нее роились социопатические фантазии о том, как она сейчас низведет их своим блеском. На ходу она случайно толкнула локтем какого-то типа в широченных брюках хаки.

— Простите, — извинилась она. — Простите, пожалуйста. И тут же выяснила, глянув на бирку, что это тот самый эллинист, который должен был выступить прямо перед ней. Джон Фицуильямс. Он просто пожал плечами. Извинялась она слишком уж истово. Тесса, смутившись окончательно, поплыла дальше сквозь скопление лиц, они по большей части были ей знакомы, но ни одно не вызывало желания завести непринужденный разговор. Она здесь знала всех и никого. Снова увидела краем глаза Кольма Фини — он сгорбился над термокружкой и разговаривал, ну надо же, с самим Крисом. Диалог они вели серьезный. Ей не к кому было прилепиться, поскольку Крис был поглощен серьезным диалогом с Кольмом Фини, тот же помешивал сахар в термосе. Тесса проскочила мимо кофемашин и шмыгнула в заднюю комнату — под предлогом, что нужно принести еще кофе.

В кладовке оказалось темно и прохладно. Тесса закрыла за собой дверь, несколько раз глубоко вдохнула, погрузилась в окружавшую ее тьму. Тихий рокот холодильника успокаивал. Она пошарила вокруг, нащупала какую-то полочку, присела на нее. Перед выступлением в Эдинбурге они с Крисом дважды прорепетировали доклад. Она вспомнила первую мысль, от которой тогда отталкивалась, — он это называл наивным прочтением отрывка про Дафну и Аполлона. В разговорах наедине Крис освежевал эту ее мысль, содрал все до мышц, но сохранил то, что Тессе представлялось самой крепкой основой. Впоследствии ей и думать было страшно, что она могла представить на общий суд эти свои дилетантские изначальные размышления до того, как он все поправил. Сейчас она чувствовала себя основательно сбитой с толку. И с чего это ты решила оглашать археологические данные на филологической конференции? — поинтересовался голос у нее в голове. Неуместно. А руководитель раскопок дал тебе на это разрешение? — не унимался голос.

Открылась дверь. В кладовку хлынул поток света, на миг ее ослепив.

— С тобой все в порядке? — Голос Криса.

— Да, все нормально, — на автомате ответила Тесса. Хотя на деле куда там нормально. Она обрадовалась, что Крис закончил разговаривать с Кольмом Фини.

Он колебался.

— Заходи или выходи, — предложила она.

Крис медленно закрыл дверь, и Тесса осознала, что он стоит совсем рядом, хотя непонятно, какое именно чувство ей об этом сообщило: тьма была непроглядной. Она его не чуяла. Не видела. Силуэт его исчез, глаза ее не привыкли обратно к темноте. Она не слышала его дыхания сквозь гул холодильника и рокот голосов снаружи, слегка приглушенный дверью. Он был чуть дальше расстояния вытянутой руки — не дотронешься. Наконец он заговорил: — А по виду не скажешь.

— А ты как, в порядке? — поинтересовалась она.

— Безусловно, нет, — ответил он. Сделал шаг от двери.

Тессе показалось, что она различает очертания его тела — он прислонился к холодильнику.

Она стала ждать его следующей фразы. Заговорит он про приглашение в Кейс-Вестерн-Резерв?

— Я, понимаешь ли, очень волнуюсь — вдруг ты решишь обнародовать открытия, сделанные на Изола-Сакра.

Сам он этого делать не собирается — хоть какое-то, да утешение. Еще остается надежда, что он действительно обо всем услышал от Эда Трелони. Но потом она вдруг осознала скрытый смысл его слов.

— Что конкретно ты имеешь в виду? — спросила она.

— Готова ты поверить мне хоть на йоту, если я скажу, что это будет в высшей степени неразумно?

— Ты, полагаю, сознаешь, что поверить тебе мне непросто.

— Тесса, нужно выждать. Выждать нужно нам обоим — а потом разумно распорядиться этим открытием.

— И все лавры достанутся тебе.

— А ты будешь с уважением относиться к текучему научному процессу, не устраивать пафосных сенсаций, даже не поставив в известность руководителя раскопок, который больше ни за что тебя к ним не допустит. И я его прекрасно понимаю! Очень тебя прошу, взгляни на вещи здраво. Существуют прописанные протоколы касательно того, как обнародовать научные открытия, — и ты бы их знала, если бы слушала меня.

Тесса заколебалась. Ей казалось, что она в вакууме. У нее не было уверенности в том, что участники конференции согласятся с ее аргументацией касательно авторства. Связь между увечьем Сульпиции и стихотворением выглядела зыбкой, и ее, Тессу, наверняка забросают вопросами — а аудитория-то здесь еще какая подготовленная. Крис мог бы серьезно помочь ей с анализом.

— У тебя еще есть шанс с честью выйти из положения, — продолжил Крис. — Для этого всего лишь нужно не упоминать сегодня про Изола-Сакра.

Тесса почувствовала горечь во рту. Ее всегда корежило от выступлений на публике. А сейчас корежило от логичности доводов Криса, от понимания того, что он прав.

— Если ты пообещаешь этого не делать, мой доклад будет про «Галиевтику», — добавил Крис.

— А если не пообещаю, то про что?

— Про Изола-Сакра, разумеется.

Тесса опешила.

— Ты собираешься докладывать про Изола-Сакра?

— Если ты не перестанешь дурить.

— Поэтому и поменялся с этим эллинистом?

Она услышала, как он стукнул кулаком по полке.

— Я пытаюсь тебе помочь…

Тесса выскочила из кладовки. Обратно к кофемашинам. Вся толпа уже двинулась в противоположном направлении, в лекционный зал. Лиам отгонял замешкавшихся от стола с булочками. Тессу окатывали валы лихорадочной ярости. Он просто пытался ее измотать, распылить ее решимость, дюйм за дюймом — добиться своего. И ей нечего этому противопоставить!

— Лиам, позволь мне выступить первой, — попросила она. Лиам нахмурился:

— В смысле раньше Криса?

Крис вышел из кладовки и неспешно прошествовал мимо них в лекционный зал.

— Крис, — обратился к нему Лиам, — ты не хочешь поменяться с Тессой?

Тот лишь отмахнулся и пошел дальше, даже не подняв глаз.

— Гм, — произнес Лиам. — Ну, ответ ты сама видела. Сказал он это беззлобно и даже доброжелательно. Лиам был огромный — на голову выше Тессы, этакий привратник на входе в замок. Он сейчас будто давил на нее своим физическим присутствием. Тесса как в тумане двинулась в зал. Придется при всем этом присутствовать. А потом, после сказать… что? Нет, его там не было, была я? Показать свою фотографию в раскопе? Да кто будет разбираться. Ее откровения сочтут детским лепетом. Тесса медленно перешагнула порог зала, чувствуя себя так, будто оказалась на собственных похоронах. В недрах горла скапливался гнев. Затекал в гайморовы пазухи. Она чувствовала, как трепещут ноздри. Поднимаясь по ступеням к заднему ряду, в котором нашлось свободное место — неприметный уголок, где она станет свидетельницей крушения своих надежд, — она видела лишь безмятежные лица, обращенные к сцене, а потом, этакой вишенкой на торте, в противоположном углу ей вдруг предстало юное лицо Флоренс Хеншоу. Пришла. Смотрит на происходящее, одна. Тесса уселась под скрип сидений и покашливание ученых мужей. Лиам вышел на сцену, представил Криса. Воцарилось молчание.

— Первый докладчик дневного заседания в представлении не нуждается, тем не менее я его представлю. Крис не только был научным руководителем моей диссертации, он также автор четырех монографий, в том числе «Субверсивной игры», за которую в две тысячи четвертом году был удостоен премии Демосфена; Крис также опубликовал более пятнадцати статей. Он занимает должность старшего преподавателя античной литературы в колледже Вестфалинг в Оксфорде, где также является ведущим тьютором. Поприветствуем — Кристофер Эклс!

Аплодисменты. Крис поднялся со своего места во втором ряду, взбежал на сцену. До того она видела его лишь мельком: волосы всклокочены, одет в серый блейзер. Рубашка тоже серая — выглядит это по-дурацки. Наверное, он решил, что она оливковая. Лицо осунувшееся. Под глазами темные тени.

Вел он себя, однако, беспечно. Он отрегулировал микрофон: настроенный под Лиама, он торчал у Криса надо лбом.

— Прошу прощения, — начал Крис. — Не могу похвастаться статями своего предшественника. — Он лучезарно улыбнулся Лиаму. Обескураживающая шутка про рост. Зачетно. — Уверяю вас, познания его не уступают росту, — добавил Крис. Нашел правильное положение для микрофона. — И вам, боюсь, придется подстроиться под мой научный уровень. — Он улыбнулся слушателям.

Кое-где раздались смешки.

— Качество уменьшится пропорционально.

Улыбки. Еще смешки. Крис надел очки для чтения, вгляделся в лежавший перед ним листок бумаги, помолчал.

— Ах да, вам придется меня простить. Выступление мое будет не про «Галиевтику», как заявлено в программе. Вместо этого я хотел бы сегодня поговорить про Публия Мария Сцеву, малоизученного и загадочного поэта серебряного века, творчество которого, как мне представляется, станет нам понятнее в свете недавнего открытия, сделанного нашими коллегами-археологами. Раздаточных материалов я не подготовил, но у меня есть несколько слайдов. Надеюсь, вы простите меня за изменение темы.

И он начал:

— Ни для кого в этом зале не секрет, что Марий давно уже стоит особняком в ряду известных нам древнеримских поэтов. Имя его окружено тайнами. Рукопись его дошедшей до нас поэмы пестрит лакунами, многие стихи непрозрачны по смыслу. В некоторых сложно даже определиться с сюжетом. Например, спасающуюся бегством женщину, которая произносит монолог, принято считать Дафной, которую преследует Аполлон. При этом в том же стихотворении есть отсылки к повседневной жизни Рима. Сочетание мистики и быта говорит нам о том, что поэма, возможно, представляла собой ряд отдельных стихотворений, которые потом ошибочно свели воедино. Это лишь пример одной из многих загадок, которые веками озадачивают ученых. Но главной тайной Мария всегда оставался размер. Как вам известно, все его сохранившиеся стихи написаны холиямбом, названным так от греческого слова «хромой», — собственно, размер этот также известен как хромой ямб. Первым его использовал по-гречески Гиппонакт, позднее Катулл писал этим размером самые свои яростные инвективы. Он также встречается у Марциала и Персия. Он сильно напоминает ямбический триметр, однако в последних двух стопах ритм меняется: в пятой стопе ямб, в шестой — спондей или хорей. Неожиданное изменение размера создает «хромающий» эффект, отсюда и название стиха. Приведу статистику: сохранилось около трехсот холиямбических строк, написанных на классической латыни, из них сто десять принадлежат Марию. Примечательно, что почти половина написанного этим удивительно гибким стихом создана одним поэтом, причем поэтом, который, насколько нам известно, не имеет никакого отношения к традиции инвективы, всегда связываемой с холиямбом: другие его употребляли, чтобы посмеяться над чужими поэтическими потугами, поставить под вопрос чье-то происхождение или укорить упрямую любовницу. Рассуждения про Мария и попытки обосновать его обращение с размером варьировались от робких шагов в темноте до безрассудных гадательных забегов… тоже в темноте. И то, что участникам этих научных экспедиций трудно было нащупать твердую почву, совершенно не значит, что они не пытались этого сделать. Один исследователь-итальянец даже предположил — надеюсь, в шутку, — что подлинным автором приписываемых Марию стихов был Гиппонакт, он просто писал на латыни под псевдонимом Марий, а разница в пять веков — это просто случайность. В таком случае остается лишь поаплодировать Гиппонакту, первому в истории страннику во времени, равно как и первому автору холиямбов.

Немногочисленные смешки.

— Другие исследователи мыслили в том же русле, хотя и более консервативно: древнеримские поэты действительно опирались на труды своих греческих предшественников, порой заимствуя стиль и сюжеты, заимствовали они и размер. Не думаю, что хоть кто-то из присутствующих станет с этим спорить. Достаточно вспомнить знаменитые слова Горация: «Graecia capta ferum victorem cepit», «Греция покоренная победителей покорила» — и тем самым поместить Мария в эллинистический контекст. Действительно, нельзя исключать, что Марий был истовым эллинистом особого толка: он использовал особый эллинистический размер для достижения особых поэтических целей, каких — сказать трудно. Вот этим примерно и ограничивались научные знания о Марии на протяжении нескольких веков — согласитесь, знания совершенно недостаточные. А теперь позвольте ненадолго отклониться от темы. Но не бойтесь, цели я из виду не упущу.

Крис сделал глоток воды, переложил листочки на кафедре. Тесса кипела гневом и терзалась сожалениями. Мозг лихорадочно работал в поисках выхода, способа выдернуть у Криса рычаги управления, однако он, похоже, решил отобрать у нее единственное, что могло сработать в ее пользу: эффект неожиданности. Он сейчас сообщит об открытии — и все лавры достанутся ему.

— Просодия, — произнес Крис. — Ритмические и звуковые приемы, которые используются в стихосложении. Лично мне особенно любезно, когда в физической оболочке, в которую облекается мысль, так или иначе представлен символический смысл слова или мысли. Вот возьмем, например, бессмертный хит Джеки Уилсона тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года «Выше и выше». Высшая точка любви Уилсона обозначена словами: «Любовь, лети высоко». Слова эти звучат на фоне восходящих музыкальных частот — иначе это называется подъемом тона. Отметьте, что кульминационная строка — между концом первой строфы и началом припева — исполнена на октаву выше всего остального.

Крис запел:

— Любовь, лети высоко… — А потом на октаву выше: — Ты веришь в любовь.

Голос у него был изумительный, Тесса даже знала почему: в детстве его насильно заставили петь в хоре. Тессе его выходка показалась очень претенциозной, однако она сумела уловить направление его мысли.

— Мне не раз давали понять, что многие не видят в этом никакой красоты. И для меня остается загадкой, почему мы, литературоведы, получаем такое наслаждение, когда видим, что стихотворение или песня обретают физическое воплощение, заключающее в себе их смысл. Возможно, это как-то связано с древними представлениями о душе и теле, параллелью которым служат абстрактное и конкретное — эфемерное значение слова и предмет как таковой, причем в качестве физического предмета могут выступать звуковые волны, следы чернил на пергаменте, пиксели света на экране. Древнеримские поэты прекрасно это знали, и, как мне представляется, ни один язык не способен с той же силой, что и латынь, воплотить в жизнь эти просодические приемы, которые в таком изобилии имеются в языке, не засоренном отрывистыми артиклями и местоимениями. Возьмем строку из «Метаморфоз» Овидия, в которой дано описание Питона после того, как Аполлон изрешетил его стрелами: «innumeriis tumidum Pythona sagittis». В этом стихе «вздувшийся питон» находится внутри «бесчисленных стрел», то есть в порядке слов воплощен образ змеи, напоминающей подушечку для иголок, утыканную оперенными смертоносными дарами Аполлона. Как передать это на нашем языке? «В бесчисленных вздувшийся питон стрелах»? Восьмой стих Катулла — еще одно из сохранившихся стихотворений классической эпоки, которое написано хромым ямбом. Катулл приносит дань уважения Гиппонакту и пишет инвективу — в адрес как самого себя, так и отвергшей его Лесбии. «Miser Catull, desmas ineptire / er quod vides perisse perditum ducas». — Крис еще раз продекламировал обе строки на латыни, подчеркивая длину слогов в конце, ритм предшествующих ямбов. — Ямбы звучали плавно, симметрично. Хорей в конце первой строки и спондей в конце второй ломали ритм, резали слух. При этом было понятно, что, если прочитать пять, десять, двадцать строк, размер задаст собственный ритм, приобретет странноватую, действительно хромую грацию. — Потом Крис перевел две строки, чтобы лишний раз подчеркнуть, как безлико они звучат по-английски: — «Несчастный Катулл, не будь неумехой, пойми, что утраченного не вернешь». Стихотворение изумительное, но видим ли мы в нем то, что только что обсуждали: взаимное перетекание смысла и формы? Лично мне так не кажется. Стих Катулла является тем, что ученые опасливо, уклончиво приписывали Марию: эллинистическим подражанием. Катулл подражает Гиппонакту, поскольку Гиппонакт тоже писал инвективы хромым ямбом. Катулл идет вслед за Вергилием, который подражал дактилическим гекзаметрам Гомера. «Грецией сломленной сломлен был дикий ее победитель».

