Часть вторая ЧЕЛОВЕК С ПТИЦЕЙ

Глава 1 В которой листья прячут в лесу

— Что, прячьте каплю в море, а листья в лесу? Так, княжна?


…Весть о том, что пропавшая Волчья княжна таки нашлась, свалилась на него, едва он вернулся из неофициального визита в соседний Катринлог — именно туда вел след Финеара. Несмотря на то что ему оказали все полагающиеся почести, да и прямого отказа он не получил, в вежливо-уклончивом согласии монарха Катра выдать беглого королевского кузена, «буде тот обнаружится на территории нашего королевства», чувствовалась издевка и злорадное ожидание: ну-ну, и что же ты предпримешь дальше, наш драгоценный неистовый Силвер?

Вернулся он в соответствующем расположении духа, и лишь предвкушаемый визит с Джоком на площадь мог привести его в менее людоедское настроение. Пусть и недостаточно — ибо он исключил обманщицу Эмму из круга своих подопечных. Хотя в последнее время и подумывал, не слишком ли он поторопился? Может, следовало задать ей тогда вопрос прямо; ведь он же ни разу не спрашивал, какую фамилию художница носит. Но он просто впадает в неистовство, когда люди, которым он доверяет, к которым он… привязан, обманывают его. Поэтому Силвер одновременно страшился и того, что узнает, и того, что сделает, когда узнает. Пусть женщина пока останется в стороне. Целее будет.

Так что беглая княжна нашлась как раз кстати: даже не переодевшись, он поспешил к ней, ничего не планируя, но предвкушая. Отмахнулся и от переданной настоятельной просьбы полицмейстера встретиться с ним немедленно по приезде. Все потом, сейчас главное — увидеться с девицей, отвести душу, а дальше… уже по обстоятельствам. Может, на пинках прогнать до самой границы с Волчьим княжеством. Или проводить с позорным почетом. Выписать сюда ее батюшку-громовержца и насладиться их незабываемой встречей, а там пусть папаша сам разбирается со своей строптивой дочуркой. Да, и еще узнать, в каком это тайном месте она скрывалась и как проворонили ее лучшие агенты, перерывшие всю страну в поисках пропавшей невесты. Или кто-то помог ей поначалу сбежать, а потом и спрятаться?

Он понял не сразу.

Даже когда обнаружил в комнате очень бледную Эмму: а эта-то еще что здесь делает?! Только увидев в ее глазах настоящий ужас, осознал, что происходит. Сумел произнести лишь:

— Это все-таки ты…

Не то чтобы он ничего не подозревал. Оглядываясь назад и честно положа руку на сердце: все-таки мог догадаться. Эмма была уклончива и скрытна в отношении своего прошлого (кроме любимой Фьянты), но неожиданно прекрасно осведомлена о делах и характерах княжеской семьи. Он удивлялся, но вскользь: в столь маленькой стране и со столь доступным государем возможно и такое… А еще иногда в ее поведении и интонациях проскальзывало нечто, идущее не от сильного характера, а от привычки с детства повелевать окружающими. Можно было сложить два и два. Да только страсть плавит не только тело, но и мужские мозги, и логика отворачивается в смущении…


— Хитро придумано, нечего сказать! — Он прошелся по комнате, выглянул в окно и ничего не увидел. Взгляд туманило не бешенство — неожиданно нахлынувшая усталость. Разочарование. Ну как же ты, Эмма… — Ты с самого начала это планировала?

— Что планировала?

Эмма медленно села, как будто тоже устала… или попросту старалась не рухнуть на стул. Он мельком подумал, что она должна была испросить разрешения, прежде чем сесть в присутствии венценосной особы, — и забыл об этом.

— Всё! — рявкнул он, резко разворачиваясь. С удовлетворением заметил, как Эмма вздрогнула — и тут же вздернула подбородок. Прекрасно, княжна! Решила, что может противостоять ему? — Планировала свой побег? Планировала спрятаться в столице под самым моим носом?

— Я ничего не планировала. Просто так… получилось.

Он кивнул.

— Конечно. Получилось. Давай-ка я попробую угадать. Ты вышла прогуляться — и заблудилась. А нашла себя уже в столице, так?

Эмма молча смотрела на него.


Я сказала:

— Так получилось…

И сама поняла всю нелепость и даже оскорбительность объяснения, которое ничего не объясняет. Прекрасный ответ, не правда ли? И ты как бы ни за что не отвечаешь, словно это жизнь сама спеленала тебя по рукам и ногам и отправила посылкой в почтовой карете!

Так получилось?! — Меривший комнату шагами Кароль развернулся настолько стремительно, что я с трудом заставила себя не вздрогнуть и не сжаться. — И это все, что ты можешь сказать? Оставим в стороне нанесенное мне оскорбление… Но ты ведь пропала на моей земле! В моем Ристе! А значит, именно я и мои люди виноваты в твоем исчезновении. Из-за тебя я вынужден был разжаловать одного из лучших своих капитанов! Отослать из столицы оплошавших придворных дам!

Ох! Об этом я уж точно не думала: ни о реакции Силвера, ни об охранниках, ни даже об отце. Только о себе, всё лишь о себе.

Всё, что я сейчас могла сказать в свое оправдание, было лишь жалкое:

— Я действительно ничего подобного… в смысле, я не планировала побег, Кароль!

Осеклась.

— Простите, ваше величество…

У него дернулся рот.

— Да, на самом деле меня зовут по-иному! Как и вас, ваше сиятельство.

Я уязвленно вскинула подбородок. Хоть в этом он не может меня обвинить!

— Эмма — одно из имен, данных мне при наречении. А Торенц — девичья фамилия моей матери, — и уколола, хотя в моем положении было куда лучше помолчать: — Вам бы это стало известно, если б вы дали себе труд узнать хоть что-нибудь о своей будущей супруге.

— Ах, да-а! Вы же так обиделись, что я не явился к вам лично с комплиментами и подарками! А вы никогда не задумывались, что на то могли быть серьезные причины?

— О да, — отозвалась я не менее ядовито. — Я сама могу назвать их с ходу — важные государственные дела, не так ли?

Кароль… Силвер некоторое время смотрел на меня, сжав губы. Потом процедил:

— А еще вернее будет ответить вашими же словами — так получилось!


Он никогда не задумывался о женитьбе. Ему нравилось быть не привязанным ни к чему, жить легким на подъем, без оглядки на кого бы то ни было. Любовницы имелись, еще и с избытком, родня советовала остепениться, но не настаивала всерьез. Пусть вон его величество Аггелус обзаводится потомством, ему нужнее и важнее. Кто же мог подумать, что мужчина во цвете лет и здоровья уйдет из жизни так внезапно, не оставив после себя ни одного наследника!

Но, и надев корону, он продолжал отмахиваться от намеков, становившихся все прозрачнее и прямее, — а не пора ли наконец Ристу подарить королеву, а тебе — обеспечить себя наследниками? Дошло лишь, когда Силвер очутился на госпитальной походной койке после финального сражения с хазратской конницей. От многочисленных ран спать было невозможно, так что все лихорадочные ночи оказались к его услугам для сомнений и раздумий. И в одну из таких ночей пришла к нему простая и ясная мысль: а вот умри он сейчас, и его серебряный Рист, все его победы и достижения загребет под себя жирный слизняк Финеар… И всё лишь потому, что ему было некогда и неохота заниматься поиском королевы.

А ведь ему и искать особо не приходится!

Так что уже на следующее утро озабоченный секретарь записывал надиктованное послание — как он сейчас сам понимает, краткое и деловитое до оскорбительности: я, такой-то такой-то, передаю привет тебе, князь Рагнар, и желаю жениться на твоей дочери Хельге, а буде она уже замужем, на любой другой твоей дочери, лишь бы та была крепка и умом и телом. Приехать сейчас не могу, поскольку ранен, но ко дню прибытия своей невесты надеюсь подняться на ноги. Все союзные обязательства подтверждаю, брачный контракт прилагается… Когда секретарь попытался уточнить условия контракта, отмахнулся: «Нас в долги тяжкие не вгони и девицу не обидь. А вышлите бумаги сегодня же!» Бедный секретарь впал в тоску и отчаянье, но взывать было уже не к кому, поскольку король, сочтя вопрос решенным, провалился в беспамятный сон, который целители с одинаковым правом могли счесть и предсмертным, и сном выздоравливающего. Он выбрал последнее.

Предполагаемый тесть оказался понимающим и расторопным, незамедлительно (через каких-то пару недель) отправив в Рист свадебный поезд с дочерью. А вот что эта самая дочь, заочная силверовская невеста, тоже может выбрать, причем нечто совершенно неожиданное, никому и в голову не приходило…


Запыхавшийся господин полицмейстер влетел в дверь, как раз когда в комнате воцарилось звенящее молчание: Эмма явно не знала, что сказать, а он хорошо знал, но, как назло, не мог сейчас вспомнить ни единого приличного слова. Полицмейстер кинул быстрый взгляд на княжну, на короля и попытался принять свой обычный невозмутимый вид.

Силвер оскалился раздраженно:

— Что, Эрик? Боялся, здесь прольется чья-то кровь?

Эрик отвесил ему не привычный короткий кивок, как обычно наедине, — полноценный поклон.

— С приездом, ваше величество! Я просил передать, чтобы вы сразу же встретились со мной — в любое время дня или ночи, но, вы, видимо…

И не закончив, замер, изображая полный почтения вопрос всей своей тощей сутулой фигурой. Он молча смотрел на друга. А ты, видимо, собирался принять первый удар королевского гнева на себя? Чего ты боялся, Эрик? Что я излуплю ее, удушу, в темницу брошу — и тем создам нежелательный повод для межгосударственного конфликта?

Король произнес:

— Видимо, мы должны послать нашему союзнику и другу князю Рагнару радостное известие о том, что его потерянная дочь нашлась.

— Уже, — отозвался Фандалуччи быстро.

— Вот как.

Значит, действительно боялся, раз решил подстраховаться и оповестить князя прежде, чем король надумает, что сотворить со своей несостоявшейся невестой. Ну что ж… умно, и не знаешь — то ли наказать полицмейстера за самоуправство, то ли поблагодарить за заботу о… государе и государстве.

— Значит, решено, — произнес он, глядя поверх головы женщины. — В течение двух недель сюда прибудет ваш отец, и я передам ему вас из рук в руки. Во избежание повторения истории.

— Я не собираюсь никуда бежать, — сказала Эмма устало.

Он проигнорировал ее слова. Обвел глазами комнату, старательно огибая женщину взглядом.

— Надеюсь, условия содержания вас устраивают и жалоб на жестокое обращение или на то, что вас морят голодом, вы нам не предъявите.

— Если желаете, могу дать в этом расписку, — в ее ровном голосе прорезался гнев. — Еще и с личной печатью!

Взгляд короля задержался на узком, забранном решеткой окошке: он вспомнил, как Эмма восхищалась большими светлыми окнами в его доме. Да и для рисования эта комната темновата… С какой стати это-то его заботит?

— Всего наилучшего… ваше сиятельство!

Ответа он не дождался — или тот был слишком тих, или Эмма просто промолчала.

Он стремительно пошагал по коридору и услышал, как друг устремился за ним следом.

— Силвер! Подожди!

Не оборачиваясь, король рубанул ладонью воздух.

— Оставь меня!

Хотя бы на время.

Хотя бы до тех пор, пока расхочется крушить все вокруг.

Глава 2 В которой полицмейстер ведет речь об одиночестве

Я в изнеможении откинулась на спинку стула. Разговор обессилил меня настолько, что, казалось, лучше б Силвер меня избил, тогда бы боль тела заглушила боль души.

А тут страдало и то и другое. Я обхватила руками колени, прижалась к ним лицом, вздрагивая в сухих беззвучных рыданиях. Ах, Кароль, Кароль, что же я наделала!

Не знаю, сколько прошло времени, но, подняв голову, я увидела господина полицмейстера, безмолвно стоящего на пороге. Поспешно выпрямилась — я вовсе не собиралась публично демонстрировать глубину своего раскаяния… или вызывать жалость у королевского друга и соратника.

Фандалуччи кивнул, словно услышав мои мысли. Прошелся по комнате, как совсем недавно Кароль… Силвер. Правда, не столь резко и стремительно, еле сдерживая свой гнев, — медленно, как бы в раздумьях.

— Итак, ваше сиятельство?

— Итак, господин полицмейстер? — я бессознательно скопировала его интонацию, и по лицу Фандалуччи скользнула слабая улыбка.

— Кажется, вы вызвали гнев нашего общего приятеля.

Это не требовало подтверждения, поэтому я промолчала.

— Позвольте узнать только одно — зачем вы это сделали?

— И вы называете это «только одно»?

Фандалуччи остановился прямо передо мной.

— Я верный слуга и, смею надеяться, друг его величества.

— Я это знаю.

— Меня интересуют не собственно причины, а только было ли в вашем исчезновении нечто, направленное на причинение вреда его величеству в частности и Ристу как государству в общем?

Я подняла брови:

— Больший вред, чем я уже причинила?

Услышав, как господин полицмейстер хмыкнул уже явственно, я, к своему удивлению и радости, поняла, что в стане противника у меня имеется неожиданный союзник.

— Вы разрешите присесть?

Фандалуччи опустился на стул с явным облегчением. По-простецки потер костлявые колени, словно они у него ныли.

— Я намеревался увидеться с его величеством раньше, чем он узнает о вашем… возвращении.

Я оценила деликатность подобранного определения. Фандалуччи продолжал столь же доверительно:

— Видите ли, его величество бывает иногда несколько… несдержан.

— О! Неужели? Ни за что бы не подумала!

Он проигнорировал мой сарказм.

— Иногда этот гнев напускной. Но по-настоящему Силвер выходит из себя, когда его доверие теряют те, кто ему действительно дорог.

Пауза. Я грустно кивнула.

— Это я тоже уже поняла.

Полицмейстер откашлялся перед тем, как задать следующий вопрос:

— Прошу прощения за мою неделикатность, но были ли вы уже близки с ним… в телесном смысле?

Я молча покачала головой.

— О, — произнес господин полицмейстер, кажется, даже с разочарованием. — Это меня крайне удивляет… — Фандалуччи верно расценил выражение моего лица и поспешил добавить: — Я ни в коем случае не хотел обвинить вас в легкомысленности, просто его величество… — Он замялся, подыскивая слова, и я подсказала:

— Не жалейте мои уши, господин полицмейстер! Вы хотели сказать, что его величество — бабник?

— О, нет-нет, — поспешно заявил Фандалуччи. — Просто он пользуется большим успехом у дам и всегда крайне… целеустремлен, поэтому я предполагал, что…

— Оставим в стороне привычки и склонности его величества, — перебила я. — Что бы изменилось, если б мы, как вы предполагали, состояли в интимной близости?

— Просто он всегда добр по отношению к своим женщинам, пусть даже и…

— Недостойным?

Фандалуччи качнул головой:

— Я бы сказал по-иному.

— Как бы и что бы ни сказали и даже ни подумали вы и его величество, — горько признала я, — вам не придумать слов сильнее и сквернее, чем говорю себе я. Но я все же не собираюсь соблазнять Ка… Силвера, чтобы умерить его гнев. Если, конечно, вы, господин полицмейстер, собирались это мне предложить.

— Признаться, собирался, — откровенно ответил Фандалуччи. — Судя по всему, вам не пришлось бы прилагать для этого каких-то особых усилий.

Я вспомнила некоторые моменты общения с Каролем. Да уж… Фандалуччи внимательно следил за моим лицом. Я готова была поклясться, что он буквально читает мои мысли, потому что полицмейстер вновь кивнул.

— Этот союз крайне желателен и выгоден обеим нашим странам, ваше сиятельство. Политический, военный и семейный союз.

— Я знаю. Я всегда это знала. И вы видите, как я распорядилась этим знанием!

— Я сказал это как верный слуга его величества. А теперь я говорю уже как давний друг Кароля, которого вы знали…

Фандалуччи вновь откашлялся, как бы готовясь затронуть следующую деликатную тему.

— Возможно, такова участь любого монарха, но с каждым годом он становится все более одиноким. Недаром Силвер завел эту птицу: та не ищет его милости и выгоды для себя или своих родственников, ей довольно лишь бережных рук, горсти семян и чистой воды. У меня, — полицмейстер задумался, словно взвешивая себя на невидимых весах, — тоже весьма умеренные аппетиты, и я не предам его, как бы и что бы мне ни сулили… а предлагали многие и многое, уж вы мне поверьте! Так что у него остались только я, эта птица… и его вторая, площадная, жизнь.

— Кстати, — незавидная участь участью, а ведь любопытство все равно меня не покинуло! — Расскажите, как так получилось, что король Силвер превратился в Человека С Птицей?

Господин полицмейстер наконец улыбнулся — хоть и коротко, но вполне по-человечески.

— О, это очень давняя история! А началась она…

Глава 3 В которой появляются Кароль и Лис

Началась она, когда на улицах Риста повстречались двое мальчишек. Своевольный и упрямый принц, то и дело сбегавший из-под контроля воспитателей и родителей — да и то сказать, у царственных супругов наследников насчитывалось даже с избытком; это до зрелого возраста дожили лишь Аггелус и Силвер. В семье приехавшего из Фьянты корабельного плотника детей тоже было немало, поэтому к делу их приставляли сызмальства. Только один вышел непутевый, все норовил от работы отлынивать да удирать — даже несмотря на регулярную порку. Мало того (благо не знали его добропорядочные родители), он и крутился еще на площади, норовя чего стянуть у торговцев или выполняя мелкие поручения контрабандистов.

Незнакомого долговязого мальчишку, иногда появлявшегося на площади, Эрик принял за удачливого вора, который при хорошем раскладе любит сорить деньгами направо-налево: то помог Толстой Берте, торговке рыбой, у которой слег муж и некому стало кормить семь голодных ртов, то выручил из долговой ямы проторговавшегося купца, то скупил по какой-то прихоти картинки помиравшего от запоя художника… Эрик с самого детства любил докапываться до сути и решил разузнать, откуда этакий мот взялся и откуда у него этакие шальные деньжищи. Проследил, как тот уходит через Королевский сад во дворец: ага, поди, там же и служит, да потихоньку таскает оттуда вещички и деньги! Однако дворцовый парень тоже оказался не дурак: слежку заметил и задал тощему рыжему шпиону хорошую трепку. Впрочем, и тот отбивался отчаянно, понаставив будущему королю отменных синяков.

После драки подростки сдружились, образовав странный союз — мошенников — не мошенников, контрабандистов — не контрабандистов — благородных разбойников своего рода. Кароль обожал рисковать и договариваться, Эрик — наблюдать и рассчитывать. Удачные ставки и участие в контрабанде частенько приносили парочке доход, с которого друзья условились всегда отдавать некий процент в пользу нуждающихся.

Вскоре Кароль нашел еще одну выгоду от своих вылазок. На улочках и площадях Риста всегда можно разжиться тем, что крайне редко доходит до королевского трона: информацией и слухами, которые суть та же информация, просто переработанная народными умами. Можно сказать, он начал шпионить на самого себя и так в этом преуспел, что мог бы продавать добытые сведения не только главному полицмейстеру, но и службе безопасности государя. Ведь мало кто заподозрит в шустром и щедром мальчишке персону, рядом с которой лучше не распускать языки. Да и в подросшем улыбчивом парне тоже. К тому времени уже и главная площадь и закоулки Риста признали его за своего — удачливого и обаятельного проныру, делавшего немало добра, не примкнувшего ни к одной городской банде или воровской гильдии, но сумевшего внушить уважение к себе настолько, что иногда его даже призывали на сходки как третейского судью.

И всегда рядом с ним был молчаливый и внимательный Лис Фандалуччи. К тому времени тот уже знал, кто таков его приятель, но, как ни странно, это ничего не поменяло в их дружбе…


Теперь эти два взрослых, хоть и не сказать, чтобы окончательно остепенившихся мужчины — один король, другой его правая рука и главный советник — сидели в кабинете и неспешно приканчивали бутылочку фьянтского красного. Силвер рассеянно рассматривал на огонь рубиново сияющее вино в бокале. Эрик с удовольствием грел у камина костлявые ноги: застуженные когда-то суставы ныли, предсказывая ухудшение погоды.

Сгущались в комнате тени. Сгущалось молчание. Когда его можно было уже просто резать ломтями, подал голос тот, кто и должен был его нарушить.

Король произнес:

— И что же?

Полицмейстер с готовностью ответил:

— Собственно, ничего нового княжна мне не сказала. Считай, твердила то же самое, что и тебе: не знаю, не злоумышляла, просто так оно как-то вышло…

— Зато ты наговорил ей много чего, — промолвил король с неудовольствием. — Наверняка пытался давить на женскую жалость: рассказывал о моем несчастном одиночестве и долгих хладных ночах, так?

— Что-то в этом роде, да.

— И как же она среагировала? — спросил Силвер с неожиданным для себя любопытством.

Эрик зорко поглядел на него поверх края поднесенного ко рту бокала.

— Не сказать, чтобы принялась тут же лить по тебе горькие слезы…

Силвер невольно усмехнулся.

