Красный бубен

Глава первая Бубийство

Это случилось в августе девяносто девятого, в тот переломный год, когда все было еще не таким, каким стало после, и уже не таким, каким было до этого.

Андрей Яковлевич Колчанов, бывший совхозный бригадир, поехал в правление получать пенсию.

Он вывел из сарая ржавый велосипед, привязал на всякий случай к багажнику сумку, сел и поехал.

Педали шатались, и Колчанов ехал, как хромой ходит.

Заканчивался август, было еще тепло.

Урожай собрали неплохой. Зиму перезимуем.

Андрей Яковлевич ехал не очень быстро, но и не медленно. В углу рта дымилась папироска.

Он убрал руку с руля и приподнял кепку, приветствуя Петьку Углова с удочкой.

– Привет, Петька! А где Чапаев?

– В Караганде. – Углов в ответ приподнял кепку и остался позади.

Раньше Петька работал трактористом, а теперь стал свободным пьяницей и жил со своего огорода. Всем такая жизнь не нравилась, а ему нравилась. Вырастил, продал, купил, пропил.

Андрей Яковлевич нагнул голову и съехал под горку. Из-под колес, кудахтая, разбежались перепуганные куры.

– Эй, пердун старый! – Бабка Вера метила кур зеленкой. – Куда намылился?!

– На танцы! – крикнул Андрей Яковлевич. – Поехали, старая карга, потанцуем! Прыгай на раму!

– На твою раму уже отпрыгались. – Бабка Вера загоготала.

– Это откуда тебе знать, дура?!

– Подруги говорять! А-ха-ха!

– Откудова у тебя подруги?! С тобой, беззубая, я один только и общаюсь для собственного развлечения!

Андрей Яковлевич нажал на педали и выехал на бугор к картофельному полю.

«Вот я для чего сумку взял! – понял он свое неосознанное действие. – На обратном пути нарою картошки».

В поле работали солдаты с военного аэродрома.

Андрей Яковлевич вздохнул. Глядя на синие погоны, вспомнил сына, который тоже был летчиком и разбился при испытаниях. Андрей Яковлевич гордился сыном, что он вырос такой умный, не спился, закончил с отличием летное училище и испытывал первейшие в мире самолеты. А вона как обернулось… Лучше бы спился тогда уж… Хотя бы жив был.

Колчанов натянул на лоб кепку и объехал яму с грязью.

У правления толпились мужики. Колчанов слез с велосипеда, прислонил его к стенке. Мужики молча наблюдали.

– Здорово, мужики. – Андрей Яковлевич подошел.

– Здорово, Колчан, – поздоровались мужики. – На блядки собрался?

– А то куда ж? Двух уже по дороге отгреб, ядрена палка.

– Ага, – сказал дед Семен Абатуров. – Корову и собаку!

– У тебя, дед, – ответил Колчанов, – нет фантазии.

– Вот я собак и не бубу. – Дед Семен поплевал на окурок. – Слыхал новость? Бубийство у нас!

– Ну?! Кого ж бубили? – Андрей Яковлевич вытащил беломорину.

– Неуж не слышал?

– Откель? Я из дому трентий день не выхожу.

– Бляха-муха, какой анахорет!

– Сам иди на херет!

– Эка! Не стану тебе, долбаносому, коли так, ничего рассказывать!

– Не обижайся, старый хрен.

– А я на чудаков не обижаюсь.

– Говори, кого бубили-то, а то развел манифест.

Дед Семен почесал бороду и сплюнул с крыльца.

– Евреев бубили, вот кого!

– Ну?!

– По жопе пну!.. И еврея, и его еврейку.

– Кто ж бубил-то?

– А кто ж скажет?

Летом в деревню приехали дачники. Весной они приезжали присматриваться. Прознали, что в Красном Бубне есть дома на продажу. Приехали на стареньком «москвиче» и сразу застряли в грязи.

Слава богу, мимо ехал на велосипеде Колчанов.

Он с утра мучился. Накануне ездил на свадьбу в соседнюю деревню и вернулся оттуда восьмеркой. С утра Андрей Яковлевич проснулся на полу, его всего колотило, как стахановский отбивной молоток. Кое-как дополз до стенки, по ней добрался до бочки с водой, опустил туда голову и напился, чисто собака.

Высунув голову, посмотрел в мутное зеркало, и так ему стало обидно. Сын погиб, жена умерла. Остался Андрей Яковлевич один-одинешенек. И некому ему с похмелья разогреть жирных щей и поднести стопку.

Колчанов определенно знал, кто виноват в этом. Евреи. Они пролезли всюду и не дают человеку продыху.

Когда-то, еще при СССР, Андрей Яковлевич отправил жалобу в ЦК КПСС на антисионистов. Ему не ответили. И Колчанов понял тогда, что и в Центральном комитете окопались носастые. Значит, дергаться бесполезно. Если они в ЦК, то, значит, они и в КГБ, а если они в КГБ, то они и в МВД. Понятно, почему менты такие козлы.

Андрей Яковлевич вышел, шатаясь, на крыльцо. Лил дождь, и от этого стало еще поганей.

Он выкатил велосипед и поехал в сельпо. Денег не было. Была слабая надежда, что Галошина отпустит в долг.

Магазин оказался закрыт.

– Сионисты поработали и здесь, мать их в бок! – выругался Колчанов и поехал назад.

Он ехал и думал, где бы поправиться, но вариантов мало – времена трудные.

И тут Андрей Яковлевич увидел городскую машину, застрявшую в грязи. Вокруг нее суетились носатые. Еврей толкал машину сзади, а его баба держала над ним зонтик.

У мужчины был нос, который называют в деревне рулем, глубоко сидящие темные глаза, бородка, как у Калинина, черные с проседью волосы торчали из-под красной бейсболки с портретом бульдога. Одет был в американские джинсы и клетчатую фланелевую рубаху.

Его баба помельче. И нос у нее помельче, и ростом она пониже. И худая как шкилетина. А одета была в плащ и беретку с хвостиком.

Андрей Яковлевич притормозил и слез с велосипеда. Бутылка, которую он искал все утро, сама едет к нему в горло.

– Здрасте, – сказал он, приподнимая кепку.

Мужик перестал толкать машину.

– Здравствуйте… Вот, застряли немного, – сказал он.

Андрей Яковлевич прислонил велик к дереву, обошел машину и усмехнулся.

– «Немного» – он говорит! Ну, коли немного, то я тогда пошел, – при этом Колчанов никуда не уходил, – а вы тута колупайтеся до вечера.

Мужик понял намек и спросил:

– Вы, наверное, здешний?

Колчанов кивнул:

– Ну! А ты думал, что я австрийский абриген?

Мужик оценил шутку и засмеялся:

– Нет, я так не думал. Я думаю, что вы можете нам помочь.

– Дык, – Колчанов поскреб небритый подбородок, – помочь я, конечно, могу добрым людям… Я тут, почитай, всю жизнь живу. Меня тут кажная собака знает. Знает и уважает. Потому что я тута не последний, тому подобный, человек. – Он постучал по капоту. – Звать меня Андрей Яковлевич. Кого хошь спроси – кто такой Колчанов, все тебе скажут.

– Дегенгард Георгий Адамович, – представился мужик.

«Ага!» – подумал Колчанов.

– А это моя супруга Раиса Павловна. – Баба кивнула.

– Андрей Яковлевич я… Колчанов. – Он протянул руку. – Жаль, выпить не взял за знакомство.

– Так у нас есть. – Мужик открыл багажник, а там пол-ящика белой.

Колчанов даже зажмурился.

Мужик вытащил бутылку и два стаканчика.

– Только я за рулем, – сказал он. – Выпейте с Раисой.

– Ну и что, я тоже за рулем. – Колчанов показал на велосипед.

Мужик засмеялся:

– Очень приятно, что в деревне сохранились носители природного юмора. – Он открыл бутылку и налил сначала Колчанову, а потом жене.

– Мне чуть-чуть, – остановила его Раиса Павловна.

– Ну, за знакомство, и чтоб не последняя. – Колчанов выпил, вытащил из кармана яблоко, понюхал и протянул бабе. – Закуси!

– Спасибо. – Та взяла яблоко, но есть не стала, а тихонько засунула его куда-то в рукав.

Колчанов это отметил: «Брезгует, курва». Водка подействовала, и Андрея Яковлевича отпустило.

– Какими судьбами? – спросил он.

– Да вот… Хотим у вас в деревне домик купить. Потянуло с годами, знаете ли, к природе.

– Это хорошо. – Колчанов посмотрел на бутылку и подумал: «И чего это тянет носатых к нашей природе?» – Значит, решили у нас, так сказать, обосноваться?

– Мы слышали, – высунулась баба, – что у вас тут можно домик купить недорого.

– Может, и недорого можно, – неопределенно ответил Колчанов. – Смотря у кого покупать… Ты налил бы, хозяин, еще, чтоб я подумал.

Мужик налил.

– Мне больше не надо. – Его баба прикрыла стаканчик ладонью.

– Хорошая водка, – похвалил Колчанов. – Где брали?

– В Москве.

– А… В Москве продукты хорошие… А люди – говно… Я вас-то, конечно, не имею в виду. Вы-то, я вижу, не такие… А так… сколько я в Москву езжу – говно там люди.

Мужик вздохнул:

– Почему-то складывается такое мнение в регионах.

– Конечно. – Колчанов прищурился и, не вынимая пачки, достал из кармана беломорину. – Какое уж тут мнение может складываться, коли люди говно. Зажрались там… Ты не обижайся, Адамыч… Ты, я вижу, из других. – Колчанов еще раз обошел машину. – Как засела-то! – Он присел на корточки. – Без трактора не обойтись… Ну, повезло вам, москвичи, что на меня нарвались! А то б сидели до вечера в грязи… Я, короче, поеду за трактором… К моему другу Мишке. Он мне трактор, конечно, даст… Но я ему за это буду должен… – Колчанов помялся, – бутылку. Такие расценки.

– Нет проблем. – Мужик открыл багажник, вытащил бутылку и протянул Колчанову.

– Вы-то понимаете. – Андрей Яковлевич сунул ее в карман. – Я бы с вас ничего не взял. Я всю жизнь прожил – ни хера не нажил. Потому что такой бескорыстный я есть человек. Вот и живу весь в говне… Налей, Адамыч, на ход ноги, чтоб мне побыстрее педали крутить.