Доклад мой посвящен Марию, а я почти не цитирую его стихов. Вы наверняка не ждали, что я стану декламировать стихи Джеки Уилсона, а не строки поэта, о котором якобы и идет речь; возможно, те из вас, кто героически высидел одну-две моих лекции, поняли, почему это так. Как бы то ни было, момент настал.

Крис выудил пульт из-под листов, лежавших на кафедре, повернулся к экрану проектора у себя за спиной — на нем вспыхнули две строки хромого ямба, под ними перевод. Его он прочитал:

— «Коли отделения правила вам не ведомы / земли, вы узнаете, как два станут одним».

Это начало самого, пожалуй, загадочного стихотворения Мария — в нем описано, как часть земли откалывается от материка, и здесь мы тоже видим хромой ямб. Почему? Стихотворение явно не содержит никакой инвективы, более того, дидактично по тону. Еще одно стихотворение, любовное, действие которого, судя по всему, происходит там же, где и действие дидактического стихотворения, равно как и еще одно, где, судя по всему, Дафна или ей подобная убегает от Аполлона, — также никак не подпадают под определение инвективы, если не считать нескольких строк, написанных от лица лирической героини — Дафны. Соответственно, единственная твердая опора, которую исследователям удалось нащупать в темной комнате мариеведения, выглядит так: утверждение, что Марий, вслед за Катуллом, бездумно подражал Гиппонакту, выглядит совершенно неправдоподобно. Хуже того — шатко и необоснованно. А теперь позвольте поделиться с вами подробностями археологического открытия, о котором я упомянул в начале доклада — полагаю, вам кажется, с тех пор прошла целая вечность.

Несколько смешков. Слушатели, похоже, впивали каждое слово. Крис выпростал пульт из-под лежавших на кафедре листов бумаги, щелкнул и повернулся к проектору у себя за спиной — на экране возникла эпитафия Мария и Сульпиции, а также сделанный Тессой и Лукрецией набросок, включающий в себя отсутствующие фрагменты. По залу прошел тихий гул.

— Позвольте вкратце ознакомить вас с обстоятельствами. Изола-Сакра — остров, расположенный неподалеку от Рима и совсем рядом с Остией, там ведутся активные археологические раскопки. Перед вами фотография недавно обнаруженной эпитафии. Как вы видите, это действительно могила Мария Сцевы. Разумеется, в Римской империи был далеко не один П. Марий Сцева. Публий — очень распространенный praenomen. Марий — распространенный nomen, означающий «из рода Мариев». Cognomen Сцева также весьма распространен. Однако даже самого упрямого скептика, готового утверждать, что похороненный на острове Марий — совсем не тот Марий, который написал эти строки, должны убедить две вещи: размер, которым написана эпитафия, а главное — имя жены.

Крис снова щелкнул пультом, и на экране появилась статья о Марии из «Суды»:

Снова гул в зале. Крис улыбнулся.

— Изола-Сакра — остров, искусственным образом созданный Клавдием в первом веке, когда между Тибром и Остией был проложен канал, позволявший крупным судам входить в главный порт Рима, известный как Портус. Вспомните строки из стихотворения Мария, где речь идет об «отделении» или «ампутации» участка земли с целью создания острова, и вы заметите в этом ранее загадочном стихотворении отголоски того, что происходило у Мария на глазах.

Зрители оживились, все глаза были устремлены на кафедру. Даже те, кто раньше только делал вид, что слушает, навострили уши. Некоторые что-то лихорадочно записывали. Большинство гадали, почему раньше не прослышали об этом открытии. Тесса видела, как Джордж Бейл выбивает кончиками пальцев дробь на задранном на колено башмаке.

— Просодия, — продолжал Крис. — Как же все это связано с хромым ямбом у Мария? Все дело в том, что в гробнице Мария было сделано одно дополнительное открытие, которое, как я надеюсь, ляжет в основу наших дальнейших исследований; но уже и сейчас понятно, что оно устанавливает уникальную связь между физическими особенностями Мария и тем, какой стихотворный размер он для себя выбрал.

На шее у Тессы начали скапливаться капли холодного пота. Она почувствовала, как одна из них скатилась под воротник блузки, впиталась в атласную ткань на спине. Когда Крис снова щелкнул пультом и на экране появилась бедренная кость Сульпиции, Тессе показалось, что ей залепили пощечину. Кость лежала на белом столе, рядом — линейка для масштаба.

— Бедренная кость Мария, — объявил Крис и умолк.

Она все услышала правильно? Он действительно сказал «Мария»? Крис снова заговорил, в руке у него теперь была лазерная указка, у Тессы же мозг ревел от смятения; она не могла расслышать ни слова. Он правда сказал «бедренная кость Мария»? Она хотела было переспросить соседку, но не понадобилось — Крис ей поведал все сам:

— Не будучи остеологом, я тем не менее знаю, что бедренная кость Мария выглядит очень странно. Вот эти стриации, — он повел красной точкой вдоль среза на бедренной кости Сульпиции, — безусловно, представляют собой следы от пилы хирурга.

В зале опять ропот.

— И опять же прошу прощения за то, что именно я вам это демонстрирую, не имея ровным счетом никаких специальных познаний, но вот здесь, — он указал на культю, — видны следы костного моделирования, какое обычно проводят при ампутации.

Кто-то громко ахнул.

Крис улыбнулся и перешел к выводам:

— В любом случае, новое открытие подкрепляет представления о том, что Марий выбрал именно этот размер, будучи в буквальном смысле хромым, в буквальном смысле страдая нарушением походки, что и нашло отражение в его стихах. Иными словами, перед нами — просодия, воплощенная в человеческом теле. После завершения раскопок будут проведены дополнительные исследования, и тогда, обладая новыми данными, я на их основании отвечу на любые ваши вопросы; благодарю за внимание и за уделенное мне время. После меня выступит Тесса Темплтон, которая также имеет некоторое отношение к этому открытию. Спасибо, у меня все.

На секунду повисло ошарашенное молчание, потом грянули аплодисменты. Крис улыбнулся, отвесил поклон, собрал свои листочки и покинул сцену. Сотби-Вильерс поднялась и пожала ему руку, когда он садился. Кольм Фини потянулся со своего места, похлопал его по плечу. Крис оборачивался и принимал от всех похвалы.

Смятение Тессы долго не продлилось. Она исходила из того, что слух ее не подвел и Крис только что сообщил, что бедренная кость Сульпиции на деле принадлежит Марию; у нее есть возможность взять слово и все поправить.

На сцену вновь поднялся Лиам:

— Уверен, нам будет очень интересно услышать новые подробности от Тессы Темплтон. Тесса, удостоенная стипендии О’Нила, докторантка колледжа Вестфалинг, где, как мы надеемся, ей через несколько недель присвоят ученую степень. Поприветствуем Тессу Темплтон.

Оживление в зале явственно поутихло; Тесса это поняла, еще когда подходила к кафедре с листами бумаги в руке. Тем не менее множество глаз следили за ней в ожидании. Где-то у корня языка завис кисловатый вяжущий привкус; она нервничала, подмышки блейзера намокли. Пришитая к нему бирка скребла шею на коже, вызывая зуд. В зале все стихло.

— Первым делом хотела бы поблагодарить Криса за занимательный доклад, — услышала она собственные слова. — Мне приятно было слушать про проведенные им параллели — почему, станет ясно чуть позднее. А главное, у меня теперь нет нужды вдаваться во все эти общие вопросы смысла, ритма, слова как предмета — Крис сделал это за меня.

Теперь ей предстояло пропустить ту часть доклада, в которой говорилось об открытии на Изола-Сакра, равно как и часть, посвященную эпитафии и связям между ампутацией и сюжетом стихотворения.

— Как уже отметил Крис, — продолжала она, — если исходить из того, что автор этих стихотворений жил на Изола-Сакра или где-то поблизости, открываются новые смыслы. Да, есть стихотворение про «terra amputate», где описание канала можно также прочитать и как описание ампутации части тела. Зная то, что мы теперь знаем касательно обнаруженных в гробнице останков, невозможно не прочитать это ранее маловразумительное место как иносказание, описывающее ампутацию, которую пережил сам автор: для этого он изображает метапоэтический ландшафт Изола-Сакра, который заключает в себе очень личный рассказ о невыразимой боли.

Тесса слегка запнулась. То, что она написала заранее, теперь произведет совершенно ложное впечатление — она лишь подробнее проанализирует то, о чем уже говорил Крис. Тем не менее она продолжила по своим записям.

— Если включить в картину Изола-Сакра и окружающие остров места, можно выявить и другие новые смыслы.

Действительно, существуют две строки, которые еще со времен Ренессанса вызывали у исследователей серьезные затруднения, в переводе они звучат так: «Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик / к призывам птиц». Как другие трактовали это сравнение? Многим оно представлялось невразумительным. Якобы речь тут идет о звуке, слышать его вроде как способен каждый, но почему человек, ныряющий в воду, теряет слух, не столь очевидно. Можно предположить, что океанская поверхность — это своего рода мембрана между ныряльщиком, находящимся в глубине, и птицей в воздухе, возможно чайкой. Такие трактовки, безусловно, существовали: в тысяча девятьсот четвертом году Уильямсон предложил именно такую гипотезу в качестве пояснения, почему до ныряльщика не долетает призыв птицы. Однако это объяснение нельзя признать удовлетворительным. Краткое отступление, дабы показать, насколько не в чести был Марий в этом и в предыдущем веке: он называет ныряльщика словом «urinator», которое, к несчастью, еще и омонимично слову, обозначающему человека в момент мочеиспускания; однако в Древнем Риме им называли людей, нырявших за затопленными ценностями. То есть по идее их можно назвать спасателями. На затонувших судах — а их довольно много у берегов Средиземного моря — не раз обнаруживали грузила, которыми пользовались эти отважные земноводные. Этим людям поручали вытащить ценности с судов, затонувших неподалеку от гавани; существуют эпиграфические свидетельства о том, что на Изола-Сакра имелась collegia, или гильдия ныряльщиков, — Уильямсон, впрочем, об этом не знал, потому что раскопки в этом регионе начались только в тридцатые годы, когда действия Муссолини и его пропагандистской машины «возвеличивания Рима» принесли один парадоксальный результат в области гуманитарного знания: всего за четыре года были почти полностью раскопаны вся Остия и Изола-Сакра. То, что со времен Муссолини никто больше не провел прямой связи между urinator и гильдией на Изола-Сакра, свидетельствует о том, как мало внимания уделяет этой теме современная наука. Но даже если бы связь и провели, мы немногое бы смогли из этого почерпнуть до недавнего времени, когда на раскопках, — тут она вставила: — О которых говорил Крис, — и снова вернулась к готовому тексту: — Стали обнаруживать определенного рода костные аномалии мужских черепов, найденных в некрополе Изола-Сакра.

Тесса щелкнула пультом и вывела на экран первый слайд: височная кость с экзостозами в слуховом проходе.

— В некрополе обнаружено шестьдесят два мужских черепа с признаками того, что мы теперь называем «ухом серфера» — нет, я не стану петь песню «Бич-бойз», чтобы это проиллюстрировать.

Никто не засмеялся. Она продолжила:

— «Ухо серфера» характеризуется разрастанием костной ткани в ушном канале: так тело реагирует на постоянные погружения в холодную воду. Согласно предварительным результатам, эти костные наросты на черепах с Изола-Сакра являются скелетными маркерами принадлежности к определенной профессиональной группе, и археологи предполагают, что речь идет о ныряльщиках. Как вам известно, если вы когда-либо пользовались берушами в самолете или были в отношениях с человеком, страдающим сонным апноэ, когда у вас забит ушной канал, вы действительно плохо слышите.

Смешок, но Тесса чувствовала, что теряет внимание зала.

— «Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик к призывам птиц», — продолжала она. — Эти строки обретают новый смысл, если исходить из того, что многие ныряльщики были как минимум тугоухи, поскольку ушные каналы их были перекрыты костными наростами. И сравнение делается еще проникновеннее, я бы даже сказала, выразительнее, если представить себе, что речь идет о разлучении навсегда, в биологическом смысле, в противоположность временному разлучению, каковым является погружение под воду.

Тесса глянула в зал: градус реакции средний. Крис уже раскрыл основную тему. Читая по написанному, она никого не проймет. Она запнулась, потом прочитала следующую фразу:

— Цель моего выступления — обозначить параметры исследования гробницы на Изола-Сакра, стихов, приписываемых Марию, а также этой исключительной возможности… — Она осеклась.

Зал качнулся. Башмак Джорджа Бейла сполз с коленной чашечки. Фиби Хиггинс что-то записала на листке бумаги. Не могу я просто объявить, что истинной владелицей бедренной кости является Сульпиция, подумала Тесса; чутье подсказывало ей, что нужно придумать какой-то проникновенный ход. Если говорить робко, равнодушно, так, чтобы никоим образом не опозорить Криса, так, как пристало начинающей исследовательнице, пишущей под чужим руководством диссертацию, — он потом как-нибудь замажет свою ошибку и будет и дальше умалять ее причастность к важнейшему открытию. А она не потерпит умаления. Опозорить, и точка. Показать, что его связь с Марием и Сульпицей настолько незначительна, что ее немедленно необходимо ампутировать.

Тишина растянулась на три, четыре секунды — слушатели начали поднимать на нее глаза. Сдержанная скука на лице Лиама сменилась беспокойством. Капелька пота все холодила Тессе поясницу. Она аккуратно перевернула свои странички и положила их на кафедру текстом вниз.

— Хотя Крис в своем докладе дал вам понять, что имеет — или будет иметь — отношение к этому открытию, на деле это не так, — произнесла она, напрямую обращаясь к слушателям, без посредничества написанного текста. — Можете сами спросить, откуда у него эти сведения; полагаю, что Эд Трелони пригласил его на роль независимого эксперта. Но здесь необходимо уточнить, что доктор Трелони никогда не узнал бы про Мария и Сульпицию, если бы я не обратила на них внимание руководителя раскопок. Я это говорю не для того, чтобы спровоцировать скандал: повествование о том, как все это случилось, будет излишним в данном контексте, и как по мне, ему совершенно не место в исторических анналах. Я не хочу устраивать здесь перепалку.

Тесса почувствовала, что, как только она сменила тон, слушателями начало овладевать беспокойство. Ей на это было наплевать. На Криса она не смотрела, но полагала, что его лицо никакого беспокойства не выражает. Пока.

— А вот чему обязательно должно найтись место в исторических анналах, так это истории Сульпиции. И мне, видимо, нужно было в самом начале своего доклада внести значимую поправку. Бедренная кость, которую вам показал Крис, действительно обнаружена в склепе, где захоронен Марий. Но не в том саркофаге, где он погребен. В одном склепе лежат двое: Марий и его жена Сульпиция. Бедренная кость — а я совершенно согласна с тем, что именно вокруг нее строится более общая теория, объясняющая загадки стихосложения и размера, — это кость Сульпиции; соответственно, речь идет о просодии именно ее тела, Изола-Сакра вписана в метапоэтический ландшафт личного опыта Сульпиции, не Мария. — Тесса почувствовала, как у нее пылают щеки; она видела, что все глаза устремлены на нее, и не слышала ничего, кроме звука собственного голоса.

Зал притих. Фиби только что положила карандаш. Тесса на долю секунды встретилась глазами с Флоренс.

— Я не знаю, откуда у доктора Эклса его ложные сведения. Этот вопрос можете задать ему. Похоже, к выводу, что бедренная кость с Изола-Сакра принадлежит Марию, он пришел лишь на том основании, что она найдена в том же раскопе. Спешу вас заверить, что он ошибается. Имеются подтверждения — фотографии, зарисовки, будет проведен углеродный анализ. Я все это знаю, потому что была там лично. — Тесса щелкнула пультом, вывела на экран фото, где она стоит в белом шатре с костью в руке. — Эта фотография сделана меньше месяца назад. Надеюсь, вы простите меня за некоторую легкомысленность наряда.

Раздалось нервное хихиканье.