— О да, этого от нее не дождешься!

— Силвер, — сказал Фандалуччи и сделал глоток. — Когда я вернулся, Эмма плакала.

Король резким движением выплеснул в огонь остатки вина из бокала.

— Да она не только рыдать, еще и на коленях передо мной ползать должна, чтобы вымолить прощение!

— Вот этого ты точно от нее не дождешься.

— Знаю.

— И знаешь, как нужен нам этот союз?

— Эрик, я еще не страдаю старческой забывчивостью!

— Ну, тогда за будущее страны я спокоен! Наш король все знает и все помнит!

— Пусть судьбу княжны решает ее бешеный папаша!

— А кто же решит нашу? — смиренно спросил Эрик.

Глава 4 В которой Эмма переселяется

На следующий день все тот же господин, которого я звала про себя Безликим, потому что назвать свое человеческое имя он упорно отказывался, предложил сопроводить меня на прогулку. Это что-то новенькое! Страж молча ждал у двери, пока я торопливо надевала теплые вещи, боясь, что он (а скорее всего кто-то другой, давший на то разрешение) возьмет да передумает.

Рист гневался. По-другому я никак не могла определить это хмурое небо со стремительно несущимися темными тучами, грозящими ледяными дождями, а то и снегом (просто готовая акварель, только бери и пиши!); хлесткий ветер, налетавший на меня из-за каждого угла и поворота; недолгий, но больно секущий щеки дождь… Казалось, город знает, что я не имею никакого права здесь находиться, и стремится наказать меня за это.

Но даже такой — мрачный, раздраженный, холодный — Рист был мне мил.

Как и его повелитель.

Сравнимый по размерам с Ботаническим, Королевский сад произвел — по крайней мере на меня — такое сильное впечатление, что, несмотря на холод, я готова была бродить здесь часами. Что и делала в сопровождении своего безмолвного и неслышного стража, пытаясь запечатлеть в памяти неторопливо разворачивающийся передо мной великолепный парковый ансамбль: каждую аллею, скамью, скульптуру, пруд, фонтан, беседку. Так как изначально королевский замок строился именно как замок, крепость, здесь не было и не должно было быть пышной лепнины, мраморных кружев, золотых куполов и праздничных фресок — всего того, чем славится знаменитый герцогский дворец во Фьянте. Строгие и четкие линии Королевских садов прекрасно подходят суровому облику дворца… и опять же его владельцу.

Мы поднялись на крепостную стену. Изогнувшись, я исхитрилась протиснуться между зубцов, чтобы окинуть взглядом весь Рист и расстилавшееся до горизонта море. Это была самая высокая точка города, и вид оказался просто ошеломляющим. Ах, если б мне позволили запечатлеть его на холсте или хотя бы на бумаге!

Я не сразу обратила внимание на тянувшего меня за рукав охранника, так что ему пришлось вежливо, но твердо взять меня под локоть.

— Не надо вот так делать, ваше сиятельство, — сказал Безликий столь же бесцветным, как его внешность, голосом.

— Как — так?

— Вы можете упасть, а мне потом отрубят голову.

— Я вовсе не собираюсь падать! — запротестовала я. — Я очень крепко держалась.

— Меня предупредили, что вы весьма… неожиданная особа.

— О!

Видимо, некто — уж не сам ли Кароль-король? — запугал охранника тем, что я могу не только сбежать, но и попытаться покончить жизнь самоубийством. И тем самым превратил Безликого из бдительного сторожа еще и в телохранителя…

— Погода сегодня очень ветреная, вы можете простудиться. Идемте назад.

И он непреклонно повлек меня обратно.

…а вдобавок еще и в няньку…


Я была уверена, что не увижу Силвера до самой моей передачи из рук в руки отцу. И смирилась с этим, хотя и мучилась недосказанностью нашего расставания. Я готова была извиняться перед ним снова и снова — если даже не добьюсь прощения, хотя бы утешусь тем, что сделала для этого все возможное.

Хотя круг лиц, которых я видела изо дня в день, по-прежнему не менялся, моя тюрьма расширилась теперь до границ парка и даже чуть дальше, за пределы дворцовой стены, до террасы, которую Кароль как-то назвал «местом своего отдохновения». Я садилась на скамью и рисовала бухту. Не спеша, фрагментами, детально. Торопиться было некуда, до приезда отца еще не меньше полутора недель, так что я успеваю закончить обещанный когда-то пейзаж.

Тут-то и появился заказчик собственной персоной.

Безликий, традиционно занимавший свой пост у парапета (а вдруг я, такая непредсказуемая, кинусь со стены прямо в столь любимую королем бухту?), встрепенулся и поспешно выпрямился. Я чуть было не обернулась, но, догадавшись по поведению охранника, кто появился, удержалась. Шагов я не услышала, просто ощутила его присутствие. Силвер молча постоял у меня за спиной. Я крепче ухватила кисть, чтобы она не начала дрожать — разбухшее сердце билось в самом горле, перехватывая не только голос и дыхание, но даже и движения.

— Стоит ли теперь утруждать себя этим, ваше сиятельство? — наконец произнес Силвер.

— Я же обещала нарисовать бухту, ваше величество, — сказала я, не оборачиваясь. — И я ее нарисую.

— А вы, конечно, всегда исполняете свои обещания? — Насмешка в звучном голосе. Силвер обошел меня и добавил: — И да, конечно, вы можете не вставать, чтобы поприветствовать короля.

— Спасибо, ваше величество, вы очень добры, — отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал столь же ровно и насмешливо.

— Даже сам удивляюсь, насколько! — отозвался он.

Я бросила быстрый взгляд исподлобья. Силвер стоял, опершись обеими руками о парапет, спиной ко мне. Рассматривал свою любимую бухту. Волосы, сегодня не забранные в хвост, рассыпаны по вороту черного камзола; знакомая линия прямых широких плеч; сильные руки, умеющие ласкать и убивать, украшены лишь массивной печаткой. Пальцы начали барабанить по серому камню парапета. Я поняла, что Силвер почувствовал мой взгляд, и опустила глаза, прежде чем он быстро обернулся.

Теперь уже я делала вид, что сосредоточена исключительно на картине. Добавить мазок, макнуть кисть в краску, добавить следующий, слегка отклониться, оценивая результат… Но долго так выдержать не смогла. Я вскинула взгляд: Силвер стоял, прислонившись спиной к парапету, сложив на груди руки. Наблюдал за мной с прищуром и с саркастической усмешкой. Конечно, для него, привыкшего к интригам и играм, я со своим напускным спокойствием и деловитостью была вся как на ладони.

А я смотрела теперь на него открыто и жадно: резкие черты лица; чистый цвет и свет глаз приглушен четкой линией припущенных ресниц, левая бровь поднята в насмешливом вопросе… Ох, Кароль, как же я по тебе скучаю!

Он заговорил — привычным бархатным баритоном Кароля, но с ядовитыми интонациями Силвера:

— Отчего же ваше сиятельство не спрашивает, какое впечатление произвел на меня мой портрет?

Я встрепенулась. Да я и думать про него забыла! Переболела, дорисовала — и отпустила на волю, как выросшего воспитанника. Конечно, неприятно, если портрет не поймут или даже уничтожат в приступе гнева, но и это от меня никак не зависит, все уже закончено и исправляться ни в коем случае не будет…

— И каково же произведенное впечатление, ваше величество?

Ответ был неожиданным:

— Всё истинная правда.

— О… — я растерялась, но не успела порадоваться, как Силвер продолжил:

— Вы прекрасно отобразили мой характер. Коварство, жестокость, изворотливость, надменность…

— Подождите…

— …властолюбие, деспотизм. — Король холодно смотрел на меня. — У вас очень зоркий глаз, княжна. Просто странно, как к подобному человеку вообще можно испытывать нежные чувства. — Пауза, нажим в голосе. — Но ведь многие женщины любят именно таких мужчин, правда?

Он упрекает меня в том, что я не изобразила его взглядом ослепленной любовью женщины? Я сцепила пальцы, но ответила ровно:

— Что ж, значит, портрет не удался. Или удался — но не для вас.

— Поясните.

— Я очень редко прибегаю к аллегориям в собственных картинах. Но в вашем портрете наличествует четкая и ясная аллегория. Вы — словно тьма и свет, ваше величество. В вас имеются все те черты, которые вы только что перечислили. Но они смешаны и переплетены с другими, оборотными сторонами вашей натуры. В вас есть и мягкосердечие, преданность, великодушие и тонкость чувств… Но, в отличие от большинства людей, ваше сердце контролируется вашим мозгом…


…а иногда — особенно в отношении этой женщины — еще и иным органом…

Он не собирался встречаться с Эммой вплоть до приезда ее Волчьего папаши. Да и зачем? Чтобы выплеснуть на нее весь свой гнев и разочарование? Уничтожить ядовитыми насмешками и беспощадными словами, как он это прекрасно умеет? Смысл? С таким же успехом можно было переколотить весь драгоценный королевский фарфор, побиться головой о стену… или сомкнуть пальцы на ее нежной шее. Ничего уже не изменишь. Пусть даже и Эрик делает откровенные намеки. Да пошел он… к хазратским демонам в соответствующее отверстие!

После традиционных докладов о состоянии дел в столице и кое-каких — в государстве — Фандалуччи с постным лицом ежедневно добавлял одну и ту же фразу: «Княжна чувствует себя хорошо. Кушает нормально. Прогуливается. Рисует». Поначалу он рычал на полицмейстера по поводу этих совершенно не нужных ему сообщений, потом смирился… потом начал досадовать на скудость информации.

А сегодня, выслушав уже наизусть заученный текст, помедлил и спросил:

— И всё?

Друг отмер лицом и мгновенно откликнулся:

— Если желаешь подробностей, иди и узнай сам!

Он фыркнул и свернул аудиенцию.

Встал из-за стола, потянулся, разминая затекшее тело. Подошел к окну. Давненько он не выбирался из дворца, даже на площадь. Не тянуло. Джок, нахохлившийся на своей жердочке, тоже грустно смотрел на облетевший парк. Да, неподходящая для прогулок погода, моя птица…

А наша волчица, значит, изволит прогуливаться. Тесно, ей, значит, в замковых стенах… Тоскливо.

И темно.

Скривившись, он потянулся за колокольчиком. Приказал появившемуся слуге:

— Переселить женщину из Северной башни в Белые покои!

Он не сомневался, что слуги все распрекрасно знают про княжну. Но вот что именно говорят — про него, про Эмму, — не выяснишь. Это тебе не площадь, подслушать и разговорить людей уже не удастся. А прямо, кроме Эрика, ему никто не ответит.

Пойти и самому размяться, что ли…

После получасового бесцельного блуждания по парку он перестал притворяться перед самим собой и начал искать княжну уже целенаправленно.

А потом понял, где она может быть. И не ошибся.

Эмма изо всех сил делала вид, что не очень-то ее волнует его присутствие. А Силвер смотрел на ее склоненную шею — поверх скинутого на плечи капюшона плаща пушились светлые пряди волос — и вспоминал, как, расплетая, запускал в них пальцы… Для того чтобы отвлечься от ненужных воспоминаний и ощущений или чтобы не обрушить на женщину новые упреки и обвинения, он и завел разговор про портрет. А Эмма неожиданно начала его расхваливать и приписывать черты характера, которых у него сроду не водилось. Лицо серьезное, щеки сияют огнем, глаза — искренностью. Искренностью, а? Он прервал поток этих ненужных (смущающих его?) славословий:

— Не тратьте на меня свое красноречие, княжна! В этом нет никакой необходимости. Я же не собираюсь бросать вас в тюрьму, как герцог Армани, лишь из-за того, что мне не понравился портрет, вышедший из-под вашей кисти.

— Ох, а откуда вы это?.. — Эмма прикусила губу, но все же продолжила: — И как вы вообще узнали, что я… это я?

— Подпись.


Я чуть не стукнула себя по лбу. Ну конечно! Я машинально поставила на подаренном Каролю наброске личную подпись: сложный вензель, составленный из букв моего имени, имени матери и фамилии отца. Оставалось только лишь написать рядом собственное признание…

Значит, Силвер с самого начала мне не доверял. Подозревал. Приглядывался. Стала бы я столь же внимательно изучать подпись дарителя? Вряд ли. Еще одна новая для меня черта его характера или приобретенная привычка не доверять никому из окружающих? Может, он и прав — уж в моем-то случае, безусловно, — но… жаль мне его.

Пожалей-ка прежде всего саму себя! И я пожалела: начала складывать кисти и краски. Все равно сегодня больше рисовать не смогу. Как раньше Человек С Птицей заражал меня своей энергией и жизнерадостностью, так теперь этот стоящий напротив незнакомец со знакомыми чертами вытягивал из меня последние жизненные силы. Пойду-ка я в свою каморку, останусь одна и… Нет, плакать я не буду. Достаточно одного раза. Сама виновата, что ж теперь на кого-то еще обижаться? Ушедшую волну уже не вернешь. Делом займусь: закончу этюды парка.

Возникший как из-под земли Безликий — я даже вздрогнула, Силвер тоже глянул как бы в недоумении: и он позабыл — не заметил? — подхватил мой этюдник. Маленькая молчаливая процессия: я, по левую руку король, охранник за моей спиной — двинулась по тропинке.

Я уже привычно направилась к Северной башне, но Силвер неожиданно прикоснулся к моему плечу.

— Вам в другую сторону.

Он вошел первым, повернулся, кивком и движением руки предлагая мне войти.

— Это теперь ваши комнаты.

Я шагнула за порог, настороженно оглядываясь. Как же здесь просторно и светло!

— Ну что, ваше сиятельство довольны обстановкой?

Я рассеянно скользнула глазами по мебели и обшивке стен — все светлое, спокойное, — и мой взгляд вновь устремился к окнам. Окна здесь были почти во всю стену и выходили прямо на Каролевскую бухту — про себя я называла ее именно так. Солнце, пусть даже неярко-осеннее, будет в комнате, считай, целый день.

— Да-да, спасибо, все просто великолепно!

Силвер по-хозяйски прошелся по комнате, внимательно осматривая ее. Остановился перед красными розами в белом кувшине.

— А розы уберите. Княжна их терпеть не может.

Да, но откуда он?..

Король действительно очень наблюдателен.

Глава 5 В которой Рагнар великолепен

Рагнар был великолепен.

Он прибыл на несколько дней раньше, чем его ожидали. Даже страшно прикидывать, сколько лошадей было для этого загнано — на этот раз князь изменил с сушей своему любимому морю. Ворвался в Большую гостиную так стремительно, будто собирался взять ее штурмом: огромный, с развевающимися длинными волосами и полами плаща.

— С прибытием, князь!

— А, Силвер!

Рагнар чуть не пролетел мимо, но вовремя спохватился, сжал его руку обеими руками (Силвер умудрился не поморщиться) и заключил в объятия — надо сказать, довольно небрежные. Отстранился и завертел лохматой головой:

— Где она?! Где моя дочь?

— Я здесь, отец…

А голосок-то дрожит и срывается, отметил про себя Силвер, разворачиваясь вместе с князем к поднявшейся с кресла Эмме. Стоит, как когда-то при его появлении: руки стиснуты на животе, пыльцы вцепились в локти (ее защитный жест?), бледная, глазищи вполлица…

Рагнар медленно двинулся к ней. Он надвигался на княжну, словно готовящийся к нападению бык, и король забеспокоился: не то чтобы он против родительской трепки — в данном случае очень даже за! — но убийства или членовредительства своей бывшей нареченной допускать не собирается. Торопливо направился к отцу с дочкой, говоря:

— Давайте все успокоимся и всё обсудим…

Князь словно не слышал. Остановился напротив Эммы, окинул ее пристальным тяжелым взглядом. Та молча смотрела на него и, кажется, начала дрожать. Взметнулись тяжелые руки — Силвер приготовился прыгнуть…

И врос в пол.

Эмма рыдала в объятиях отца. Тот прижимал ее к себе, гладил по голове и бормотал: «Жива… дочка… ну как же ты, дочка!» Эмма открыла зажмуренные мокрые глаза, увидела его, смотрящего на них с открытым ртом, и, пряча лицо, уткнулась в грудь Рагнару.

Ощущая себя полным дураком — и ведь это крайне редко посещавшее его чувство опять связано с Эммой! — Силвер отвернулся и отошел.


— Мать ее была во-от такулечкой! — рассказывал Рагнар, чуть разведя большой и указательный палец. — Птаха чистая! Я Марию у принца Корнелла сосватал. Как увидел, втюрился — и в тот же день сосватал!

Он кивал с пониманием: а кто бы не сосватал? С Корнеллом, принцем крохотного и крайне богатого государства, его, как и князя, территориальные интересы не связывают, зато связывают финансовые — многие августейшие особы предпочитают хранить свои средства именно в известных своей честностью и надежностью банках Корнелла. Да и кредитом у пройдохи принца пользоваться не брезгуют.

Силвер представил, как молодой вожак стаи Морских Волков запал с одного взгляда на маленькую хрупкую принцессу, и пожалел несчастную. Рагнар взглянул на промежуток между пальцами и вновь умилился.

— Пташка! А уж воспитанная — жуть! Прямо и не рыгни лишний раз при ней, и переобуйся, когда в дом входишь, и мойся каждый день… как строжилась — ты не представляешь! Хотя и голоса не повысит никогда, а уж отважная — у-у-у!..

Он отпил из своей кружки и кивнул на Эмму:

— Эта вся в мать!

Эмма, все еще с покрасневшими глазами, сидела с ними за столом. Молчала и почти не двигалась — разве что когда кубок приходилось поднимать. Механически пригубливала и вновь застывала. Просто скульптура с живыми внимательными глазами.

— Хельгу-то я как парня растил, — толковал Рагнар, вкусно закусывая. — Потому как парня ждали. Но вторую дочку, Мария сказала, воспитает в настоящую принцесску. Скажи же, да? Принцесса! — и он так нежно хлопнул дочь по плечу, что у Силвера его собственное заболело. — Так, значит, моя девочка, а твоя невеста прямо здесь, у тебя под боком, жила, а ты и не догадывался? — Наевшийся и напившийся Рагнар немедля перешел к сути дела. Силвер не стал отпираться. Известно ли княжескому агенту (без сомнения, таковой в Ристе имеется, впрочем, как и ристовский — в Вольфсбурге), насколько «под боком» у него была Эмма? И что встречались они практически каждый день на протяжении нескольких месяцев, а он даже подумать не мог… ладно, мог, но не думал. Прямо по той морской поговорке: под носом вижу, под килем — нет!

— Умно! — выдохнул князь с восхищением. — Ай да дочка, вся в меня! Умно, скажи же?

— Умно, — согласился он. Что отрицать: и умница-разумница, и воспитанная-превоспитанная, и при всех, как говорит Эрик, женских достоинствах… Только что это меняет?

— А вот скажи ты нам, — теперь Рагнар взялся уже за дочку, — какая такая шлея тебе под хвост попала, что ты удрать от нас с Силвером задумала?

«От нас», отметил он. Ну уж нет, княжеский папа, ты нас в одну-то семью не записывай! Ибо бесполезно. Он ожидал, что Эмма будет опять бормотать нечто невразумительное, как тогда, когда он задал ей точно такой же вопрос. Но княжна ответила просто, не задумываясь:

— Я струсила.

Пауза.

— Струсила? — повторил князь и вопросительно поглядел на него как бы в поисках объяснений. Он едва заметно пожал плечами: и самому, мол, интересно и непонятно.

— Прости, отец. Я подвела тебя. Подвела нас всех.

Князь засопел. Он все глядел и глядел на свою дочь с сомнением, как бы подозревая, что его дурят.

— Струсила? Ты?! Да ни в жизнь не поверю!

Эмма не сводила с отца глаз. Они вновь начали наливаться слезами, и Рагнар, раздраженно махнув на дочь рукой, повернулся к Силверу.

— Женщины! — сообщил, пожимая плечами, словно тяжелый вердикт эскулапа вынес. — Иногда как напридумывают чего несуразного вовсе, вобьют себе в головы, а потом вот такое и… Вот ты что думаешь, у нас с Марией сразу все срослось? Мы…

Не желая вникать в семейную историю Волчьего князя, Силвер перебил:

— А вы знаете, что ваша настоящая принцесса и замужем уже успела побывать?

Эмма метнула в него укоризненный взгляд, и он — вот странно! — ощутил себя на мгновение виноватым. Рагнар развернулся к дочери всем корпусом.

— Да?!

Та кивнула.

— Ишь ты! А чего ж с зятьком меня не познакомила?

— Он умер.

— Поди, вертопрах какой? Художник? Умер — ну и хорошо, — спокойно сказал князь. — А то бы я его на рее собственными руками вздернул. Ишь чего удумал, моей дочурке голову дурить!

Подумал и вновь развернулся к Эмме. Спросил — даже с надеждой:

— А может, у меня тогда и внучок уже имеется? Или хоть внучка какая-никакая?

— Нет, батюшка.

На этот раз Рагнар похлопал ее по плечу уже с сочувствием.

— Ну ничего, в следующий раз обязательно получатся. Дети — они такие, приходят, когда их никто не ждет!