Мишка Коновалов пьяный спал на крыльце. Он помогал соседям выкапывать картошку, и его отблагодарили.

Трактор стоял рядом. Колчанов обрадовался – можно взять трактор и не делиться с Мишкой. Он спрятал велосипед в кустах, огляделся и спрятал там же бутылку, зарыл ее в листья. Сел на трактор и погнал вытаскивать евреев.

Москвичи сидели в машине и пили из термоса.

– А вот и я. – Андрей Яковлевич выпрыгнул из трактора. – Колчанов не подведет! Сказал – сделал!

– Хотите кофе? – предложила баба.

– Не-е. – Он замахал руками. – У меня от него сердце барахлит. Ничего пить не будем, пока не вытащим!

Зацепили тросом машину и вытянули из грязи на сухое место.

– Спасибо громадное! – Георгий Адамович приложил к груди руки. – Не знаем, что бы мы без вас и делали!

– Да фули. – Андрей Яковлевич вытер рукавом лоб. – Ну вот… одни работают, а другие награды получают, сидя дома. Мишка, вон, только разрешил трактор взять, и бутылка уже его. За что?! Трактор – общественный, горючее – тоже! А я туда на лисапеде… там уговаривай его… Кстати, не хотел за бутылку давать, жид! Грит: гони две! Еле уломал. – Андрей Яковлевич вздохнул. – А я – туда на лисапеде, обратно на тракторе! Теперь назад трактор сдавать, оттуда опять на лисапеде, а мне не по дороге ни хрена… И по делам я упоздал. – Колчанов вздохнул.

Адамыч намек понял и вытащил из багажника бутылку.

– Это вам.

– Это что?.. Да что ты, Адамыч! Я ж не к этому говорил-то! – Андрей Яковлевич взял бутылку и потряс ею. – Я ж за справедливость. Справедливости, говорю, нету. Вот я про что… Но коли ты от души, возьму, чтоб не обидеть хорошего человека, потому что из Москвы в основном говно едет, вам не чета.

Он убрал бутылку и хотел уже было отправиться, но тут баба спросила:

– Андрей Яковлевич, так вы не знаете, кто у вас тут дома продает?

Колчанов поскреб висок, у него созрел план. После гибели сына остался пустой дом, в котором сын отдыхал летом с семьей. Там уже несколько лет никто не жил. Присматривать за домом было недосуг, и он потихоньку приходил в негодность. Текла крыша. Труба частично обвалилась. Треснула потолочная балка. Да и деревенские архаровцы постарались – порастырили что могли. Честно говоря, Андрей Яковлевич и сам в точности не знал, в каком состоянии теперь дом, потому что забыл, когда был в нем последний раз. Хорошо бы продать его евреям. Если не купят, то, по крайности, раскрутить их на угощение. Со всех сторон расклад удачный. А уж продать евреям развалюху – дело богоугодное… А если не получится, он водочки-то их попьет, а потом и скажет: «Катитесь отсюда к едрене матери! Не стану я память о сыне за тринадцать сребреников продавать! Вы, евреи, Христа распяли, и за это вам – хер!»

– Как не знаю? Конечно знаю! Я и продаю, – сказал Колчанов.

– Правда?

– Ну, йоп! Колчанов жизнь прожил – никому не соврал! Продаю, конечно. Первосортный… Пятистенок. Печка, чулан, веранда, хоздвор огромный. Сад фруктовый не в рот, извините, какой! Только маленько запущенный. Но это поправимо. Сорняков повыдергать и моркови посадить… Погреб глубокий. Зимой картошку будете складать. Сверху люка я шинель всегда кладу для тепла.

– Вас нам, – сказала Раиса, – наверное, Бог послал.

– А кто ж еще? – согласился Колчанов. – Он самый…

Поехали смотреть дом. Колчанов приготовился к поединку. Но супругам, на удивление, дом понравился. Тогда Андрей Яковлевич заломил немыслимую цену. Думал, они начнут торговаться и он уступит вполовину. Но и тут евреи неприятно его удивили, согласившись с ценой без базара. За это Колчанов стал их уважать еще меньше и предложил купить втридорога оставшиеся в сарае дрова, которые все давно сгнили. Те, не глядя, взяли и дрова. Мало того, захотели оформить куплю прямо сейчас, чтобы лишний раз не ездить.

Поехали в правление. Там Андрей Яковлевич немного поволновался. Бухгалтера не оказалось на месте, и Колчанов боялся, что сделка сорвется из-за ерунды. Но все обошлось. Какие нужно документы подписали. Андрей Яковлевич пересчитал деньги.

В тот вечер Колчанов обмывал с новыми хозяевами проданный дом, а утром они укатили в Москву. Андрей Яковлевич запил и не просыхал, пока не кончились деньги. А когда протрезвел, очень обиделся. «Правильно говорят, еврейские деньги счастья не приносят. Продал сынов дом батька-иуда!» Поэтому, когда евреи приехали жить, Колчанов принял их холодно. Уж очень ему было обидно за себя и за русских вообще.

Приехав, Дегенгарды стали обустраиваться основательно. Первым делом выстроили высокий забор. С деревенскими же общались вежливо, но в дом не приглашали. А если кто приходил по какому делу (а дела в деревне известные – денег занять или опохмелиться), то разговаривали у ворот.

Это деревенским, само собой, не нравилось. Во-первых, им было любопытно – чем городские там занимаются, во-вторых, обидно, что чужаки завели свои порядки в их деревне. Все ждали, когда же дачники наконец поедут в город, чтобы залезть и посмотреть. Но, как назло, вдвоем они не уезжали.

Общество решило, что евреи купили дом, чтобы пить там кровь христианских младенцев, которых они привозят из Москвы в багажнике. В деревне младенцы пока не пропадали. Лиза Галошина, которая долго работала в столице, рассказывала, как это сейчас делается. Берут сирот из детдома, оформляют за границу бездетным иностранцам, а сами детей увозят в глухие места и там пьют их кровь, а внутренние органы продают в Вымираты султанам из Махрейна, чтоб те меняли свою старую, засранную коньяком печенку на новую. Скорее всего, евреи и себе поменяли все внутренние органы, для пенсионеров они выглядели подозрительно, как молодожены из санатория.

Временами из их трубы шел какой-то очень уж черный дым. Решили, что евреи сжигают трупы младенцев, из которых высосали кровь.

Мишка Коновалов рассказывал деревенским про своего родственника, который работал на мясокомбинате, пил свежую бычью кровь, от нее чувствуешь себя капитально и хрен стоит, как у быка.

Петька же Углов предложил залезть на крышу и взять пробы дыма из трубы для экспертизы, чтобы отвезти их куда следует и проверить. Но никто не знал, как это сделать и куда везти потом пробы.

А дед Семен рассказывал, будто ночью, проходя мимо колчановской синагоги, он видел на заборе семейство чертей с большими носами. Дед Семен вывел, что дачники и есть черти из Москвы, которые развалили колхозы и довели всю Россию до упадка, а теперь добрались до них, чтобы нафуярить и тут.

Колчанова шпыняли за то, что он продал дом нелюдям, от которых теперь страдает вся деревня. Андрей Яковлевич только огрызался – он и сам был не рад.

Наконец на стихийном собрании решили послать к москвичам Мишку Коновалова, чтобы он заявил им ультиматум: либо они ведут себя как положено, либо уматывают отсюдова к свиньям собачьим в Израиль. С Коноваловым отправились несколько человек. По дороге Мишка размахивал палкой и кричал, что научит уважать русский народ. У дома все спрятались в кустах, а Мишка перекрестился, постучал палкой по воротам и крикнул:

– Открывай!

Ворота открылись. Мишка прошел внутрь. Через полчаса он вышел пьяный в дымину и без палки. На вопросы не отвечал, говорить не мог. На следующий день ничего не помнил. Помнил только, как ему налили и он выпил. А дальше – как отрезано.

Деревенские в очередной раз осудили звериное нутро сионизмов за то, что они спаивают русский народ.

За это им на заборе нарисовали череп-кости и написали внизу:

Х… и П…

И вот евреев убили.

Проезжая утром мимо нехорошего дома, Мишка увидел, что ворота распахнуты. Он остановился и пошел посмотреть. Заглянул во двор. Прошел внутрь. В доме Мишка нашел тела застреленных москвичей, кучу мензурок, какие-то химикаты и старинную книгу с нерусскими буквами. Побежал за мужиками.

Вызвали милицию из Моршанска. Приехало двое – сержант и капитан. Капитан осмотрел трупы и пришел к такому предварительному выводу: дачники застрелены. Их кто-то застрелил.

Трупы увезли. Дом заколотили и опечатали.

На следующий день из Моршанска приехал сын Борьки Сарапаева Ванька, который работал там милиционером, и рассказал, что трупы дачников из морга исчезли вместе с санитаром.

Похоже, убийцы заметали следы. Тут мнения разделились. Одни говорили, что евреи прислали какому-то султану испорченные органы и за это султан подослал к ним моджахеда из Вашингтона. Другие считали, что они не поделили деньги с московскими продажными чиновниками, с помощью которых забирали детей из детских домов. А Семен Абатуров сказал, что это «чистая метахизика», но не объяснил, что он имеет в виду.

Глава вторая Ужасное происшествие на картофельном поле

Петька Углов собрался ночью на рыбалку.

Еще с вечера он прикормил карасей отрубями и надеялся на хороший клев.

Петька вытащил из-за печки четверть самогона, налил стакан мутной жижи, выпил, зажевал огурцом, поставил бутыль на место, надел сапоги, взял удочку, ведро, банку с опарышами и пошел к двери.

Но у двери остановился и вернулся – налить еще.

Он положил на пол удочку, поставил ведро, кинул в него банку с опарышами, вытащил из-за печки четверть, налил стакан, выпил, зажевал огурцом, поставил бутыль на место, поднял с пола удочку, подцепил ведро и пошел к двери.

В ведре гремела банка.

Взявшись за ручку, Петька замер, а потом повернулся на каблуках и пошел обратно.