— Я не знаю, каким образом эта информации дошла до доктора Эклса, но складывается впечатление, что, пытаясь присвоить это открытие, доктор Эклс перепутал важные детали.

Несколько смешков, но в целом — ошеломленное молчание. Тесса бросила взгляд на Криса, заметила, что он сильно побледнел.

— Означает ли это, что подлинным автором стихов, которые мы приписываем Марию, была Сульпиция? Мне кажется, да. Есть ощущение, что Крис Эклс тоже так считает, хотя и пытался убедить вас в обратном — слишком большое значение он придает связи между хромым поэтом и хромым ямбом. Кем, однако, была Сульпиция? Что нам о ней известно? Известно, что среди римлянок были авторы мемуаров и стихов; известно, что существовали мемуары Агриппины, существовали и писательницы — они даже навлекли на себя мизогинический гнев Ювенала. Однако почему от некой римлянки нам осталось всего шесть коротких стихотворений плюс несколько фрагментов и неявно атрибутированных писем? Почему не сохранилось произведений почти ни одной римлянки дохристианского периода? Может, мыши, плесень, пламя и потопы оказывают трудам женщин предпочтение? Они одни наделены хорошим вкусом?

Взрыв смеха.

— Я же всего лишь хотела еще раз привлечь ваше внимание к ошибке Криса, потому что она воплощает в себе — считайте, что в реальном времени, — всеобщее заблуждение, раз за разом повторявшееся в истории и способное, как мне представляется, приблизить нас к пониманию того, почему в нашем распоряжении так мало женских текстов. Позволю себе провести одну параллель. На самом деле в анналах сохранились творения еще одной поэтессы по имени Сульпиция — возможно, это и есть наша Сульпиция с Изола-Сакра; она известна нам благодаря двум эпиграммам Марциала (ее современника) и здоровым представлениям о рецепции, существовавшим в поздней Античности. В пятом веке Сидоний Аполлинарий упоминает эту Сульпицию в своем стихотворении в одном ряду с Катуллом и Сапфо, а примерно в то же время некий анонимный автор делает ее лирической героиней шестидесяти гекзаметров, носящих название «Жалоба Сульпиции», которые все вы можете прочитать в своих экземплярах Беренса, том четвертый, год издания тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Я помню наизусть все сохранившиеся произведения этой Сульпиции, однако в этом нет ничего удивительного. К величайшему сожалению, до нас дошли лишь две строки, написанные ямбическим триметром, — они процитированы в труде, посвященном Ювеналу, ученого эпохи Возрождения Джорджо Валлы в качестве комментария к необычному слову «cadurci».

Отвлечемся ненадолго, чтобы отметить, что в этом фрагменте присутствует эротическая тема, которая всегда считалась прерогативой мужчин, а также мужской взгляд. Сульпиция предлагает нам взглянуть на себя обнаженную, в условном придаточном выражая желание, чтобы матрасные пружины починили — тогда они с Каленом смогут продолжить соитие. Безотлагательно. Неудивительно, что эта Сульпиция не уцелела в монастырских библиотеках: можете вы себе представить, что ценное время переписчиков стали бы тратить на женщину, сочиняющую подобные стихи? Перенос литературных текстов со свитков в кодексы был процессом трудоемким и включал в себя стадию отбора, вещь, знакомую нам куда лучше, чем мыши, плесень, пламя и потопы, ибо отбор основан на действиях человека и человеческих предрассудках. Говоря, что даже эти две строки Сульпиции дошли до нас буквально чудом, я имею в виду совершенно конкретное чудо: Джорджо Валла решил, что Сульпиция — мужчина: судя по комментариям, строки эти он приписывает некоему Сульпицию, и прошел еще целый век, прежде чем Пьер Питу отождествил эти строки с поэтессой Сульпицией, отсылки к которой есть в эпиграммах Марциала: она была женой Калена. Мы должны быть признательны Валле за его невежество: именно благодаря невежеству он, сам того не зная, сохранил для нас два этих бесценных триметра. По сути, мы имеем дело с парадоксальной ситуацией: до нас дошли только те произведения римлянок, которые приняли за произведения мужчин. Мы должны быть благодарны за то, что Сульпицию, жену Мария, принимали за Мария — как минимум со времен «Суды» и до сегодняшнего дня. Слава богу, что ее раньше не признали подлинным автором этих строк — мы бы их никогда не увидели. Мы должны быть благодарны и Крису, столь наглядно проиллюстрировавшему этот тезис. — Она бросила на него еще один взгляд; он тряс головой, будто стыдясь за нее. Ему, типа, за нее стыдно. Ну, пусть публика сама решает. — На этом у меня все. Спасибо, — закончила Тесса.

Вялые аплодисменты большинства, звучные хлопки Фиби и Джорджа Бейла и еще парочки присутствующих, которых она не признала. Тесса собрала листы бумаги и как можно быстрее вернулась на свое место, внезапно почувствовав неловкость, незащищенность; непредставимые слова, которые она только что произнесла, тянулись за ней шлейфом. Крис опустил голову на кончики пальцев и тряс ею. Глаза его были закрыты.

Пока она разыскивала свое место, из микрофона звучал голос Лиама:

— Что ж, нам многое нужно осмыслить, но до обеда назначен еще один доклад. Поприветствуем Джона Фицуильямса…

Аплодисменты. На сцену поднялся эллинист, поменявшийся с Крисом.

— Здорово вы ему вставили, — прошептала Тессе соседка.

— Мне терять было нечего, — ответила Тесса.

— Ваше счастье, милочка, — откликнулась соседка.

Тесса надеялась, что сумела донести до слушателей мысль про ошибку Криса. Надеялась, что все признают: Крис безоговорочно утверждал, что некая кость принадлежит не тому, кому она принадлежит на деле, — и ему этого не забудут. Она несколько раз бросала взгляд на его затылок в нескольких рядах ближе к сцене. Еще до того, как Фицуильямс заговорил, Крис встал и поспешно вышел. Тессу обуяли стыд, страх и победоносная ярость: она высидела весь доклад, радуясь, что Крис исчез, но и ей хотелось как можно скорее ото всех сбежать.

По окончании доклада, пока звучали аплодисменты, Тесса вскочила с места и по просцению выбралась в вестибюль. Почти добралась до двери, как сзади раздались шаги, а потом и голос:

— Тесса, а вы на обед не идете?

Она обернулась — ее нагоняла Фиби Хиггинс.

— Я бы, разумеется, с удовольствием, но… — Тесса отчаянно вглядывалась сквозь плексиглас в будку дежурного, подыскивая хоть какую-то отговорку.

— Не хотите обедать — давайте хоть пройдемся немного.

Тесса не нашла способа отказаться. Фиби взяла ее под руку, подвела к застекленной двери, вытащила наружу. Несколько секунд они шагали молча, — солнце отбрасывало вбок их длинные тени, на улице было относительно тихо, лишь иногда проезжал автобус. Фиби пошарила в сумочке, где лежал целый моток шарфов.

— Доклад у вас ого-го, — поведала она.

— Спасибо.

— Мне казалось, я больше других знаю о том, что происходит за кулисами, — добавила Фиби.

Она откопала среди шарфов пачку сигарет, предложила одну Тессе, та согласилась. Они остановились на тротуаре.

Фиби щелкнула зажигалкой. У них за спиной из Центра Иоанну выходили первые участники конференции — направлялись на обед. Тесса затянулась, они пошли дальше к Брод-стрит.

— Приезжайте к нам в Калифорнийский университет, — без всякой преамбулы выдала Фиби. — Харрис Уизерс уходит на пенсию, есть место доцента.

— Вы шутите, — ответила Тесса, вглядываясь в лицо Фиби — насмехается та или нет. — Я чего-то не понимаю: вам нужно закрыть вакансию на эту осень?

— На следующую, — поправила ее Фиби. — На этот год возьмем вас почасовиком, а потом я вас протолкну в штат. — Фиби, не останавливаясь, сделала долгую затяжку.

Тесса подумала: это такая оценка ее доклада? Нервы пока еще не успокоились.

— Что ж, признательна вам за интерес, — произнесла она, стараясь, чтобы Фиби уловила ее благодарность.

— Да ладно. Вы это заслужили.

— Я всерьез восприняла ваши слова.

— Вот и хорошо.

— А можно подумать? — спросила Тесса.

— Нет, — отрезала Фиби. — Конечно, можно.

Фиби снова глубоко затянулась; струйка дыма, вылетев у нее изо рта, рассеялась по ветру. Тесса подумала, как ей, небось, тяжко дались три часа без сигареты. Крис даже длинный фильм не мог высидеть, чтобы не покурить.

Они вышли на угол Корнмаркет и Брод. Тесса выбрала Брод, чтобы не попасть в толпу на Корнмаркет. С фонарного столба свисала корзина, в ней бушевали цветы. Тесса осторожно продолжила:

— Если соглашусь на почасовика, а потом вы меня не возьмете в штат, я многое потеряю в смысле карьеры.

— Верно, — согласилась Фиби. — Доля риска тут есть. Но ничего лучше я вам обещать не могу.

Они вышли на Турл-стрит, свернули направо.

— Как по-вашему, они приняли мой доклад? — спросила Тесса.

— Вы поставили Криса в дурацкое положение. Если в целом, мы все слушали как завороженные. Понятное дело, у всех у нас есть общая мечта — обнаружить еще каких-то женщин-авторов того периода. Полагаю, вы совершенно правы касательно Сульпиции — и в этом случае доклад ваш не скоро забудут.

Тесса кивнула, страшно довольная этим подтверждением.

— Меня другое волнует: Крис может перекрыть остальным доступ на эти раскопки, и вы ничего не сможете поделать, — сказала Фиби. — И вам придется решать, что для вас важнее. Марий с Сульпицией? Или Крис? Или штатная преподавательская должность?

— Почему Крис должен быть для меня важен?

— Ну, иногда мысль о возмездии полностью забивает здравый смысл. А гнев, даже самый праведный, служит маской для чего-то другого.

Тесса фыркнула:

— Вот уж ничего подобного.

— Отлично, — ответила Фиби. И снова затянулась. Прозвучала ли в ее ответе издевка?

— Уж поверьте.

Некоторое время они шагали в молчании, и вот в конце Турл-стрит Фиби начала отклоняться влево, к отелю «Олд-Бэнк».

— Мне в другую сторону, — сказала Тесса. Они действительно шли в сторону, строго противоположную ее дому.

— Вы точно не хотите сходить на обед? — уточнила Фиби. — Уверена, там на вас будет большой спрос.

— Мне нужно отдышаться, — призналась Тесса. Не снести ей сейчас всех этих застольных любезностей.

— Понимаю, — ответила Фиби и затушила окурок. — Ладно, утром спектакль продолжится. До встречи. — Она улыбнулась; Фиби улыбалась нечасто, и сейчас скорее просто скривилась, но Тесса это оценила.

Она помахала рукой, Фиби зашагала в сторону «Олд-Бэнк», где вдалеке маячила башня Магдалины, а Тесса по Квин-стрит в противоположную сторону. Ей совсем не хотелось столкнуться с кем-то из участников конференции, и она решила пробираться в Джерико по петлистым переулкам.

Взвинченность, усталость, раздражение, восторг. Дерзость, смущение, смятение и прозрение. Она нанесла Крису удар — удар совершенно заслуженный. С учетом того, что бедренная кость принадлежит Сульпиции, доклад ее будут вспоминать в благожелательном ключе. Когда станет ясно, что автор стихов — Сульпиция, именно ее, Тессу, будут помнить как автора этого открытия, ее и никого другого.

А грустно ей было, потому что осталось очень много слов, которые она не успела произнести с кафедры. Она достала из кармана блейзера сложенные листки, сильно помятые.

Ей пришлось выбросить все предположения, что автор стихов все-таки Марий: «Возникает искушение трактовать размер как стилистический прием, с помощью которого любящий муж претворяет в слова боль своей жены».

Пришлось выбросить и более тонкую аргументацию того, что автор все-таки Сульпиция: «Слово „surda“ в женском роде, образы бытового характера».

Она не добралась до анализа стихотворения о слухе: «Выверенный подбор слов в стихотворении о чувственной составляющей слухового опыта, риторическая задача автора — устранить преграду между влюбленным и возлюбленной: „Глуха к тебе — значит неспособна вчитать твой мир в свой. Двое составляют одно“».

Скоро она оказалась на Глостер-стрит, за рестораном «Белый кролик», обогнула Центр Иоанну, вернулась на Вудсток-роуд, двинулась к своей квартире. Открыла чугунную калитку, ввела код на входной двери — и тут силы кончились. Хотелось прилечь. Поспать. Она поднялась по лестнице на площадку третьего этажа и, стараясь не замечать еще одну красную бумажку на двери, попыталась вставить ключ в замок. Ключ застрял. Вид у замка был слегка непривычный. На полу лежали опилки. Тесса попыталась еще раз. Безрезультатно. Прочитала надпись на бумажке.

Тесса настежь распахнула чугунную калитку, вышла на тротуар, калитка за спиной громко лязгнула о кирпичную стену, разорвав тишину тихой улочки. Тесса что-то кричала в мобильник. Что, Крису было не разобрать. Она застала его врасплох. Он думал, она уйдет в дом и больше не появится. Он сидел в «фиате» на другой стороне улицы. Она чуть помедлила у калитки, слушая голос на другом конце провода, потом медленно поплелась в сторону Вудсток-роуд, прочь от него. Он включил первую передачу.

Увидел, как она переходит Уолтон-стрит, а сам поехал к югу, в сторону Хэмпшира. Развернулся и последовал за ней, без всяких мыслей в голове, просто давая волю мыслям и чувствам, радуясь, что она не пошла на обед: мысль о том, что она будет вместе с коллегами терзать его на клочки за пино-гриджо и жареной уткой, казалась слишком невыносимой.

«Фиат» проскочил мимо, когда Тесса свернула за угол на Вудсток. Крис проехал до конца улицы, притормозил; от угла посмотрел обратно. Тесса закончила говорить по телефону. Помедлила у скамейки, стоявшей на солнце, потом села на выступ стены у какого-то куста. На ней были те же брюки и блейзер, что и во время доклада, на плече сумка. Волосы блестели на свету. Она встала, попыталась набрать еще какой-то номер, перешла улицу, двинулась в сторону «Олд Парсонейдж». Крису сзади посигналили. Он сделал поворот, остановил «фиат» рядом с велодорожкой на Вудсток. Тесса была впереди, просто стояла. Он опустил стекло и хлопнул в ладоши. Она обернулась.

— Только этого мне не хватало, — сказала она.

— Шучу. Да ладно тебе, Тесса.

Она убрала мобильник, шагнула к машине.

— Здорово ты меня раскатала, — сказал он.

— Заслужил. — Она согнулась пополам, прижала руки к животу, плотно завернулась в блейзер.

— Ты не пошла на обед, — заметил он.

— Поверить не могу, что ты попытался присвоить мое открытие. До такой низости ты еще не опускался. — Она заглянула через окно в машину.

— Если бы о нем сообщила ты, Трелони никогда не подпустил бы тебя к раскопу. А так первым стал я, меня ему и придется пригласить.

— Да уж точно, — ответила Тесса.

— Я пытаюсь спасти тебя от тебя самой, — проговорил Крис.

Кто-то хлопнул по крыше его машины: велосипедист. «Мудила!» — услышал Крис, велосипедист же умчался дальше.

— Я тут немного мешаю, — сказал Крис.

— Ты куда ехал-то?

— В Хэмпшир.

— А, ну конечно. — Тесса поднесла руку ко лбу. — Я забыла. Крис пожал плечами.

— Подвезти тебя?

— Не стоит, разве что ты возишь с собой ломик и отвертку. — Она облокотилась на крышу «фиата».

— Ключи потеряла? — догадался Крис.

— Все несколько сложнее, — ответила она.

Объяснила, что деньги на аренду потратила на самолет до Копенгагена, чтобы поговорить там с Гретой Делойт про «Суду». Крис кивнул, вспомнил билет датской авиакомпании у нее в почтовом ящике и страшно возмутился, когда она объяснила, что домовладелец сменил замки.

— Бред какой-то! — заявил он. — Как ты могла до такого дойти? Я бы с радостью дал тебе в долг.

— У нас отношения не то чтобы очень, Крис, — напомнила она.