Правильно расценил выражение лица Силвера, потому что расхохотался:

— А ты что же, девственницу в жены ждал? Так тогда тебе в другом месте невесту надо было искать! У нас девки знаешь какие — у, огонь! Если уж кого из парней выберут — за волосья тащи, не отцепятся. А сыночка родит — живо замужем окажется, ибо настоящая женщина, плодовитая! Это тем, — он благодушно махнул полуобглоданной костью на короля, — кто сравнения по мужеской части боится, непременно девица требуется. Чтобы других мужчин не знала. А мы-то на девственности не повернуты, — Рагнар подмигнул зорким серым глазом под мохнатой бровью, — хотя и с удовольствием ее лишаем, гы-гы!

Не выдержав, Силвер глянул на Эмму — та смотрела на него, криво улыбаясь. Улыбку ее можно было понять двояко. Да, говорила эта улыбка, извиняясь, мой отец таков! Да, утверждала эта улыбка с вызовом, — я такова! И что?

Тихой воде не верь…

Да и ничего, ответил он взглядом. Что мне до вас вообще за дело? Кого ты там до своего Агнази любила, кого после…

Но только вот чего же ты все-таки испугалась или что себе напридумывала и потом испугалась? Раз твой отец не спрашивает, придется задать вопрос мне.

Но едва он открыл рот, как Рагнар сказал:

— А не пойти ли тебе, дочура, спать? А мы тут с королем по-своему, по-мужски потолкуем.

Эмма с сомнением перевела взгляд с отца на Силвера, но все-таки послушно поднялась. Прошелестела: «Спокойной ночи, ваше величество, спокойной ночи, ваше сиятельство», — и тихо удалилась.

А вот теперь князь всерьез возьмется за его обработку: растолкует про сложную международную обстановку на полуострове, про выгоды от этого брака для обеих сторон, про скрытые и открытые достоинства своей дочуры…

Но Рагнар улыбался ему заговорщицки:

— А не надраться ли нам, Силвер? Как тогда на Пике, а?

И он почувствовал, как губы растягивает ответная ухмылка. После снятия осады они несколько дней беспробудно пили. Такого жуткого пойла и такого жестокого похмелья у него не было ни до, ни после. Но те три дня были просто… феерическими.

— А почему бы и нет?

Глава 6 В которой происходит межгосударственная попойка

— Они заперлись во внутренних покоях и выкладывают друг другу государственные секреты!

Господин полицмейстер, обычно крайне аккуратно одетый и волосок к волоску причесанный, выглядел сейчас всклокоченным и помятым — видимо, с трудом вырвался из гостеприимных рук запивших владык. Но избежать насильственного вливания ему явно не удалось: от него отчетливо разило свежим винным духом. Язык слегка заплетается, глаза блестят, рыжие волосы стоят дыбом — то ли от ужаса, то ли потому, что его за них основательно оттаскали…

— Я пытался остановить его величество, но знаете, куда он меня послал, знаете?!

С трудом сдерживая улыбку, я успокаивающе похлопала Фандалуччи по руке.

— Точного направления не знаю, но догадаться могу. Не расстраивайтесь так. Когда они протрезвеют, вряд ли кто из них вспомнит, о чем вообще шла речь!

— Остается только на это и надеяться, — пробормотал несчастный полицмейстер. — Но говорят, у этого клятого Волчьего князя печень и мозги просто луженые… ох, простите, ваше сиятельство!

Я все-таки рассмеялась.

— Вам не за что извиняться, господин полицмейстер, так оно и есть! Но мне почему-то кажется, что наш князь и ваш король друг друга в этом смысле стоят. И еще — опять же мне это только кажется — в государственных секретах они постараются друг друга как следует надуть… то есть дезинформировать.

Фандалуччи слегка просветлел: эта мысль ему в голову не приходила.

— Да, пожалуй, так оно и есть!

— Как поживает наша общая знакомая, дама Грильда?

Господин полицмейстер принялся рассматривать осенний пейзаж за окном.

— Неплохо.

— Вы ведь часто с ней видитесь?

Мужчина откашлялся.

— Ну как вам сказать… Достаточно регулярно.

— Грильда — настоящее сокровище, ведь так, господин полицмейстер? — продолжила я с мягким нажимом.

Фандалуччи взглянул мне в глаза прямо.

— Вы совершенно правы, она редкая женщина!

Мы посидели еще в мирном и слегка смущенном молчании. Ну хоть этой паре есть польза от того, что я теперь не живу в доме Грильды, — Фандалуччи может посещать свою даму без стеснения.

— У меня к вам просьба, господин полицмейстер.

Его смягчившийся взгляд моментально стал привычно-оловянным.

— Да, ваше сиятельство?

— Я написала письмо и хотела бы его отправить. — Я протянула ему сложенную бумагу, Фандалуччи посмотрел на нее с некоторой опаской. — Оно не запечатано. Вы можете прочесть и убедиться, что в нем нет ничего такого… государственно-секретного. Это письмо моему доброму знакомому во Фьянту. Он занимается продажей моих картин, и я хотела уведомить его о перемене места жительства и о том, что полотна будут отправлены попозже, уже из Нордлэнда.

Фандалуччи взял письмо, но читать не стал.

— Хорошо, ваше сиятельство, я это письмо принял. Но вы же понимаете, без разрешения его величества я не могу ничего…

— Ох уж! — непочтительно выпалила я.

Губы полицмейстера дрогнули в легкой улыбке, но он продолжил, как будто его не перебивали:

— …но обещаю, когда их августейшие особы…

— …выйдут из запоя?

— …придут в себя, ваше письмо будет представлено его величеству для ознакомления.

— И еще одна просьба… Да не пугайтесь вы так, господин Фандалуччи, ничего страшного или запрещенного! Я просто хотела бы еще раз посетить Королевскую галерею перед отъездом. Вряд ли мне потом представится такой случай, ибо вряд ли я когда-нибудь вернусь в Рист.

Полицмейстер, глядя в окно, в задумчивости вытянул губы.

— Пожалуй, это можно устроить. Хотя я все же попробую предварительно получить разрешение его величества.

* * *

Силвер с наслаждением плескал в лицо ледяной водой, ежился и фыркал; вновь заглядывал в зеркало. Слава всем богам, горящая от холода кожа сменила пастозно-белую, прояснились… да и просто раскрылись отекшие глаза. Он оттянул нижние веки и скривился, обнаружив красную сетку расширенных сосудов и легкую желтизну белков. А его несостоявшийся тесть бодр, здоров и весел; и ни следа от трех дней беспрерывных возлияний! Вон в соседней комнате басит и хохочет, завлекая придворных дам, и без того слетавшихся на морского дикаря роем, словно мошки на пламя свечи. Силвер пришел к неутешительному заключению, что опыт таки взял верх над молодостью. Что называется, мастерство не пропьешь. Тем более если это мастерство пития…

Смена одежды. Завтрак. Ворох бумаг на рассмотрение и подписание (часть наиболее важных он отложил, не надеясь на себя сегодняшнего, еще и утреннего). В кабинет прокрался лис Эрик, посмотрел на него и вытянул губы трубочкой: «У-у-у!»

— Сам знаю! — буркнул он. — Входи и молчи.

Эрик ненавязчиво расположился рядышком с кавой и принялся за бодрящий напиток и сдобные пышки. Он понаблюдал за другом пару минут и профилактически отодвинул кувшин подальше: а то так и страждущим, то бишь ему самому, ничего не достанется!

Лицо Эрика смутно напомнило ему…

— Ты заходил к нам во время… гм… нашего общения с князем?

— Во время вашей трехдневной попойки? — уточнил дотошный полицмейстер. — Заходил, и не раз. Пытался призвать тебя к государственным делам.

— А я? — спросил он, заранее зная ответ.

— А ты меня посылал. Во всех направлениях… причем весьма и весьма неожиданных. Еще и твой… якобы родственник подсказывал. Перечислить, что я запомнил? — и Эрик собрался загибать пальцы.

— Не стоит! — поспешно отказался он. Кажется, эти самые направления он тоже сейчас припоминает. Некоторые весьма… затейливы, да. Алкоголь частенько не только отключает мозги и память, но и приносит неожиданное вдохновение.

— А ты помнишь, как сдавал Волчьему князю наши государственные секреты?

— Да ты что! — послушно ужаснулся Силвер. — Как я мог?!

Эрик зорко посмотрел на него и вдруг расслабился: вольготно вытянул ноги и отхлебнул еще кавы. Произнес задумчиво:

— А ведь Эмма была права!

На него будто снова холодной воды плеснули, но теперь уже за шиворот.

— Эмма? Ты о чем?

— Сказала, вряд ли вы выложите все как на духу, скорее, попытаетесь друг друга надуть.

Он невольно усмехнулся: эта волчья… Эмма, оказывается, неплохо его изучила!

— Н-ну… не совсем. Одну тайную тропку через Лунный перевал в Нордлэнд придется заменить… — (Эрик застонал.) — В игре против принца Корнелла нас теперь двое. — (Полицмейстер вжался в кресло.) — Ну и так… по мелочи.

— Вот эти твои мелочи меня как раз больше всего и пугают! — потребовал Фандалуччи. — Что еще?!

Он смущенно подергал себя за ухо. Сказал нерешительно:

— Ну… я все-таки не всё помню.

— Силвер, ради всех богов!..

— Но думаю, что и князь тоже! — поспешно добавил он. — Кстати, зато теперь мне известна одна бухточка, в которую доставляют контрабандный товар. И кое-какие подробности личной жизни герцога Фьянты тоже. Как думаешь, обмен неплохой? Я не очень прогадал?

— Лишь бы обмен был еще и честный… — проворчал Эрик.

Силвер отпил кавы, прежде чем задать следующий вопрос. Покатал на языке густую маслянистую жидкость — в одном глотке бодрящая горечь и мягкая сладость… Спросил небрежно:

— А княжна случайно к нам не заглядывала? Когда мы там… надирались?

Эрик хмыкнул:

— Боишься, что и ее невзначай послал?

— Есть такое дело, — признал он.

— Нет, не заглядывала. Видимо, женщина опытная, понимает, когда мужчинам надо расслабиться…

— А чем она тут занималась?

— Чем-чем, да рисовала, как обычно! Еще пыталась очаровать Стерха.

— Стерха? Это кто?

— Мой лучший шпион. Теперь еще и ее сторож. Ты же сказал приставить к ней лучших, вот я и приставил.

— И как… он?

— В каком смысле?

— Устойчив… к очарованию?

Эрик нахально заржал.

— Пока крепится изо всех сил, но уж и не знаю, надолго ли его хватит! Да ты никак ревнуешь?

Силвер серьезно обдумал вопрос, прежде чем признаться самому себе и другу: да. С чего это женщина, предназначавшаяся ему в жены, будет тратить свою редкостную улыбку, лучистый взгляд и волнующий грудной голос невесть на кого?! Пусть даже этот «кто» — его верный и лучший шпион. Помнится, во время пирушки они с князем сошлись во мнении: дочь его хороша безмерно, но безмерно же… мягко говоря — неожиданна. «От кого угодно мог ожидать! — вещал Рагнар, для пущей убедительности комкая на его груди рубашку. — Хельга — да! Там характерец — ого-го! Вся в меня! Вирте, младшенькая, балованная, тоже… с вывертами! Но Эмма! Ни слова против, глазки долу… а хороши у нее глазки-то, скажи же?» Скажу, соглашался он. Чистые, ясные, спокойные, будто горные озера, отражающие небо. «И тут такое вытворяет! Я уж, грешным делом, думал, нет ее на белом свете, сгинула моя доченька! А она, оказывается, у тебя под самым носом прячется. Ну и девка — и со дна моря выплывет, да еще и с рыбкой в зубах! Ну хитра-а-а!» Хитра, соглашался он. И ведь если хорошенько подумать, за все время знакомства с ним-Каролем она ему ни слова неправды не сказала. «А рисует как! Ничего я в этих картинках не понимаю, но ведь хвалят же! И покупают же!» А уж КАК рисует, я знаю куда больше твоего, Волчий князь. Он смотрел в пьяные и честные глаза Рагнара и говорил, что все равно на Эмме не женится. «А и дурак ты тогда, парень! — спокойно отвечал князь. — Наливай еще!»

Кстати, не помешало бы ему размяться-проветриться после попойки на высочайшем уровне (во всех смыслах этого определения), проверить, что там северная красавица поделывает. А заодно на этого своего верного шпиона взглянуть. Где она сегодня рисует?

— Нигде, — ответил Эрик. — Ушла она.

— …Что?

Видимо, что-то произошло у него с лицом, потому что Фандалуччи мигом подобрал ноги и сел прямо. Отчеканил:

— Их сиятельство изъявили желание посетить картинную галерею. Перед отъездом, сказали они. Я испросил разрешения у вашего величества, а вы изволили сказать, чтобы она шла… — тут полицмейстер сделал длительную паузу, подбирая слова, и он начал криво улыбаться: да добивай уже! Эрик закончил фразу с немилосердной деликатностью: —…куда ей только захочется. Княжна и пошла.

Он открыл было рот, и Фандалуччи тут же добавил:

— Разумеется, безо всякого официоза, но со всей полагающейся охраной!

Ой, Эрик, ты… Нет, не будет он говорить, что полицмейстер у него — чистое золото. Еще загордится. Впрочем, Лис и так все про себя знает. И про него — тоже. Потому что добавил безо всякого перехода:

— И если ты немного поторопишься, то в галерее ее и застанешь!

Глава 7 В которой преследуют Милену

— Опять плачешь?

Я вздрогнула и поспешно смахнула слезы: я даже не замечала их, того и гляди уже начнут капать с подбородка. И Кароля сегодня не заметила. Именно Кароля — он стоял передо мной в привычной одежде Человека С Птицей. И с птицей же в руке. Перевозбудившийся — видно, давненько не гулял — Джок верещал на всю галерею, и на нас начали оглядываться; кто с недовольством, кто с улыбками. Кароль смотрел поверх моей головы на «Танцовщиц Роз».

— Сегодня-то по какому поводу?

— Я счастлива.

Он быстро глянул на меня и вновь перевел глаза на триптих. Пробормотал:

— Что-то незаметно…

— Счастлива, — упрямо повторила я. — Пьетро был бы очень доволен. Его «Плясуньи» висят в столице большого государства, в открытой галерее, их может увидеть — и уже увидело, смотри, больше всего зрителей именно перед его картинами! — множество народа…

— И это все, что тебе нужно для счастья? Нетребовательная же ты женщина, Эмма!

Ох, если бы…

— Вообще-то я не ожидала тебя увидеть так быстро, — призналась я. — Если отцу кто-то очень нравится, ну или наоборот, очень не нравится, он может поить его целую неделю. Такая своеобразная проверка.

— Вот как? Осталось выяснить, к какой же категории отнесли меня!

На нас опять начали оглядываться, и, чтобы не мешать, я потихоньку пошла от картин Пьетро.

— Думаю, что нравишься.

— Почему это?

— Почему нравишься или почему я так решила?

— Второе.

Я ответила, не задумываясь:

— Мужчине, которого он не уважает, Рагнар попросту не отдал бы свою дочь — несмотря на всяческие государственные и прочие интересы!

Выразительный рот Кароля дрогнул, и я спохватилась:

— Ох, прости, я не должна была вновь заводить разговор об этом!

— Не должна была, — подтвердил Кароль. — И я просто не знаю, как пережить столь нетактичное упоминание о моем сокрушительном фиаско на матримониальном фронте!

Я ответила в том духе, что хороший полководец всегда сумеет обратить любое свое поражение в победу. «Так это же хоро-оший!» — протянул Кароль. Мы двигались по галерее, перебрасываясь репликами, как в добрые старые времена. Как же я скучаю по тем дням на площади и беззаботному обаятельному площадному Королю!

Я заметила, что он постоянно оглядывается. На мой вопрос ответил: «Ищу Стерха».

— Кто таков?

— Твой охранник.

— Ага, так вот как его зовут! А он мне так и не признался, — я тоже завертела головой. — Иногда кажется, что он просто настоящий невидимка. Я никак не могу его обнаружить… А, вот он, смотри! Опять исчез…

Некоторое время мы развлекались, пытаясь отыскать растворяющегося в толпе или сливающегося со стенами и колоннами охранника — Силвер, по-моему, куда азартнее, чем я.

В прошлый раз я была здесь с Олафом, и мы обсуждали, в какой технике, в какой период была создана та или иная картина, спорили о композиции, гамме, работе со светом, о том, под влиянием каких старых мастеров писалось полотно. В Ристе мне не с кем было говорить на подобные темы, Олафа покупатели тоже редко баловали знаниями и пониманием живописи и графики — так что тогда мы получили истинное наслаждение от беседы двух специалистов.

Сейчас Силвер отпускал короткие комментарии о картинах, мимо которых мы проходили: почему та ему нравится или не нравится, когда и где он ее приобрел. Кое-какие замечания меня изрядно повеселили, но по другим стало ясно, что не такой уж он профан в искусстве, как любит подчеркивать.

— А как тебе вообще в голову пришло создать Королевскую галерею?

— Я несколько раз побывал во Фьянте, видел все эти дворцы, музеи, галереи и завидовал герцогу. Конечно, Фьянте куда легче — она уже пару веков не знает войн. Но ведь и мы не лыком шиты!

Силверовские предки и родственники, тот же Аггелус, кроме полотен придворных живописцев, приобретали и принимали в дар изрядное количество картин и скульптур. Но всё это находилось в небрежении, без описи, без оценки знатоков. Аггелус слишком был занят оккультными науками, Силвер — военными походами, так что до картин дело дошло, лишь когда занял трон Силвер. Сознавая, что опыта ему явно не хватает и он не в состоянии отличить подделку от работы старых мастеров, а лубочная картинка может ему понравиться больше, чем признанный шедевр, король прибегнул к помощи знатоков, а позже решил построить и галерею.

Силвер окинул очередной зал взыскующим взглядом: здесь под празднично расписанным золотом и лазурью потолком располагались мраморные скульптуры.

— Мое последнее по-настоящему удачное приобретение — это «Танцовщицы Роз» твоего мужа. Тут в кои-то веки мнение мое и специалиста совпали… Так что спасибо тебе.

— Скорее уж Олафу — ведь это он привез их сюда!

— Да, кстати, о твоем письме. Линдгрин собирается продавать твои картины? Почему бы тебе самой этим не заняться?

— Знаешь, либо рисовать, либо продавать… иначе слишком много времени уйдет на переговоры, доставку и прочее, мне еще пока неведомое… Да и пришлось бы больше рисовать картинок — то есть то, что сиюминутно хочется заказчику, но зачастую совершенно не хочется делать мне самой. Так что пусть лучше этим занимается опытный специалист, изучивший торговлю и вкусы покупателей.

— Смотрю я, Линдгрин весьма в тебе заинтересован.

Короткий взгляд из-под ресниц, нейтральный тон… Раньше Кароль бы лукаво поддел меня вниманием симпатичного коллекционера, я бы тоже нашла, как отшутиться и чем поддразнить ответно. Сейчас ни шутить, ни отрицать интереса Олафа ко мне (а скорее к моим картинам) не хотелось вовсе.

— Он уговаривал уехать с ним во Фьянту.

Получилось тоже двусмысленно, но какая теперь разница…

— И ты согласилась?

Я пожала плечами.

— Как видишь, я все еще здесь!

— Лишь потому, что мои люди тебя задержали. Но теперь ты возвращаешься домой и…

— И?

— Рагнар сказал, что выдаст тебя за первого встречного.

— А мне он, наоборот, угрожал оставить в старых девах. Это он с досады!

Силвер усмехнулся.

— И что для тебя страшнее, первое или второе?

— Третье.

— То есть?

— Перестать рисовать.

Кароль помолчал.

— А скажи, почему ты все-таки…

— Смотри, а вон Милена! — перебила я.

Я давно уже заметила пристальное внимание женщины, стоявшей в тени черно-белой мраморной колонны, но относила это либо на счет Джока, всегда привлекавшего внимание, либо на счет притягательной внешности его хозяина. Однако в женщине чудилось нечто знакомое, и после нескольких быстрых взглядов я узнала свою недавнюю невольную покровительницу — ведь это Силвер отдал ей приказ познакомить меня с Линдгрином. Наверняка не слишком приятно заботиться о своей сопернице!

Сегодня дама Милена как будто пыталась приглушить свою яркую красоту — темным невзрачным платьем, капором с большими низкими полями, надежно спрятавшим блестящие кудри. Кажется, она не хотела, чтобы ее заметили, — когда мы встретились глазами, Милена не ответила на мой приветственный кивок и быстро отвернулась.

— Тебе показалось! — с полнейшей уверенностью заявил Кароль. — Я приказал ей уехать из города, пока все не утрясется.

Что именно должно было утрястись? Поиски сбежавшей невесты? А потом бы он дал своей любовнице отмашку вернуться? Ох, да мне-то что за дело до этого!

— Ну так, значит, она уже приехала, — спокойно сообщила я. — А в данный момент очень быстро уходит.

Силвер круто обернулся, увидел удалявшуюся Милену (даже уродливая одежда не могла скрыть ее стати и походки), неприлично выругался и, сунув мне Джока со словами: «Подержи, я сейчас», — кинулся за ней следом.