Поставил ведро под стол, прислонил удочку к стенке, достал из-за печки четверть, налил, выпил, понюхал огурец, убрал бутылку на место, взял удочку и пошел к двери.

Но рядом с дверью понял, что в руке чего-то не хватает.

Не хватало ведра.

Петька в третий раз пошел обратно.

Поставил удочку, нагнулся, выдвинул из-под стола ведро на видное место, достал четверть, налил стакан, выпил, взял ведро и закинул на плечо удочку.

Крючок отцепился от удилища и зацепился за телогрейку на стуле.

Петька пошел к двери, но что-то удерживало его и не давало идти на рыбалку.

Углов напряг спину и, упираясь посильнее пятками в пол, все-таки пошел вперед, потому что не привык, когда ему не дают сделать того, что он задумал.

Он вольная птица, сам себе голова, кормится со своего огорода – и нечего его задерживать!

Что-то за спиной не выдержало его напора и потащилось за ним.

Идти было нелегко.

– Отъебись, говно! – сказал Петька невидимой силе.

Это не помогло.

Петька напрягся и рванулся со всей силы.

Леска лопнула, и Петька полетел в дверь.

Его сначала стукнуло лбом, а потом ведром.

Ведро смялось, стало немного угловатым.

Петька нахмурился, потер лоб.

Он оглянулся на удочку и увидел свободно болтающуюся леску без крючка.

Без крючка на рыбалку не ходят.

Петька вернулся к столу, вытащил четверть, налил и выпил.

И полез на печку, где у него хранились рыболовные крючки.

Он без труда нашел нужный, спрыгнул вниз и попал обеими ногами в ведро, сплющив банку с опарышами, потерял равновесие и завалился на удочку, сбив со стола бутылку.

Бутылку Петька спас, поймав ее вверх горлышком, лежа на спине.

А удочка сломалась напополам.

Не вынимая ноги из ведра, он допил бутылку и отключился.

Через день Петька рассказывал, что нечистая сила забралась к нему в дом и там устроила бардак, а его, Петьку, не пускала на рыбалку, крепко схватив волосатыми лапами за удочку. Но он развернулся и дал ей в пятак. А после этого началась у них битва, и нечистая сила сломала удочку, оборвала крючок и всунула его ногами в ведро.

Деревенские смекнули, что это Дегенгарды продолжают безобразить в деревне после смерти.

Через день Петька пошел на пруд, прикормить рыбу.

На берегу лежал дед Семен. Кто-то заботливо подложил ему под голову полено.

Абатуров служил церковным старостой в деревенской церкви, которую сам же и построил, когда вернулся с войны. А с недавних пор отвечал за все, тем более что старенький священник игумен Виссарион на днях скоропостижно отдал Богу душу.

От деда разило сивухой. Углов подумал, какие отзывчивые люди живут в их деревне, в городе хрен бы кто пьяному подложил под голову полено. Он вспомнил, как много лет назад поехал в Москву посмотреть Олимпиаду–80…

В поезде Петька познакомился со студенткой Таней. Она ему очень понравилась. Петька наврал, что он прыгун с шестом и едет участвовать в Олимпиаде.

– А где ваш шест? – спросила Таня.

– Эх, Таня, – Петька наморщился, – шест я покажу тебе в Москве. Он такой длинный, что в поезд его не затянешь.

В вагоне-ресторане Петька перепил и раздухарился. Он схватил стул и, пользуясь им как шестом, стал перепрыгивать через столы, попадая ботинками по головам мужчин и коленкам женщин. Перебил порядочно посуды и хотел выбросить в окошко одного москвича в очках, который сделал ему замечание. В конце концов Углова сняли с поезда в Рязани и посадили на пятнадцать суток. К тому времени, когда Петька откинулся, Олимпиада и деньги кончились. В Москву было ехать незачем и не на что. Пока он сидел, умер Высоцкий. А Петька Углов не смог в трудный час подставить ему плечо.

Со временем у него сложился складный рассказ о тех событиях, и Петька делился им с теми, кого уважал:

– Прослышал я от моего кореша армейского, который в Москве живет, что тяжелый выдался восьмидесятый год у Владимира Семеновича. Со всех сторон, рассказывал Высоцкий моему другу, обложили меня, короче, темные силы. Не дают мне, гады, нормально жить и работать, сочинять песни для всей страны и радовать население новыми ролями в кино. Давят меня, как будто прессом, не пускают за границу к жене. Сажают меня менты, почитай, каждую неделю, чтобы я подорвал окончательно в ЛТП здоровье. Будто я не Высоцкий, а обычный ханыга! А как же не выпить, когда меня в кино не снимают? Шукшин Вася хотел кино снять «Кто же убил Есенина?» – как сионисты повесили русского поэта. Меня позвал на главную роль – друга Есенина, чекиста. Так сионисты разнюхали про творческие планы, и Шукшина тоже угондошили несчастным случаем. И нет теперь, стало быть, ни кино, ни друга моего разлюбезного – Василия Макаровича! Сказал это Высоцкий, и слеза его прошибла. И ко мне, говорит, подбирается теперь всякая нечисть! Жить мне осталось считаные дни, ежли не найду я поддержки в народе!.. А кореш мой Высоцкому и говорит: погоди, Семеныч, рано тебя еще хоронить. Песни твои нужны и кинороли, чтобы людям русским глаза открывать! А есть у меня в деревне Красный Бубен лучший друг, Петька Углов, служили с ним вместе, ели кашу из одного котелка. Охраняли границы нашей Родины, чтобы ни одна гадина не пролезла к нам через колючку! Я, говорит, за Петьку ручаюсь головой и уверен в его твердой руке и верном глазе. Стреляет он с обоих рук вслепую, бегает быстрее твоей собаки, а уж при самообороне вырвет кому хошь ноги и вместо рук вставит их обратно кверх ногами. Мы его в столицу вызовем и дадим задание – лично отвечать перед народом и партией за народного певца и днем и ночью, быть, значит, рядом, как Саньчапанса! И он тебе какую хочешь народную поддержку окажет и отмудохает – на кого только покажешь! Работай после этого, дорогой наш товарищ Высоцкий, сочиняй побольше песен, пой их где пожелаешь и снимайся в каких душе угодно кинофильмах. Тылы и фланги у тебя, стало быть, будут не знамо как надежно прикрыты. Только свистнешь – а Петька уже кому надо нос сворачивает. Работай, Володя, одним паразитом меньше… Высоцкий, как это услышал, повеселел. Вот спасибо, говорит, теперь я спокоен и напишу сейчас новую песню про то, бляха, какие замечательные люди у нас по деревням. И написал такую песню:

Шуточная такая песня, но по-доброму, не как про это самое – выпили, короче, жиды всю воду, и пошло-поехало… Прознали кому надо, что еду я оказывать поддержку Высоцкому, и подослали в поезд москвича одного очкастого, спровоцировать меня на злостное хулиганство, чтобы я ему навешал от души звездюлин. Ну я-то не дурак, башка варит, ждал по дороге засаду и терплю до последнего. Говорит мне очкастый: фули ты, деревня, стаканы со столов скидываешь?.. А я и не его стаканы вовсе скидываю. Просто стаканы женщины одной, с которой познакомился. Стаканы, не имеющие к нему никакого отношения. Но молчу, скриплю зубами. Говорю ему культурно: не твои стаканы, не лезь… Руки положил одну на другую, как в школе, и сижу, смотрю в окошко на лампочки. Опять он мне: фули ты, деревня, материшься на весь вагон-ресторан?.. А где, я его спрашиваю, русскому человеку еще поматериться?.. И отодвинул его легонько в сторону, чтоб он мне вид из окна на Россию не закрывал своей гнусной мордой. А этот студент хватает меня за шиворот, плюет мне на шею и кричит: я не позволю! Я не позволю!.. Тут я не выдержал. Нервы натянуты до предела, сорвался я. Это ж надо – Петру Углову за шиворот плевать! Взял я этого провокатора, вытащил за ноги в тамбур и хотел с поезда спустить под откос, да не успел. Налетели из засады, повалили меня на зассанный пол, мордой по ступенькам повозили, и все. Так я и не доехал до Владимира Семеновича, и он умер, не дождавшись поддержки от народа…

Петька поправил полено под головой деда Семена. Уже темнело. Он высыпал отруби в пруд на свое любимое место возле коряги и пошел домой – выпить самогона и посмотреть по телевизору кино.

Шел по дороге и курил.

Зазвенел велосипедный звонок. Углов обернулся. Сзади крутил педали Колчан.

– Привет, Петька, – поздоровался он. – А где Чапаев? – Это была его постоянная шутка.

– В пруду теперь живет, – ответил Петька. – Теперь он человек-анхимия, морской дьявол. Я его прикармливать ходил отрубями.

– Клюет? – Колчанов поравнялся с Петькой, слез с седла и пошел рядом. Вытащил из кармана папиросу.

– А ты откуда, на ночь глядя?

– Да вот, еду… – Он помолчал. – Надо картошки накопать… Дай спички.

– Пососи у птички. – Петька протянул коробок.

Вышли к полю.

Андрей Яковлевич огляделся.

– Подержи лисапед, я быстро…

Колчанов вытащил из сумки саперную лопатку, поплевал на руки и копнул.

Откуда ни возьмись налетел ветер. Закаркали вороны. Пахнуло какой-то дрянью.

– Чего это? – Андрей Яковлевич придержал кепку, которую чуть не сорвало с головы.

Ему показалось, что у чучела сверкнули глаза-пуговицы, а нарисованный рот ухмыльнулся.

Петьке тоже стало не по себе, но привычка шутить победила.

– Японский цунами. – Он нажал на велосипедный звонок.

Колчанов вздрогнул.

– Не лезет, сука! – Он потянул за ботву. – Земля, что ли, ссохлась?

– Старый ты стал… Пора тебе на погост в мавзолей…

– Я еще всех вас переживу и на ваших похоронах набухаюсь! – Колчанов дернул.

Порыв ветра. Чучело взмахнуло рукавами. Стая ворон поднялась в небо и закрыла полную луну.

Колчанов перекрестился. Он допускал, что Бог, в принципе, есть и может помочь в затруднительном положении.

У Петьки изо рта ветром вырвало окурок.

– Что за херня, Петька? – Колчанов посмотрел в небо. – Как будто война началась.