— Но выбросить человека на улицу, как какого-то нищеброда! — Его обуревали странные чувства — негодование и пронзительная печаль из-за того, что Тесса не обратилась к нему в трудную минуту.

— Тесса, ты заранее знаешь, что я тебе предложу, ну пожалуйста…

— МУДИЛА!

— Крис, я не буду жить в твоем доме.

— Тесса, но меня-то там не будет. Дом пустует. Давай. Ясно, что гостиница тебе не по карману.

Она колебалась.

— Садись, прошу тебя, ну ради бога, — настаивал он.

— Я только что выставила тебя обманщиком перед всем научным сообществом, — напомнила Тесса.

Крис пожал плечами:

— Мне плевать.

— А ты в очередной раз попытался погубить мою карьеру, присвоив сделанное мною открытие.

Какая-то девица, судя по виду, старшеклассница, громко трезвонила, медленно подъезжая сзади по велодорожке: дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь. Она сверлила Криса взглядом в зеркале заднего вида. Он вздохнул. Тесса показала девице указательный палец, та возмущенно фыркнула и объехала их.

— Спасибо, — поблагодарил Крис.

К несказанной его радости, Тесса обошла «фиат» спереди, открыла пассажирскую дверцу. Он вырулил на дорогу, тут же свернул вправо в сторону Джерико.

— Бейнеке больше никому не понадобился? — съязвила Тесса.

Книга лежала на заднем сиденье.

— Я его готов отдать только той, которой он совсем не нужен, — ответил Крис.

Он притормозил у лежачего полицейского, потом ускорился перед перекрестком с Уолтон.

— Сам понимаешь, что я сказала бы тебе немало крепких слов, если бы ты не ехал к матери, — продолжала Тесса. — Но я понимаю всю серьезность ситуации.

— Я признателен за сдержанность, — ответил он с улыбкой. — Понимаю, она тебе нелегко дается.

— Ты хоть что-то способен воспринимать серьезно?

Он решил оставить вопрос без ответа. Да. Нет.

Крис припарковался во втором ряду напротив дома и, пока Тесса выходила из машины, выудил с заднего сиденья Бейнеке. Подумал, решил оставить его там. Проследовал за ней к двери, впустил, ринулся вперед, чтобы хоть немного ликвидировать царивший в доме бардак.

— Я предложил бы тебе Дианин джемпер, но, боюсь, ни одного не осталось, — обронил он, устремляясь вверх по лестнице. — Бери любые мои вещи, которые найдешь наверху, — крикнул он себе за спину.

В спальне похватал с пола джемперы, брюки, книги, зашвырнул в почти пустой верхний ящик комода. Поспешно застелил постель, сообразил, что Тесса ведь, наверное, захочет спать на свежем белье; вытащил его из шкафа в коридоре, подцепил еще и полотенце. Запасных зубных щеток не осталось — какая трагедия, что Диана так обчистила дом. Мыло, шампунь — все это имелось, и тут мысль, что Тесса будет пользоваться его ванной, едва не сбила Криса с ног. Все-таки есть что-то в этой домашней бытовой образности. Он привалился к стене коридора. Вновь ринулся в спальню, вроде как унюхал что-то не то, но так и не разобрался — плюнул, оставил как есть. Нужно было срочно ехать в Хэмпшир.

— К сожалению, запасных зубных щеток нет, — крикнул он вниз, пока ладонь скользила по перилам. Увидел ее от подножия лестницы — стоит в кухне, отвернувшись к стеклянной двери, в руке стакан воды. Блейзер сброшен. Блузка без рукавов, белая, мягкая с виду. От вида голых предплечий нахлынуло желание; Тесса была мучительно красива.

— Ладно, — сказал он, подходя, — в горле пересохло. — Что где лежит, ты, в принципе, знаешь. Если чего не найдешь — пиши.

Она обернулась и прислонилась к кухонному острову — одна ладонь на противоположном запястье, во второй руке стакан с водой.

— Мне, видимо, полагается тебя поблагодарить, — сказала она. — Сам понимаешь, я только до завтра.

— Что ты, не торопись, — успокоил он ее. Вошел в кухню. Тесса стояла на месте, из сада било солнце, обрисовывая ее силуэт. В деловой одежде, в какой стояла бы и Диана после доклада: ее он видел тысячу раз — образ, застывший в памяти, будто в янтаре. Крис чувствовал: его сейчас захлестнут невообразимые чувства.

— Ты как там? — спросила Тесса. — Плачешь, что ли?

Она не подошла к нему, как подошла бы Диана.

— Да нет, что ты, — ответил он. Снял очки, вытер глаза.

— Обнимать я тебя не буду, — предупредила Тесса, так и не стронувшись с места. Поставила стакан — дно звякнуло о столешницу. — И я очень сочувствую тебе в связи с твоей мамой.

— Конечно, — ответил Крис. — Запасной ключ в ящике у тебя за спиной. — Он бросил на нее последний взгляд. — Если руки дойдут, цветы в саду можно бы, ну, это самое.

— Дойдут, — отозвалась Тесса.

В Хэмпшире Коннор, разумеется, совсем не обрадовался тому, что Крис вернулся с опозданием в два часа, но Крис заранее приготовил на этот случай двести фунтов чаевых. Диана оставила почти шестьдесят восемь тысяч на их общем счету — для нее мелочь на булавки, и Крис вознамерился потратить из этих денег столько, сколько в человеческих силах, прежде чем она сообразит что-то сделать. Коннор в следующий раз собирался прийти через два дня, в пятницу, то есть Крису сидеть с Дороти следующие две ночи, если она столько проживет.

— Антибиотик ей нужно было дать в четыре, но я решил предоставить это вам, — сказал Коннор, похлопав Криса по плечу.

Дороти — если такое вообще возможно — побледнела сильнее прежнего. Губы растрескались, на тумбочке лежала смоченная водой губка, с помощью которой Коннор ее поил.

— Крис, я хочу погулять по саду, — сказала она.

Криса тронуло, что она обратилась к нему по имени.

— Завтра, мам, — ответил он.

Уже стемнело; Крис надеялся, что завтра в саду будет очень красиво. Он налил себе полный бокал виски и потягивал его, пока занимался хозяйством. Покормил Недди, Бетти и Федди, положил рядом с кроватью матери подушку, уселся на полу, проверил почту, раздав интернет с телефона, — у мамы, понятно, никакого интернета не было. Он представил себе коллег в той же ситуации — Джорджа Бейла, например, который вырос в деревенском доме в Нортгемптоншире, где теперь наверняка уже обзавелись и беспроводным интернетом, и слугами, чтобы менять маме волглые простыни в последние дни жизни.

Крис помимо воли испытывал неимоверную гордость за Тессу, хотя к гордости и примешивалось осознание тягостности момента. Влажное мамино дыхание. Теплый торфянистый вкус виски. Кровать, куда он когда-то забирался согреться, между мамой и папой. Тогда она казалась размером с целый парк. Он представил себе Тессу маленькую, этакий кулечек искрометной радости, белая головка на испятнанном солнцем пляже во Флориде — тропический климат, пляж плавно сползает в волны, не то что здешние берега, — отвесные меловые утесы, высота, падая с которой успеешь увидеть всю свою жизнь — раз, другой, может, даже и третий, и только потом пробьешь поверхность воды — на такой скорости она твердая, как закаленное стекло. Ледяная вода, которая вонзится в тебя тысячей лезвий. Флорида. От латинского floridus. Цветочный, цветущий. Интересно, какие цветы росли в саду ее детства, каково было бы рассмотреть их цвета.

Дороти опять проспала до девяти. Рано утром Крис ввел ей обычную дозу морфина. Есть она не хотела, только попила немного — глотать ей явно было тяжело. Из тела ее не выходило почти ничего, это тревожило Криса, хотя Коннор и предупреждал, что так бывает. Время от времени она морщилась от боли и просила подержать ее за руку, но когда в десять он собрался дать ей следующую дозу, она отказалась.

— Мама, ну пожалуйста, — уговаривал Крис. — Давай примем. Она чуть сжала пальцами его ладонь.

— Нет, — отказалась она. — Погоди. Отведи меня в сад.

Крис посмотрел на инвалидное кресло — Дороти и раньше-то в нем едва держалась.

— Мам, вряд ли ты сможешь…

— Крис, — оборвала она его. — Отведи меня в сад.

Она утонула в кресле — от нее почти ничего не осталось. Дышала медленно, очень медленно. Он поставил ее ноги на подставку, чтобы они не волочились по земле, и медленно покатил по дому, в кухню, к задней двери. В открытое окно вливался солнечный свет, в лучах плясали пылинки, спутанные ниточки, омертвелые клетки. Он открыл дверь: птичье пение, благоухание сада. Дороти улыбалась сквозь боль. Он вернулся в спальню за одеялом — стоял прохладный апрельский день, — а потом выкатил ее в сад.

Нарциссы уже привяли — скоро придется их срезать. Зато цвели примулы, тюльпаны, — освобожденные от сорняков, они распростерлись во всей красе. Дороти до болезни не ленилась. Он закатил ее дальше, на вскопанную почву, она провела пальцем по фетровым лепесткам садового лютика. Сам он любовался алой азалией — ее цвет был различим даже для него. Дороти улыбнулась.

— Ты отлично тут все устроила, мам, — сказал он, опускаясь с ней рядом на колени.

Она еще немного посидела, ощупывая цветок. А потом до него вроде как донесся всхлип. Он увидел, как увлажнились ее глаза, и тут же перепугался — в организме и так недостаток жидкости.

— Мам, ты чего?

— Не нужно мне было отсылать тебя прочь, — сказала она.

У Криса екнуло сердце. Вспомнились общие спальни и как в каникулы там выключали отопление.

— Ты же был совсем маленьким, — сказала она.

Он крепче прежнего сжал ее руку и спинку кресла. Рука у нее была совсем хрупкая, в отличие от поддерживавшей ее прочной металлической балки. Но ей все время было так больно, что рука его ее не напугала. Господи, именно по этой дорожке он и шел в сарай тем утром, когда ударил ее граблями. Рука сжалась еще крепче. Мама тогда была такой молодой, такой необъятной. И сейчас вдруг будто помолодела, стала молодой женщиной. Он выдохнул — долго, глубоко. А потом заговорил:

— Помнишь, я у тебя спрашивал про цветы? Сам-то я не видел, какого они цвета.

Дороти что-то произнесла. Крис нагнулся, чтобы расслышать.

— Иногда я тебе называла не те цвета, — сказала она. — Ненастоящие.

Крис будто перенесся в прошлое, он снова держал маму за руку. Рассмеялся.

— Вот этот какой? — Он указал на магнолию. — Ярко-розовый?

— Да, матово-розовый, — ответила она, улыбаясь.

— А этот? — Он указал на примулу.

— Лавандовый, — сказала она.

Он рассмеялся. Правду все равно не вычислишь.

— Мне когда-то казалось, что я различаю цвета по запахам, — сказал он. Прижался носом к чашечке тюльпана. Изумительный запах. Передает всю сущность. Клеточные структуры, благодаря которым свет определенным образом отражается от лепестков, влияют на аромат. Так ему есть за что уцепиться. Запах бурлил в гайморовых пазухах. Заключая в себе все хорошее, что есть в бытии.

— Желтый? — спросил он.

Дороти кивнула. Он так и не понял, подыгрывает она ему или нет.

— Овечек выпустишь? — спросила она.

Крис выпустил, принес маме корма, чтобы она их покормила. Оставил ее с ними в саду — все трое терлись о нее, лизали руку: пусть попрощаются. Крис вернулся через некоторое время, Дороти заставила его пообещать, что он о них позаботится. Пообещал.

— И еще щеглы, Крис. Нужно обязательно сажать чертополох. Они семенами питаются. И гнезда строят из него же.

— Не забуду, мам, — сказал он.

Крис видел, что мама обессилела — в саду она провела целый час. Все чаще морщилась от боли. Сознание уплывало. Она тихо постанывала. Недди принялась жевать привядший зимний жасмин. Федди куда-то убрела. Бетти залезла обратно в стойло. Крис отвез маму в постель, ввел ей морфин. Сам он тоже выдохся, да и похмелье от вчерашнего виски давало о себе знать, поэтому он налил себе еще на несколько пальцев и в конце концов тоже заснул.

Похороны состоялись во вторник. Скорбящих на кладбище собралось немного. Горстка людей в черном сгрудилась у гроба и могилы: катафалк требовался где-то еще, поэтому он уехал, едва освободившись от груза. Слегка моросило. Викарий дочитал молитву, Тесса смотрела, как несколько комьев земли с тихим стуком ударились о крышку гроба. Землю они сбрасывали лопатой, Крис очень старался, погружая ее по самый черенок в мягкую землю — ее здесь любезно оставил небольшой экскаватор, несколькими часами раньше сделавший основную работу, — и с бесстрастным усердием сбрасывая землю в яму. Через минуту он передал лопату хрупкому на вид старичку в двукозырке и строгом черном костюме, тот ворочал ею явно с трудом — от старости или горя, Тесса так и не поняла. Лопата постепенно обошла весь небольшой кружок. Диана так и не объявилась.

Последние три дня Тесса жила в доме у Криса и участвовала в конференции. Следствиями ее публичной стычки с Крисом стали не только многочисленные сплетни за обедом в «Олд-Бэнк»: еще до него Джордж Бейл позвонил Эдварду Трелони спросить об открытии, но линия оказалась занята, потому что с Эдом уже разговаривала Фиорина Миристакос. Филип Барр прослышал от кого-то, что через два дня в Лондонскую королевскую лабораторию должны привезти с раскопок кость со свидетельствами первой в истории медицинской ампутации без летального исхода. Эдвард Трелони подтвердил, что это кость некой Сульпиции, жены Мария, так что, когда утром Тесса прибыла в Центр Иоанну на кофе с булочками, единственной подобающей темой для разговоров уже считалась Изола-Сакра. Тесса оказалась самым популярным человеком в здании. А между тем — об этом Тесса узнала только позже — Фиби Хиггинс ловко создавала у других впечатление, что владеет некой тайной информацией, подкрепляющей теорию о том, что Крис не имеет к важному открытию ровно никакого отношения и наскоро состряпал свой доклад, чтобы не дать Тессе опубликоваться. Фиби даже считала, что можно уговорить Эда отстранить Криса от участия в раскопках.

Конференция вроде как продолжалась в нормальном режиме: доклады следовали один за другим, выслушивали их с интересом, из зала звучали вопросы по сути. Но в кулуарах — во время кофе-брейков, за едой, в туалете — разговоры то и дело возвращались к открытию и обстоятельствам, при которых оно было сделано. Эд, похоже, много месяцев оставался в неведении касательно того, что вскрыл гробницу известного поэта, зато теперь на Мария обрушилась известность. Высказывались аргументы, о чьем наследии идет речь, Мария или Сульпиции. Тут и там судачили, куда подевался Крис — наверное, прячется на яхте своего тестя на Корфу. Тесса спокойно лавировала среди всего этого, быстро поняв, что главного своим выступлением все-таки достигла: осознав, как некрасиво Крис поступил, все от него отвернулись, а поскольку сам он отсутствовал и ничего в свою защиту сказать не мог, она могла выбирать, сильно или несильно его подкусывать.

Говоря коротко, Тесса посвятила два дня методичному уничтожению репутации Криса, даже заявила, когда ее спросили, где он может быть, что не знает, возможно, сбежал, стыдясь за свой поступок, — да и действительно, почему она должна была верить тому, что у него болеет мать? Ведь слышала она об этом от одного только Криса, а сама утвердила для себя четкий протокол: не верить ни единому его слову, пока не получит сторонних доказательств. Текстовое сообщение о том, что Дороти скончалась и Крис не знает, как он справится, если Тесса не придет на похороны, которые состоятся в Хэмпширской церкви во вторник, двадцатого, пришло, когда Тесса сидела у Криса в кабинете, пытаясь составить электронное письмо Эду с настоятельной просьбой отстранить Криса от должности приглашенного эксперта. Она почувствовала укол совести.