Глава 8 В которой Милене очень жаль

Он сначала не поверил Эмме, а потом и собственным глазам.

После происшествия в переулке он допросил свою бывшую любовницу. Милена призналась, что очень боится ту самую старуху-ведьму. Нет, в Магическом совете Паучиха Ивица не состояла, но была в некотором роде не менее могущественна, чем его члены, ибо хранила знания, кто и когда из горожан самых разных сословий прибегал к помощи запретной магии. Паучиха исчезла одновременно с разогнанными властолюбивыми колдунами и колдуньями, и все вздохнули с облегчением, понадеявшись, что старая карга погибла в облавах или скрылась далеко и надолго. Как оказалось — зря. Увидев у Эммы портрет Ивицы, Милена поняла, что колдунья вернулась. А может, и всегда жила, затаившись, здесь, в Ристе.

Выспросив все, что она знает о Паучихе, Силвер отправил женщину подальше из столицы — пока он не разберется с заговорщиками-колдунами окончательно. А заодно и с теми, кто им покровительствует. После чего передал сведения Эрику, крайне удрученному, что ему не дали допросить даму лично, и думать о ней забыл.

А она, оказывается, вернулась! Вопреки его приказу. Тайно. Характер у Милены, конечно, вздорный, но о собственной выгоде женщина никогда не забывала и если уж рискнула вызвать непослушанием его гнев, тому должна быть крайне веская причина.

И он должен эту причину узнать.

Силвер не окликал Милену — та и без того знала, что он идет за ней; она ускоряла и ускоряла шаг, пока не подобрала юбки и просто не пустилась бегом. Король стремительным шагом следовал за ней через все выставочные залы, по лестницам, переходам, спускам и подъемам. Зря Милена думала затеряться в причудливой архитектуре галереи: он потратил изрядно времени, вникая и контролируя каждую пядь здания еще при строительстве, и потому знал его как свои пять пальцев.

Выскочив вслед за Миленой на улицу, Силвер остановился. Женщина, выбежавшая из галереи в первую попавшуюся открытую дверь, сама себя поймала в ловушку и теперь стояла внизу на маленькой площадке возле канала, кидая по сторонам отчаянные взгляды.

Он взялся руками за ограждение, произнес негромко:

— Ну? И что это значит, Милена?

Женщина вскинула голову. Смотрела на него, не отрываясь, пока он неспешно спускался по крохотному зигзагу лестницы. Когда Силвер шагнул на площадку, попятилась. Пришлось остановиться, чтобы она не оступилась и не упала в темную воду канала, поднявшуюся этой дождливой осенью вровень с маленьким лодочным причалом. С тем количеством тряпок, что сейчас на нее наворочено, Милена моментально пойдет ко дну, и он изрядно намучается, прежде чем вытянет ее на поверхность.

— Я слушаю, — напомнил Силвер, не повышая голоса, но прибавив в него стали.

Милена смотрела на него, часто дыша. В распахнувшемся пальто была видна вздымавшаяся высокая грудь со знакомой соблазнительной родинкой в начале глубокой ложбинки — как часто он пробовал ее на вкус! Силвер поднял взор и встретился взглядом с женщиной: в ее больших карих глазах были и страх и возбуждение.

— Я… — она облизнула губы и вновь оглянулась.

— Милена!

Женщина вздрогнула, как будто он оттянул ее хлыстом, и затараторила. Ей надо было его увидеть обязательно и срочно, потому она и приехала, но никак не могла с ним связаться! Силвер недоверчиво щурился: не могла добиться аудиенции? Да по старой памяти Милена получила бы ее мгновенно! Если уж на то пошло, можно было просто передать ему записку!

Он перехватил вороватый взгляд женщины, брошенный на канал: из-под ближнего горбатого мостика показалась медленно приближавшаяся лодка. Да она же просто тянет время! Собирается устроить сейчас шумную сцену, на которые всегда была большая мастерица. Или поднимет отчаянный крик, обвиняя его в нападении на беззащитную женщину. Пока суд да дело, пока трое дюжих парней, сидящих в лодке, поверят, что он в своем праве — как мужчина и как король…

— Милена, — сказал он спокойно. — Мне просто нужна правда. Ничего более.

Она уставилась на него из-под нелепо широких полей затрапезного капора — это Милена-то! По-прежнему с опаской, но теперь и с любопытством, даже с какой-то жадностью. Вновь облизнула яркие губы, прежде чем вымолвить чуть слышно:

— Силвер, мне очень жаль. Честно.

Шагов король не услышал, но, заметив, как взгляд Милены метнулся ему за плечо, понял, что не он загнал ее в ловушку, а она сама его туда заманила. Оборачиваться уже не было времени, Силвер пригнулся и кинулся в сторону, под прикрытие гранитной стены.

И лишь поэтому не потерял сознание сразу.

Брошенная сверху сеть с крючками не накрыла его целиком, и он почти смог из-под нее выбраться, когда обрушилась следующая — уже колдовская.

Кажется, даже причал вздрогнул… или не показалось, потому что качнувшаяся Милена панически завизжала, балансируя на самом краю площадки. Кто-то стиснул его голову круговыми клещами, ломая кости черепа и впиваясь остриями прямо в мозг; во рту появился металлический привкус крови: кажется, она хлынула из носа, да что там — начала сочиться из самих глаз… рука шарила по груди, не в силах нащупать охранные руны… зато другой с выхваченным стилетом Силвер ударил прыгнувшего на пристань «лодочника». Сквозь застилавшую зрение красную пелену увидел, как тот отпрянул, хватаясь за живот. Второй «лодочник» наступил сапогом ему на руку, выкручивая из пальцев нож и дробя кости…

Следующих ударов — магией, ногами и кулаками — Силвер уже не почувствовал.

Глава 9 В которой Джок кричит

Очень мило!

Сунул клетку и бросился догонять свою строптивую любовницу! Хоть смейся, хоть плачь!

Я постояла, подождала. Потом очень медленно двинулась по галерее. Клетка все больше оттягивала запястье, пришлось обхватить ее обеими руками. Джоку такое положение и моя близость не понравились совершенно: он нахохлился и пугливо косился на меня черным глазом. Ну потерпи, птица, сейчас вернется твой хозяин…

Крохотными шажками, все больше злясь, я дошла уже до самого конца галереи, когда Джок решил заявить, что больше он терпеть не намерен. И заявил настолько громко, что обернулись разом все посетители, а служитель направился ко мне с явным намерением изгнать нас вон. Я поднесла клетку к лицу, пытаясь успокоить разбушевавшуюся птицу: щелкала языком, пыталась насвистывать, подражая Каролю… Бесполезно. Джок переворачивался на своей жердочке, словно попугай; прыгал по клетке, хлопая крыльями, долбил клювом прутья и кричал, кричал…

Служитель внушительно покашлял у меня за плечом:

— Дорогая дама, не соблаговолите ли успокоить свою птицу или покинуть вместе с ней помещение?

Кричал…

Открыв рот, я смотрела на рвущуюся на свободу птицу: перепархивая с одной стороны клетки на другую, она билась грудью о решетку, пыталась протиснуться между прутьями…

И я поняла.

— Уважаемая дама, я к вам обращаюсь!

— Я поняла. Замолчи.

— Что-о?!

— Замолчи, — повторила я Джоку, и тот вдруг послушался — умолк и замер, вцепившись в прутья клетки. Было видно, как под взъерошенными серыми перьями бьется маленькое сердце. Маленькое верное сердце. Я резко повернулась, напугав служителя, уже протянувшего ко мне руку. Скользнула нетерпеливым взглядом по толпе и, как всегда, не нашла. Позвала: — Стерх!

Подождала и гаркнула во все горло, уже нимало не заботясь производимым мной впечатлением:

— Да Стерх же!!

Бедный служитель шарахнулся от меня и от выросшего как из-под земли охранника.

— Слушаю?

Я придвинула лицо к лицу Стерха и, глядя в ускользающие, неопределенного цвета глаза, произнесла тихо, ровно и отчетливо:

— Его величество в беде. Где остальные охранники?

Стерх моргнул и уставился на меня светло-светло-серыми, прозрачными, словно грани хрусталя, глазами. Он поверил мне сразу.

— На улице.

— Зовите.

Стерх дернулся было к выходу и остановился.

— Но я же должен охранять вас!

— Да плевать на меня! Бегите, кричите, свистите! Делайте что-нибудь, умоляю!

Кинув на меня отчаянный взгляд, Стерх бросился бежать.


Обняв клетку, я стояла посреди зала, в нетерпении постукивая носком туфли. Служитель бродил в отдалении, заложив руки за спину; бдительно и строго поглядывая на нас с птицей, ворчал под нос нечто неодобрительное. Но уже не приближался.

Минуты ожидания растянулись в вечность. Неужели Стерх еще не поднял тревогу? Неужели королевская охрана настолько нерасторопна и непрофессиональна? Неужели…

И тут я увидела вышедшую из-за угла Милену. Она шла очень быстро, глядя себе под ноги, в самом деле меня не замечая, пока я не заслонила ей путь.

— Где он? — спросила я.

Милена отшатнулась и напряженно улыбнулась. Затрепетала густыми ресницами.

— О, дама Эмма, какая неожиданная встреча! Как поживаете?

— Где он? — повторила я, словно не слыша.

Милена отбросила притворство и прищурила глаза. Ядовито улыбнулась.

— В чем дело, дама художница? Ревнуете?

Я отмахнулась. Спросила раздельно:

— Где Силвер?

Милена закатила глаза, словно призывая на помощь небеса. Ответила мученическим тоном:

— Не знаю, и мне это совершенно неинтересно! Он так разозлился всего лишь оттого, что я осмелилась его ослушаться! Так кричал! Даже не дал мне объясниться… Я развернулась и ушла!

Вернее будет сказать — удрала. Я внимательно смотрела на женщину: та выглядела в достаточной мере уязвленной и сердитой. И все же…

— Где вы с ним расстались?

Милена встряхнула головой, ответила небрежно:

— О, где-то там!

Но взгляд ее метнулся. Я шагнула к ней вплотную.

— Вам придется показать мне это место.

— Но я очень плохо знаю галерею! Я не помню, где это было! И вообще, кто дал вам право…

— И немедленно!

Я схватила и стиснула ее запястье — Милена охнула, попыталась вырваться — бесполезно.

— Вы что делаете?! С ума сошли?

Попыталась оттолкнуть меня, но я стояла скалою и лишь сильнее сжала пальцы. Милена даже тоненько взвизгнула. Завертела головой. Служитель в отдалении, раскрыв рот, смотрел на нас: не сообразил пока, что две приличные дамы собираются прилюдно затеять неприличную драку. Милена, видимо, смекнула, что скандал не принесет ей никакой пользы, прошипела:

— Вы друг друга стоите! Что ж, идемте! Да осторожнее, вы так сломаете мне руку… медведица!

Я усмехнулась про себя: да уж, тебе не приходилось тягать в ледяной шторм корабельные канаты!

Следовало бы дождаться стражников и сдать им Милену из рук в руки, но нетерпение и тревога меня просто снедали. Да еще тревожил Джок: птица молча вцепилась в прутья клетки и, раскрыв клюв (виднелся треугольный язычок), тяжело и часто дышала. Может быть, Джоку просто хотелось пить, но после недавней птичьей истерики я склонна была считать, что он отражает происходящее сейчас с его хозяином.

Я шагала за Миленой вплотную — пусть эта мерзавка и не думает, что сумеет от меня ускользнуть! Несмотря на свое заявление о скверном знании галереи, двигалась дама вполне уверенно. Зато я сама вскоре совершенно запуталась во всех этих переходах, лестницах, поворотах и дверях — да уж не водит ли она меня попросту по кругу? Обуревало яростное желание схватить женщину за шиворот и трясти, как кутенка, до тех пор, пока из нее не посыплются признания. Милена толкнула очередную дверь и обратилась ко мне с неприязненным:

— Вот здесь мы с ним и расстались! И что? Может, вы еще…

Она глянула в открытую дверь и, вытаращив глаза, замолчала.

Глава 10 В которой пригодилась серебряная маргаритка

За дверью оказалось множество народу.

Но все равно первым, что я увидела, было окровавленное лицо Силвера, лежавшего навзничь на крохотной пристани. В воздух взлетел возмущенный крик Милены: «Вы что, до сих пор еще здесь?!» Люди разом оглянулись.

Я молча сунула Милене клетку с Джоком (дама от неожиданности взяла), отмахнулась от нерешительно заступившего мне дорогу мужчины и мгновенно, словно во сне, оказалась внизу. Потянула за рукав одного, оттолкнула другого, оттеснила третьего — и склонившиеся над лежавшим люди расступились.

Опустившись на колени, я осторожно коснулась лица Кароля. Избитое, окровавленное… кожа влажная, холодная… глаза закрыты…

— Не так уж сильно его и стукнули, — сказал надо мной мужчина, словно оправдываясь. — А он, кажись, взял и помер.

Скрипучий голос отозвался:

— Да вам-то шшто за дело! Говорю который раз — грузите его в лодку, ошштолопы!

— Не-е-е, — упирался мужчина. — Нам мертвого не заказывали! Все ты, ведьма, виновата! Видать, сильно ты колданула!

— Помолчите вы! — скомандовала я, не вникая в смысл перепалки. И они — скорее от неожиданности — перешли на яростный шепот.

Я положила ладони на впалые щеки Кароля. Провела пальцами по изученным до мельчайшей черточки скулам, линии ресниц, четким крыльям бровей… Кароль… пусть Силвер… не надо, не заставляй меня придумывать эскиз твоего надгробного памятника!

Ему пытались помочь — свернутая куртка под головой, компрессы из мокрых тряпок на груди и на лбу. Торопливая повязка на правой руке, протянутой к уроненному или выбитому ножу… Мужчина, стоявший над нами, проследил мой взгляд, цокнул языком и отбросил ногой подальше зазвеневший клинок.

Я положила руку на влажную то ли от пота, то ли от воды грудь Силвера. Сердце еще билось, но чуть слышно, замедляющимися, замирающими ударами…

— Что случилось? — спросила я, не поднимая головы.

Ботинки, стоявшие рядом, начали переминаться. Густой голос промолвил сверху:

— Ну… досталось ему маленько от ведьм… и мы отвесили, конечно, когда он Рика порешил. Здоровый же мужик, сразу видно, драться привычный… А тут упал, и его вроде как корчить начало, аж подбрасывает… Типа падучей. А затих — и сразу дышать перестал. Чего ето с ним, дамочка?

Скрюченные пальцы чуть-чуть не дотянулись до амулетов на груди. Не так уж ты и неуязвим для магии, и кто-то, кроме меня, это знает… Какая же из этих рун тебе нужна была, Кароль? От ристовских охранных рун мысли перебросило на мои собственные обереги. Я дернула пуговички высокого ворота платья, потянула через голову цепочку, спешно перебирая амулеты. Пальцы нащупали серебряную маргаритку. Как там говорил Кароль: «Я чувствую его магию»? Кто, как не Пьетро, по-настоящему любил меня? Может ли волшебство его страсти и его искусства снять злые чары? Или это лишь бессильный самообман, жалкая и нелепая попытка?

Куда приложить? На сердце? Ко лбу? Я прижала цветок к холодным неподвижным губам Кароля. Губам, которые умеют так улыбаться и так целовать… Потом и сама склонилась — так низко, словно и сама к ним приникла.

Кароль, пожалуйста, перестань умирать…

Прекращай умирать, слышишь?

Прекрати немедленно!

…Дыхание было таким тихим, что не будь я так близко, ни за что бы его не заметила. За выдохом последовал прерывистый длинный вздох, потом новый выдох — и маргаритка соскользнула с шевельнувшихся губ.

— Не… дождешься… — шепнул Кароль.

Всхлипнув, я выпрямилась и села на пятки. Яростно вытерла глаза. Подняв взгляд, увидела перегнувшуюся через перила, напряженную бледную Милену.

— Что, всё, отошел? — спросил мужчина. — Гляди-ка, не… ожил! Вот ведь!.. — и он разразился тирадой, из которой я поняла хорошо хоть одно слово — так эмоционально он выразил свое удивление и восхищение. Очень мягко говоря…

Силвер глядел в небо распахнутыми, такими же серыми, как само небо, глазами. Они казались стеклянными шариками, но, когда ненадолго сомкнувшиеся ресницы вновь поднялись, ожили. Взгляд метнулся вправо-влево, остановился на мне: Силвер все еще мог пошевелить лишь глазами и губами, но уже оценивал обстановку.

— Ну тогда что… взяли… да осторожнее, опять его не угробьте!

— Господа, — сказала я громко, — а вы знаете, что в эту самую минуту покушаетесь на королевскую особу?!

Слабая надежда, что охотились только лишь на Человека С Птицей, умерла, когда я увидела устремленные на меня взгляды. Знают.

— Вы это, дамочка, — произнес верзила с густым голосом. — Помолчите. Мы все тут… смертники. Берите его!

— И ее возьмите! — неожиданно заявила Милена. — Она ведь его любовница! И теперь знает, что я тоже замешана!

— А зачем же ты тогда ее сюда приводила?!

Милена топнула ногой.

— Но я думала, что вы давно уже уплыли!

— А… — и верзила махнул рукой на недоступную его разуму прихотливую женскую логику. Уставился на меня с некоторым замешательством: — А вы ведь молчать не будете, да, дамочка?

Я глядела на его заросшее темной щетиной лицо: тяжелая челюсть, перебитый нос, щелки глаз. Встретишь такого в темном переулке — отдашь кошелек, не раздумывая, даже без всякого требования.

— А вы поверите, если я поклянусь молчать?

— Н-ну… тогда что же… — Он покосился на старуху — ту самую, что наслала колдовство на нас с Каролем в проулке. За ее спиной стоял бледный белокурый молодой человек в черных одеждах и толстуха в длиннополой шляпе, кутавшаяся в серый плащ. Втроем они следили, как Силвера перетаскивают в лодку. Это и есть чародеи, одолевшие защиту королевской крови? — Или идете в лодку по-хорошему, или…

Его рука многозначительно легла на нож у пояса. Жест недвусмысленный, но я отвлеклась на происходящее за его спиной, воскликнула с досадой:

— Да что ж вы, бестолочи, делаете! Ни убить не можете как следует, ни даже перенести с места на место! Зачем вы положили его лицом вниз? Он же так задохнется!

Я решительно отодвинула здоровяка с дороги и ступила в качнувшуюся лодку. Усевшись на баке, подтянула и прислонила Кароля спиной к своим ногам. Похитители оторопело глазели на меня. Главарь очнулся первым.

— Ну так что… тогда двигаем? Эй, Милена, а ты тоже с нами поедешь!

— С какой это стати?

Верзила недобро сощурил и без того узкие глаза.

— А неизвестно, кого ты приведешь с собой в следующий раз! Может, всю королевскую рать?

Милена гневно фыркнула, топнула на него ботиночком и порывисто развернулась, но… старуха-ведьма подняла скрюченный палец и медленно ее поманила. Женщина дернулась было к двери в галерею, сникла… и медленно пошла к нам.

Старуха подступила к причалу, с таким жадным любопытством разглядывая Кароля, что мне даже захотелось его заслонить собой. Ведьма моргнула, облизнула губы быстрым змеиным движением — странно, что язык оказался не раздвоенным, — и с усмешкой посмотрела мне в глаза. Этот взгляд я выдержала с трудом: было в нем и старческое ехидство, и любопытство, и темная глубина ведовства, варящегося в котле безумия и злобы. Вот кто настоящий враг Силвера, а эти головорезы — так, наемные подонки…

Милена топталась на краю причала, не решаясь шагнуть в лодку, на дне которой лежало тело убитого Рика. Мужчины почесали затылки, сноровисто (видно, что не впервой) привязали мертвецу на ноги увесистый камень и перевалили через борт — только одежда расплылась по темной воде, прежде чем последовать на глубину за своим хозяином. Я выразительно взглянула на побледневшую Милену: вот и с тобой так же быстренько разделаются, как мешать станешь! Женщина с брезгливой гримаской пристроилась на носу лодки и, обхватив обеими руками клетку с притихшим Джоком, отвернулась ото всех.

Чародеи оставили нас без напутственных слов: молча ушли гуськом по узкой дорожке вдоль здания. Верзила аккуратно оттолкнул от причала лодку, и та двинулась между серых стен канала. Кажется, пора перестать надеяться, что вот-вот распахнется дверь и из нее вывалится до зубов вооруженная королевская стража, и начать думать, как оставить им весточку. У Фандалуччи наверняка имеются сильные поисковые маги. Неужели эти трое колдунов окажутся могущественнее? Они ведь наверняка состряпали обманку, отвели глаза… Я, конечно, «обронила» на причале карандаш, который в задумчивости всегда втыкаю себе в прическу, но… Этого мало.

Я машинально приглаживала взлохмаченные волосы короля — жесткие, кое-где слипшиеся от крови. Почувствовав, как по его телу прошла дрожь, нагнулась, заглянула в напряженные глаза: он что-то пытался сказать мне взглядом и непослушными губами. Я покачала головой — не понимаю. Силвер нахмурился и закрыл глаза. Да он же и замерз еще, ведь в галерее мы оба скинули верхнюю одежду… Я завозилась, стягивая с себя жакет.