– Современная война такая, что кнопку нажал – и копец… Хорош кота тянуть: выкапывай – и пошли… Я еще по телевизору хочу кино посмотреть про фашистов… – Он вытащил сигарету, чиркнул спичкой, но опять налетел ветер. – Черт!

– К ночи не поминай, накличешь. – Колчанов огляделся, ему опять почудилось, что чучело усмехается нарисованным ртом. – Ладно. – Он схватился за куст и, дернув что есть мочи, вырвал его.

Картошка, висевшая на ботве, была гигантского размера, каждая величиной с небольшой арбуз.

– Ни хера себе! – хохотнул Колчанов. – Вот так бульба! – Он стряхнул ее о землю и руками полез в лунку посмотреть, не осталось ли там еще.

Вдруг лицо Колчанова вытянулось, а брови поползли вверх.

– Петька, – выдавил он сипло, – меня что-то схватило и вниз тянет! Помоги!

Его дернуло, он напрягся, сопротивляясь неведомой силе.

Петька растерялся. Он держал велосипед и почему-то боялся его отпустить.

– Петька! Помоги, Петька-а-а! – Колчанов опять дернулся и ушел в землю по плечи. – По-мо-ги-те! У-би-ва-ют!

Углов словно прирос к велосипеду. Голова Колчанова отогнулась назад, как у человека, которого засасывает в болото и он из последних сил старается оставить нос и рот на поверхности. Колчанов растопырил ноги, чтобы зацепиться ими, но ноги продолжали скользить к лунке.

– Ой! Бляха-муха! Руки отпусти, сука! Сука-бл… – Крик оборвался на полуслове. Голова Колчанова ушла в землю. На поверхности остались только рваные офицерские брюки да голенища яловых сапог – наследство погибшего сына. Еще рывок – и на поверхности только подошвы. Еще рывок – и земля с краев посыпалась в лунку…

Вдалеке над лесом заухал филин.

Петька вздрогнул. Будто он проснулся среди ночи в глубоком похмелье. Мотнул головой, стряхивая оцепенение. А может, и не было ничего? Может, показалось? Он же современный человек и в курсе – такого в жизни не бывает. Такими историями пугают друг друга дети перед сном. Такой страшилкой хорошо припугнуть бабу-дуру, потому что, как показывает практика, они с перепугу лучше пялятся.

Петьке изо всех сил хотелось так думать, чтобы не свихнуться. Но откуда тогда у него руль? Откуда сумка на кустах? Откуда саперная лопатка валяется?

Углова затрясло, зубы застучали. Велосипед упал на землю.

– Бзынь-нь-нь! – звякнул звонок.

– Ух-ху-ху! – снова заухал филин.

Петька поднял к темному небу белое лицо. Зловещая луна смотрела на него. Петька заорал бессмысленным звуком и кинулся прочь. Он налетел на чучело и сшиб его. На голове Углова осталась дырявая шляпа пугала. Он бежал и бежал, не разбирая дороги, хрипя, как лошадь. Ему казалось, что за ним катятся гигантские картофелины, а ботва тянется, чтобы схватить за ноги и утянуть вслед за Колчаном под землю.

Не помня как, Петька влетел в дом, задвинул засов, накинул крючок и подпер дверь поленом. Кинулся к печке, вытащил четверть и прямо из горлышка выхлестал грамм триста-четыреста. Начал успокаиваться. Поставил бутылку на стол, сел напротив и смотрел на нее не отрываясь. Потом налил стакан, выпил, поставил и уставился теперь на стакан. Вздохнул. Почесал лоб, снял с головы дырявую шляпу, осмотрел. Откуда она? Положил шляпу на стол и долго на нее смотрел. Налил еще, выпил и швырнул стакан об печку. Стакан разлетелся. Несколько осколков отлетело Петьке на грудь. Он стряхнул стекло, допил остатки самогона из бутылки, послал ее следом за стаканом, застонал и уронил голову на стол.

Глава третья Старые знакомые возвращаются из ада

Дед Семен проснулся от холода. Открыл глаза, увидел кровавый лунный диск. Сел, боль пронзила затылок.

– Штопаный носок! – Абатуров поднял полешко. Клок волос остался на нем, прилипнув к смоле. – Я бы тому чудозвону, – сказал дед вслух, – который мне это полено подложил, вставил бы его в сральник! – Он швырнул деревяшку в кусты.

С трудом поднялся. Кости ломило.

Подошел к берегу, нагнулся, плеснул в лицо воды. По воде пошли круги, и деду показалось, что между его вибрирующим отражением и вибрирующим отражением луны втиснулась еще какая-то вибрирующая рожа. Дед охнул и обернулся. Но ничего такого не заметил.

– Руки-ноги не ходють и глаза не видють!

Дед Семен шел и думал, что жизнь, которая оказалась такой короткой и нелегкой, подходила к концу, он устал, а помирать все-таки не хотелось.

Родился дед Семен здесь же, подрос, начал работать в колхозе, потом война, вернулся с нее и думал, что вот теперь-то начнется жизнь. А она так и не началась. До пенсии дотянул, а жизни не почувствовал. Ну женился после войны на Нюрке. Нормальная, в общем, баба, не хуже других. Только родить не смогла. А так все как у людей. И обижаться вроде бы не на что. Однако почему-то было обидно, что жизнь прошла как-то зря. Когда-то собирался пойти в уголовный розыск, но Нюрка не пустила. Жаль, что не смог тогда проявить характер. Если бы устроился, жизнь была бы куда как интереснее. Погони, перестрелки, операции, слежка и все такое. Вот это настоящая была бы жизнь! И если бы его даже убили на задании, он бы и умер как герой, с сознанием, что геройская жизнь прожита не зря и заканчивается очень даже заслуженно. Возможно, после его такой смерти деревню Красный Бубен переименовали бы даже в Абатурово.

Только на войне он чувствовал, что такое настоящая жизнь. Каждое мгновение там имело смысл и могло стать последним.

Однажды с ним произошла странная история. Наши только что заняли город Фрайберг. И вот он с друзьями, Мишкой Стропалевым и Андрюхой Жадовым, шел по отбитому у фашистов городу, прихлебывая из фляги спирт. Всю войну они прошагали бок о бок, спасали друг друга от смерти, делились последним…

Долго гуляли, пока не вышли к старинному замку.

– Ничего фашисты жили! – присвистнул Жадов.

– Вернемся, Андрюха, – Мишка похлопал товарища по плечу, – каждому по дворцу построим! Заживем, как фашисты!

– А я высоко жить не привык, – сказал Семен. – У меня от высоты голова кружится. Я на чертовом колесе катался и блеванул оттуда.

– Ну и прекрасно, – сказал Мишка. – Снизу, например, фашист идет, а ты на него сверху блюешь.

– Или ссышь, – добавил Жадов.

Друзья расхохотались своим мечтам.

Решили посмотреть замок внутри, чтобы узнать, как устраивать дворцы на родине. Прошли в ворота и оказались во внутреннем дворе с колодцем. Пить поостереглись – мало ли какой туда дряни напускали фашисты, чтобы отравить освободителей.

Обошли двор кругом и остановились у железной двери с ручкой-кольцом. Кольцо торчало из бронзовой головы носорога. На рог наколота рейхсмарка.

– Как это понимать? – Жадов снял очки и протер носовым платком.

– Вход за деньги?

– Мы их фашистские деньги отменили. – Семен снял марку с рога, порвал на кусочки и подкинул в воздух.

Андрей подергал кольцо.

– Заперто!

– Поправимо! – Мишка снял с плеча ППШ. – Отойдите.

Жадов и Абатуров отошли и закурили американские «Каракум» с верблюдом на пачке.

– Тра-та-та! – застрочил автомат.

Но универсальная отмычка военного времени на этот раз не сработала. Железная дверь выстояла.

– Ничего! – сказал Стропалев, отстегивая гранату.

Жадов и Абатуров присели за колодцем.

Через секунду к ним присоединился Стропалев.

Грохнуло, на голову Стропалеву упало ведро с колодца. Мишка стал похож на тевтонского рыцаря.

– У-у! – загудел он в ведре.

Семен треснул по ведру.

– Ты чего?! – Мишка снял ведро. – Оглохнуть можно!

Дверь валялась на земле.

Внутри было темно. Стропалев включил трофейный фонарик. На стенах висели рыцарские гербы и портрет какого-то немца в рогатой каске.

– Что за рожа? – Жадов приподнял очки. – Вроде не Гитлер.

– Может, Геббельс, – сказал Стропалев. – Или Моцарт.

– Моцарт не фашист.

– Один хер.

– Тут слова в углу. – Жадов стал читать по складам: – Теофраст Кохаузен… Вот такие и отравили Моцарта!

Семену почудилось, будто немец на портрете нахмурился.

– Ты ничего не заметил? – Он подтолкнул Мишку.

– Что? – Мишка потянулся к автомату.

– Да так. – Семен заглянул за портрет. – Я слышал, у портретов делают дырки в глазах и оттуда подсматривают…

Дырок в портрете не обнаружили.

Мишка докурил и окурком пририсовал портрету немецкие усы с кончиками, загнутыми кверху, плюнул на бычок и прилепил его немцу ко рту:

– Покури, фриц.

Семену снова показалось, что портрет живой и недовольный. Но он списал это на счет тусклого освещения и необычной обстановки. Однако незаметно от товарищей перекрестился.

Пошли дальше. На стенах висели и другие красноносые немцы в париках и бледные немки с завивкой. Но солдаты перестали обращать на них внимание. Они же не знали никого из тех, кто был изображен на полотнах, а потому им было неинтересно на них смотреть. Подумаешь – немцы.

Наконец попали в огромный зал с высоченными потолками. В зале царил хаос: перевернутые кресла, дубовый стол завален посудой – помятыми металлическими кубками и тарелками, битыми фарфоровыми вазами, гнутыми подсвечниками, вилками с отломанными и перекрученными зубьями и прочим хламом. На столе лежала большущая люстра. Видимо, в разгар пиршества она грохнулась с потолка на стол и покалечила посуду. Большая серебряная ваза для фруктов валялась на полу.

– Немцы погуляли. – Жадов взял мятый кубок. – Люстру кокнули.