Все эти мысли плыли у Тессы в голове, пока до нее не добралась лопата. В церкви мучительно было видеть, как мало людей пришло на похороны. Она раньше не сознавала, какой безлюдной была — вернее, стала — жизнь Криса. Жена его бросила. Друзей, похоже, нет совсем. Происхождение скромное. Домыслы о том, что он сейчас на яхте, выглядели несправедливо жестокими, — это, кажется, придумал Джордж Бейл, причем в шутку. Джордж Бейл, он же лорд Бейл. Кроме прочего, Крис ни словом не упомянул о предложении из Кейс-Вестерна: ни на конференции, ни потом у себя дома, ни еще позже, во время их недолгого разговора. Худшие ее подозрения в его адрес необоснованны. Чувство вины по отношению к Крису давало метастазы и, похоже, норовило блокировать все ее недавние решения касательно будущей жизни, все те вещи, которые вызывали у нее праведный гнев.

В случае с Беном она чувствовала полную свою правоту, поскольку это Бен ее бросил. Кстати, после его отъезда она о нем почти не вспоминала. Похоже, он никогда не имел для нее особого значения. Она раньше была убеждена, что Клэр нарочно изводит ее своим молчанием. Но потом получила от нее не только сочувствие, но еще и деньги. Она раньше была уверена, что Крис всегда добивается того, чего хочет, хотя он, похоже, в нее влюблен, пусть и патологически. Тесса даже усомнилась в существовании больной матери, той, в погребении тела которой она сейчас участвовала, на тело которой в буквальном смысле бросала комья земли — сырой, каменистой, потому что лопата уже добралась до нее, последней в этом круге, черенок слегка увлажнился, железная обкладка немного согрелась от прикосновения скудной горстки ладоней, через которые лопата совершала свой путь, — ладоней тех, кто знал и любил Дороти Эклс. Тесса попыталась понадежнее ухватиться за сырое древко. Подумала про Сульпицию: как она, Тесса, восторженно вцепилась в ее кости; как воспользовалась телом Сульпиции, чтобы добиться признания в самовлюбленном сообществе самопровозглашенных хранителей культуры, — и накатила такая волна отвращения к самой себе, что ей показалось, будто она сейчас распадется на пылинки и первый же ветерок унесет ее прочь.

Она вела себя бездушно и эгоистично. А сейчас страшно об этом жалела, что явно отразилось у нее на лице, потому что, когда она подняла глаза на Криса, он смотрел на нее с сочувствием и бесконечной благодарностью.

Чтобы попасть в Хэмпшир, Тесса взяла машину Лиама, пижонскую черную «хонду», в салоне которой пахло старой спортивной экипировкой. В составе небольшого кортежа она следовала за Крисом, который ехал на своей красной машине к дому Дороти. Двигались они медленно, шел дождь. Тесса никогда раньше не видела хэмпширских холмов и старалась рассмотреть их плавные скругления, осмыслить их красоту. Чувствовала она себя взвинченной, несчастной, одинокой. Поначалу ей казалось, что эту последнюю услугу она окажет Крису с холодным безличием, а потом прервет всяческие с ним отношения. Она не приняла в расчет собственную уязвимость.

Кортеж двигался по двухполосной дороге, которая перешла в однополосный проселок. На обочине ржавела брошенная скотовозка.

О том, как она необходима Крису, Тесса поняла из первой же эсэмэски: «Понимаю, что прошу слишком много. Не уверен, что сумею до тебя донести, как много для меня будет значить твоя помощь в этот момент».

Сильнее всего Тессу поразило использование слова «много» в двух последовательных предложениях. В обычном случае Крис никогда бы так не поступил, слишком он чванился своим стилем. А здесь — никакой отделки, содранная кожа.

Крис сбросил скорость у корявого вяза — узкая дорожка здесь разветвлялась, налево уходил проселок: две полоски гравия и проросшая посередине трава. Гравий громко скрипел под колесами, они двигались под сочными ветками и моросящим дождем, от которого на дороге уже скапливались лужи. Через несколько минут между деревьями замаячил дом. Небольшой, темный, каменный — из кирпича и, похоже, гранита, и хотя сверху над крышей торчал фронтон, дом все равно напоминал безликий куб, впихнутый в середину небольшой полянки; сзади угадывался деревянный сарай. В первый миг Тесса невольно сравнила этот дом со склепом. Остановилась на гравиевой дорожке, содрогнулась. Другие сгрудились рядом.

Чтобы не перепачкать каблуки туфель с открытой пяткой, Тесса припарковалась как можно ближе к входной звери. Остальные тоже поставили машины и двинулись внутрь. Крис стоял рядом с «фиатом», будто и не замечая дождя, под очками у него собирались капли. Тесса опустила окно.

— Внутри чай и бутерброды, — сообщил он худощавому сурового вида старичку, ковылявшему к дому. — Внутри чай и бутерброды, — уведомил он двух пожилых дам.

Он повторял это как молитву. Все пожимали ему руку, одна дама обняла. Стояли все в грязи. Тесса сидела в машине, слушая ритмичное шорканье дворников, успела взглянуть на туман, который клубился у леса, на закраине поляны. — Внутри чай и бутерброды, — обратился Крис к коренастому молодому человеку с тощей бородкой.

Тесса подняла стекло и вышла.

Поскольку в квартиру к себе Тесса попасть так и не смогла, оделась она на похороны точно так же, как и до того на доклад: черные брюки, белая блузка, блейзер в елочку, черные туфли. Сверху накинула плащ, прозрачный, его она обнаружила у Криса в шкафу, возможно, ему он и принадлежал. Ей странно было подходить к Крису в прежней одежде: оглядываясь на доклад, она чувствовала себя его палачом. Да еще и в защитном полиэтилене, чтобы не забрызгаться кровью. Она шлепала к нему по грязи, гадая, произнесет ли он тот же машинальный рефрен. Ее посетили сожаления, что она даже не утешила его объятием тогда, на кухне. То есть теперь на ней висит долг.

Между ними заскрипел полиэтилен. Странная профилактика, недостаточный барьер, чтобы удержать горе Криса. В нее просочилась его безысходность.

— Сочувствую от всей души, — произнесла она совершенно искренне. Впила весь сумбур его ощущений. Руки чувствовали мокрую ткань его блейзера, тепло его спины.

— Я думал, что справлюсь, но не справляюсь, — произнес он сухо. Закурил, предложил Тессе сигарету.

Ей хотелось пойти внутрь, где нет воды, — туфли уже промокли насквозь. Сигарету она, однако, приняла.

Гадала, подлинное у него горе или нет. Чувствовала его, будто собственное. Чувствовал ли он хоть что-то? Может, просто пытался ее завлечь. Ее заинтриговал этот тезис: что он чувствует, чувствует ли вообще? Крис громко шмыгнул носом. Дождевые капли не отличишь от слез.

— Все будет хорошо, — сказала она. А потом соврала: — Время лечит.

Несколько секунд они стояли и курили. Ей казалось, что Оксфорд сейчас бесконечно далеко.

— Хочешь познакомиться с овцами? — спросил Крис.

Тесса подумала, что он так сардонически называет тех, кто уже зашел в дом.

— Ну, пожалуй, пора, — ответила она.

Вместо того чтобы шагнуть внутрь, он отправился за угол дома.

— Ты куда? — спросила Тесса.

Крис обернулся:

— Знакомить тебя с овцами.

А, овцы в буквальном смысле, подумала она. Блин. Она по-шагала за ним, уже не чураясь непролазной грязи.

— Убегаешь от гостей? — спросила она.

— Это близкие друзья моей покойной матери, — ответил он, над плечом у него вырос клуб дыма. — Но да, я совершенно не прочь от них убежать.

Он открыл калитку, провел Тессу на задний двор. Над двором нависал сарай — внутри сгустились тени, в них что-то шуршало, пахло животными и навозом. Запахи эти странным образом смешивались с цветочным благоуханием. Белые, желтые, багряные, фиолетовые. Цветы, целое море цветов — от фасада дома их совсем не видно. Под брезентовым навесом стояло несколько мешков с удобрением и кормом. К стене кто-то прислонил грабли.

— А цветы они не едят? — спросила Тесса.

— Нет, если мама им не велит, — ответил Крис, запуская руку под брезент, погружая ее в открытый мешок. — Пригоршню подставишь?

Тесса сложила ладони, он наполнил их злаками. Они шагнули в сарай. Дождь умиротворяюще стучал по крыше. Одна из овечек появилась из сумрака. Тесса услышала, как шуршит солома.

— Тесса, знакомься: Недди. Недди, это Тесса.

Шарик белой шерсти заблеял.

— Протяни ей руки, — сказал Крис. — Вот так.

Язык оказался неожиданно жестким, шершавым, почти наждачным, но при этом усердным, любознательным, напористым.

— Недди из них не самая башковитая. Такой Эпиметей. Зато бодрая, славная, разговорчивая. Бетти и Федди поумнее, и они, как ты видишь, горюют. — Крис бросил горстку корма внутрь, оттуда донеслось печальное блеяние. — А ты знаешь, что, когда овец отправляют на бойню, им отрезают языки?

В этом весь Крис. Только бы ее взбаламутить. Впрочем, возможно, он пытался взбаламутить и себя. Снова закурил. Тесса со своей пока не управилась. Странный ты, неистовый мелкий человечек, подумала она мимолетно.

— Это называется субпродуктами, Крис.

— Да, полагаю, на этот момент они уже все равно мясо. Нужно было одну из них назвать Филомелой. — Он вздохнул. — Прости за мрачные мысли.

— Имеешь полное право.

— Я даже выразить не могу, как для меня важно, что ты здесь. — Тут у него все же вырвалось сдавленное рыдание. Тесса вздрогнула. — Для меня так важно, что ты в состоянии понять эту гребаную отсылку к Филомеле. При всей ее неудобосказуемости. — Еще рыдание. Тесса невольно шагнула к нему. Рука обвила его плечи. В груди разверзалась бездна неловкости, но было приятно принести хоть какую-то пользу. Горе его было искренним. Горе его было непостижимым.

— Гребаные Недди и Федди. Гребаные овцы. — Снова всхлип, за ним грустный смех. — Что с ними теперь будет? — Несколько слезинок покатилось по его щекам.

— Все с ними будет нормально, — инстинктивно ответила Тесса. — Наймешь кого-нибудь их кормить.

— Гребаные курдюки. Гребаная баранина. Не выживут они без нее.

— Крис, только не надо их на бойню, — сказала Тесса. Господи, как же хотелось, чтобы он перестал плакать. Перестань плакать, хотелось ему сказать. Она успела забыть, как ненавидит любое соприкосновение с горем, любую необходимость видеть чужое горе. Возможно, потому она и сомневалась в реальности его горя, что сопротивлялась необходимости его видеть. Нет, она запуталась в его паутине. Слезы у него, похоже, текли горячие; от разжиженной грусти как будто поднимался пар, точно от влажной земли.

— Многие поколения пастухов. И это все, что осталось?

Тесса с Крисом вошли через заднюю дверь, которая вела прямо в кухню. Гости собрались в гостиной у кофейного столика. Оттуда доносился тихий разговор, позвякивание чашек о блюдца. Похоже, они сами нашли бутерброды, впрочем, пренебрежение хозяйскими обязанностями Криса, похоже, совсем не смущало. Вместо него, судя по всему, распоряжался высокий худощавый мужчина, он предложил взять плащ Тессы, принес ей тапки — туфли она поставила у входной двери, на коврике.

— Натли, — произнес он, пожимая ей руку. — Алистер Натли.

Она представилась, отдала ему плащ, потом прямо на кухне налила себе чая.

В гостиной она познакомилась с Софи и Лирой — давними подругами Дороти, из одной с ней церковной общины, от них узнала, сколько их друзей ушло в последнее время. Познакомилась с Коннором, медбратом из хосписа, — тот поведал, что Дороти была ему как мать и с ее помощью он вновь обрел веру в Бога.

Крис сидел на раскладном диване между Тессой и долговязым Алистером, тот по-отечески обхватил плечо Криса тонкими узловатыми пальцами. О ее отношениях с Крисом никто не спрашивал, хотя и прозвучало, что очень благородно с ее стороны приехать. Крис рассказывал, что именно на этом диване и спал последние две недели: отсюда было слышно, когда Дороти что-то требовалось; называл он ее то мамой, то Дороти. Он говорил, а Тесса чувствовала, как соприкасаются их колени, и он всякий раз запинался, будто его дергало током, и тут Тесса вдруг сообразила, что до нее уже много недель никто не дотрагивался. Разве что Изильда в самолете своим предплечьем, да вот еще Грета похлопала ее по плечу в Копенгагене, но кроме этого ничего не припоминается. Она чувствовала себя этакой коллекционной куклой, из тех, которых, купив, даже не достают из коробки — потом ее можно будет дорого продать. Она замечала, что прикосновения ее колена будто бы придают Крису сил, голос его становится стремительнее, оживленнее, а сам он понемногу пододвигается к ней. Нет, подумала она, нет. Вот только ее сила, которая, похоже, вливала в него жизнь, теперь казалась ей пьянящей, и когда ее спросили, откуда она знает Криса, она ответила, что он ее научный руководитель. Рассказала, что изучает античную литературу, Крис добавил, что она уже успела его затмить, что он совершенно ошеломлен ее способностями, что она рано или поздно займет его должность. Она подумала: он все же говорит полушутя, и тут же стало ясно, что все в комнате вроде как знают, что между ними что-то есть. Это было странно, потому что и Тесса знала, что между ними что-то есть, вот только перестала понимать, что именно. Знала только, что не отказалась от плана отправить Эду электронное письмо, пропитанное ядом в адрес Криса, но пока может ощутить некоторую с ним близость, на время отделить человека, причинившего ей непоправимый вред, от человека, которого много лет знала и уважала. Лицо его выглядело осунувшимся, изможденным, волосы еще не просохли, белая рубашка спереди — там, где блейзер не защищал от дождя, — промокла и липла к коже. Внешность подчеркивала его сокрушение.

Говорил он при этом с большим обаянием, вставлял неброские шутки, то и дело заставлявшие Лиру и Софи улыбаться. Внешне он был, как всегда, любезен, Тесса знала, что для этого требуются силы, и видела, что черпает он их у нее, прежде всего ради нее и устраивает это представление. Через час она осознала, что отбыла положенное, уже вполне прилично уйти, однако осталась, выпила еще чая и даже чуть-чуть виски после того, как Крис и Алистер налили себе, оно согрело и укрепило.

Наконец — день уже клонился к вечеру — Софи и Лира объявили, что, будь здесь Дороти, она захотела бы услышать песню. Софи, Лира и Натли поднялись и заспорили, какую именно, а потом Лира решительно заявила, что любимая песня Дороти — «Пастух с холмов».

Коннор заявил, что тоже ее знает, встал с ними рядом. Софи спросила Криса, будет ли и он петь.

— У тебя в детстве был прекрасный голос, — стала уговаривать его Лира.

По выражению лица Криса невозможно было понять, добровольно ли он принимает это приглашение, хотя Тесса вглядывалась очень внимательно. Наконец Натли уговорил его встать с дивана, и они запели все впятером, прямо в комнатке, Тесса слушала. После первого же припева по предплечьям у нее побежал холодок. Ей показалось, что от баритона Натли на столе дрожат блюдечки, а сопрано Лиры и Софи так и вонзались в низкий потолок, стремясь улететь в небо. Коннор спел первую строчку припева, вторую все пели вместе, — насколько Тесса заметила, без всякой подсказки. Крис негромко подпевал тенором.

Они набрали побольше воздуха и запели следующий куплет. Теперь песню вел Натли, на шее от чувств вздувались жилы. Все глаза были устремлены в разные углы комнаты; общались они через звук. Тесса могла наблюдать за ними невозбранно. Ее здесь больше не было.

Крис сказал, что они увидятся через несколько дней: ему нужно было остаться в Хэмпшире, доделать дела по хозяйству; когда Тесса вышла к машине, небо успело расчиститься. По дороге в Оксфорд ей показали изумительный закат. Туман рассеялся, солнце шло к закату, но не садилось довольно долго — зависло на краю горизонта, решило подождать, чтобы Тесса спокойно добралась в Оксфорд до начала сумерек. Над головой у нее распростерлось несколько ленивых облаков, изнутри подсвеченных сперва оранжевым, потом розовым, потом алым, а под конец едва ли не синим. Тесса доехала до окраин Оксфорда и направилась в Коули, где жил Лиам, — вернуть машину. Поняла, что страшно нуждается хоть в чьем-то обществе и не хочет быть одна. Может, это такая странная реакция на похороны незнакомого человека? Трудно сказать.