— Вот, возьмите, дамочка, — сказал главарь, передавая мне кусок свернутой парусины. — Укройте его, а то этак околеет, прежде чем мы до места доберемся.

Удивившись неожиданной заботе, я горячо поблагодарила его. Мужчина с досадой махнул рукой и отвернулся. Укутав Силвера, я тщательно подоткнула парусину со всех сторон. Заметив, как Милена украдкой наблюдает за нами, перехватила ее взгляд и даже некоторое время удерживала. Смотри-любуйся, глупая и неверная ты женщина! Вот перед тобой твой возлюбленный, твой король, беспомощный и безгласный. Это ведь ты предала, заманила его в ловушку! Почему? И что ты чувствуешь сейчас — удовлетворение, испуг… или сожаление?

Милена дернула головой, словно отказываясь отвечать на мои вопросы, и порывисто отвернулась.

Глава 11 В которой королю предлагают охрану

Сон был долгим и муторным — из тех мелькающих лихорадочных сновидений, в которые впадаешь, выплываешь-просыпаешься и срываешься вновь.

Он наблюдал за происходящим со стороны, не чувствуя ничего, даже боли. Мозги кипели, переполняя голову, — вот-вот взорвется под их напором! — а тело было словно впаяно в глыбу льда: невозможно ни шевельнуться, ни проснуться. Какие-то люди… ведьмы… черная вода… Что-то делали с его неподвижным телом — то ли пытались расшевелить, то ли, наоборот, добить. Лучше бы второе, потому что ему так хотелось покоя… или уже наконец проснуться.

Чьи-то горячие пальцы дотронулись до его лица. Хотя женщина произносила слова сухо и деловито, он слышал ее молчаливый крик: очнись, вернись, не умирай… Голос, звавший его, был таким настойчивым, а прикосновения такими теплыми и живительными, что ему и впрямь захотелось вернуться, чтобы хотя бы взглянуть на того, кто его так упорно окликает! Теплый металл, прижатый к его рту, становился все горячее, отогревая заледеневшие, застывшие, казалось, навсегда губы; он смог ими шевельнуть, смог даже ответить.

Эмма. Это, конечно, была Эмма. «Пойдет на самый конец света и стребует твою жизнь у богов обратно». Да. Истинная дочь своего отца.

Второй раз он очнулся уже в лодке — когда руки Эммы вновь коснулись его лба. Осмотрелся, все вспомнил и понял. Попытался сказать, чтобы она бежала… глупая.

Нет. Сидит. Вцепилась в него, словно в какое-то сокровище. Приготовилась защищать. Храбрая и сильная.

Моя волчица…


Когда он пришел в себя окончательно, никакой благодарности и восхищения уже не испытывал. Их заперли в тесной и низкой комнате или вовсе в тюремной камере — узкое окно под самым потолком было забрано весьма впечатляющей решеткой.

Силвер в который раз выговорил сидевшей на лежанке женщине:

— Вот кто тебя… дернул идти меня искать? Теперь вместо одного пленника у них двое!

— Я тебе уже все рассказала, — опасно ровным голосом отозвалась та.

— Надо было просто взять Милену за шиворот и сдать охране!

— Да, если бы твоя охрана к тому времени наконец заявилась! — взорвалась Эмма. — Силвер, габьяуя[6] тебя забери! Чем занимается твой полицмейстер? Что за люди тебя охраняют?! Их короля то ранят, то околдовывают, то похищают… а никому до этого и дела нет! Или ты снова сам подставился?

— Не на этот раз, — сказал он, во все глаза разглядывая незнакомую для него — разъяренную — Эмму. Глазищи горят, зубы сверкают, щеки пылают… Хороша!

— Да, в конце концов, возьми ты с десяток Морских Волков в телохранители — и никаких проблем с безопасностью у тебя уже никогда не будет!

— Я непременно рассмотрю столь ценное предложение, ваше сиятельство. Если мы, конечно, выберемся из этой конуры живыми.

Его подчеркнуто учтивый тон возымел свое действие: Эмма плюхнулась на лежанку, с которой только что вскочила, и мрачно умолкла. Но и он сам тоже прекратил метаться по камере от стены к стене. Остановился, заложив руки за спину, и уставился на сереющее сквозь решетку небо.

— На самом деле я думаю…

— Ну надо же, он еще и думать умеет! — проворчала себе под нос княжна.

Он вздернул бровь, но решил пренебречь.

— …что вряд ли поджидали именно меня. Я не так уж часто появляюсь в галерее… в любой из своих ролей. Скорее, меня следовало бы искать на площади.

— Может, тебя и там ждали.

— Может быть, может быть… но мне кажется, что в галерее ожидали именно тебя. Ведь ты художница и часто ее посещаешь.

— Меня? Я-то здесь при чем?

— Ты? Ты при мне.

Эмма выпрямилась.

— То есть?

Выслушав совет полицмейстера держаться от нее подальше, чтобы не привлекать внимания возможных убийц или похитителей, Эмма фыркнула:

— Они считали, что, взяв меня в заложницы, можно как-то повлиять на короля? Плохо же они тебя знают!

— Да, — согласился он, помедлив, — очень плохо.

— Так ты уже понял, кто взял тебя в плен? Твои любимые ведьмы?

«Тебя», отметил он, не «нас». Ну да, Эмма-то последовала за ним практически добровольно… И что, она думает, ей ничего не грозит?

— А вот мы сейчас это и узнаем!

И он повернулся к загремевшей засовом двери.

Глава 12 В которой появляется кузен

Силвер очнулся на удивление быстро.

Всего-то пара часов прошла, как нас доставили… куда?

Мне завязали глаза, едва лодка причалила к борту безымянной старой шхуны. Судя по времени плавания, едва ли не меньшего, чем само поднятие парусов, Рист мы не покинули. Но вот где в конце концов очутились — долгий изнурительный подъем по каменным ступеням, с которых я несколько раз чуть не сверзилась, пока кто-то из похитителей не ухватил меня за локоть и не повел наверх, поддерживая и понукая, мне ничего не подсказал. Разве что место нашего заключения высоко расположено.

Меня втолкнули в камеру, неподвижное королевское тело опустили на лежанку — и дверь с грохотом захлопнулась. Оставалось только оглядеться (лежак, табурет у двери, кувшин с водой, вонючий провал в углу, оконце под потолком), измерить шагами камеру: шесть шагов туда, четыре сюда. И сесть рядом с Силвером в ожидании, когда он окончательно придет в себя.

Пришел и начал ругаться, едва обнаружив меня по соседству. Я, конечно, понимала, что король зол прежде всего на самого себя: его элементарно, на «живца» (читай, женщину), заманили в ловушку… Но уж чуть ли не буквально обвинять меня в том, что я немало этому поспособствовала, да еще крайне осложнила ему жизнь, тоже дав себя похитить… Это я смогла вытерпеть лишь до определенного предела. Так что в конце концов посоветовала не валить с больной — его самого и его поразительно бесполезной охраны — головы на мою здоровую.

А тут и похитители подоспели.

Вошло четверо крепких мужчин. За ними вползла все та же старуха-ведьма (как ее называет Кароль? Паучиха Ивица?) — эдак мы скоро с ней по привычке раскланиваться начнем. Последним неспешно вошел еще один мужчина. Силвер слегка вздернул голову и то ли выдохнул, то ли просто подумал, но я все равно услышала: «Финеар…»

— Силвер, — сказал тот, наоборот чуть склонив в приветствии голову.

Я уставилась на Финеара во все глаза. Если вспомнить слова Кароля «жирный слизняк»… вовсе не был его кузен жирным: просто крепкий и плотный мужчина средних лет. Не будь его стрижка такой короткой, темные блестящие волосы явно бы спускались на плечи роскошными — на зависть всем любительницам локонов — кудрями. Кровь ристовских королей сказывалась и в нем: я подмечала в его лице изрядно смягченные, но все же узнаваемые черты Силвера. Финеар был очень привлекателен в своем расцвете мужской силы, ума, энергии и наверняка честолюбия. Такому трудно находиться на третьих и даже на вторых ролях. Аггелусу и Силверу с самого начала следовало быть с ним поосторожнее и либо тщательно продумать, как насытить его неуемную жажду власти… либо, если уж на то пошло, попросту уничтожить. Даже неважно, в открытом ли поединке или подсыпав яду. Или подослав наемных убийц — как делает он сам.

Родственники мерили друг друга взглядами и разговор начинать не спешили: ни сложивший на груди руки король, ни сунувший большие пальцы рук за пояс его неверный подданный. Каждый наверняка думал, что первый нарушивший тишину покажет свою слабость. Охрана стояла, замерев, и, кажется, даже не дышала, а я все больше находила ситуацию не только смертельно опасной, но и слегка комичной. Ох уж этот мой волчий юмор!

Помощь пришла с неожиданной стороны: Паучиха шагнула вперед, волоча по полу пыльную юбку. Она не говорила, а шипела — то ли это обычная ее змеиная манера разговаривать, то ли от старости просто подсели голосовые связки.

— Ну шшшто, видишшшь, он цел и здоров… шшшто бы тебе ни говорили эти болваны!

Оба разом оглянулись на старуху. Силвер криво усмехнулся.

— Ну… не тебе благодаря, ведьма, я цел!

— Что, братец, — произнес Финеар звучным баритоном — его я тоже сочла приятным, — наша Ивица слегка переусердствовала?

— Вовсе нет. Если, конечно, ты хотел получить парализованного, мочащегося под себя и пускающего слюни идиота…

Финеар нахмурился, глянув на ведьму.

— Ты забыла, что я тебе приказывал?!

Старуха оперлась о клюку, прижмурила ящеричные веки и сгорбилась еще больше: приняла неубедительно виноватый вид. Эй, поберегись, парень! Не знаю, кто ей на самом деле отдает приказы, но твоих она слушается, лишь пока они совпадают с ее целями. А цель ее — король. Я прекрасно помнила взгляд Паучихи: наслаждение беспомощностью врага, страстное торжество от того, что он наконец-то в ее власти…

— Ну, я вижу, ты все-таки вполне вменяем и держишься на ногах. Хотя и чуть-чуть… — Взгляд темных глаз скользнул по синякам и ссадинам на лице Силвера, и Финеар закончил не без удовольствия: — Изукрашен.

— А ты потерял одного из своих бойцов, — не остался в долгу Силвер.

Финеар равнодушно махнул рукой:

— Ах, этот… Таких вокруг как грязи…

Интересно, чем они еще померяются? Я вновь тихо присела на дощатую лежанку и приготовилась наслаждаться театром; благо, на меня пока не обращают внимания.

— Итак, — поинтересовался наконец Силвер, — и что все это значит, мой драгоценный кузен?

— А ты как думаешь?

— Ты всегда был очень осторожным и расчетливым ублюдком. Так что этот… поступок я могу расценить только лишь как жест отчаянья.

Голос Силвера был раздумчивым, тон Финеара, только что вальяжно-насмешливый, стал чуть посуше.

— Отчаянья? Да ты бредишь!

Король сочувственно кивнул ему, словно опытный лекарь страдающему, но упорно отрицающему собственную болезнь пациенту.

— Мы же приперли тебя к стенке! Так что тебе оставалось только бежать и либо отказаться от своих планов, либо искать могущественных союзников.

— А с чего ты решил, что у меня их нет?

Мазнув пренебрежительным взглядом по охранникам и Паучихе, король демонстративно оглядел стены камеры, как бы ища этих самых союзников. Спросил с сомнением:

— Надеюсь, ты не полагаешься всерьез на поддержку колдунов? Вспомни, к чему это привело Аггелуса. Их аппетиты воистину безмерны.

Финеар улыбнулся. Белые, очень ровные зубы. Но почему-то от этой улыбки он вдруг перестал быть симпатичным.

— Мои тоже.

Пауза. Финеар заговорил вновь:

— Итак, ты готов подписать отречение? Или мы с тобой еще немного поиграем?

— Ну-у, тут могут возникнуть некоторые сложности…

Финеар вздохнул с подчеркнутым терпением:

— Нисколько в этом не сомневался!

— …как физического… — Силвер продемонстрировал распухшую, кое-как перемотанную тряпками кисть руки, до того спрятанную под мышку.

— Это… это что еще такое?! — Финеар круто повернулся к старухе.

Та тут же с готовностью и удовольствием наябедничала ему на наемников.

— …так и морально-этического плана, — продолжил Силвер, как будто его никто не перебивал.

— Ты еще приплети сюда теологические причины! — фыркнул Финеар.

Силвер задумчиво подергал себя за мочку уха, сказал извиняющимся тоном:

— Я не слишком силен в теологии…

— Да где уж тебе!

— …но сейчас, когда ты столь любезно о ней напомнил, могу сказать: если бы боги хотели видеть тебя на троне Риста, ты бы давно на него взошел. Так что да, проблемы теологического свойства у тебя тоже могут возникнуть.

Я невольно улыбнулась: Силвер в этот момент вновь перевоплотился в велеречивого Человека С Птицей, говоруна, которого невозможно ни переспорить, ни переслушать.

— Пока я вижу проблемы только у тебя! — вполне резонно заметил Финеар. — И у твоей… — сопровождаемый двумя охранниками, он шагнул ко мне мимо повернувшегося следом Силвера, — подружки.

Я сидела, не шевелясь, на топчане и смотрела на него снизу. Финеар изучал меня не спеша, задумчиво — словно некую вещь с секретом, который необходимо разгадать. Я глянула поверх его плеча на Силвера. По-прежнему скрестив на груди руки, тот хмуро наблюдал за нами. Чуть двинул бровью. Что это? Предупреждение? Совет быть поосторожнее? Но я и так всегда осторожна. Вряд ли мои глаза выражали неприязнь, испуг или вызов, потому что в данный момент я как раз раздумывала, какими средствами могла бы написать портрет Финеара. Странно — если Каролю подходит абсолютно всё, даже прозрачная акварель (прекрасно передает цвет его глаз), то для Финеара я смогла подобрать только… тушь? Масло? Хм, стоит попробовать…

— Ну что ж, вполне приятна на вид, — сделал вывод Финеар.

— У вас прекрасный вкус! — Слова вспорхнули с моих губ быстрее, чем я успела их поймать.

Брови Силвера взлетели. Как и брови Финеара. Он изумленно полуобернулся к своему коронованному кузену.

— А она, я посмотрю, штучка с характером! Что ты говоришь? — Он слегка склонился к дергавшей его за рукав Ивице. Поморщился от ее шипения в самое его ухо и вновь взглянул на меня: — Наша Ивица утверждает, что вы оживили любовника одним своим поцелуем! Кстати, мои люди рассказывали то же самое…

— Полнейшая чушь! — заметила я с презрением. — Что за детские сказочки? Вы еще вспомните про волшебный поцелуй принцессы! Силвер просто перестал дышать, и мне пришлось сделать ему дыхание изо рта в рот — так откачивают захлебнувшихся ныряльщиков. Ваши наемники могли бы проделать это сами, если б кто-нибудь из них озаботился наконец выполнением порученного задания. Вместо этого Ивица пытается искалечить его величество, а бойцы заканчивают начатое, сломав ему руку и избив до полусмерти. Вам не кажется, что ваши приказы с удивительной легкостью игнорируются вашими же подчиненными?!

Я замолчала, переводя дух после своей тирады. О да, я всегда осторожна!

Иногда даже слишком…

Добавила — в качестве компенсации:

— Милорд.

Братья смотрели на меня с одинаковым выражением: удивления, перераставшего в гнев. Силвер глубоко и неслышно вздохнул. Финеар сжал губы в тонкую линию: не выносит, когда что-то и тем более кто-то выходит из-под его контроля… Указав, что собственные слуги князя ему не подчиняются, я, по мнению Финеара, прилюдно его унизила.

— Вели своей… художнице придержать язык! А лучше вообще пусть не раскрывает рта, пока ей не разрешат! А ты сам, — он резко развернулся к Силверу, указав на него пальцем, — думай! У тебя от силы пара часов!

И Финеар со всей… еще не королевской ратью покинул нашу камеру. Мы проследили, как закрылась тяжелая дверь, выслушали звук задвигаемого тяжелого засова и уставились друг на друга.

Глава 13 В которой один улетает, а двое остаются

— И что это… было? — негромко спросил Силвер.

— Что именно? — я поставила клетку себе на колени и склонилась к притихшему Джоку, делая вид, что занята исключительно птицей. — Привет, малыш, как дела?

— Эмма. — Голос Силвера раздался прямо над моей головой, и я вынуждена была вскинуть взгляд. Король стоял почти вплотную. Смотрел на меня, сузив глаза. Произнес ровным голосом: — Запомни: ты должна стать невидимой и неслышной. Чем меньше тебя замечают, тем больше у тебя шансов выжить. Я не знаю, что именно ты задумала, но лучше бы тебе от этой мысли отказаться.

Я со вздохом оставила Джока в покое. Отвернулась, уставившись на окно под самым потолком. Ну что ж, он без труда разгадал мой стихийный план — отвлечь внимание, а то и гнев Финеара от своего царственного кузена. Хотя бы на время…

Услышала слегка смягчившийся голос Силвера:

— Я пока раздумываю, сказать ли ему, кто ты на самом деле — похоже, его шпионы этого еще не разнюхали. Оставим на самый крайний случай. Финеар наверняка захочет получить за тебя выкуп или какие-нибудь уступки от твоего отца… а значит, сохранит тебе жизнь.

Ты сам-то в это веришь? Но я спросила про другое:

— Как думаешь, где мы сейчас?

— Судя по долгому подъему и по тому, что это точно, — Силвер обвел взглядом нашу камеру, — не подвалы какого-то дома и даже не тюрьма, а явные казематы, мы в крепости. В Ристе их две: королевский замок и…

— Гнездо Призраков, — закончила я упавшим голосом.

Гнездом Призраков называют останки древнего замка — его строили, когда предки Силвера еще не родились, да и самого Риста не было в помине. Он возвышается над западными районами города, венчая скалистый холм, словно корона с обломанными зубцами. Раньше замок звали Орлиным Гнездом, однако, когда по городу поползли слухи о пропадающих в развалинах людях и о являющихся призраках, замок понемногу сменил имя владельцев. Гнездо Призраков весьма живописно — я с удовольствием рисовала его в разных ракурсах и в разной степени приближенности. Но с наступлением сумерек крепость становится жутковатой. Факелами освещается только расчищенный от камней внутренний двор, а в темных бесконечных переходах, на лестницах, мостиках, в подвалах и казематах можно легко заблудиться даже белым днем. Кроме влюбленных парочек, страстно ищущих уединения, а потому не боящихся ни призраков, ни ледяных сквозняков, здесь обитают бродяги и — наверняка — преступники. Недаром полиция периодически устраивает облавы в Гнезде, а по весне из развалин выволакивают людей, не только замерзших в морозы, но и умерших неестественной смертью.

А теперь это место нашего заключения. И поди попробуй нас здесь найди!

— Думаешь, они с самого начала скрывались в Гнезде?

Силвер скривился: не хотелось признавать, что буквально под самым его хищным королевским носом завелось змеиное кубло заговорщиков.

— Навряд ли. Эрик с полицейскими магами регулярно прочесывает столицу на предмет колдовских ковенов. Но вот Финеара здесь никто не искал… Или он с самого начала запутывал следы, или передумал бежать из страны для спасения собственной шкуры и поиска союзников, потому что получил реальную помощь здесь…

— Ведьмы?

Силвер кивнул.

— Ты была права, они прибегают теперь не только к чистой рунной магии, поэтому и традиционная защита не слишком действенна.

— Паучиха что… и впрямь хотела тебя убить?

Силвер поморщился и потер лоб: то ли почувствовал эхо давешней боли, то ли голова у него раскалывается до сих пор.

— Нет. Скорее всего, просто подчинить. Сделать марионеткой. Покорным идиотом. Не знаю, как только она мне мозги не выжгла… Перестаралась слегка.

Увлеклась-перестаралась? Скорее отвела душу. Я ведь помню взгляд ведьмы — и возбужденный, и торжествующий.

— Скажи, а кто еще знал, что ты не… защищен от колдовского воздействия?

Силвер посмотрел на меня с удивленной полуулыбкой.

— Но я защищен! Защита передается наследнику с королевской кровью. Иначе бы меня давно не было в живых. Да и та колдовская троица легко убила бы меня там, на пристани.

Да ведь почти и убила! Силвер понял мой взгляд.

— Эти амулеты и руны лишь аккумулируют мою защиту. Это как… одежда, укрывающая от дождя. Ты же не умрешь всего лишь от того, что попадешь под сильный ливень?

— А если к ливню прибавятся еще и молнии, град и ураган?

— Тогда к теплой одежде потребуется добавить прочную крышу и крепкие стены. И все это есть… — он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Есть во мне.

— Ну так почему тогда… раз уж ты защищен от магического воздействия собственной кровью, почему не сумел справиться с колдунами?

— Потому что сам я не колдун, — сказал Силвер просто.