– Это от бомбы, – сказал Семен.

Стропалев посмотрел наверх:

– Может, и от бомбы. А может, какой-нибудь фриц назюзюкался, подпрыгнул со стола, раскачался и навернулся.

Друзья расхохотались. Их голоса диким эхом отозвались под потолком, вибрируя и искажаясь. Оттуда вылетела целая стая летучих мышей. Солдаты вскинули автоматы и полоснули очередями по летающей мерзости. Грохот поднялся такой, что у нормального человека сразу бы лопнули все перепонки.

– Гады какие! – крикнул Жадов.

– Не хуже фашистов! – добавил Семен.

– Кончай стрелять! – Мишка опустил автомат и покрутил в ухе пальцем.

Семен прекратил стрельбу. А Жадов, увлекшись, расстрелял посуду. Простреленный кувшин слетел со стола, покатился к шкафу с резными ножками и пнул его. Со шкафа свалилась толстая книга. Андрюха присел, взял книгу, сдул с нее пыль.

– Старинная. – Он поднял очки. – Знаки на обложке кобылистические…

– Как у кобыл, что ли? – спросил Семен.

– Это знаки колдунов, – пояснил Жадов. – Закорючки такие, навроде фашистских. – Он открыл книгу. – Ого! Как будто ручкой написано… Бурыми чернилами.

– А что написано-то? – Стропалев заглянул ему через плечо.

– Буквы вроде немецкие, а слова – непонятно чьи. – Жадов прочитал: – Хамдэр мых марзак дыхн цадеф юфр-бэн.

В тот же миг стены замка задрожали, зашатались и с потолка на солдат посыпались мелкие камушки. Летучие мыши заметались под потолком. Друзья решили, что началась бомбежка. Они кинулись назад, но прямо перед ними потолок в коридоре рухнул. Проход завалило. И тут же бомбардировка закончилась.

– Что делать будем? – спросил Стропалев.

– Поищем другой выход, – сказал Жадов.

– Через окна не вылезти. – Семен посмотрел наверх.

Друзья обошли зал, и у противоположной стены обнаружили дверь. За дверью – коридор. Пошли вперед.

Вдруг Жадов, который шел первым, резко остановился.

– Странно, – сказал он, показывая фонариком на стену. – Точно такой портрет, как там.

На стене висел портрет того же немца, только с настоящими усами с кончиками, загнутыми кверху, и с сигарой во рту.

– Мишка, как ты угадал ему усы-то с папиросой добавить?! – воскликнул Абатуров.

– Меня мать, – ответил Мишка, – в изостудию отдала из-за талантов. – Он вытащил изо рта сигарету и подрисовал немцу круглые очки.

Коридор привел друзей в зал.

– Чего? – вырвалось у Стропалева.

Жадов присвистнул.

А Семен не знал, что сказать, ему стало страшно.

В этом зале все было точно такое, как и в предыдущем. Точно такая люстра лежала на точно таком столе. Рядом на полу валялась точно такая же ваза для фруктов. В углу стоял точно такой же шкаф.

– А вон и кувшин, который я прострелил! – Жадов поднял кувшин с дырками от пуль. – А вон и книга! Это мы, получается, дали кругаля.

– Как это мы? – Стропалев почесал затылок.

– Пошли снова, – сказал Семен. – Надо выбираться отсюда, скоро стемнеет.

Они вошли в дверь и пошли по темному коридору.

– Черт! – сказал Жадов. И остановился.

На него налетел Стропалев, а на того Абатуров.

– Чего встал?! – крикнул Стропалев.

– Очки уронил!

– Поднимай и пошли! – крикнул Семен.

– Я их не вижу! – Андрей опустился на коленки и стал шарить. – Есть! – Он поднял очки, надел и застыл. – Гляди-ка, братцы!

На стене висел портрет знакомого немца с поднятыми вверх усами, с сигарой и в круглых очках.

– Говно какое-то! – сказал Стропалев.

Семен, который стоял позади всех, перекрестился и сплюнул через плечо.

– Что-то тут не то, – сказал Андрей. – Ну а если мы ему хер на лбу нарисуем?

Стропалев вынул изо рта окурок, но хер на лбу рисовать не стал, а нарисовал торчащие изо рта зубы.

– Зря ты, Миш, зубы, – поежился Абатуров. – Уж лучше хер.

– А чего?

– А ничего.

– Пошли. – Жадов двинулся вперед.

И опять Семену показалось, что портрет поморщился.

Коридор вывел в зал, похожий как две капли на предыдущий. Бойцы молча прошли через него.

– Если бы вас не было со мной, – сказал Жадов, – я подумал бы, что сплю или свихнулся.

Стропалев хмыкнул.

– Лучше бы мы сюда не заходили. – Семен перекрестился. – Может, вернемся в первый зал, рванем гранату, где завал, и все?

– Граната такой завал не возьмет. – Жадов встал и показал на стену.

На стене висел портрет немца. Ко всему, что уже было, добавились торчащие изо рта клыки.

– А-а-а! – Стропалев перехватил автомат и выпустил по портрету очередь.

Из продырявленного наискосок портрета хлынули струйки багровой крови.

Друзья бросились бежать. Первым бежал Семен. За ним – Мишка. Последним, придерживая очки, Андрей.

Вдруг Семен застыл как вкопанный. Мишка и Андрюха остановились у него за спиной.

Они опять стояли на пороге точно такого же зала, только… Люстра висела под потолком и освещала пространство сотнями свечей. Посуда – целая и невредимая. В тарелках – куски сочного мяса с ломтиками румяного картофеля, зеленью, кружка́ми помидоров и огурцов. Громадная ваза ломилась от фруктов, на ее позолоченных блюдах, насаженных на серебряный стержень, лежали грозди зеленого и черного винограда, бархатные персики и глянцевые мандарины выглядывали из-под длинных бананов и шершавых ананасов с зелеными хвостиками-хохолками. Еще там были, кажется, сливы, груши, яблоки и какие-то фрукты, названия которых солдаты не знали. Три поросенка с морковками во рту блестели румяными боками, осетр в длинной тарелке разваливался на аппетитные ломтики. И много-много бутылок с вином, запечатанных сургучом.

За столом, в кресле с подлокотниками, сидел немец с портрета. Его лицо ежесекундно будто изменялось, оставаясь вроде бы неподвижным. Немец поднялся, кивнул и сказал на чистом русском языке:

– Здравствуйте, товарищи освободители! Как удачно, что вы оказались в нужное время в нужном месте. Я тут, признаться, скучаю один. И как раз думал: как было бы славно разделить скромную трапезу с мужественными воинами, восточными славянами. Я не раз гостил в вашей прекрасной стране и имею очень высокое мнение о вашем великом народе. Народе-труженике, народе-художнике, народе – освободителе угнетенных. Я сам бывал угнетен западноевропейскими поработителями и скрывался от них в России. Там, в суровой заснеженной стране, я понял, что такое свобода, и оценил по достоинству благородство и гостеприимство русских! Прошу же, товарищи бойцы, разделить со мной ужин!

Друзья переглянулись. Все это было как-то уж слишком. Замок этот, портрет какой-то – то у него усы отрастают, то очки. А теперь еще этот немец живой… только без зубов… И говорит по-русски. Может, он шпион из абвера? Или, может, он генерал Власов, волчина?

– Чем докажешь, что еда не отравлена? – Стропалев сглотнул слюну. – А то знаем вас, фашистов!

– Я не фашист, – незнакомец развел руками, – и никогда фашистом не был. Масоном меня еще можно назвать с некоторой натяжкой. Но фашистом – извините. Сами вы фашист, – добавил он несколько даже обиженным тоном.

– Что ты сказал?! – Мишка перехватил автомат. – Это я-то фашист?! Да я из тебя сейчас котлету по-киевски сделаю! Ты знаешь, что такое котлета по-киевски?!

– Да, – ответил немец, – прекрасно знаю. Свернутое в трубочку мясо курицы со сливочным маслом внутри. Правильно?

– Правильно. – Мишка опустил автомат. – Еще раз меня фашистом назовешь – получишь пулю в живот!

– Больше не назову. – Немец приложил ладонь в черной перчатке к груди. – Теперь я понимаю, что, на ваш взгляд, немцу называться фашистом естественно, а русскому – противоестественно. – Он на мгновение задумался. – Тогда я буду называть вас противофашистами.

– Давай ешь – на что я тебе укажу.

Мишка подошел к столу и стал тыкать пальцами в блюда, а немец их пробовал. Когда он почти все перепробовал и с ним ничего не случилось, бойцы сели за стол, положив автоматы на колени.

– Из-за вашей проверки я так объелся, – немец похлопал себя по животу, – что теперь смогу отведать только малюсенький кусочек пудинга. – Он приподнял крышку с блюда и положил в тарелку немного. – По моим наблюдениям, русские люди недоверчивы к иностранцам. Это, мне кажется, вызвано неблагородным поведением иностранцев в России.

– Это точно! – Мишка наложил себе рыбы. – Ведут себя как свиньи!

– Кто к нам с мечом придет, – добавил Семен, как Александр Невский, – тот от меча и упадет!

– Хм… – Немец отправил в рот ложечку пудинга. – А кто с ложкой придет?..

– Хоть с ложкой, хоть с вилкой! – сказал Семен.

– Но мы не познакомились… Давайте наполним наши бокалы. Вы какое вино предпочитаете?

– Мы предпочитаем вино – водку, – ответил за всех Мишка.

– Какую водку? – спросил немец.

– Сорок градусов!

Немец взял темную бутылку и налил всем.

Миша понюхал.

– Пахнет водкой… А ну-ка, немец, махни!

– С удовольствием! – Он пригубил. – Меня зовут Себастьян Кохаузен.

– Э-э, Себастьян, так у нас не принято. До дна!

– Ну, до дна так до дна. – Он допил и поставил бокал на стол.

Солдаты немного обождали и тоже выпили.

– За победу над фашистами!

– Михаил…

– Андрей…

– Семен…

Водка разошлась по телу приятной теплой волной.

– Повторим. – Мишка двинул бокал.

Кохаузен налил.

– Ты случайно не генерал Власов? – поинтересовался Семен.