Она немного посидела перед квартирой Лиама, послала ему эсэмэску, что приехала. В мансардном окне третьего этажа вздувалась на ветерке розовая занавеска. Вид был чрезвычайно мирный. Лиам вышел на улицу вместе с женой Ларой, в свободном белом платье и золотых браслетах.

Тесса вложила ключи в просторную ладонь Лиама, а Лара с озабоченным видом поинтересовалась:

— Как он?

— Ну, у него мать умерла, так что…

— Да, — сказал Лиам.

— Но он справится, — сказала Тесса.

— Лиам мне говорил про конференцию, — сообщила Лара, а потом без выражения добавила: — Мы решили, у вас окончательный развод.

Тесса заметила, что Лиам бросил на Лару быстрый взгляд.

«Хрупкая мраморная безделушка. — Так Крис когда-то описал Лару. — Ведет блог о питании. Булочки из дрожжевого теста называет „жизнеутверждающими“».

Прежнее совершенно апатичное отношение к Ларе медленно разбухало до неприязни. Не зная, что ответить, Тесса просто повернулась к Лиаму и еще раз поблагодарила за машину. Он был в белой рубашке, заправленной в черные джинсы, пряжка ремня блестела в свете уличного фонаря.

— Хочешь, довезем тебя до дому? — предложил он.

Тесса внутренне воспротивилась — либо они узнают, что она живет у Криса, либо придется прикидываться, что она входит к себе в квартиру.

— Сама доберусь, — сказала она.

— Нам совсем несложно, — заверила Лара.

Отговорить их удалось без особого труда, и после очередного ее «спасибо» они отправились ужинать — или что там у них намечалось. Тесса зашагала в сторону моста Магдалины, внутренне кипятясь из-за дурацкой фразы Лары. Она, разумеется, знала, какое они с Крисом производят впечатление: их поглощенность друг другом воспринималась как романтическая заинтересованность под маской интеллектуального взаимопонимания. Но внутренне она чувствовала глубокое удовлетворение оттого, что ничего подобного нет и в помине, что Крис взял ее в ученицы исключительно на основании ее статьи, что брак его на тот момент был нерушим, что толпа склонна к вульгарным суждениям.

Но что именно случилось на похоронах? Сейчас на нее вдруг снизошел душевный покой. Чувство это казалось странным и явно недолговечным, учитывая, что до первого мая, когда придет следующая стипендия, жить ей негде, а перспективы на следующий год остаются туманными. Изменилось только ее собственное отношение к этим самым перспективам. Возможно, все дело в том, что смерть имеет свойство обращать в банальности то, что раньше казалось жизненно важным. Может быть. Но вне зависимости от того, какую валидацию Тесса искала, теперь, в момент почти что обретения, она казалась куда менее желанной, чем несколько недель назад. Да и Крис, при всем его негодяйстве, вроде бы не так цеплялся за свое положение, как она за свое. Его подход выглядел более искренним и даже достойным подражания. Это странное чувство она пронесла до самого Джерико, по улице Сент-Клемент, через перекресток, за мост и по Хай-стрит и Уолтон, до дома Криса.

Внутри она щелкнула выключателем, обнаружила свой компьютер на кухонном острове, возле пресс-папье с Аполлоном и Дафной, которое Крис действительно сохранил; собственно, из всех в доме только оно и осталось. Под ним лежала стопка бумаг, как поняла Тесса, переписка с библиотечным комитетом. Пресс-папье — копия статуи Бернини — было из натурального мрамора. Тесса взяла его, потрогала гладкие фигурки: Дафна рвется на волю, Аполлон пытается удержать, а тело ее уже превращается в лавровое дерево. Эта вещица стоила пятьдесят евро. Тесса вспомнила, как постамент врезался ей между лопаток, когда она тащила статуэтку в рюкзаке, улетая обратно в Хитроу.

Кухонная тишина была пронизана и покоем, и пронзительным одиночеством; стоя там, Тесса вдруг почувствовала неодолимое желание написать Клэр — отправить ей письмо с извинениями; в этой связи взгляд ее упал на стеклянную дверь, выходившую в сад. Писать лучше снаружи, на теплом свежем воздухе. Она вернула Дафну с Аполлоном в гнездышко из бумажек библиотечного комитета, налила себе бокал холодного белого вина, шагнула за дверь. Сад был наполнен благоуханием цветов и влажной почвы.

Она вспомнила, как впервые оказалась в этом саду — летом, три года назад. Стоял, кажется, июнь, Диана и Крис работали за круглым стеклянным столом, на котором красовался целый набор пресс-папье из гранита, глауконита, мрамора и известняка — в основном статуи из классической мифологии. Палинур падает с кормы корабля Энея, Приам держит тело Гектора — в стилистике пьеты. По всему столу были разбросаны листы бумаги — оба читали заявки на выделение средств, Крис одновременно просматривал несколько диссертаций, слегка задувало, Тессе вспомнился звук, с которым колыхался навес на патио — один его край отвязался и хлопал на ветру, — но за двадцать минут, которые она провела с ними, болтая и попивая чаи, ни одна страница не улетела. Тесса вспоминала сумбур в голове: ей хотелось бы и себе такое будущее, образ жизни Дианы вызывал у нее зависть, а вот муж ее — отнюдь. Зацепило ее то, что пресс-папье эти явно собирали много лет, со всего света; очень ей пришлось по душе, что два этих специалиста по Античности создали вокруг такое пространство.

Она поставила бокал с вином на стекло стола. Воздух отсырел. Навес был сложен.

Вернувшись в дом, Тесса долго искала полотенце. В доме у Криса не хватало некоторых обыкновенных вещей — они, видимо, были собственностью Дианы. Она взяла несколько бумажных полотенец, вернулась к столу, протерла его.

Открыв почту, она обнаружила свое недописанное письмо Эдварду Трелони.

Подумалось про Дороти — та будто смотрела, как она порочит ее сына. Тесса, поморщившись, закрыла письмо, будто изгоняя злого духа. Сделала изрядный глоток вина, терпкого, бодрящего, слегка запрокинула голову, посмотрела, как по решетке у кирпичной стены карабкается виноградная лоза, увидела окно второго этажа, тени кровельных балок в ночи, а когда она опустошила бокал и поставил его на стол, прямо перед ней, в обрамлении слегка колышущейся занавески за стеклянной дверью, возник чей-то силуэт.

— Ты бросила меня там, — тихо произнес знакомый голос. Голос Криса.

— Я думала, ты задержишься на несколько дней, — произнесла Тесса в темноту, казавшуюся непроглядной. Захлопнула компьютер, загасив белый свет, бивший в глаза. Она испугалась, но то, что это не призрак, стало некоторым облегчением.

Крис переступил порог, пошатнулся рядом со стойкой для садовых инструментов. Глаза Тессы постепенно привыкали к темноте. В руке у Криса были бокал и бутылка.

— Убежден, ты знаешь, почему я приехал, — сказал Крис. В его голосе сквозило обвинение, которое одновременно и напугало Тессу, и приободрило.

— В этом я не уверена, — сказала она. — Я отлично помню, как ты сказал, что должен остаться в Хэмпшире. Я что-то не расслышала?

— Пожалуйста, не торгуйся, — ответил он.

Бутылка звякнула по стеклянной столешнице. Глаза Тессы привыкали к темноте.

— Мы там сидели рядом, и ты наверняка все поняла. И все-таки меня бросила.

На миг Тессу парализовала его настойчивость. Потому что она все знала — знала давно.

— Крис, ты уверен, что тебе сейчас лучше всего быть именно со мной?

— Как ты можешь спрашивать такое?

— Тебе наверняка будет легче среди родных.

— Каких родных? — спросил он. — Ты — единственная ниточка, за которую я могу уцепиться.

— Крис, — произнесла она.

— Нет, я должен тебе все сказать. — В голосе его послышались визгливые нотки. — Потому что я сегодня весь день думаю о душе и о том, верю я в нее или нет.

— О душе?

— Мама была верующей. Всю жизнь. Я — нет. Одна ее подруга любила повторять: а чего бы не верить в Бога, потому как что ты теряешь? Если веришь и Он существует, попадешь в рай. Если не веришь, а Он существует, не попадешь. Веря, ты ничего не теряешь, так что мыслишь логично — лучше верь. Я считал, очень ловко сказано, и некоторое время все твердил маме, что верю в Бога именно на таких основаниях, чем, разумеется, доводил ее до белого каления. «Если ты веришь по этой причине, нет любви в твоем сердце», — говорила она. — Крис приложился к бокалу, а потом продолжил: — Если, однако, у меня есть душа, то тогда — если она у меня есть — она существует только ради тебя. Я — уж какой есть — просто перестану существовать, если тебя потеряю. Да, руки и ноги по-прежнему будут при мне, язык и лицо тоже, но я стану лишь оболочкой, пустотелым. Именно поэтому я и знаю, что состою не из одного лишь тела, не только из материи. Именно поэтому я и знаю, в чем моя вера. Она больше меня.

Тесса пошевелилась не сразу, не позволила телу выдать, что поняла, не позволила выдать даже то, что вообще услышала.

— Я не могу понять, почему ты мне это говоришь, — сказала она.

Он после долгой паузы ответил:

— Потому что я влюблен в тебя.

В первый момент Тесса почувствовала внутри узел отрицания, раздражения, он распустился до удовлетворения, потом снова затянулся в раздражение и скепсис. К лицу прилила кровь.

— Я знаю, что тебе так кажется, — сказала она наконец.

Она с трудом различала его силуэт. Они — лишь два голоса.

— Кажется? Нет, Тесса, я действительно тебя люблю.

— Ты меня не любишь, — стояла на своем она.

— Ты думаешь, это просто увлечение? Увлечение, затянувшееся на три года?

— Чтобы понять, что это не любовь, не обязательно давать другое определение.

— Ты идеалистка.

— Ты испортил мне карьеру, а потом соврал прямо в лицо.

— Чтобы быть с тобой рядом…

Щеки ее опять окатило злым жаром.

— Поэтому ты и написал то письмо, — сказала она.

— Да.

— Спасибо, что хоть признался. Вот только поздновато. Для меня это уже пожалуй что не сюрприз.

— Я слегка зарвался.

— Что верно, то верно.

— Я люблю тебя.

— Крис, не знаю, какое ты испытываешь чувство, но это точно не любовь. Помоги Господи той, в которую ты влюбишься.

— Тесса, ты ничего не понимаешь.

— Крис, не спорь со мной, пожалуйста. Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас на тебя рассердилась.

— Не сможешь ты убедить меня в том, что я не чувствую того, что чувствую. Более того, ты давно все знаешь. — Фигура Криса придвинулась в темноте ближе к столу. — И когда тебе это нужно, используешь мои чувства в своих целях, а когда нужда отпадает, изображаешь удивление, наивность, как будто никогда меня не поощряла. Говорю я это не в качестве извинений за свой поступок — ему нет прощения, — говорю потому, что это правда.

Садовый стул напротив скрипнул под весом Криса, бутылка звякнула по столу.

— Ты всегда знала, как я к тебе отношусь.

Вот и нет, подумала Тесса. С этим она не согласится, пускай это и чистая правда. Она вообще с ним ни в чем не согласится. Внутри всплеснулся гнев, и на миг она забыла о том, что Крис в трауре.

— Если честно, Крис, ты — последний человек, которого я вообще заподозрила бы в том, что он меня любит. Любой случайный прохожий на улице сделал для моего душевного благополучия больше, чем ты. И дело даже не в прагматических последствиях твоего письма для моего будущего — я, возможно, еще и заставила бы себя забыть это предательство, а вот сами слова навеки впечатались в мое сознание. Ты — бессмыслица, вот что сказано в этом письме. Ты бессмысленно растратила лучшие годы своей жизни, и это было бы смешно, когда бы не было так грустно. — Тесса перевела дыхание. — Когда я прочитала их впервые, один внутренний голос все твердил, что это не может быть правдой, а другой не сомневался, что это чистая правда — не из-за «гарамона» или подписи, а потому, что я знала: это твое подлинное мнение обо мне. Я никогда еще не видела и не слышала от тебя подобной искренности, ведь ты же думал, что этот текст никогда не попадется мне на глаза! — Она вновь перевела дыхание, чувствуя, как по телу прокатываются волны ярости, осознавая свои новые к нему чувства — а точнее, свою способность их артикулировать. Он сидел в мрачном молчании. — Это рекомендательное письмо — максимальное для тебя приближение к письму любовному: оно пропитано враждебностью, ядом, высокомерным, ниспровергающим презрением к ценности другого человека, а подспудная цель этого текста — еще сильнее подчинить этого человека себе. Вот что для тебя любовь. Это самый искренний твой поступок, Крис. Такова твоя правда. А страшнее всего, наверное, то, что в собственных глазах ты способен придать этому личину любви. — Тесса умолкла, потому что не могла больше игнорировать горечь, которую источало его мрачное молчание. — И это очень плохо, очень печально, потому что раньше ты что-то для меня да значил, Крис. Ты это понимаешь? — Тесса тяжело дышала, лицо горело — и наверняка раскраснелось. Она откинулась на спинку стула и приготовилась к ответной реплике, чтобы возразить. Ей было досадно, что Дороти только что умерла: не хотелось смирять свой гнев представлениями о приличиях. На нее накатил вал необузданной ярости. Виски трижды булькнул, переливаясь Крису в бокал, бутылка блеснула в свете луны. Он мог бы сказать что-то вроде: «Счастлив, что наконец-то узнал твое истинное мнение, — ты ведь более не зависишь от меня в профессиональном смысле».

— А кого ты любишь? — спросил он.

Этих слов она не ждала, и они оказались равносильны удару наотмашь, ибо она весь этот день размышляла о том, как мало рядом с ней людей, как мало тех, кто ее любит, — ну а если уж быть честной с самой собой, как мало тех, кого любит она. Да никого, подумалось ей. Она промолчала. Несколько секунд мысли ее текли невозбранно, текли и минуты. Наконец она услышала, как ножка стула скрипнула по кафелю — Крис встал и без единого слова ушел в дом.

«Такими уж мы уродились», — сказал он ей когда-то в Эдинбурге, и в определенном смысле был прав. Мысль о том, что он ее любит, внушала ей ужас, но все не сводилось только к этому. Она просто очень плохо представляла себе, что это такое — романтические отношения. Каждый раз, приблизившись к кому-то вплотную, она тут же отворачивалась. Любовь, которую она идеализировала, в рамках которой границы чужого существа размывались и две сущности сливались воедино, была ей доступна лишь в понятиях поэзии. Она подумала, как они с Крисом ехали на его машине в Эдинбург — как тягостно это сказалось на Бене, какое разящее ощущение могущества возникло у нее на кафедре, как только она услышала собственный голос, такой властный поверх неровного стука сердца. На один миг она почувствовала себя совершенной. Решение поехать в Эдинбург было для нее единственно верным, и, похоже, ее понятия о любви просто выплескивались за пределы представлений о реальности и недостатках отдельных людей, в том числе и ее самой, но не только. При этом она была совершенно уверена в том, что некоторые из путаных ниточек, связывавших ее с Крисом, были подлинными, как и некоторые моменты единения с ним за пределами этой реальности, на зыбком фронтире, где маялся фантом ее страстей.

Она назвала это письмо любовным, желая Криса оскорбить, но сейчас ей вдруг стало ясно, что оно абсолютно первобытно, а не просто вероломно, и мысль о том, что это письмо можно счесть любовным, показалась ей настолько интересной с научной точки зрения, что на миг она отвлеклась на осмысление. В присутствии Криса ее волей-неволей посещают все новые озарения. В определенном смысле его беззаветность завораживала. Она плохо понимала, в чем состоят ее собственные желания; но разве это не своего рода любовь, если он готов рискнуть собственным положением — а не просто умалить ее — ради того, чтобы она оставалась рядом? Ведь он, наверное, должен сейчас испытывать к ней отвращение, если она в ответ не испытывает к нему никаких чувств?

Внутри Крис стелил постель на диване посреди гостиной, между кухней и дверью в сад, на том самом диване, на котором она спала несколько недель назад. Делал он это вяло, склонился над подушками, запихивая под них простыню, и медленно, без напора, как будто боялся, что подушки его пересилят.

— Это необязательно, — произнесла она.