Я качнула головой.

— И что вам с вашими чародеями не живется мирно? Мы же как-то со своими ведунами справляемся! Даже мой отец владеет кое-какими колдовскими умениями.

— Это старая и долгая история… — Силвер поднял голову, втянул воздух, словно надеясь почуять запах моря, проникающий в высокое окошко. — Эх, передать бы весточку нашему Эрику!

Полицмейстер наверняка перевернул в поисках короля уже полгорода… Но вот только с какого конца Риста он начал? И есть ли у Силвера время на обыск второй половины?

Разве что…

Я вновь обернулась к клетке. Привычный к человеческим прикосновениям Джок позволил взять себя и моим не слишком ловким пальцам. Я поднесла его к губам, постаралась поймать взгляд маленьких птичьих глаз.

— Джок, лети домой. Предупреди их. Приведи их к нам!

— Погоди-ка…

— Если любишь его, лети! — Я подкинула Джока вверх, не обращая внимания на протестующий возглас и протянутую руку Силвера. Птица сделала круг по камере — мы следили за ней, запрокинув головы, — и, трепеща крыльями, устремилась вверх, к крохотному окошку.

— Джок! — зычно крикнул Силвер.

Птица уцепилась за решетку, повертела головой, чирикнула, словно попрощавшись, и выпорхнула на волю. Силвер тяжело опустился рядом со мной.

— Это… глупо, Эмма! Джок ведь тебе не почтовый голубь. Вряд ли он вообще найдет дорогу в замок.

— Не недооценивай свою птицу, — возразила я, — она же привела меня к тебе! Откуда ты вообще его взял?

— Нашел как-то с перебитым крылом. Может, мальчишки из рогатки подстрелили или попал кошке в зубы. Подобрал, подлечил. Хотел позже отпустить, но…

— Но не отпустил, — закончила я.

— Он слишком маленький, да и отвык жить на воле. Любой коршун, кошка… да просто недобрый человек — и ему конец!

Склонив голову, я смотрела на него с удивленной улыбкой. Спешите видеть: король Силвер выказал свою слабость!

— Ты к нему привязался, да?

Силвер поморщился, но кивнул, хоть и еле заметно.

— Не беспокойся о нем. Он сильнее, чем кажется; ведь птицы пересекают море дважды в год, чтобы вывести птенцов в благодатном месте. А Джок вообще… — я замялась, подыскивая слова: — Мне кажется, он тоже твой талисман. Живой талисман. Да и сейчас ему куда лучше оказаться подальше отсюда. Ему же запросто свернут шею — лишь бы тебе досадить.

Силвер размял лицо, сказал устало:

— Да, может, ты и права.

— Не хочешь отдохнуть?

Он оглядел узкую лежанку:

— Вряд ли мы здесь вдвоем уместимся. Ложись, я посижу.

— Но это тебе нужно набраться сил! — возразила я. — Если ты ослабеешь, погибнем мы оба. Поспи немного.

Силвер нехотя согласился — это доказывало, что он и впрямь скверно себя чувствует, иначе б вряд ли признал свою слабость… С нескрываемым вздохом облегчения вытянулся на лежанке. Я пристроилась возле его ног, оперлась спиной и затылком о ледяную стену. Закрыла глаза. Но и под опущенными веками продолжали мелькать огни, лица и картинки происшедшего сегодня, а в пылающей голове никак не унималась мешанина бессвязных мыслей. Отчаявшись задремать, я открыла глаза. Узкий свет высокой луны проник в колодец нашей камеры. Силвер дышал ровно и глубоко, но из-под полуприкрытых ресниц блеснули глаза. Он наблюдал за мной.

Сказал, протянув руку:

— Иди сюда.

Я заколебалась.

— Не думаю, что это удачная идея!

Он неожиданно ухмыльнулся:

— Эмма, ты слишком хорошего мнения о моей мужественности, если думаешь, что после всего у меня хватит сил на… что-то еще! Просто приляг рядом. Ты тоже устала.

Мы кое-как устроились: Силвер на спине, я на боку у стены, положив голову ему на плечо. Спросила, глядя на сломанную руку:

— Очень болит?

— Да как обычная сломанная кость…

— А почему Финеар так разозлился, увидев твою руку?

— Отречение должно состояться по всем правилам — раз уж он так озабочен его законностью в глазах других правителей. Я праворукий, видишь ли. — Силвер помолчал немного. — Зная Финеара, не удивлюсь, если он отрубит мне правую руку, чтобы объяснить, почему я не смог поставить подпись.

Я содрогнулась, поняв, что Силвер вовсе не шутит. Но если он не сможет подписаться, тогда остается только…

— Я слышала про Королевское Слово.

Если б Силвер мог, то наверняка отмахнулся бы сломанной рукой; сейчас пришлось ограничиться лишь энергичным пожатием плеч.

— Легенда, — сказал он кратко.

Но легенда красивая. Когда Ристом владели короли-маги, фраза: «Таково мое Королевское Слово» означала не просто вердикт, договор или даже клятву, а истинное — так оно и будет. И само бытие изменялось, перестраивалось, подчиняясь этим словам… И не было тому Слову возврата. А сил — физических и магических — оно забирало немыслимо много.

То ли по первой, то ли по второй причине большинство королей Риста за всю жизнь подобной фразы так никогда и не произносили. А с утерей семейного чародейского дара она и вовсе лишилась сакрального и магического смысла и превратилась в формальность. Но опять же имеющую юридическую силу формальность: нечто вроде невидимой королевской печати.

— Конечно, если я не подпишу свое отречение, — Силвер как будто подхватил и развил мои мысли, — меня попытаются заставить произнести Королевское Слово, что подтвердят и запротоколируют… хм, уважаемые свидетели.

— Ну они и без того могут солгать, ведь так?

— Э нет, на это даже Финеар не пойдет! Либо моя подпись под отречением, либо произнесенное Слово! Третьего не дано, поскольку прийти к власти формально законным путем — после моей смерти, убив меня чужими руками, — у него уже не вышло.

Я помедлила и спросила, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ:

— А… как они… как он будет добиваться, чтобы ты…

— Думаю, будут долгие уговоры, логические доводы, запугивание… Ну и пытки, — закончил Силвер обыденно.

Я похолодела. Приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо.

— И ты… ты сумеешь их выдержать?

Силвер следил за лунной полоской на стене.

— Какое-то время. У меня, видишь ли, имеется некоторый опыт… А когда — если — я пойму, что мое тело больше не выдержит и вот-вот сдастся, я…

— Да?

Он перевел на меня взгляд, но лунный льдистый свет как будто остался в его глазах.

— Я остановлю свое сердце. Финеар не станет законным правителем Риста.

Ох! Я вздрогнула, и его рука обняла меня покрепче. Силвер прошептал — словно вечернюю сказку испуганному ребенку:

— Эмма, но это навряд ли — ты же знаешь, как я упрям, а значит, продержусь долго-долго… Давай думать, что наш храбрый и сообразительный Джок долетит до Эрика и подскажет ему, где нас искать. И тогда завтра утром здесь будет тесно от солдат и королевской стражи!

Он старается успокоить — меня! Всхлипнув, я наклонилась и прижалась губами к его груди в разорванной рубашке — там, где под горячей плотью ровно и мощно билось сердце. Силвер вздрогнул, как от укуса, и задержал дыхание, когда я осыпала его грудь вперемежку со слезами быстрыми поцелуями. Прижалась щекой к любимому сердцу, слушая сильные убыстряющиеся удары. Силвер глубоко вздохнул, приподнял пальцами мой подбородок:

— Ах, Эмма, ну почему… так?

В долгом поцелуе смешались страхи, соль моих слез, горечь беспомощности, незаданные вопросы и неполученные ответы, сожаления о том, что могло бы быть, но уже никогда, никогда не случится…

Глава 14 В которой во всем виновата Эмма

Живой талисман, а?

Наплакавшаяся Эмма уснула, обхватив его поперек груди. Он неловко пристроил на ее плечо распухшую и непрерывно мозжащую руку; сложно назвать это объятием, но хоть так… Тепло прижавшегося к нему женского тела одновременно и успокаивало, и будоражило. Согревало.

И пришпоривало мысли.

Конечно, он солгал ей: если бы Эмма сперва дождалась стражи, его душу бы сейчас уже вел совий.[7] Так что княжна оказалась для него тоже чем-то… кем-то вроде живого амулета.

Паучиха не постоит за тем, чтобы нанести удар снова. Ею, в отличие от Финеара, управляет не расчет, а ослепляющая разум ненависть и жажда реванша. Это ясно. Наверняка именно опальные колдуны подтолкнули крайне осторожного кузена к таким решительным действиям: Финеар предпочел бы тайное убийство с собственным непоколебимым алиби, а не похищение короля среди бела дня, да еще в самой столице. Которое, впрочем, тоже закончится убийством. И это ясно. У них уже наверняка разработан убедительный сценарий… куда теперь придется вписывать еще и Эмму.

Женщина, словно услышав его мысли, вздохнула, шевельнулась. Ее растрепавшиеся волосы щекотали ему подбородок. Странно, что им вдвоем вовсе не тесно на столь узкой лежанке. Даже удобно, уютно. Что уж говорить про большую мягкую кровать в его спальне…

До которой ты с Эммой так и не добрался и уже не доберешься. Размечтался!

О да. Немного. О таком всегда стоит подумать.

И он разрешил-таки себе пару минут подумать. Помечтать. Как ясные глаза Эммы подернутся дымкой желания… как она припустит отяжелевшие ресницы, когда он разметает по подушкам ее сияющие волосы, когда сожмет полные груди и скользнет ладонями по стану, по мягкому вздрагивающему животу до округлых бедер. Как она вздрогнет от прикосновения к ее влажному жару и покорно раскроется ему навстречу… манящий запах женщины… стоны и хриплое дыхание… раскаленное тело под стремительно двигающимся его…

Он судорожно вздохнул. Плохая идея. В смысле думать. В смысле об этом.

Потому что ему все больше казалось, что и узкая лежанка сейчас тоже вполне сойдет.

Ну конечно, это Эмма виновата! Легла с ним рядом, прижалась тесно, обняла — и спит себе как ни в чем не бывало; мешает ему строить планы…

Женщина словно опять уловила его мысли: чуть приподняла голову, спросила сонно, не раскрывая глаз:

— Кароль, что…

— Да ничего, — отозвался он с раздражением. — Спи давай!

Глава 15 В которой кормят кашей

То ли планы заговорщиков изменились, то ли это было каким-то особо изощренным замыслом — чтобы мы, все больше нервничая, ждали и ждали их прихода, — но появились похитители только на рассвете. Если второе — совершенно напрасно. Мы к этому времени прекрасно выспались и отдохнули. Во всяком случае, я.

— Эмма, а если нам убраться отсюда тем же способом, что из моего дома?

— Уже думала над этим, но у меня сейчас, — я выразительно повертела пустыми руками, — даже угля нет. Да и не знаем мы с тобой Гнездо настолько досконально. Огромный риск заблудиться в картине и остаться в толще этих стен навсегда.

Хотя, с другой стороны, возможно, подобная участь куда лучше предстоящего…

Силвер молча кивнул. Был он с утра мрачен и неразговорчив. Наверняка ночью сломанная рука не давала ему спать. Да и сами обстоятельства никак к спокойствию и оптимизму не располагали.

Когда загремели засовы, Силвер медленно поднял голову.

— Пожалуйте, ваше величество, — произнес главарь похитителей безо всякой издевки в голосе.

Оглядев почетный эскорт из четверых громил, Силвер потянулся всем своим длинным телом, встряхнулся, словно залежавшийся пес, и легко поднялся с лежанки. Когда один из стражей попытался ухватить его за плечо, бросил, не поворачивая головы: «Не прикасаться!» — негромко, но как-то так, что мужчина отпрянул.

Силвер глянул на меня лишь на пороге — искоса, быстро, словно хотел, чтобы этого никто не приметил. Да и чтобы вообще обо мне никто не вспомнил… Как он тогда сказал: стать незаметной?

Я подошла к выходу из камеры посмотреть ему вслед. Думала, оставшийся главарь захлопнет дверь перед самым моим носом, но тот лишь протянул передо мной жилистую руку — словно шлагбаум опустил. Из-под потертых обшлагов куртки торчали седые волосы.

— Вас пока туда никто не вызывал, дамочка, — заявил он неожиданно дружелюбно. — Так что не торопитесь и тому радуйтесь. И поешьте давайте.

Я машинально приняла тарелку с какой-то кашей и кружку остывшего медовика.

— А его почему не накормили?

— Ну… вашему дружку лучше сейчас не есть. От удара в живот и… прочего… тошнит, бывает.

От его откровенности меня тоже чуть не затошнило. Я глядела на миску в своей руке, уговаривая себя, что это глупо: хоть кто-то из нас двоих должен крепко держаться на ногах, когда представится случай сбежать. Села на табурет у двери и начала заталкивать в себя холодную, крепко соленую кашу. Судя по пригару, ее явно соскребали со стенок котелка.

— Как ваше имя?

Привалившийся плечом к косяку наемник отозвался не сразу. Спросил подозрительно:

— Чего ето?

Я с усилием проглотила непроваренный комок каши.

— Меня зовут Эмма. А вас как?

— Зачем вам? Ну, допустим… Горон.

Я задумчиво облизала ложку. Спросила небрежно:

— Горон, а вы серьезно думаете выбраться из этой заварухи живым? — и принялась доедать краюшку хлеба, неспешно запивая ее медовиком. Тот оказался заправлен бренди — уж и не знаю, от щедрот ли Горона, или наемники таким напитком и пробавлялись. На мой внутренний счет «десять» наемник все же не выдержал:

— Угрожаете вашим дружком, что ли?

— Угрожаю? Я?! — Я даже развела руками в удивлении, прекрасно представляя, как в данный момент выгляжу: измученная перепуганная тетка, глядящая снизу вверх огромными беспомощными глазами.

…Пальцы оглаживали края чашки. Очень острые. С размаху ударить в кадык… не перережет, но дыхание перехватит, закашляется… выдернуть из-под себя табурет, ударить, втолкнуть в камеру, задвинуть засов и…

И что дальше? Пробежаться по всему подземелью, зовя на помощь во весь голос в надежде, что кто-нибудь наверху меня услышит?

— Тогда к чему вы ведете, а, дамочка?

Заинтересовался-таки.

— Вы же знаете, кого именно вас наняли похитить.

Так будет хорошо, не обвиняем: не ВЫ похитили, а вас НАНЯЛИ… Хотя кто этого Горона знает — может, наоборот следует давить, обвинять и приказывать? Или улещивать, сулить и обещать? Двигаемся вслепую…

— Ну, знаю. И чего?

— Исчезновение персоны такого масштаба не останется без последствий. Те, кто организовывал похищение, наверняка выйдут сухими из воды, свалив все на исполнителей. А вот исполнители, — я ткнула в его сторону ложкой, — как раз навряд ли выкрутятся. На мель-то легко залезть, да трудно слезть! Да еще вопрос — останетесь ли вы вообще в живых, — чтобы лишнего не наболтали.

Глаза Горона сузились настолько, что окончательно превратились в щелки. Я добавила наугад:

— Ведь обещанные деньги-то вам до сих пор не заплатили?

— А откуда… С чего ето вы взяли, дамочка?

Я пожала плечами.

— Да все просто: тогда бы вы забрали деньги и ушли. Вы же наемник, а не тюремщик, Горон. Вам не нравится быть тюремщиком. Иначе бы вы пошли сейчас вместе со всеми глумиться над королем.

Горон повернул голову в профиль. Тяжелая выступающая челюсть, нос сломан не единожды. Поглядел в темный коридор. Когда вновь обернулся, на потрескавшихся бледных губах появилась не понравившаяся мне улыбочка.

— С чего вы ето взяли-то? Может, мне просто нравитесь вы. Вы, я смотрю, дамочка аппетитная, — взгляд его пробежался по моему телу, особо задержавшись на груди. — А ваш дружок-король сейчас очень-очень занят и помешать нам не сможет!

Ох… О таком развитии событий я и не подумала. Хоть и должна была. Вряд ли Горон в благодарность за пользование моим… аппетитным телом решит вытащить это самое тело из тюрьмы. Я поднесла к губам почти пустую кружку, подыскивая ответ. Сказать — только попробуйте? Могу ведь и спровоцировать. Запугать местью Силвера — так он короля мысленно уже в могилу закопал и камнем сверху придавил. Так что придется вернуться к нашим табуретам…

Горон продолжал:

— Видать, шибко хорошо вы его ублажаете, раз он бросил своих высокородных шлюшек за-ради уличной художницы! Вы, случаем, не ведьма, а, дамочка? Вон ведь тогда поцеловали его, а он возьми и оживи!

— Ну… — многозначительно улыбнулась я кружке. Пусть лучше считает меня ведьмой; ведь всем известно, что колдуньи могут не только усилить мужскую силу, но и свести ее на нет. Кажется, не я одна сейчас прощупываю почву: Горон ведь ни словом не возразил про деньги и про дальнейшую свою судьбу — видно, и сам об этом уже размышлял. — Силвер из тех, кто никогда ничего не забывает; ни плохое, ни хорошее, — добавила я ему пищи для раздумий. Очень надеясь при этом, что у Горона имеется, чем думать.

— Ну вот, опять вы меня запугиваете, дамочка…

Звук приближавшихся шагов. Охранник выпрямился.

— Эй, Горон, приказано привести туда королевскую девку!

Горон поглядел на меня. В мутно-зеленоватых глазах — ни капли чувств. Как и в низком голосе:

— Ну что, дамочка, и вам тоже пора.

Я допила последние капли и сунула ему миску с кружкой. Очень надеясь при этом, что охранник не заметит пропажи ложки. Вставая, попыталась шевельнуть табурет, чтобы оценить его тяжесть, и вдруг рассмеялась. Горон глянул с подозрением:

— Вы чего ето?

— Да так… — и продолжая нервно посмеиваться над собой, пошла по темному холодному коридору. Хороша бы я была, если б попыталась его поднять!

Табурет оказался привинчен к полу.

Видимо, у местных тюремщиков уже имеется некоторый опыт.

Глава 16 В которой все готово

Все было готово.

Перо. Бумага. Чернила. Двое свидетелей. Один наверняка законник, второй — представитель Единого храма. Силвер нисколько не сомневался, что эти свидетели — не первый попавшийся на улице стряпчий и не юный аколит, похищенный прямо со службы; недаром оба кутались в плащи с низко надвинутыми капюшонами, дабы зоркий королевский глаз не мог их опознать. Как далеко распространилось предательство в его серебряном Ристе? И не он ли сам, увлекшись игрой в поддавки с Финеаром, в этом виноват?

В комнате обнаружилась еще одна предательница: сцепив у груди пальцы, на него смотрела Милена.

— Ну как, — спросил он приветливо. — Теперь ты наконец удовлетворена?

Милена сверкнула глазами и отвернулась, пробормотав что-то.

— Ответь мне только на один вопрос, — продолжал он. — Почему, Милена?

Женщина, не глядя на него, упрямо молчала. Сидевший в кресле Финеар произнес с укоризной:

— Не стоит так уж сердиться на свою любовницу, Силвер! Мы просто привели ей неопровержимые доводы, почему она должна оказывать нам всяческую помощь и содействие.

Силвер задумчиво и оценивающе посмотрел налево. На горевшую жаровню, на разложенные в зловещем порядке щипцы, лезвия, иголки и прочие любопытные инструменты. Финеар проследил за его взглядом и улыбнулся:

— Нет, разумеется, не эти! Эти доводы предназначены для тебя, мой упрямый кузен. Мы просто собирались поведать ристовскому королю, каким это удивительным образом на протяжении стольких лет дама умудряется сохранять свою красоту и свежесть неизменными…

— Милорд, вы же обещали! — негодующе воскликнула Милена, но Финеар продолжил, словно не слыша:

— Кровь младенцев, не попавших под благословение храма, кровь невинных девиц, неосторожно гулявших в безлюдном месте без присмотра старших родственников. Ты ведь знаешь, для чего ее используют в объявленной тобой запретной магии?

— Милена, это правда? — спросил он негромко. Женщина смотрела куда угодно: на стену, под ноги, в сторону, только не на него. — Милена!

Она вздрогнула и наконец встретилась с ним взглядом.

— У тебя было достаточно средств, сил и времени, — произнес Силвер ровно, — чтобы уехать из Риста далеко-далеко. Ты же знаешь, я бы не стал тебя преследовать, даже если б однажды узнал об этом. Но ты предпочла остаться и предать своего короля.

Милена приоткрыла рот, но ничего не сказала, только лишь тихо вздохнула. Он еще мгновение удерживал взгляд темных, когда-то так восхищавших его глаз, потом отвернулся.

— Ты мне неинтересна…

— Зато тебя наверняка заинтересует вот это, — любезно сказал Финеар, указав на набор пыточных инструментов своей по-женски белой ухоженной рукой, от прикосновения которой его передергивало еще в детстве. Уж не предвидел ли тогда мальчишка-Силвер будущее? Или он просто не выносил взрослого кузена за то, как расчетливо тот подставлял своих юных родственников. Да еще и постоянно и умело стравливал их между собой по любому поводу. Тогда и позже все это сходило Финеару с рук. Наверное, поэтому он до сих пор уверен в своей победе…

— Неужели замараешь в королевской крови собственные ручки?