Кохаузен улыбнулся:

– Да какой из меня генерал Власов? Вы, товарищи противофашисты, наверное, подумали, что раз я живу во дворце, – он обвел вокруг рукой, – если уж я не фашист, то непременно немецкий барон-кровопийца. А это совсем и не так. На самом деле, я старый сотрудник Коминтерна, соратник Владимира Ульянова! – Он сделал паузу, оценивая произведенное впечатление. – Я, между прочим, вместе с Лениным ехал в Россию в пломбированном вагоне помогать делать революцию!

– Пиздишь! – выдохнул Стропалев.

– С Лениным его запломбировали! Вот гусь! – добавил Семен.

– Пломбируев!

Немец не обиделся.

– Ну что ж, вполне понятно ваше недоверие, – сказал он. – Сложно поверить, что на войне в каком-то замке сидит какой-то, как вы выражаетесь, пломбируев гусь и уверяет, что он соратник Ленина. И все же это так. Если вы, товарищи противофашисты, не возражаете, я расскажу вам, как это было.

– Ну, попробуй. – Мишка отломил от поросенка ногу и впился зубами в румяную хрустящую кожицу.

Себастьян Кохаузен открыл коробку с сигарами.

– Разрешите вам предложить?

Солдаты угостились.

– Итак, я начинаю… Мой папа был преуспевающий фабрикант. Мама – баронесса. Но и мама, и папа мне не нравились. Я долго не мог понять почему, пока в шестнадцать лет не прочитал труды Маркса и Энгельса. И тогда я все понял. Мои родители были мне чужды, потому что являлись типичными представителями класса эксплуататоров. И все же это были мои родные мама и папа. Я ужасно мучился, не зная, как мне поступить… Противоречия разрешились после знакомства с Владимиром Ульяновым. Мы познакомились в пивной «У Шульмана», куда я частенько захаживал залить свое горе двумя-тремя кружечками пива.

– Чего это Ленин в пивной делал, а? – спросил Семен.

– Читал газету и пил кофе.

– Ладно.

– Много раз я замечал этого человека с большим лбом и пронзительными умными глазами. Мне ужасно хотелось с ним познакомиться, но не было повода. Мы, немцы, более скованны, чем русские, и не можем знакомиться просто так. Частенько Ленин приходил в пивную с шахматной доской и играл с хозяином заведения на сардельки. И вот однажды, когда Шульман приболел, Владимир Ильич, оглядев заведение, пригласил меня совершенно запросто сыграть с ним партию. Для русских, как вы знаете, обратиться к незнакомцу не составляет никакого труда. Так мы познакомились, и уже скоро мне казалось, что я знал этого человека всю жизнь. Мы подружились. Позже Ульянов объяснил мне мою проблему с родителями. Он объяснил, что я родился среди буржуазии, а воспитывался среди интеллигентов. Интеллигенты – это говно, а буржуазия – вчерашний день, который скоро похоронят пролетарии всех стран. Когда я это узнал, мне стало легко и свободно.

– Может, ты и врешь, – сказал Семен, – но слова эти чисто ленинские. Никто, кроме Ленина, не мог сказать так хорошо! Выпьем за Ленина! Он вечно живой!

– Именно – вечно живой! – воскликнул Кохаузен. – Вы очень хорошо заметили это!

– Хрен ли ты говоришь «заметили»?! У нас все это знают!

– Все знают, да не все понимают. – Он поднял бокал. – Я вот заметил, что русский знает больше, чем немец понимает!.. Но я продолжаю… В семнадцатом году мы сели с Лениным и Крупской в пломбированный вагон и поехали в Россию делать социалистическую революцию. В этом же вагоне ехали другие революционеры. В том числе Лев Троцкий и Инесса Арманд. Троцкого подсадили немцы, чтобы он вредил по дороге Ленину, мешал ему сосредоточиться на планах вооруженного восстания… Вы, возможно, не знаете, но в то время Ленин и Инесса любили друг друга, как пламенные революционеры. Они искали удобного случая, чтобы уединиться. Но так, чтобы при этом не оскорбить чувства Надежды Константиновны Крупской… Как-то раз Ленин взял меня под руку и отвел подальше от своего купе: Себастьян, мне стали известны планы Троцкого. Еврейский мировой капитал поручил ему скомпрометировать меня в глазах моей революционной жены и всего мирового пролетариата. Троцкий получил задание накрыть нас с Инессой в тамбуре, когда мы будем там встречаться. Ты же знаешь Надежду Константиновну. Если она узнает, что я пру Инессу, русская революция может выйти криво!.. Мы не должны допустить искажения исторической перспективы, потому что все условия для революции созрели – верхи не хотят, а низы не могут… Дорогой немецкий товарищ, ты должен отвлечь Троцкого. Я бы сам выкинул эту сволочь в окошко, но в нашем вагоне их, к сожалению, нет. Троцкий нам пока нужен, чтобы перехитрить еврейский мировой капитал… Сегодня ночью я встречаюсь с Инессой в тамбуре. Ты должен задержать Троцкого.

Ночью, когда Владимир Ильич скрывался в тамбуре с Инессой Арманд, я дежурил в коридоре и внимательно смотрел по сторонам. Вдруг из своего купе вышел Троцкий и на цыпочках направился в тамбур. В одной руке – фотокамера, в другой – магниевая вспышка, во рту – свисток. Ну, подожди, подумал я, сейчас ты отведаешь моего немецкого кулака!.. Я вжался в стену, а когда Троцкий подошел поближе, выскочил, вырвал у него из руки фотокамеру и, ударив ею в челюсть, загнал свисток Троцкому в глотку. Вспышка! У Троцкого сгорели все волосы на голове.

Всю оставшуюся до России дорогу Троцкий проехал лысый со свистком в глотке. Он все время свистел, когда дышал, и не мог незаметно подкрасться к Ленину. Владимир Ильич спокойно скрывался с Инессой в тамбуре. Встречая Троцкого, Ленин хлопал его по гладкой голове и шутил: не свисти, Лев Давыдыч, а то денег не будет.

Именно после этого случая среди коммунистов появилось выражение «свистит, как Троцкий». – Себастьян Кохаузен дернул себя за волосы, и они остались у него в руке. На солдат, лукаво улыбаясь, глядел совершенно лысый человек с усами, как у кота. На его носу блеснуло пенсне.

– Ребята, да это же Троцкий! – закричал Жадов. – Стреляй в гада!

Бойцы вскинули автоматы и застрочили в лысого. Троцкий задергался в кресле. Его белая рубаха стала красной, как у цыгана. Пенсне разлетелось на тысячи осколков. Но он все не падал и не падал, а махал руками и кричал: «Ой! Ой! Я умираю!»

Расстреляли по целому магазину. Троцкий наконец упал головой на стол и замер. По скатерти расползлось багровое пятно.

– Готов. – Семен опустил ствол.

Сверху затрещало, на стол рухнула люстра, едва не задев бойцов. Ваза с фруктами полетела на пол.

– Троцкого убили! – Мишка сдвинул на затылок пилотку. – Самого…

– Во как! – Андрей снял очки. – Медаль или орден дадут, как думаете?

– Бери выше. – Мишка посмотрел на труп. – Вы, ребята, подумайте башками, какую гадюку историческую угандошили! Подумайте только, что это за вредная манда с усами! Это истекает кровью та самая гнида, которая залупалась на самого Ленина! – Он окинул всех ошалевшим взглядом. – Нет, ребята, за такую операцию ордена маловато!.. Поедем мы, полагаю, как герои Советского Союза, по Москве на авто, и все нас будут цветами закидывать!

– Думаешь, героев дадут? – спросил Андрей.

– А кому же еще их давать? Считай, мы почти что Гитлера шпокнули в мировом масштабе!

– Ну, это ты загнул! – возразил Семен, желая в это поверить. – Гитлер поглавнее будет.

– А Троцкий кто, по-твоему?!

– Хватит, – остановил Жадов. – Надо еще этого отщепенца начальству предъявить. Давай его на плащ-палатку – и потащили.

– Жалко плащ-палатку-то… Давай штору сорвем.

Сорвали штору. Расстелили возле стола.

– Берись, Андрюха, за Троцкого слева, – скомандовал Мишка. – А я справа. А ты, Семен, за ноги тяни.

Покойника перенесли на штору. Из его кармана выпала шкатулка, такая красивая, что невозможно оторвать глаз.

– Семен, – Мишка тряхнул головой, – возьми пока себе эту хреновину, потом разберемся.

Троцкого завернули в штору и закинули на плечи.

– А как выбираться-то будем?

– Попробуем той же дорогой…

Снова оказались в темном коридоре. Впереди покойника нес Жадов с фонариком. В середине – Стропалев. Абатуров нес ноги.

– О-о-о! – вскрикнул Жадов. Фонарик выпал, ударился об пол и погас. – Автомат забыл! Кладем Троцкого, я за автоматом!

– Что ж ты, Андрюха, такой раздолбай Веревкин!

Положили Троцкого. Жадов пошарил по полу, нашел фонарик, потряс. Фонарик замигал и загорелся.

Андрюха убежал.

– Башка у него дырявая, – сказал Мишка.

– Очкастые все такие. У них память ухудшается от очков.

– Покурим?

Вспыхнула зажигалка-гильза. Запахло бензином.

– Смотри-ка, Сема! – Мишка поднес зажигалку к стене.

На стене висел портрет немца Троцкого в крови. Кровь капала с подбородка на красную, как у цыгана, рубаху.

Мишка провел пальцем по холсту. На пальце осталась кровь. Он вытер палец о стену.

– Мишка! – крикнул Семен. – Троцкий в шторе шевелится!

– Гаси его!

Они застрочили из автоматов. Эхо прокатилось по коридору, разлетаясь на множество отголосков, и растворилось в темноте.

– Вот живучая гадина!

– Что-то Андрюха не идет.

– Давай посмотрим – убили мы его наконец?

– Ну на хер!

– А вдруг опять живой…

– Хочешь, смотри, а я не буду.

Мишка откинул край шторы.

– Мама родная! Мы… мы… Андрюху расстреляли!

– Чего несешь?! Дай зажигалку!

Мишка протянул. Семен посветил. В шторе лежал залитый кровью Жадов в разбитых очках. Рот светился. Кто-то запихнул ему в глотку фонарик.