— Я себе.

— А, — сказала она.

Он все-таки запихал простыню под край подушки, глянул на Тессу, взбил подушку.

— Крис, прости меня. Я зря дала волю гневу. — Она шагнула к нему и встала, слегка склонив голову, пристально всматриваясь в выщербину на половице.

Он отпустил простыню одновременно на диван и на стеклянный столик, придерживая одной рукой.

— Я лишился жены. Возможно, и работы тоже. Только что умерла моя мать, а я не могу даже скорбеть о ней, потому что единственное, что имеет для меня значение, это ты. Ты этого не замечаешь?

Она кивнула, сделала еще шаг в его сторону, остановилась.

— Тем не менее я тебя люблю. Люблю, даже когда ты топчешь меня, и дело, Тесса, не в том, что я мазохист. Просто я люблю тебя.

Тесса, пока он говорил, подходила все ближе. Они уже могли прикоснуться друг к другу, однако не прикасались.

— И это очень на тебя похоже — издеваться над чувствами, которые я пытаюсь выразить в словах, вместо того чтобы просто сказать, что сама ты их не испытываешь. Я думал, что, сделав признание, выясню, что чувствуешь ты, но вместо этого столкнулся со скепсисом и недоверием. Нарвался на допрос. На рассуждения об эпистемологии любви. Незачем прилагать столько усилий, чтобы меня отвергнуть. Просто застрели меня, Тесса. Я знаю, ты на это способна.

Она свела к нулю разделявшее их пространство, заключила в ладони его лицо, притянула к себе. Нашла его губы и, плотно прижавшись к нему лбом, поцеловала истово, глубоко. Вкус табака и виски. Обвила его шею руками, потерлась виском о его висок, прижалась плотнее.

— Ты знаешь, я никогда не смогу делать то, о чем ты меня просишь, — сказала она.

Он покрывал ее губы короткими поцелуями, каждый раз делая вдох в промежутке, будто она и впрямь лишила его воздуха, они оба слегка переступали, удерживая равновесие. Тесса со школы не целовалась ни с кем одного с собой роста и теперь гадала, не соблазнилась ли на новизну еще до того, как затеяла этот поцелуй. Он дышал по-прежнему глубоко, только теперь через нос, откровенно посапывая, но перемещал ее бережно, будто тратя все силы на то, чтобы сдерживаться. Когда он уложил ее на диван — рука под поясницей, — удивительно было вспоминать, сколько сил он вложил в то, чтобы это состоялось. «Малообещающее начало. Значительно повысила уровень профессиональной этики. Удастся с успехом…» В романтическом прочтении письмо делалось настолько извращенным, что даже подстегнуло наслаждение Тессы, когда она обвила Криса ногами, притянула к себе. Начала расстегивать рубашку — белую, в которой он был на похоронах, — и выражение его лица напомнило ей то, с которым он смотрел, как она бросает землю в могилу, разве что стало истовее за счет складок на лбу и трясущейся челюсти. Она провела руками по жестким спутанным волоскам на его груди и поняла, что все-таки сумеет довести себя до возбуждения. Последние слова, которые она ему сказала, еще позволяли продолжить так: «Не снимай с меня брюки» или: «Не снимай джинсов» — в качестве риторического призыва именно это и сделать, но Крис уже не воспринимал слов. Простыня сползала с подушки, резинка на ее краю продралась ей в волосы, и экстемпоральность того, что с ними происходит, лишь подстегивала ее желание. Она начала стаскивать с себя брюки, Крис немедленно сделал то же самое, пряжка его ремня лязгнула по половице. Снял он и трусы, стремительно, согнув для равновесия поросшую темными волосами ногу, метнулся в сторону, вытащил презерватив, опять взобрался на нее сверху — и они снова вернулись в момент. Когда они взялись за дело всерьез, она в очередной раз удивилась тому, как ей все нравится, и вскоре уже шумно дышала вместе с Крисом, на некоторое время забыв обо всем. Когда он замедлился, Тесса толкнула его в плечи, предлагая перевернуться, они перевернулись, она оказалась наверху и не закрыла глаза — свет горел, Крис опустил веки, лицо исказилось в каком-то пароксизме — наслаждения, боли. Что, по его мнению, с ними происходило?

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Да, — выдохнул он.

Тесса помимо воли остановилась. Это жестоко?

— Ответ неправильный, — сказала она.

Он открыл глаза, взгляд вопросительный. Она вывернулась из его рук, встала.

— Пойду налью себе еще вина, а ты пока подумай, не хочешь ли ответить иначе.

Она буквально ощущала его изумление, ощущала, как за ней тянется хваткое щупальце — до самой кухни, где она достала из шкафа бокал и до краев наполнила его холодным совиньон блан.

— Тесса, пожалуйста, не играй сейчас со мной, — позвал он ее.

Она сжала двумя пальцами ножку бокала и вернулась к дивану.

— Это никакая не игра. Я говорю серьезно.

Она следила за его лицом. Он сокрушен. Он слаб.

— Тесса, ты не понимаешь, ты мне нужна.

— Понимаю. Все понимаю, Крис. Прекрасно понимаю. Нужна — бери. Только не будем путаться в терминологии.

Он схватил ее за руку, вино выплеснулось на вторую ладонь. — Ты меня любишь? — спросила она.

— Да!

Она стала вырываться, вино потекло по коже, бокал шлепнулся на ковер; Тесса изо всех сил толкнула Криса в шею, хлестнула по лицу. Он вскрикнул от боли.

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Да, я люблю тебя, люблю.

Она вонзила ногти ему в спину.

— Тесса, ну пожалуйста. Пожалуйста. — Он вновь начал ее хватать, и пока руки шарили по ее бедрам, она отыскала зубами его ухо и впилась в хрящ, вонзила в него зубы — Крис снова издал вопль, а она ощутила вкус его крови.

— Прекрати врать! — крикнула она в окровавленное ухо.

— Ладно. Я тебя не люблю.

Пауза. Она поймала его взгляд. Хватка на ее запястьях ослабла.

— Ты меня любишь?

— Нет, — ответил он. — Нет, нет. — Почти шепотом, точно мантру, и тогда они продолжили.

По телу ее разлилось наслаждение. Она зарылась лицом в шею Криса, почувствовала на щеке прикосновение его шершавой щеки. Задвигалась быстрее, впечатываясь в него, искра возбуждения еще не погасла, тенистая текстура ее желания обретала плотность. Они приподнялись, соединяясь, пламя наслаждения ширилось, уходя вглубь, охватывая ее, облекая мерцающим эфиром. Она почувствовала, как он собрал в правую руку ее волосы, как губы его выдохнули ей в ухо: «Я люблю тебя», а потом он резко дернул ее назад, схватив за волосы у самых корней, перед глазами оказался потолок и яркая заглубленная в него лампа. Левое бедро его чиркнуло по ее бедру, он переместился наверх, надавил рукой ей на лицо. И тут же сознание ее сместилось, между ними разверзся неодолимый простор, а он продолжал двигаться. Она попыталась вернуться, но думала лишь о том, как жжет кожу на черепе, как все это странно, а потом — как походя он мог когда-то ее ранить, потому ведь — «любовь». Она пыталась нашарить еще хоть какой-то признак всепобеждающей силы этой любви, но обнаружила лишь непроницаемый вес тела Криса, хриплое дыхание, вылетавшее из его легких. Она отстранилась, чтобы разглядеть выражение его лица, но лицо оказалось смазанным — очерком в ярком сиянии с потолка, обрамленным короной спутанных волос.

— Крис.

Она толкнула его в плечо, он приостановился.

— Да? — донеслось до нее.

Время и пространство стремительно вставали на свои места.

— Нужно это прекратить, — сказала она. И принялась из-под него выбираться.

В течение нескольких зловещих секунд он не двигался, не говорил. А потом произнес:

— Брак в прошлом.

На миг она растерялась — вроде бы Диана в далекой дали, даже на похороны не явилась.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала она, выползая из-под него, он и не помогал ей, и не препятствовал.

Тесса встала, шагнула в сторону, отводя волосы с лица, пытаясь собраться с мыслями. До этого момента мир будто бы отставал от нарастающего импульса, теперь же все вокруг зависло в неестественной неподвижности. Крис не менял позы, пока она подбирала брюки и поспешно одевалась: лежал почти ничком, будто статуя. Ей вдруг захотелось уйти, хотя уходить, разумеется, было некуда.

— Если ты меня не прогонишь, я лягу спать наверху, — сказала она, пытаясь снова взять ситуацию под контроль. — Прости, — добавила она, — я не думала, что ты вернешься.

Слова эти явно не соответствовали заполошному стуку ее сердца, он же продолжал разглядывать незримую точку где-то в белых складках простыни.

— Завтра найду другое пристанище.

Крис поднял голову, посмотрел перед собой, но к Тессе лица не повернул. На миг она усомнилась в своем выборе: зачем она все прервала?

— Ну, спокойной ночи, — сказала она, не получив ответа. Захватила со стола в саду свой компьютер и бесшумно прошла мимо Криса к лестнице.

В ванной она вымыла руки, рассмотрела себя в зеркале. Худая, осунувшаяся, только лицо горит, волосы всклокочены. Пригладила их рукой. Кто ты такая? — подумалось ей. Спазм в желудке — от ярости и смятения. Нет, не любовь он испытывал, а нечто другое. Нечто ей неведомое, непонятное. Возьми себя в руки, подумала она.

На следующее утро Тесса проснулась рано, приняла душ и выскользнула за дверь еще до пробуждения Криса. В легком помрачении зашагала по безлюдным переулкам Джерико. Солнце больно резало глаза. Добравшись до домика портера в Вестфалинге, она вполголоса осведомилась у Макса, есть ли в студенческом общежитии свободные комнаты до конца каникул. Он несколько секунд смотрел на нее, прищурившись, а потом, тоже вполголоса, ответил, что как раз перед Пасхой исключили одну первокурсницу. Вытащил ключ с номером на бирке:

— До субботы.

Из своего кабинета Тесса отправила письмо в управляющую компанию — попросила пустить ее в квартиру, пообещала в ближайшее время заплатить за аренду. Проверила входящие: письмо Трелони, которое она дописывала в момент появления Криса, она так и не отправила и, увидев его, полетела по исступленной спирали и остановить падение смогла, только спровадив письмо в черновики.

После этого пришло время осознать, что у нее сто восемь непрочитанных писем. Сил хватило только на простые задачи. Новый студент (из Тринити) просил список литературы для курсовой работы по латыни — дело простое, нужно лишь прикрепить к ответу готовый файл, и Тесса даже порадовалась, что ей поставили задачу, которую она способна решить. Еще несколько незамысловатых дел. Она спустилась по Седьмой лестнице, сварила себе кофе. Вернулась к разбору непрочитанных писем. Среди них было одно из американского «Клэссикал джорнал» — там так и не получили правки к ее статье, принятой к публикации. Вопрос со сноской по-прежнему оставался неразрешенным.

Перечитав соответствующую часть приложенного пдф-файла, Тесса вдруг поняла, что все это перестало быть для нее так уж важно. Если другие считают, что Овидий не вкладывает никакой иронии в свои слова о любви Аполлона к Дафне, пусть это останется их прерогативой. Она готова пойти на такую уступку. Да, она читала Йелланда. Не смогут они заорать во все горло, что она не сверилась с Йелландом. А она готова двигаться дальше. Вперед на Изола-Сакра. Она отправила короткий ответ, что принимает все правки (остальные носили косметический характер) и очень надеется, что не выбилась из графика.

Оставался, понятное дело, вопрос касательно ее работы в Вестфалинге на следующий год, тем более что вариантов лучше попросту не существовало. Решение нужно было принять к первому мая, то есть в течение десяти дней. Предложение Фиби — место почасовика в Калифорнии — это шаг вниз на одну ступень, по крайней мере на год, и никакой гарантии, что потом она получит место в штате. Но Тесса чувствовала, что остаться в Вестфалинге хочет не только из чистого прагматизма. Из Калифорнии сложно будет поддерживать контакты с Изола-Сакра. Остаться в Вестфалинге значит обречь себя на нелегкую жизнь, но сохранить доступ к раскопкам. Она наконец поняла, где ей хочется быть. В Оксфорде и на Изола-Сакра. Она все еще не распутала клубок своих чувств к Крису, полагала, что сможет держать его в рамках, тем более что власть его над ее будущим продолжит слабеть. После официального обнародования ее открытия про Сульпицию нужда в его рекомендательном письме отпадет вовсе. Смысл его сойдет на нет. Оно просто продолжит существовать как свидетельство его истинного мнения, самого нутряного пламени. Что именно произошло вчера ночью? Контуры расплывались, зыбились. Осталось смутное ощущение удовольствия, невзирая на то, что он натворил с ее волосами, а этот момент был столь краток, что не поддавался интерпретации, да и степень жестокости Криса задним числом было не измерить. Взгляд Тессы упал на брелок в форме тендерайзера — подарок Бена, лежавший в кружке на столе, вдалеке мелькнула печаль по прошлому. Ничего угрожающего, скорее даже забавно, но только потому, что Бен всегда обращался с ней немыслимо нежно, будто она была хрупким стеклянным сосудом, который недолго разбить.

Спустя несколько часов Тесса шагала через двор на ранний обед в Холле — каблуки все тех же туфель постукивали по брусчатке под теплым апрельским солнцем.

— Тесса! — донеслось сзади прежде, чем она вступила в тень под аркой.

Тесса обернулась и увидела Сельму, факультетскую секретаршу. Та подбежала к ней — затянутые в чулки бедра натягивали черную юбку-карандаш.

— Простите, — пропыхтела Сельма, — я пока с вашей рабочей визой не разобралась. Крис должен поставить подпись на одном заявлении.

— Ясно, — кивнула Тесса, ожидая продолжения.

— А он уже сколько недель мне не отвечает… Может, вы с ним свяжетесь?

Тесса посмотрела в виноватое лицо Сельмы, почувствовала укол совести.

— У него только что мать скончалась, — произнесла она против воли, едва ли не защищая его, становясь прокладкой между мелкими бытовыми проблемами и его утратой.

— Ах, бедняжка. — Сельма сочувственно свела брови.

Тесса поняла, что теперь новость почти мгновенно облетит весь Вестфалинг.

— Но он здесь, — добавила она. Собственно говоря, некоторые ее вещи по-прежнему у него дома. — У вас заявление с собой? Я попробую разобраться.

— Лежит у меня на столе, — ответила Сельма с нескрываемым облегчением. Поманила Тессу за собой. — В министерстве внутренних дел не терпят просрочек. Ужасно будет, если вы из-за какой-то бумажки лишитесь будущего.

Наскоро перекусив в Холле, Тесса пешком отправилась обратно в Джерико; в сумке у нее лежала Сельмина бумажка — заявление на предоставление спонсорской помощи, отпечатанное на бланке университета, на нем не хватало только подписи Криса. Тесса гадала, как он там. Ему, наверное, лучше остаться наедине со своим горем. Не исключено, что он на некоторое время вернется в Хэмпшир. Последние лучи света скользили вдоль горизонта, когда она дошагала до его двери, вытащила запасной ключ, вошла.

С верхней лестничной площадки в темную прихожую просачивался свет; Тесса зашла на кухню — мусор выброшен, пол подметен. Ветерок слепа зыбил страницы под пресс-папье с Аполлоном и Дафной на кухонном уголке. Швабра стояла у работающей посудомойки — оттуда пахло моющим средством, на полу ни пятнышка. Рядом с раковиной даже оставлена коробка резиновых перчаток. Стеклянная дверь на другом конце гостиной была приотворена.

— Крис! — окликнула она.

Занавеска вздулась. Тесса прошла мимо дивана, так и не застеленного, хотя комнату явно привели в порядок и проветрили. Крис сидел снаружи за круглым столом, что-то печатал на компьютере — лицо озарено голубоватым светом экрана, рядом стоит исходящая паром кружка. На нем чистая белая футболка, волосы влажные после душа. Вид здоровый, свежий, обновленный — Тесса с облегчением подумала, что он, похоже, постепенно очухивается. Почувствовала, как расслабились плечи. А до того она сама не сознавала, насколько напряжена.

— Вот ты где, — сказала она, толкнув дверь.

— А, ты тут. Как там Вестфалинг? Стоит пока? — осведомился он бодрым голосом.