Финеар хохотнул.

— Зачем же? Я выписал прекрасного специалиста. Насколько прекрасного — ты вскоре поймешь, если не предпочтешь, конечно… — теперь он показал на стол с бумагой и пером. Силвер машинально взглянул и туда, на мгновение ощутив себя рыцарем на распутье дорог со зловещим камнем-указателем. Вот только не было сейчас у рыцаря оружия, коня и того, чего ему больше всего хотелось, — возможности повернуть назад.

— Ну что ж, давайте посмотрим. — Силвер шагнул вперед и заметил, как откачнулись от стола свидетели, а пара охранников шагнула вперед, заслоняя своего господина. То, что его, со сломанной рукой, по-прежнему нетвердо стоящего на ногах, все-таки опасаются, доставило королю мрачное удовольствие. Упершись кулаком в стол, он начал зачитывать текст — черновик? — собственного отречения. — Так, что тут у нас? Мы, Силвер Ричард Кароль Орранский, законный повелитель Риста, находясь в здравом уме и в твердой памяти, в присутствии доверенных непредвзятых свидетелей… О, это вы? — остановившись, король отвесил насмешливый поклон еще больше подавшимся в тень доверенным. — Признали за благо отречься от престола ристовского, поскольку… м-м-м, я предполагал, что у тебя более развита фантазия, мой любезный кузен, причины ведь совершенно идиотские… Мы передаем наследие наше кузену нашему князю Финеару Алексесу Бруно Огастэсу Алдейскому… ба, сколько же у тебя имен!.. и благословляем его на вступление на престол Риста… отчего же не благословить, благословлю… Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего священного долга повиновения королю и… дальнейшее бла-бла-бла… Хм… — он искоса взглянул на наблюдавшего за ним Финеара. — В этом тексте имеется лишь одна удачная строчка.

— Какая же?

— Вот эта, самая последняя: «Боги да благословят Рист и его законного короля!»

— Ты можешь написать и свой собственный текст отречения, — ровным голосом предложил Финеар.

Силвер выпрямился и демонстративно побарабанил пальцами по руке, висящей на перевязи.

— Наш законник всегда готов записать его под твою диктовку, — поправился Финеар.

Король кивнул и, заложив за спину здоровую руку, в раздумье двинулся по комнате.

— И что же ты обещаешь мне взамен?

— Жизнь.

— И насколько длинную? — Силвер остановился напротив кресла Финеара и иронично поднял бровь.

— Настолько, насколько ты захочешь ее длить!

Он ухмыльнулся:

— Звучит крайне двусмысленно! Пока я не впаду в отчаянье и не начну молить о смерти, а? И ты не отдашь меня своим возлюбленным колдунам и ведьмам для того, чтобы они подробненько изучили защиту королевской крови?

Финеар сказал нетерпеливо:

— Ты будешь жить под постоянным присмотром, вдали от столицы, в сносных условиях, но будешь жить. И — нет, ведьмы тебя не получат!

Краем глаза Силвер заметил шевеление в том углу, где сидела Ивица, но продолжал смотреть Финеару прямо в лицо. Тот даже не моргнул. Еще и подался вперед, разведя в знак искренности открытые ладони. Губы короля растянулись в усмешке.

— Ну что ж, хорошая попытка. Ведь именно на этом условии они и согласились тебе помогать, а?

Финеар пожал плечами и отвалился на спинку кресла. Сцепил перед лицом руки, украшенные массивными перстнями.

— Ты можешь верить, ты можешь не верить. Но особого выбора у тебя все равно нет. Остается только вот это, — он мотнул головой в сторону палаческих инструментов. — Ты выйдешь отсюда либо калекой, либо мертвецом. Или просто королем, по собственной воле удалившимся на покой. Вот такой у тебя выбор, кузен. Не такой уж маленький, между прочим.

Силвер подошел поближе, с неподдельным интересом рассматривая разнообразные крючки, щипцы, лезвия, цепи и молотки. Палач — широкоплечий мужчина в маске, до того стоявший, прислонившись к стене со скрещенными руками, — сделал шаг вперед, как бы демонстрируя готовность в любой момент приступить к своему любимому ремеслу. Силвер поприветствовал его задумчивым кивком. Замешкавшийся от неожиданности палач опустил голые жилистые руки и довольно почтительно поклонился.

— А скажите, сударь, в чем заключается высшее мастерство в вашей профессии? — поинтересовался Силвер тоном человека, увидевшего нечто весьма занимательное.

Палач вопросительно посмотрел на Финеара и, получив от него кивок, кашлянул. Подумал и вновь откашлялся, прежде чем произнести хриплым от долгого молчания голосом:

— Не дать клиенту потерять сознание или умереть, прежде чем тот заговорит.

Силвер вновь кивнул — уже уважительно:

— Прекрасно сказано!

— Спасибо на добром слове… сударь.

Это обращение, как и дружеская болтовня палача и жертвы, Финеару отчего-то не понравилось.

— Послушай, Силвер, хватит уже тянуть время! Или мы ведем переговоры, или…

Не обращая ни малейшего внимания на нетерпеливого кузена, тот взял и покрутил перед глазами нечто похожее на долото.

— А скажите-ка, милейший, для чего служит сей инструмент?

— Это, — охотно пояснил польщенный его интересом палач, — чтобы, значит, косточки ломать. Например, плюсны там…

— Мне это надоело! — раздался за спиной голос Финеара. — Взять его и приковать к скамье!

— Вот как, — сказал Силвер, зажимая «долото» в кулаке. — Плюсны, значит…

И увидел в глазах собеседника мгновенное понимание. Но палач не кинулся отбирать у него свой инструмент, не шарахнулся, даже не крикнул — лишь отклонился в сторону, уходя от удара.

Но король целился не в него.

Резкий удар выпрямленной рукой с зажатым «долотом» назад, за спину: сдавленно охнул схвативший его за плечо наемник. Силвер отмахнулся от занесенного кулака другого, лягнул и запустил «долотом» в еще одного спешащего на помощь. Жаль, рука у него всего одна, и она нужна, чтобы… Не оглядываясь, на ощупь — у палача, как у истинного профессионала, все инструменты были расположены в идеальном порядке — он ухватил облюбованный треугольный нож без ручки и метнул его в Финеара.

И попал!

Почти…

Кровь хлынула так, как будто зарезали барана. Вскрикнув, кузен схватился… увы, не за горло — за ухо.

А Силвер — опять же, увы — больше палаческим инструментарием воспользоваться не успел…

Когда его, тяжело дышащего, сплевывающего кровью, изрядно помятого, приковали к пыточной скамье, палач, невозмутимо ожидавший конца потасовки в своей излюбленной позе, поприветствовал Силвера безо всякой насмешки:

— Добро пожаловать, — и, помедлив, добавил: — Ваше величество.

Силвер ухмыльнулся ему снизу:

— Ну что ж, попытка была хороша!

— Весьма, — одобрил палач и выжидающе поглядел на своего нанимателя, которому общими усилиями наконец-то удалось остановить кровь.

Силвер тоже изогнул шею, чтобы насладиться видом Финеара с хлопочущими вокруг слугами. Крикнул хрипло:

— Да, я ведь так и не дал тебе окончательного ответа, мой драгоценный кузен! Скажу сейчас: никогда не стать тебе королем Риста! Таково мое Королевское Слово!

Комната стихла, словно люди, находившиеся в ней, разом перестали дышать. Эта ритуальная фраза прозвучала всего второй раз за целое столетие.

…Последним ее произнес король Кевин Мудрый, когда Рист грозилась уничтожить многотысячная хазратская армия.

Осада длилась несколько месяцев, союзники забыли старые договоры и не спешили на помощь, в крепости кончались продукты и начался мор… Уныние и ожидание неминуемой близкой гибели давили на плечи и души осажденных. И тогда король Кевин поднялся в полнолуние на крепостную стену. Оглядел свой разграбленный и разрушенный город: число зажженных вокруг города костров могло соперничать с количеством звезд на небе. И крикнул, простирая над огнями руки: «Вам не одолеть и не взять наш серебряный Рист! Таково мое Королевское Слово!» Да и рухнул замертво, ибо был измучен и телом и душою, а произнесение Слова может отнять не только последние силы, но и саму жизнь.

Но зато назавтра запели военные горны — то опомнившиеся (или испуганные успехом Хазрата) союзники наконец пришли Ристу на помощь…

Однако сейчас ни земля, ни стены не содрогнулись в знак того, что Слово принято и будет исполнено, потому что тот, кто его произнес, не обладал ни истинной силой, ни королевским даром. В комнате послышались нервные смешки. Сиплым голосом отозвался Финеар:

— И что? Кто его слышал? Кто ему поверил?! — и распорядился: — Для начала заставь его вопить от боли! А вы оттащите этого мертвого… ротозея… вон хоть туда, в угол… И, кто-нибудь, приведите девку-художницу!

Глава 17 В которой Эмме ничего не нравится

Горон посторонился, с неуклюжей и совершенно не нужной сейчас галантностью пропуская меня вперед:

— После вас, дамочка!

Я шагнула через порог и сразу остановилась, почуяв запах недавней смерти и свежей крови. Горону даже пришлось подтолкнуть меня пятерней в спину. Я глянула влево, увидела Кароля и, чтобы сохранить самообладание, сразу отвела глаза. Уставилась на сидящего напротив двери Финеара, хотя не различала его из-за пелены мгновенно выступивших слез. Зато Горон успел как следует оглядеться и протянуть задумчиво:

— Да-а, вот и оставь вас на минутку без присмотра… Милорд, а ето… доля мертвецов, значится, к нам отходит?

— Ты всё про деньги… — произнес Финеар сдавленным и хриплым голосом, таким непохожим на давешний роскошный, вальяжный, что я сморгнула слезы и пригляделась к нему попристальней. И поспешила склонить голову, скрывая неуместную и опасную сейчас улыбку. Ай да Кароль! Ты мой король!

Горон со скрипом почесал голову.

— Ну дак, а как? — я заметила, что его речь значительно ухудшилась — он несомненно подыгрывал узурпатору, считавшему его тупым наемником. — Мы ж за денежки на ето дело подрядились, милорд! И только украсть и доставить вам евонное величество, а не торчать тут, пока полиция не нагрянет. Где денежки-то наши?

Я ли его так завела или мои слова оказались просто последней каплей? Пара людей Горона заметно оживилась, поглядывая то на своего вожака, то на нанимателя.

— О боги! Да ни одна полиция нас здесь не найдет! — мученическим тоном отозвался Финеар. — Получите вы свой расчет. Давай девку сюда!

Наемник вновь подтолкнул меня, от раздражения слишком сильно — я чуть не упала, почти пробежав до Финеара.

— Ну что, — сказал тот, указав пальцем, — как тебе это нравится?

Я даже не повернула головы. Картина, которую я увидела с порога, и без того навеки запечатлелась в моей памяти. Полотно ужаса и крови. Черные, бурые и красные мазки. Длинное нагое тело Силвера, распростертое на скамье. Тускло поблескивающие наручники на щиколотках и запястьях — они приковали даже сломанную руку! — и высверки начищенных отвратительных инструментов в руках палача. Склоненные, темные на фоне раскаленной жаровни фигуры палача и Паучихи. Черные тени перекрещиваются на стенах и на потолке, дотягиваются своими длинными хищными пальцами и до нас. Деловитое сопение палача, довольное хихиканье ведьмы, сорванное дыхание и задавленный крик Кароля…

Вместо этого я поглядела вправо — на двух неизвестных персонажей в плащах с капюшонами. На подчеркнуто отвернувшуюся от всего происходящего Милену. А потом уставилась на самого Финеара. Он сидел в кресле с необычайно высокой спинкой: уж не репетировал ли, как вскоре будет восседать на троне? На одежде — темные пятна и подтеки. Голова косо обвязана толстым слоем заляпанных кровью тряпок — полотенцами? Шарфами? Валик обхватывал и шею: интересно, что пытался Кароль с ним сделать? Задушить? Зарезать? Жаль, что попытка оказалась неудачной…

— Ну так как? — спросил Финеар. В сиплом голосе — боль, злость… нетерпение? — Нравится тебе лицезреть своего любовника в таком виде?

— Вовсе нет, сударь, — честно ответила я.

— Хочешь прекратить это?

— Конечно!

— Так убеди его поставить подпись на одном не слишком… не жизненно важном для него документе! И вы оба останетесь целыми и невредимыми!

— Не думаю, что это возможно… — начала я.

Поморщившись, Финеар поднялся и, схватив меня за руку, дернул по направлению к пыточной скамье.

— Похоже, тебе надо рассмотреть все как следует!

Палач при нашем приближении приостановил свою работу, блеснул на меня темными глазами и поклонился. До чего же… учтивое чудовище! Потому что иначе как чудовищным его дело назвать невозможно. Но еще ужаснее была Паучиха. Она погружала в свежие раны короля свои скрюченные пальцы — словно дерево, пускающее корни в воду. Казалось, старуха высасывает его кровь: широко открытые глаза ее горели, на восковом лице появился молодой румянец. Ведьма то ли шептала, то ли напевала какую-то песню — и в такт ее пению тело Силвера дергалось и извивалось от боли.

— Ну что? — через паузу спросил Финеар. На его лице были написаны одновременно и отвращение, и возбуждение: казалось, зрелище пыток равно отталкивает и завораживает его. — Скажи ему! Все зависит лишь от него самого: одно его слово, и все сразу прекратится!

— Кароль, — прошептала я. Слезы текли у меня по щекам, и я даже не пыталась их утереть.

Силвер открыл сжатые веки. Его затуманенный взгляд прояснился.

— О, Эмма… рад тебя видеть…

Ивица с шипением надавила на свежую рану, и Силвер, задохнувшись, выгнулся дугой. Финеар требовательно взглянул на меня. Не знаю, чего они ожидали: что я тут же упаду на колени, в рыданиях умоляя преступников и самого короля прекратить пытки? Или что, обезумев, кинусь на палачей с голыми руками? Я покосилась на зловещий инструментарий. Ну почему же с голыми? Палач перехватил мой взгляд и быстро сдвинулся, заслоняя их своим массивным телом. Пробурчал предупреждающе:

— Не стоит…

Он прав, не стоит. Пока Силвер прикован к скамье, нужно делать ставку не на грубую силу, а на хитрость, тянуть время, надеясь при этом, что его не успеют искалечить окончательно. Я склонилась над королем и накрыла его здоровую руку своей — сентиментально-отчаянное прикосновение для окружающих, но его пальцы шевельнулись и сжались, пряча мой подарок, выскользнувший из рукава.

— Кричи, — посоветовала я Силверу. — Будет легче.

— Не… дождешься. Не раньше, чем ты рухнешь… в обморок.

— Не дождешься!

Он почти улыбнулся:

— Моя храбрая-храбрая Эмма…

Ведьма переглянулась с Финеаром. Быстрый змеиный язык облизнул кроваво-алые тугие молодые губы.

— Кажется, он вешшма привязан к шшвоей подружке?

— О! — произнес Финеар, как будто осененный новой мыслью. — А что, если нам поменять их местами?

Глава 18 В которой Эмма хочет рисовать

Финеар наклонился к самому лицу короля: дыша сквозь зубы, тот смотрел на него снизу. Его кузен прошептал:

— Как тебе понравится, если на эту скамью ляжет твоя храбрая Эмма?

Силвер так резко боднул его головой, что сломал бы князю нос, если бы Финеар не был настороже: он со смешком отпрянул и тут же, скривившись, схватился за свою повязку. Пробормотал:

— Ну, значит, так тому и быть!

Выволок меня на середину комнаты, пошел по кругу, разглядывая оценивающе. Я заставила себя стоять неподвижно, не вертеть головой вслед. Финеар наконец остановился прямо передо мной. Произнес задумчиво:

— Силвер всегда так заботится о своих женщинах — будь то прачка или высокородная дама! Думаю, он будет весьма расстроен, если мы причиним вред его новой подружке. Мы начнем с малого: например, сломаем этот пальчик, — он поднял мою безвольную руку и прикоснулся губами к мизинцу (я содрогнулась и рефлекторно сжала руку в кулак). — Это ведь не помешает ей зарабатывать на жизнь рисованием… пока не найдется следующий богатый покровитель?

Я, конечно, желала переключить внимание с Силвера на что-то другое… но ведь не на собственные же пытки! Нет уж, увольте! Я не только не собиралась их опробовать на самой себе, но и прекрасно знала пределы своего мужества и терпения: уже вскоре я начну молить о пощаде Финеара и проклинать самого Силвера за его глупейшее королевское упрямство.

Я растянула губы в улыбке:

— На всякий случай, если вы забыли — ведь в этой комнате находится еще одна его любовница!

За моей спиной раздался полный неподдельного возмущения возглас Милены. В карих глазах Финеара появилось веселое любопытство.

— Кстати, да, — он повернулся, с улыбкой оглядывая свою соратницу. — Что ж, это открывает нам широкие возможности!

Вскочившая Милена пошатнулась, ухватилась за стол. В ее округлившихся глазах заплескался ужас.

— Милорд! Вы же не собираетесь… Вы не можете!

Вот последнее она сказала зря — Финеар не из тех, кому можно указывать, что он может, а чего нет… Князь нахмурился, резко повернулся.

— Да неужто? — Уселся на свой полутрон, подпер рукой подбородок. — Осталось только решить, кем из вас заняться в первую очередь! Милена — его прошлое, художница — настоящее… Будем двигаться из прошлого в настоящее или наоборот?

— Вот такая благодарность за верную службу, — пробормотала я. Эти слова предназначались вовсе не для онемевшей Милены, а для стоявшего неподалеку Горона. Судя по выражению его лица, он их прекрасно расслышал.

Я шагнула вперед.

— Милорд?

— А тебе что? Решила вызваться первой?

— Я бы хотела вас нарисовать.

Тишину нарушил длинный вздох-стон Силвера. Но относился он не к претерпеваемой им боли, а к моему внезапному предложению:

— О-о-о, Эмма, только не это!

Я не стала переспрашивать, что он имеет в виду: «опять она за свое!» или «ты себе же только хуже сделаешь!» Главное, что после его реплики озадаченный Финеар поглядел на меня уже с любопытством.

— Прямо сейчас?

— А когда еще представится такая возможность? Тем более что вы пообещали в скором времени переломать мне все пальцы.

— Почему я должен позволять рисовать себя какой-то уличной художнице?

Я вздернула подбородок:

— Не какой-то, а закончившей Художественную школу во Фьянте! Между прочим, мои картины скупают известные коллекционеры и…

— Да-да, она прекрасно рисует! — поспешно вставила Милена: ей не больше моего хотелось оказаться на пыточной скамье, а потому чем больше будет сейчас занят Финеар, тем меньше ему придет в голову подобных интересных идей. — Даже король позволил ей себя нарисовать, а вы ведь знаете, как он относится к собственным изображениям… Вы же, милорд, получите портрет, который будет написан в такой памятный момент — момент передачи вам власти над Ристом!

Финеар, как и всякий из нас, оказался чувствителен к лести и намекам на блестящие перспективы.

— Хм. И сколько же времени это займет?

Я поглядела на серый день за окном.

— Пока не стемнеет.

— И что для этого надо?

Был большой соблазн отправить слуг Финеара на поиски редких красок и негрунтованных холстов, но ведь за это время он может и передумать…

— Смотря какой материал и инструмент вы изберете для своего портрета. Для карандаша и угля — несколько больших листов бумаги. Для красок — собственно, сами краски, кисти и готовые холсты. И еще побольше свечей, пожалуйста.

Финеар задумался, и я взмолилась всем богам — своим и Кароля. Боги же наверняка в родстве друг с другом, так почему не напомнить о себе лишний раз всем им скопом?

— Ну что ж… — Он подозвал своего человека и отдал ему вполголоса какие-то распоряжения. Подарил мне беглую улыбку: — Но если ты решила таким образом просто протянуть время, то совершенно напрасно. Палач, довольно бездельничать!

— Я лишь ждал, не придется ли мне менять клиента, — прогудел тот в свое оправдание и вновь принялся за работу.

Глава 19 В которой Эмма рисует

…Я сидела перед собственным этюдником и гадала, кто кого здесь обманул: люди Финеара просто-напросто принесли из галереи все мои вещи — от этюдника и папки с бумагой до плаща.

…Значит, все-таки тогда следили за мной, а не за Силвером; я была просто ничего не подозревающим живцом. Если б я не вышла из дворца, король бы не отправился за мной следом, его бы не взяли в плен и сейчас не пытали бы и… И я решительно прекратила самобичевание (может, еще придется получить натуральных плетей от Финеара!). Королю самому не мешает наконец не только обзавестись нормальной охраной, но и бросить скверную мальчишескую привычку удирать от нее же!

— Ну так что? — поинтересовался Финеар. — Когда ты наконец приступишь к портрету?

— Уже, — отозвалась я, не задумываясь. — Я выбираю колористическое решение, подходящее для вашего будущего образа.