– Как это?! – прошептал Семен. – Он же за автоматом побежал… Как это?!

Мишка захрипел. Семен обернулся. Окровавленный Троцкий по пояс вылез из рамы и душил Мишку. У того повылазили из орбит глаза, а лицо, и без того не худое, надулось, как воздушный шар. Уши оттопырились, разбухли и вытянулись вверх, как у черта. Нос превращался в свиной пятачок. Голова продолжала надуваться и была уже величиной с барабан. Чьи-то руки схватили Семена за гимнастерку и потянули вниз. Расстрелянный ими Андрюха с закатившимися глазами тянул Семена на себя.

– Пусти! – Семен прикладом ударил взбесившегося покойника в грудь.

Руки Жадова оторвались от туловища и остались висеть на гимнастерке. А туловище упало на штору. Жадов зашипел, зарычал и завыл. Глаза покраснели, как паровозная топка, из них выскочили два луча и зашарили в темноте, нащупывая Семена.

– Се-е-ме-о-он! – заухал Жадов, как сова. – Се-е-ме-о-он!

Семен отступил. Руки Жадова поползли к его шее, перебирая холодными пальцами. Абатуров поймал их у самого горла и попытался отодрать, но не смог. Он сорвал гимнастерку через голову вместе с чужими руками.

– На! – И швырнул ее в Жадова.

Гимнастерка накрыла тому голову, лучи погасли.

Семена схватили сзади и швырнули об стену. Он ударился плечом, упал, но тут же вскочил. Над ним стоял Мишка, окончательно превратившийся в черта с волосатой харей. Изо рта торчали клыки, капала слюна, из ноздрей валил дым. Черт растопырил руки и оскалился. Из-под разорванной на груди гимнастерки поползли змеи. Сильный хвост ходил ходуном и бил по полу. Сапоги лопнули, обнажив раздвоенные копыта.

– Убей его! – Троцкий вылез из портрета почти весь и подталкивал черта в спину. Тот обернулся к своему новому хозяину и что-то вопросительно прорычал.

– Убей его! – повторил Троцкий.

Мишка-черт изготовился к прыжку. Семен вжался в стену и закрыл лицо рукой, зацепив большим пальцем шнурок, на котором висел крестик. Чудовище застыло. Абатуров пнул черта сапогом по яйцам и швырнул в него зажигалку. Черт вспыхнул. В языках пламени скукоживалась и лопалась чертова кожа. Завоняло паленой шерстью и еще чем-то таким, что христианскому человеку нюхать совершенно невозможно. Семен побежал по коридору. Сзади ревела нечисть. Ему очень хотелось оглянуться, но если он оглянется – ему конец, с ним произойдет то же, что и с той теткой из Библии, которая тоже оглянулась и превратилась в телеграфный столб. Семен бежал и бежал, поворачивая то налево, то направо. А сзади стучали сатанинские копыта. Он положил на плечо автомат стволом назад и нажал на крючок. Грохот заглушил звуки дьяволов. Ствол обжег плечо. Но Семен продолжал стрелять, пока не расстрелял весь магазин. Грохот стрельбы стих, Абатуров снова услышал стук копыт и чертов рык.

– Господи! – крикнул он в потолок. – Господи, помоги! Если спасешь меня, Господи, всю жизнь Тебе отдам! Церковь построю! Господи! Господи! Господи!

Силы покидали. Он уже чувствовал замогильное дыхание, слышал, как клацают зубы. Еще мгновение – и нечисть настигнет его, и он потеряет не только жизнь, но и бессмертную душу. А это гораздо страшнее смерти. В боях с фашистами Семен не трусил. Конечно, было страшно, он не хотел умирать. Но смерть в бою подводила героический итог жизни, и бессмертная душа должна была за это, по всем понятиям, попасть прямиком в рай… Семен увидел в стене приоткрытую низкую дверцу. Он упал на колени и оказался в узком и низком коридоре-норе. «Мишка со своей вздутой башкой не пролезет!» Он быстро перебирал ногами-руками. Дверь сзади хлопнула, послышалось рычание. Он пополз быстрее. То ли дьяволам все-таки удалось пролезть, то ли они рычат в дверь. Впереди посветлело. Семен вполз в подвал и захлопнул за собой дверцу. На стене горел факел. Он огляделся. В углу – ящик с кусками мела для побелки. Абатуров схватил мел и начертил на двери крест. Потом, как Хома Брут, ползая на коленках, очертил вокруг себя круг, встал в центре и начал креститься, повторяя: «Господи, спаси на небеси… Аллилуйя… Помилуй мя, грешного… да святится имя Твое… да пребудет царствие Твое… во веки веков… Аминь… Аминь… Аминь…» Дверь содрогнулась, посыпались камешки. Еще удар. Но и он не смог сокрушить силу животворящей молитвы и чудотворного креста. Крест на двери засиял, и во все стороны разошлись ослепительные лучи.

Стало тихо.

Семен посидел в кругу еще, а потом на четвереньках подполз к двери и прислушался.

Тишина.

Дрожащей рукой достал сигареты, прикурил от факела и съехал по стене вниз. Он курил, глядя в одну точку.

– Семен! – услышал он голос Жадова. – Пусти нас, Семен! За нами гонится Троцкий!

– Пусти, Семен! – прибавил Стропалев. – Он уже рядом! Спаси нас, Семен!

Голоса звучали по-настоящему. Семен потянулся к двери, но отдернул руку.

– Семен, ну что же ты?! Хочешь, чтобы нас, твоих товарищей, Троцкий захреначил?!

– Ты что, Семен?!

– Открывай!

Жадов и Стропалев говорили как в жизни. Семен снова потянулся к двери, но вспомнил, как у Стропалева надувалась голова, а у Жадова оторвались руки.

– Не открою! Ибо не Мишка вы и Андрюха, а демоны! Хрен вам!

За дверью помолчали.

– Не откроешь? – спросил Мишка. – Пойдешь под трибунал за предательство!

– Вот вам, демонам! – Семен потряс дулей. – Никто меня не осудит за то, что я Бога истинного не предал, как вы, иуды адские! А вот вам будет говна на орехи! За то, что стали вы слугами Сатаны и меня, православного, затянуть стараетесь! – Абатуров машинально говорил на церковный манер. – Истинно говорю, ибо защищают меня крест святой и молитва, а вам, диаволам, будет жопа во веки веков! Аминь! – Он поднял крестик и перекрестил дверь.

С той стороны застонали.

– Сгинь, нечистая сила! – крикнул Семен.

Из-под двери повалил густой красный дым. Клубы дыма окутали Абатурова, и он отключился.

Очнулся Семен от крика недорезанного немецкого петуха.

«Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!»

Абатуров лежал на куче кирпичей посреди развалин. В небе кружил советский истребитель. Семен сел и огляделся. Место незнакомое. «Что со мною было? Где я? Где Мишка? Где Андрюха?» Он вспомнил, но не поверил. «Мы попали под бомбежку, – подумал он, – и все это мне померещилось».

Семен встал. Голова болела. Ноги плохо слушались, как будто накануне пробежал сто километров. «А где гимнастерка?.. Почему я в одной рубахе?..» Он полез в карман за сигаретами и вытащил ту самую шкатулку. Кинуло в пот. В голове все перепуталось…

Стропалева и Жадова не нашли, записали пропавшими без вести.

Шкатулку же Семен открыть не смог, хоть и нажимал на все выпуклости.

«Ладно, – решил он, – пусть пока лежит».

Обещание перед Богом Абатуров сдержал и, вернувшись домой, церковь в деревне построил…

У картофельного поля дед огляделся. Неприятное ощущение, внезапно его охватившее, было знакомым.

На краю поля стоял темный силуэт. Семен напряг зрение.

– Здорово, дед! – Силуэт поднял руку.

– Ты, Колчан?

– Я…

– Головка от копья!.. Чуть не обосрался!

Колчанов захохотал. Он стоял так, что Семен не мог разглядеть его лица.

Что-то Абатурову не нравилось. Какая-то здесь была подлянка.

– Ты чего тут среди ночи?

– У меня здесь свидание назначено…

– С чучелой, что ли?

– Не с чучелой.

– А с кем? – Дед нервничал, хотелось поскорее отсюда убраться.

– С тобой. – Колчанов усмехнулся.

Семена замутило.

– С тобой, дед, – повторил Колчанов. – Я картошки набрал мешок. Не могу один на лисапед загрузить. Помоги закинуть.

– Жадный ты, Колчан! Один же живешь. Своя небось на огороде гниет.

– Я, может, жениться надумал.

– На ком же?

– Секрет.

– Небось на приданое губу раскатал? Ой и жадный ты, Колчан!.. Дом продал, а никого не угостил. Небось и деньги-то все зарыл, чтоб сгнили они, как твоя картошка.

– Берись за мешок!

Мешок был огромный.

– Ну, набрал!

– Давай хватайся!

Семен нагнулся, взялся за углы.

– Его не то что поднять – с места не сдвинешь!

– Чего ж делать-то?

– Твой мешок; что хочешь, то и делай, я пошел.

– Погоди, дед… Давай отсыплем. Отвезу в два захода. Ты, дед, мешок-то развяжи, а я сзади дерну.

Семен развязал. Мешок раскрылся, и из него выпала человеческая нога. Абатуров остолбенел.

Колчанов засмеялся страшным смехом, покрылся бурым мехом и с силой встряхнул мешок. Из мешка на землю выпрыгнули (мама родная!) черти Мишка Стропалев и Андрюха Жадов. Выпрыгнули и бросились на деда Семена.

Чья-то невидимая, но добрая рука пригнула его к земле. Демоны пролетели над ним и врезались в чучело. Палка переломилась от удара сатанинских сил. Колчанов, растопыря руки, двинулся на Семена. Глаза горели. Семен наконец-то смог разглядеть его лицо. Господи боже мой! Совсем не такое лицо, какое бывает у людей!

– У-ха-ха! – хохотал Колчанов так, что дрожала земля, а картофельная ботва поникла. – Попался, старый пердун!

– А-ха-ха! – Мишка и Андрюшка надвигались, крутя хвостами. При этом оторванные руки Жадова летали вокруг его головы самостоятельно.

– Давно не виделись, Сема! – зашипел черт Мишка.