Она улыбнулась.

— Что удивительно, да. Ты выглядишь… — Тесса попыталась подобрать слово.

Он поднял голову.

— Чистым, — закончила она.

— Крайне точное наблюдение.

Она села на кованый стул напротив, поставила сумку на землю. Пока не понимала, сказать ли ему прямо сейчас, что она намерена принять предложение о работе. Впрочем, не сказав, трудно будет получить его подпись.

— И снова усердно трудишься, — добавила она.

— Да, я вообще усердный, — ответил он и отхлебнул из кружки. Поставил ее на место, остановил взгляд на Тессе.

— Что? — спросила она, нашаривая в сумке заявление.

— Ты мне не говорила, что нашла работу, — сказал он. Тон уже не такой жизнерадостный, но с оттенком лукавства.

Тесса приподняла брови. Выходит Фиби кому-то проговорилась на конференции, а этот кто-то, наверное, только что написал Крису. Мог это быть Лиам? Крис вряд ли решил бы, что она согласится на место почасовика вместо штатной должности в Вестфалинге. Она убрала листы бумаги обратно в сумку.

— А откуда ты узнал? — спросила она.

— Есть у меня разные способы.

Она качнула головой, тихо рассмеялась.

— Я, знаешь ли, по-прежнему заведую кафедрой античной литературы в Вестфалинге. Как бы ты ни пыталась этому помешать.

— И ты тоже, — вставила она.

Он усмехнулся.

— Полагаю, ты не думаешь соглашаться?

— Ну а почему бы нет?

Она ждала, что он скажет, будто это губительно для ее карьеры — этим Крис обычно предварял все свои аргументы. Только сейчас он казался ей непривычно искренним и уязвимым.

— После того, что между нами было?

— А что такое между нами было?

— Я тебя люблю, Тесса.

— Уверена, ты говоришь это в ироническом смысле.

На верхушке какого-то дерева запела птица. Молодые листья слегка зашелестели под порывом ветра.

— Ты знаешь, что предложение Вестфалинга должна принять к определенному сроку. — В голосе его засквозило раздражение.

— Да, знаю, — ответила она.

— Ты не можешь бесконечно держать нас в подвешенном состоянии, — добавил он.

— Верно, только до момента решения.

Он встал из-за стола, ножки стула проскребли по кафелю.

— То есть ты меня не простила.

Тесса рассмеялась:

— Прямо даже не знаю, как на это ответить.

Он с нарастающим недовольством посмотрел на нее, качнув головой:

— Ты чушь несешь.

— Не против, если я заварю чаю? — спросила Тесса, вставая. Крис пошел за ней на кухню.

— Ты не могла бы отправить им отказ прямо сегодня, чтобы я больше не мучился?

Она подошла к раковине, наполнила чайник. Кивнула, спрашивая, будет ли Крис чай, он мотнул головой.

Постоял немного в кухонном уголке, а потом продолжил: — Я только что узнал, что у нас на будущий год будет новая первокурсница, тоже из Флориды, как и ты. По программе обмена, изучает античную литературу. Это же великолепно, правда?

— Это великолепно, — согласилась Тесса.

— Тесса, в Вестфалинге есть такое, чего нет больше нигде.

— Уж что-что, а это я прекрасно знаю, Крис.

Он провел ладонью по нижней кромке футболки.

— Я тебе нашел еще тысячу фунтов на следующий год. Из ректорского фонда. Так что с визой проблем не будет — ты вписываешься в минимальную зарплату.

— А, кстати, Сельма просит твою подпись…

— Я знаю, в Вестфалинге должность внештатная, но, с другой стороны, ты хоть раз бывала в Огайо? Там ужасно.

«В смысле, в Калифорнии?» — мелькнуло у Тессы в голове. Слова почти сорвались с языка, но тут она вспомнила про письмо в Кейс-Вестерн. Сделала шаг назад. Ужас и уверенность обрушились на нее разом. Он стоял на другом конце кухонного уголка. Разделяли их бумаги, пресс-папье et cetera.

— Тесса! — сказал Крис, подходя. Протянул ей руку. Она ее оттолкнула. — Что с тобой?

Она собралась с мыслями. Закипел чайник. Волоски у нее на теле встали дыбом.

— Откуда ты об этом узнал?

— Да ладно, Тесса. Сама знаешь, мирок у нас тесный.

— Ты о чем говоришь? — спросила она, в свою очередь делая шаг ему навстречу. — Откуда ты об этом узнал, Крис?

Он засунул руки в карманы. Произнес очень отчетливо: — Мне Фредерика сказала. Сотби-Вильерс. Она на дружеской ноге с их заведующим. Просила, кстати, тебя поздравить.

Тесса вгляделась Крису в лицо. Не обнаружила там ничего необычного — поди догадайся, что он лжет. Ей хотелось запомнить, как у него при этих словах подрагивали какие мышцы, на случай если в будущем он снова решит соврать, а ей будет никак это не вычислить. Он снял очки, протер их внутренней стороной футболки. Снова надел, взглянул ей в глаза.

— Что? — спросил он.

— У тебя есть возможность откорректировать свои слова.

Крис поморщился:

— В смысле?

— Фредерика не могла тебе такого сказать.

— Почему?

— Ты врешь мне в глаза.

— Тесса, прекрати. Не прикидывайся дурочкой.

— Я бы на твоем месте была сейчас очень осторожна в выражениях, — ответила Тесса. Сделала шаг назад. Вид у Криса был оскорбленный. — Никто не мог сказать тебе, что я приняла предложение от Кейс-Вестерна, потому что информация об этом содержится в одном-единственном письме, отправленном в мой ящик со мною же созданного адреса.

Вот тут что-то в его лице переменилось, оно дернулось.

— Даю тебе десять секунд, чтобы во всем признаться, а потом — богом клянусь, Крис, — я буду с тобой судиться. Десять, — произнесла она. — Девять. Восемь. Семь. — Чайник заверещал. — Шесть. Крис! Я тебя засужу.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, признаю.

— Ты у меня в тюрьму загремишь! — выкрикнула она.

— Тесса, стой, подожди.

По коже у Тессы бегали мурашки. Нужно уходить. Она двинулась мимо Криса к двери, потом вспомнила про сумку, где лежит компьютер, — она в саду.

— Тесса, ну пожалуйста, я все объясню. — Он следовал за ней.

— Отойди от меня, — сказала она. Шагнула из гостиной в сад — мир вокруг шел кругом. Вцепилась в ручки сумки, вернулась с ней в дом через стеклянную дверь.

— Тесса, ну пожалуйста.

Крис все умолял, чтобы она позволила ему все объяснить. Положил ладонь ей на предплечье — она ее сбросила. Вошла в кухню, он забежал вперед, перегородив ей дорогу.

Лицо его снова изменилось. Пошло рябью от переживаний. Казалось, он вот-вот разрыдается.

— Пропусти меня, — сказала она.

Он сделал к ней шаг, попытался обнять за талию, но она вытянула вперед руку.

— Тесса, вернись ко мне, — проговорил он.

— Крис, — сказала она.

Ей пока было все это не переварить. Она уперлась ладонью ему в предплечье — он вцепился в нее. Она выронила сумку.

— Крис, — повторила она, пытаясь сбросить его руки.

Он сопротивлялся.

— Вернись ко мне, — повторил он. Поднял голову с ее плеча, она увидела его лицо вблизи, прямо перед собой — лоб снова избороздили мучительные складки, выражение слепое, одержимое, бакенбарды, красный прыщ на носу, кустистые брови, — и тут губы его сомкнулись с ее губами, язык вторгся ей в рот; она инстинктивно стала вырываться, он в ответ стиснул ее сильнее, она почувствовала, как он давит лбом ей в лоб, как все плотнее обхватывает ее. Она забилась, стала вырываться, поняла, что силы не равны, и уже не чувствовала ничего, кроме паники. По-прежнему прижимаясь лбом, он толкнул ее к кухонному уголку, ошеломив окончательно. Тело Тессы обмякло. Он поднял ее на стол, разбросав бумаги, она больно ударилась бедром о гранитную столешницу. Дернулась, когда руки его поползли по ее бедрам. Из крана почему-то текла вода. Тесса слышала ее плеск. Под руку, откинутую в сторону, подвернулось что-то тяжелое, неправильной формы — то, что она раньше сбила со стопки бумаги. Рука сомкнулась вокруг этого предмета. На ощупь он оказался гладким, плотным, и когда Крис оторвал голову от ее живота и стал поднимать вверх, к лицу, она со всей мыслимой силой опустила этот предмет, задев голову Криса краем пьедестала. Глаза его поплыли. Он попытался опереться на руку, но она подломилась в локте, он скрылся за краем столешницы, после чего тут же раздался стук — голова ударилась о кафель.

Тесса спрыгнула со стола.

— Крис! — выкрикнула она. Потрогала носком его безвольную ногу. Не реагирует. Сердце стучало у нее в ушах. Она склонилась над его лицом, повернула к себе — глаза закрыты. Да ты что вообще? — подумала она, плохо понимая, кого имеет в виду под «ты». Вспомнила, что надо бы проверить пульс, но не знала как, а сообразить не могла. Прижала похолодевший палец к его шее, но смогла обнаружить лишь, что он дышит. Вскочила, подбежала к телефону — нужно вызвать скорую. Нужно вызвать скорую? В прихожей стоял стационарный телефон, она сняла трубку, набрала 999. Гудки. Оглянулась — из-за кухонного острова торчали ноги.

— С какой службой вас соединить…

Нога дернулась, носок опустился. Он что, встает? Тесса бросила трубку и помчалась обратно в кухню. Крис приподнялся на локтях.

— Крис, — сказала она.

Он посмотрел на нее. Глаза по-прежнему стеклянные. Она отступила на несколько шагов.

— Ты меня ударила, — произнес он нетвердо. По лбу стекала кровь, скапливалась в кустистых бровях.

Она протянула руку:

— Крис, сядь, пожалуйста.

Он дотронулся пальцем до лица и, шатаясь, побрел в прихожую, Тесса освободила ему дорогу. Он хочет ее схватить?

Нет, он прошел мимо, в сторону ванной, зажав глаз ладонью.

— Крис, — повторила она.

Он открыл аптечку, постоял, потом пошатнулся и рухнул между дверью и краем ванны.

— КРИС! — выкрикнула Тесса.

Он не шевелился. Стало понятно, что без скорой не обойтись. Только бы ничего серьезного, повторяла она про себя, снова набирая 999. Посмотрела на вторую руку, с изумлением обнаружила, что так и сжимает пресс-папье. Нагнулась, чтобы опустить его на пол. Разжать пальцы удалось лишь усилием воли. В горле нарастало рыдание.

— С какой службой вас соединить?

— Нужна скорая, срочно, — выдавила Тесса. — Мой научный руководитель ударился головой. — Она продиктовала адрес Криса. — Он без сознания.

— Ждите, — сказала диспетчер. — И не перемещайте его.

Тесса повесила трубку. В кухне все текла вода. Крис не шевелился, не издавал ни звука. Она бросилась к нему, встала на колени. Упал он как подкошенный, и теперь она разглядела, что волосы его мокры от крови.

— Крис, очнись, — молила она. Рана на черепе. — Крис, ну пожалуйста. Очнись.

Прошла минута. Тесса ощущала свою беспомощность. Боялась за него, боялась его — абсурд сидеть и ничего не делать. Подумалось: сам Крис сообразил бы, как поступить. Клэр — врач. Тесса метнулась к сумке, выхватила из нее телефон, ринулась обратно в вестибюль. Позвонила Клэр, вслушиваясь в каждый гудок и молясь про себя, чтобы та ответила.

— Давненько ты не звонила, — произнесла Клэр.

Звук ее голоса немного вернул Тессу в чувство.

— Клэр, Крис лежит без движения.

— Что-что? — Клэр мгновенно расслышала испуг в голосе сестры.

— Он на меня набросился, я ударила его по голове пресс-папье, — продолжила Тесса. — И теперь он лежит без движения у себя в квартире, я рядом, скорая едет.

— Он давно без сознания? — спросила Клэр.

— Не знаю, минуты три. Встал, прошел немного, потом упал.

— Дышит?

Тесса снова встала на колени, поднесла ладонь к его носу.

— Да. Что мне делать? А то я просто стою. — Голос сорвался.

Клэр молчала. Текла вода. Тесса уже собиралась заговорить, но тут услышала:

— Ясно. Не перемещай его.

— Это я знаю.

— Ты сильно его ударила?

— Не знаю, — всхлипнула Тесса. — Сильно. У него, блин, рука будто подломилась. И он ударился головой о кафель.

— Ясно, — сказала Клэр. — Кровотечение есть?

— Да, у него рана на голове.

— Ясно.

— Что мне делать?

— Так. У него из носа или ушей не течет прозрачная жидкость?

Тесса попыталась вникнуть в смысл ее слов. Ухо, обращенное к потолку, выглядело сухим, только след зубов после вчерашнего.

— Я… не знаю.

— А ты посмотри.

— Мне только одно ухо видно, оно вроде сухое.

— Проверь нос и второе ухо.

— Не хочу поворачивать ему голову.

— Придется посмотреть не поворачивая.

Тесса встала на четвереньки, вгляделась — под носом ничего. Передвинулась на другую сторону, провела пальцами под ухом, обращенным к полу. Оно оказалось влажным. Она посмотрела на пальцы — бесцветная жидкость.

— Ухо, правое ухо. — Она схватила телефон, голос звенел от исступления. — Что это значит?

— Так, слушай. Ты когда вызвала скорую?

— Только что.

— Он где?

— В смысле?

— Опиши, где он находится.

— Он… в дверях ванной, все случилось на кухне, он встал, зашатался, хотел достать бинт или что-то еще, упал. Лежит на полу, дверь совсем рядом…

— Так, стоп, он мог удариться головой о кафель в ванной?

— Нет, он упал, когда я его ударила.

— Тесса, послушай. Может быть, он получил травму, когда упал.

— Клэр, — выговорила Тесса. — Клэр, нет.

— Тесса, — произнесла Клэр очень внятно и решительно, — у тебя пять минут, чтобы решить, позволишь ты ему погубить себя или нет.

— Клэр, нет.

— У тебя, собственно, меньше пяти минут, потому что ты должна убедиться, что в кухне нет никакой крови.

— Нет, — ответила Тесса.

— Тесса, ну пожалуйста.

Тесса почувствовала, что ноги у нее подгибаются. Все конечности предательски немели. Она услышала собственный плач.

— Возьми себя в руки, блин! — выкрикнула Клэр.

Тесса повернулась в сторону кухни — на кафеле ничего. По полу разбросаны бумаги. Тесса отсоединилась.

Закрыла кран, собрала переписку с библиотекой, разбросанную по всему полу и по кухонному уголку, поставила бутылку с вином на место пресс-папье, чтобы ветер не разворошил бумагу. Стеклянную дверь нужно оставить открытой. Вышла в прихожую, осмотрела пресс-папье — цело ли: на нем ни следа; не понимая, что с ним делать, засунула его в сумку. Услышала вой сирены. Что случилось? — подумала она. Не знаю. Открыла входную дверь, сирена завыла громче. Я не знаю, что случилось.

Бело-неоновая скорая графства Оксфордшир остановилась на улице, мужчина и женщина — парамедики в одинаковой неоновой форме — вылепились из темноты и пошли вперед быстро, но не то чтобы очень, и Тессе захотелось заорать: вы почему шагом? В глазах скопились слезы страха и тревоги. Оба, не снижая темпа, приблизились к входной двери, Тесса вместе с ними шагнула назад в прихожую.

Женщина встала на колени рядом с Крисом, нащупала пульс, мужчина спросил:

— Что случилось?

— Не знаю, — ответила Тесса. — Я только что вернулась и нашла его.

— Носилки! — приказала женщина.

Они в несколько секунд переместили Криса на носилки. Глаза он так и не открыл.

— У нас в скорой есть одно место, — сказал ей мужчина.

Она забрала сумку из прихожей.

— Что случилось? — спросила женщина, складывая свой чемоданчик.

— Не знаю, — повторила Тесса, заметив, что из холщовой сумки заметно выпирает край пьедестала. Она закинула сумку на плечо, спрятав выпуклость, но та ударяла ее по телу на каждом шагу, впечатываясь между лопатками.