– Хенде хох! – скомандовал черт Андрюха своим рукам. Руки взлетели и заняли выжидательную позицию, как два «мессершмитта», мелко подрагивая и шевеля желтыми пальцами с ногтями, под которые набилась могильная земля. – Ахтунг!

Семен схватил мешок и хлестнул Колчанова по дьявольской морде. Как молодой, перепрыгнул через сатаниста и побежал в деревню.

– Взять его! – приказал Жадов рукам. Руки сорвались с места и полетели, оставляя за собой клубящийся след адского дыма.

Дорога пошла в горку, и бежать пожилому стало совсем тяжело. Семен задыхался. Он чувствовал спиной – руки Жадова вот-вот вцепятся в горло. Он заметил, как они обходят его с флангов. Руки начали сходиться, и тут невидимая добрая сила сделала Семену подножку. Он полетел на землю, а сатанинские руки, не успев затормозить, врезались в землю и увязли в ней по локоть. Семен вскочил и побежал дальше. Сзади завывали демоны. Сильные дьяволы догоняли старого деда. Семен выскочил на холм и прижался к тонкой березе, чтобы перевести дыхание. Из-за тучи выглянула луна, осветила край деревни и маковку церкви с крестом, церкви, построенной им. Семен бросился вперед. В деревне завыли все собаки. «Давай, Семен, поднажми! Там они тебя не достанут!» Когда до церкви оставалось совсем немного, ноги подвели, Семен упал рядом с колодцем, который сам же когда-то выкопал. Он пополз вперед, царапая землю скрюченными пальцами. Коленки намокли от ночной росы.

– Ху-ху-хыр-р! – хохотали дьяволы.

«Все!»

Дед собрал все оставшиеся силы и, как олимпиец на финише, совершил неимоверный рывок, на лету распахнул дверь церкви и оказался внутри. Дверь закрылась за ним сама.

Первым подбежал Колчанов. Он схватился за ручку и взвыл. Его ладонь задымилась от прикосновения к православному металлу.

Глава четвертая Юрий вступает в случайную связь

Юра Мешалкин отпросился с работы. Он должен ехать в деревню, забирать жену с детьми, которые все лето прожили там в доме ее родителей. Теща с тестем давно уже жили в Москве, а в Красный Бубен выезжали только на лето. Но в этом году они не поехали. Тестя не отпустили с работы. Мешалкин заехал к теще за мешками. Тестя, слава богу, не было. Старый осел работал. А то бы пришлось слушать, как надо жить, как себя вести, как к чему относиться, зачем он, Юра, занимается всякой ерундой, вместо того чтобы заниматься делом, и т. д. и т. п.

– Юрий! – Теща вытирала фартуком руки. – Здравствуй.

– Здравствуйте, Тамара Николаевна.

– Проходи. У меня как раз котлетки. Скушаешь пару штук, а?

– Нет, надо ехать. – Юра повесил кепку на крючок.

– Ну, тогда с собой возьми. Я тебе в фольгу заверну, чтобы не остыли.

Юра прошел в комнату, сел на диван-кровать. Работал телевизор.

– …Числа́, – говорил диктор, – ожидается полное солнечное затмение. Последнее в этом тысячелетии…

«Конец тысячелетия… а телевидение – говно… Я, когда был маленьким, думал, что в двухтысячном году у всех будут видеотелефоны, как в фильме „Солярис“. И телевидение какое было, такое и осталось… Даже хуже…»

– …Оно продлится, в зависимости от места наблюдения, от одной минуты до…

«Я в детстве даже с бо́льшим удовольствием смотрел телевизор, чем сейчас… А в журнале „Пионер“ какие иллюстрации были великолепные про двухтысячный год!.. Над многоуровневым городом летают воздушные такси с кнопками!.. Двухтысячный год – вот он, на носу! А где они, такси?»

– На территории России затмение лучше всего проявит себя в зоне Черноземья – Тамбовской, Воронежской и Белгородской областях…

– Вот, возьми, Юрий. – Вошла теща со свертком. – Поешь в дороге.

– Ага. А мешки приготовили?

– В коридоре.

– Ну, я поехал тогда.

Юра поднялся.

– Давай присядем на дорожку… Что-то я волнуюсь.

– Не волнуйтесь, Тамара Николаевна.

Юра присел.

Помолчали.

– Я поехал.

– С Богом…

Юра остановил «жигуль» и вышел купить сигарет в придорожном киоске. Небо синее и ясное, но в воздухе уже чувствовалась осенняя свежесть. Эх! Жалко лета! Это лето Мешалкин провожал с грустью. Он не ездил ни на юг, ни на север и вообще не был в отпуске, просто отправил своих в деревню и целых три месяца был предоставлен самому себе. Нельзя сказать, что Юра пустился в разгул. Нет, этого сказать нельзя. Конечно, он встретился с двумя-тремя давними подружками и приятно провел время. Но это не главное. Главное, наконец-то удалось спокойно позаниматься любимым делом – резьбой по дереву. Как же здорово сидеть и орудовать резцами, когда тебя никто не дергает за штаны, не кричит, что ты везде соришь стружкой! Как же здорово знать, что тебя не прервут на самом интересном месте, чтобы сообщить, что́ рассказала по телефону тетя Мотя про дядю Петю!.. За это лето Юра успел вырезать как никогда много. Два ряда полок плотно заставлены вкусно пахнущими фигурками. Сколько же он всего вырезал? Юра наморщил лоб: композиция «Три медведя ловят Машу»; кинетические игрушки «Куры клюющие» и «Как медведь с кузнецом долбят молотками по пеньку»; композиция из русской сказки «Волк ловит хвостом рыбу»; три африканские маски; подсвечник для жены; для детей семью Микки-Маусов (маму, папу, сына и дочку) и много другого.

Юра протянул в окошко купюру:

– Пачку «Удара по Америке»!

Рука из окошка взяла деньги и положила пачку «Золотой Явы». Рука была тонкая, белая и красивая. Аккуратное колечко с рубинчиком. Юра, как творец, знал толк в красивом, а красивые руки встречаются не часто. Он нагнулся и заглянул в окошко. Чувство прекрасного не подвело. Мешалкину стало приятно, что он угадал лицо по руке. По закону гармонии можно восстановить из маленького кусочка прекрасного большое прекрасное целое. «Если бы меня уполномочили реставратором, уж я бы точно показал, какие у Венеры Милосской были руки, а у Сфинкса лицо».

– Хороший денек, – сказал он, чтобы оправдать свое заглядывание внутрь. – Далеко до Красного Бубна?

– Километров двадцать, – ответила девушка.

Юра побарабанил пальцами по прилавку.

– Не страшно вам здесь одной?.. Вы такая красивая… Вас могут обидеть…

– А я не трусиха. У меня вот что есть, – девушка вытащила из-под прилавка пистолет.

– Ого! Настоящий?

– Газовый. Но с близкого расстояния можно глаз выбить.

– Приходилось уже?

– Нет, но если что – рука не дрогнет. Я в тире тренируюсь.

– Как успехи?

– Из пятидесяти выбиваю сорок пять.

– Как-то не вяжется пистолет с вашими руками.

– Это почему?

– У вас руки такие красивые и женственные.

– У меня?

– Я художник и кое-что в красоте понимаю. Я бы очень хотел вырезать вас из дерева.

– Вы скульптор?

– Минуточку. – Юра поднял руку.

Он вернулся к машине и достал из бардачка деревянную белку.

Девушка вышла из киоска и курила, прислонившись спиной к стенке. Короткая юбка и едва прикрывавшая живот белая маечка с надписью «Love». Ноги и грудь не хуже рук.

– Это вам. – Он протянул белку.

– Ой!.. Ну что вы… Мне неудобно.

– Такая красавица должна обладать красивыми вещами. Берите-берите!

– Шишку грызет! Какая прелесть!

– Строго говоря, она грызет не саму шишку, а орехи, которые в шишке находятся.

– Вы правда сами вырезали?

– Я вырезал ее вот этими самыми руками. И мне вдвойне приятно, что эта белка попала в хорошие руки.

– Надо же! Настоящий скульптор подарил мне свою скульптуру! Подруги не поверят!

– Вот тут на подставке – мои инициалы. И я вам дам свой рабочий телефон. Можно позвонить, и я подтвержу. Вот, видите, здесь написано: «Мешалкин Ю.». Мешалкин – это я. А зовут меня Юра.

– Света.

– Очень приятно. А нет ли у вас ручки – телефон записать?

– Пойдемте в киоск, там есть.

«Ага», – подумал Мешалкин и сказал:

– Ага.

В киоске Света вырвала листок из журнала учета проданного товара и протянула Юре вместе с привязанным к журналу карандашом.

Он написал телефон.

– Звоните, когда захотите. – Юра взял с витрины банку джин-тоника, повертел. – А вы здесь одна работаете?

– Сутки через двое. Нас всего два продавца.

– Понятно.

– А давайте за знакомство, – предложила Света, – выпьем по баночке джин-тоника!

– Я бы с огромным удовольствием, но я за рулем.

– Да ерунда! Вам ехать десять минут, а милиции здесь практически никакой. Раз – и готово!

– Да? – Мешалкину понравилось последнее замечание. – Ну давайте!

Юра открыл две банки, они чокнулись.

– За знакомство, – сказала Света.

– И за вас, за прекрасных дам. – Юра запрокинул голову, и в его рот потекла освежающая жидкость.

Пока его голова была запрокинута, Мешалкин обдумывал перспективы задержки в дороге, в смысле возможных подозрений жены.

– Хороший напиток, – сказал он. – Пьется, как лимонад, а вставляет, как крепкое пиво.

– Может, тогда еще по баночке?

– А не слишком?

Выпили еще по банке, и Юра почувствовал себя смелее. Поэтому, когда Светлана предложила выпить еще, он уже не сомневался. Он обнял ее и начал рассказывать о жизни скульптора, о том, как он работает, какие задумал новые композиции и о выставке своих работ во Дворце культуры металлургов. Света слушала, приоткрыв рот. Видно было, что ей не хватает культурной жизни. Мешалкин рассказал, что живет в одном подъезде с киноартистом Леонидом Куравлевым и часто встречается с ним в магазине. Иногда они даже запросто квасят с артистом в гараже.