Финеар со значением поглядел на тусклое окно.

— Осенний день короток… Поторопись же!

— Тогда обойдемся без красок, — решила я. — Уголь — не лучший материал для передачи черт такого гладкого красивого лица, но за неимением времени…

— Ты собираешься изобразить и вот это тоже? — поинтересовался Финеар, двумя пальцами брезгливо оттягивая свою окровавленную повязку.

— Вовсе нет. Одежда ведь не главное, вы же понимаете! Король и в лохмотьях, и даже, — я стрельнула взглядом в сторону Силвера, — даже нагой все равно остается королем.

Финеар намек, конечно, понял, но одернуть наглую меня не успел — я тут же начала распоряжаться:

— А теперь попрошу вас занять удобную позу и по возможности стараться лишний раз не шевелиться!

Я сосредоточенно изучила князя и падающие на него тени, попросила переставить пару свечей и вновь уставилась на свою нежданную модель. Да, кажется, это обещает быть интересным и очень необычным для меня опытом…

— Начали! — скомандовала я скорее нетерпеливо завозившемуся Финеару, чем самой себе.

Через некоторое время князь устал сидеть в молчаливой неподвижности и спросил — весьма любезно:

— Вам не помешает, если мы будем с вами беседовать во время процесса рисования?

Был большой соблазн ответить: помешает, и еще как! Но следовало же чем-то занять собственные мысли и отвлечь внимание Финеара от короля, потому я согласно кивнула.

— Вы кажетесь весьма разумной особой…

Начало настораживает: обычно к такому комплименту прибегают, чтобы заставить собеседника перейти на сторону оппонента. Я ограничилась каролевским: «Вот как?»

— И потому попробуйте рассудить нас с кузеном непредвзято, — продолжил Финеар вкрадчиво. — Разве я не имею права претендовать на ристовский престол?

Я хмыкнула:

— При живом-то и законном правителе?

— Ну первое всегда возможно исправить, — возразил Финеар, и я закусила губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще провоцирующее. Отвлечь, а? — А второе можно и оспорить.

Я подняла брови.

— О, вот как? Я и не подозревала, что Силвер занял трон незаконно. Ведь он родной брат короля и…

— О нет, с точки зрения родства все выглядит правильно! Но вот с другой… Силвер вовсе не хотел становиться королем. Его вполне устраивала роль полководца и стратега, а скучные бюрократически-хозяйственные государственные проблемы — это не про нас, ведь так, мой боевой кузен? — Финеар, не поворачиваясь, слегка склонился в сторону пыточной скамьи, словно ожидая ответа. — Ведь ты сам говорил такое, и не раз! Но дело не только в этом. Ты ведь знал, Силвер, что уязвим и ущербен, несмотря на весь свой блистательный военный опыт!

— Но тем не менее, когда пришла его пора…

— Не перебивайте меня, я еще не закончил! Короля Риста делает королем не только родство с правящим родом, но и сама королевская кровь. Вы слышали об этом?

— Что в ней имеется защита от магии? Да, кое-что…

— Защита? — Финеар изогнул бровь, став в этот момент пугающе похожим на своего кузена. — И вы никогда не задавались вопросом, отчего же тогда ваш любовник увешан амулетами с головы до пят?

Уголь замер в моих руках, и Финеар торжественно кивнул мне.

— Никогда?

— Что вы хотите сказать? Что Силвер… он…

Финеар снисходительно улыбнулся:

— Разумеется, мой кузен — вовсе не бастард, а вполне законный отпрыск семьи Орранских королей. Вот только его м-м-м… дар в нем умер, даже не родившись. Уже Аггелуса хватало лишь на редкие эффектные магические фокусы во время всенародных праздников. На ристовском престоле давно уже не появлялись владыки, подобные древним легендарным королям. Король, защищенный от чародейских проказ, король-маг… Вот кто был когда-то настоящим повелителем Риста, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Силвера. — Этот же увешанный магическими побрякушками вояка, лишенный истинной силы крови, имеет ровно столько же прав на престол, что и любой из нас! Поэтому я не считаю себя узурпатором и с тем же успехом могу претендовать на трон. Разве я не прав?

Как ты ни ворочай, а шлюпка корабля всегда короче. И ты еще считаешь себя настоящим королем? Я пожала плечами и вновь взялась за уголь.

— Прошу прощения, милорд, но мне своим слабым женским умом не понять вашей высочайшей логики. И, с вашего позволения, я бы лучше рисовала вас молча, не отвлекаясь.

Следующую пару часов я просто не заметила.

Нет, я видела, что вокруг ходят люди, замечала, как в комнате постепенно темнеет. Слышала вопли Силвера — он последовал-таки моему совету и перестал строить из себя безмолвного героя, который скорее откусит себе язык, чем застонет от боли. Правда, выкрикивал он исключительно ругательства и проклятья — на самых разных языках, которые, судя по кислому виду Финеара, тот тоже знал. Так как силверовская командирская глотка была просто луженой, охрипнет он еще не скоро — и это радует. Раз пока его хватает на такой ор, силы короля еще не на исходе. Вот если он замолчит…

Пару раз подходила Милена: она явно волновалась не столько о том, получится ли портрет, сколько чем это для нее обернется. Она даже попыталась добиться моей поддержки — хотя бы моральной.

— Осуждаете меня, Эмма? — спросила отрывисто.

Я мельком взглянула на нее и вновь уставилась на рисунок.

— А что это меняет?

— Да бросьте! Знай вы все мои обстоятельства… еще неизвестно, как бы вы сами поступили на моем месте!

— Думаю, — я со всем тщанием смахнула излишки угля, — если бы вы пришли с этими вашими обстоятельствами к королю…

— Ах, бросьте! Вы просто не знаете, каков Силвер в гневе! Разит и правых и виноватых! Да от него даже его невеста в ужасе сбежала, уж на что девица была из Волчьего княжества!

В пытках как раз наступил перерыв — притомившийся от трудов праведных палач громкими глотками пил воду. Слышно было лишь тяжелое сорванное дыхание Силвера и монотонное пение Ивицы, от которого у меня волосы вставали дыбом. Я помедлила, прежде чем произнести негромко:

— Она просто не знала, от чего и от кого отказывается…

Милена презрительно фыркнула:

— Ах, ради всех богов, вы просто невыносимо сентиментальная особа! — и метнулась по комнате. Экзотическая птица, нелепо-яркая посреди стаи черных воронов. Жаль, что я ее так и не нарисовала…

Постепенно ко мне подтянулись зрители — именно те, на кого я и рассчитывала. Двое оставшихся в живых наемников; потом люди Финеара. Даже один из безмолвно сидевших за столом поднялся, как бы размять ноги, дошел ко мне бочком, держась стеночки, да так и остался за моей спиной. Они просто стояли и смотрели. Я слышала их дыхание, скрип сапог и шорох одежды, когда кто-нибудь менял положение. Они не переговаривались и не обменивались впечатлениями, но даже спиной я чувствовала, как растет их напряжение и недовольство. Торопливо простучавшая каблучками по комнате Милена обогнула этюдник, взглянула, застыла и выдохнула:

— О!

После этого возгласа и Финеар отвлекся от безрезультатной перебранки со своим упрямствующим царственным родственником. Взглянул на молчаливую группку за моей спиной.

— На что это вы там все уставились?

Я услышала над своей головой угрюмое — голос не опознала:

— Смотрим портрет, значит. Ваш, милорд, то есть.

— И что? — Финеар зашевелился, выпрямился, разминая затекшую от неподвижности спину. — Портрет готов?

Глава 20 В которой дерутся все

Я ощутила дурноту от внезапной паники: нет-нет, потяни еще! Хоть немного! В то же самое время взгляд, брошенный на портрет, подтверждал: то, чего я хотела, я уже добилась, и продолжать дальше не было никакого смысла. Финеар меж тем неспешно приближался ко мне, говоря на ходу:

— А вообще вы удивительно хладнокровная штучка — так невозмутимо рисовать, когда ваш любовник буквально в двух шагах от вас вопит от боли…

— Бранится, — машинально поправила я. И замерла в ожидании, не сводя глаз с портрета.

Финеар обогнул меня и остановился. Пару минут ничего не происходило — люди у меня за спиной сдерживали дыхание в ожидании, Финеар смотрел. Потом из-за моего плеча появилась рука с растопыренными пальцами, содрала лист, скомкала и отшвырнула в сторону.

— Ты… девка, пасквили на меня вздумала рисовать?! Да как ты посмела?

Я ожидала удара и потому успела слегка уклониться, но оплеуха все равно скинула меня на пол.

— ФИНЕАР!

И без вопля Силвера у меня в ушах зазвенело; щека одновременно пылала и онемела и, казалось, разом распухла вдвое. Я увидела шагнувшие ко мне ноги в мягких кожаных сапогах, попыталась отползти, но дорогу им заступили кривоватые ноги, обутые в грязные потертые ботинки. Горон кашлянул надо мной, прочищая горло.

— Милорд!

— Ты что, за нее заступаешься?!

— Ни в коем случае! Лупите вы там, кого пожелаете, а я только всё насчет наших денежек…

— Да будут тебе деньги! — рявкнул Финеар.

— Когда же?

— Скоро! Вот только с этими разберусь…

— Но…

— Ты мне уже надоел! — Финеар махнул рукой, и один из его людей приставил пистолет к боку главаря похитителей. Пробурчал:

— Слыхал, что тебе милорд велел? Молчи и жди!

— И конечно, дождешься… когда тебя скинут вниз со стен Гнезда Призраков, — закончила я с полу. Оба посмотрели на меня хмуро, сознавая мою правоту.

— Си-и-илвер! — вдруг завизжала Милена.

Горон тут же, словно по команде, ухватил охранника за руку, выкручивая у него из пальцев пистолет. И тому и другому кинулись на помощь соратники, возле дверей моментально образовалась куча-мала. Я поспешно отползла подальше и поднялась на ноги. Ругань, хаканье, вскрики… выстрел, люди расступились, выпустив из свалки мертвое тело, и сцепились вновь.

Милена продолжала верещать, и я наконец увидела, что было тому причиной.

Силвер уже не лежал, а сидел на пыточной скамье и с помощью какого-то железного прута пытался раскрыть кандалы на ногах. Согнувшийся палач пошатывался, держась за залитое кровью лицо, и время от времени тряс головой, как всхрапывающий конь. Ага, пригодилась-таки моя ложечка! Ведьмы нигде не было видно. Хорошо бы ее успокоили как следует. Или навсегда упокоили… Я увидела метнувшуюся к королю фигуру.

— Силвер! Берегись!

Тот вскинул руку с прутом — как раз вовремя, чтобы успеть отразить удар Финеара. Я с облегчением убедилась, что король успел уже освободиться от оков. А дальше… Дальше я замерла в нерешительности.

У Финеара было преимущество в виде обеих здоровых рук, зато Силвера вел гнев, сводивший это физическое преимущество на нет. Я бы и хотела ему помочь, но… Мужчины бились так, что было ясно — это их и только их дело. Любой вмешавшийся мгновенно бы стал врагом обоих.

Так что оставалось только убраться от греха подальше от обеих групп дерущихся. Милена вон и вовсе залезла на стол, подобрав юбки, будто спасаясь от нашествия мышей. Одна из молчаливых особ в плаще забилась в угол, второго вообще не было видно — то ли его захватило водоворотом драки, то ли он под шумок удрал в более спокойное место. Не мешало бы и нам с Силвером последовать его примеру. Вот только неясно пока, кто все-таки одержит верх: сторонники Финеара или мы…

Глава 21 В которой появляется ложечка

Он лежал в коконе, сотканном из призрачных снов и повторяющегося эха фразы-ключа, которая обычно вводит его в транс: чему-чему, а этому даже не обладающих Даром королевских отпрысков обучить сумели. Как и множеству движений и слов, которые должны были управлять королевской магией, но из-за ее отсутствия превратились в набор бессмысленных звуков и сложных связок жестов, напоминающих бой с тенью. Да, мы отбиваемся и нападаем на противника-тень, но никогда не встретимся с нею, обретшей плоть…

Силвер не досадовал на отсутствие у себя магического дара. Ну разве что в раннем детстве. Как оказалось, у него имеется множество других полезных достоинств, которых нет у остальных братьев; даже у Аггелуса с некоторыми проблесками чародейского таланта. Главное, что продолжает действовать защита королевской крови, что никто из недобрых волшебников никогда не сумеет задурить ему голову и отвести глаз!

А потом у него появилась Площадь.

А после нее — весь город.

А потом нежданно-негаданно ему на плечи обрушилась вся страна… Тут уж не до сетований на то, чего не имелось с самого рождения, тут впору оплакивать то, что ты потерял!

Транс — очень полезная штука. Ты можешь отдохнуть всего за пять минут, пусть даже перед этим провел на ногах несколько суток. Можешь отпустить измученный разум, безуспешно бьющийся над решением какой-то проблемы, и догадка явится к тебе, словно на ладони, такая простая и изящная.

Или можешь спрятаться в трансе, укрыться от невыносимой боли ран, полученных в бою… или при пытках.

На этот раз пытались сломать и его трансзащиту. Иногда Паучихе это даже удавалось, и тогда боль пронизывала все его тело, заставляя корчиться, выгибаться, прикусывать губу до крови, чтобы задавить рвущийся на свободу отчаянный вопль…

Но все равно Силвер смотрел на происходящее с ним словно со стороны, издалека, как будто из будущего, когда стихнет уже острая боль и зарастут старые раны. Думал безо всяких эмоций, что при первом же удобном случае обязательно убьет Паучиху — никаких законов, договоренностей и прочих человеческих благоглупостей для нее не существует. Финеар… ну Финеар пойдет под суд за покушение на жизнь и здоровье законно правящего короля Риста и за попытку узурпировать трон. Оставалось сейчас всего ничего — выжить и найти способ выбраться из этой ситуации. Может, вместе с защитой от боли транс даст ему и решение…

Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире, а потом проникло и в его кокон: словно все пространство пронизали новые линии энергии, появились новые цвета и оттенки, прозвучали и запели новые ноты; проснулись и обострились чувства.

Решение пришло само.

На собственных ногах.

В женском теле.

Пришла Эмма.

Теперь ему уже нельзя было оставаться в стороне. Надо возвращаться, чтобы наблюдать, выжидать… пытаться контролировать ситуацию.

Выход из транса на этот раз он выбрал постепенный, медленный — и все равно болевой шок едва не отправил его в забытье, из которого уже можно было не вернуться.

Но он вернулся. Нельзя же оставлять Эмму одну!

Он не слишком четко видел ее лицо, но ему показалось, что женщина плачет. Силвер понадеялся, что плачет она из-за него (ха!), а не оттого что кто-то ее успел обидеть, пока он… отсутствовал. Улыбнулся, ну или хотя бы попытался (очень уж ощущения от пыток были… разнообразными) — во всяком случае, его гримаса Эмму не напугала. Хотя ее вообще трудно запугать. Попытался успокоить и подбодрить парой приветливых слов…

А Эмма, как всегда, оказалась на высоте! Велела не терпеть боль молча, как мальчишке, желающему выказать себя героем, орать, если хочется. И сунула в руку металлический предмет. Он машинально скрыл его от посторонних глаз, прежде чем успел понять, что же это такое.

Ложка. С очень прочной и твердой ручкой, которая не гнется, когда расшатываешь-разгибаешь ею металлический наручник. С острым концом и острым же краем, которым можно подпиливать толстый кожаный ремень…

А при этом еще приходится орать от боли, собачиться с Финеаром, приглядывать за рисующей Эммой (ну, что ты там еще задумала, моя волчица?) и ждать, ждать, ждать подходящего момента…

Благо что палач пока не успел искалечить его окончательно: например, не дошел еще до дробящих кости инструментов. И благо что, соблюдая писаные правила своего устава, каждые сорок минут делал перерыв, дабы привести клиента в сознание, дать ему возможность подумать и ответить на вопрос нанимателя. Да и самому передохнуть. Палач иногда даже отгонял от Силвера старуху-ведьму, когда та чересчур увлекалась причинением ему мучений — на это она мастерица, да-а-а. Вот за последнее король был готов простить ему… многое.

Момент настал, когда Финеар ударил Эмму. Взметнувшуюся обжигающую волну гнева Силвер выплеснул лишь в окончательно сорвавшем глотку вопле «Финеар!», а сам расчетливо выждал, когда палач отвлекся на шум и свалку, и лишь тогда сжал кулак и рванул на себя наручник. Подпиленные ремни лопнули, металлический браслет нехотя разжал пасть, выпуская из своих тесных тисков окровавленное запястье. Силвер выхватил у зазевавшегося палача докрасна раскаленный с одного конца металлический прут, ударил им мучителя, отдернул обратно… Палач качался и пятился, хватаясь за лицо: кажется, в глаз угодил… Силвер резко развернулся и обрушил прут на Паучиху — та безмолвно рухнула на пол.

Среагировав на чей-то крик, успел отбросить кинувшегося на него Финеара…

Еще несколько секунд возни с кандалами — и он встал навстречу брату.

Глава 22 В которой ведьма встает

Никто из дерущихся и напряженно за ними наблюдающих не заметил, как поднялась на ноги оглушенная Силвером ведьма. Я оглянулась, только когда Финеар заорал:

— Нет! Ивица! Не надо!

Ведьма застыла у стены, вскинув напряженные руки со скрюченными пальцами — ни дать ни взять старый корявый карагач без листвы. Это впечатление подчеркивала и растущая гигантская черная тень за ее спиной. Широко раскрытые глаза торжествующе горят, на щеках румянец — да, знатно напоили ее сегодня королевскою кровушкой! Уж не из тех ли она злых ночных духов, что высасывают жизнь из беззащитных перед нечистью спящих?

Руки и тело ведьмы мелко дрожали, но не от усталости — вибрировали от переполнявших ее сил, энергии, которая струилась по распрямившемуся и странно удлинившемуся телу. Кажется, синхронно с ней дрожали и сами стены подземелья. Распущенные седые волосы извивались в воздухе, словно ленивые змеи. Их кончики искрили, как натертая шерстью эбонитовая палочка, да и сами ногти и пальцы тоже начали светиться зеленым…

— Нет! — в тревоге кричал Финеар. — Не надо, Ивица! Только не здесь!

Паучиха его не слышала. Запрокинутая голова ее опустилась, светящиеся белым огнем глаза-факелы нашли врага… Ведьма торжествующе ухмыльнулась. Руки завертелись, лепя из воздуха зеленоватый искрящийся шар — он рос, как снежный ком, разгорался, становился просто ослепительным…

— НЕТ!

Даже дерущиеся замерли от этого вопля, но остановить колдунью было уже невозможно. Хохотнув, Ивица коротко размахнулась и швырнула огненный шар в короля. В самом своем полете шар распухал, заполняя комнату зеленым свечением, как будто мы погружались в морскую глубину.

Ох…

Время замедлилось — мы все просто застыли, шар летел и летел. А Силвер…

Король вскинул над головой руки, словно в некоем танце: медленно кружатся скрещенные кисти рук со сложно сплетенными пальцами. Я едва удержалась от желания протереть глаза — его запястье, окутанное золотистой дымкой, как будто и вовсе не было сломано! Силвер и навстречу огню шагнул-то, как танцор — вскинутое колено, прямая спина, руки, беспрерывно движущиеся в только ему слышном ритме. Изогнулся. Застыл на одно бесконечное и мимолетное мгновение…

И обрушился руками, всем корпусом вперед, точно двинув перед собой невидимую массу воздуха. Невидимую, но вполне ощутимую: столкнувшийся с ней колдовской шар заискрил, сплющился, растекся зеленой кляксой, ища брешь в призрачной защите. Ивица тоже подалась вперед — из ее растопыренных корявых пальцев-сучков невиданными побегами прорастали тонкие огненные молнии, вонзавшиеся в прозрачный щит. Колдовской огонь воспрянул, уплотнился, надавил сильнее. Оскаленное лицо Силвера исказилось от напряжения, на выпрямленных руках выступили жилы, застывшее тело превратилось в мраморную скульптуру… Прямо бери его, рисуй и лепи!

Если б можно было ему как-то помочь! Но и сейчас, как в драке с Финеаром, это был только его, королевский бой… Я взглянула на князя — бледный, застывший, тот следил за происходящим с отчаяньем. Значит, королевский дар умер, да, Финеар? Чьей победы ты сейчас боишься больше?

Силвер все сильнее изгибался назад, хотя с места не сходил: сдвинься он сейчас хоть на дюйм, хоть на волосок — и его поражение станет неизбежным… На лице Паучихи, превратившемся от натуги в обтянутый кожей череп, проступала торжествующая и безумная, безумная усмешка. Она резко хлестнула вскинутыми руками, словно полоснула когтями воздух. Силвер вздрогнул, зашипел, и я увидела на его груди мгновенно проступившие глубокие царапины. Десяток царапин.

Ах ты… мер-рзавка! Мало ему от тебя на пыточной скамье досталось?! Я наклонилась, схватив первый попавшийся под руку предмет — им оказался свиной пузырь с налитой в него драгоценной красной краской, — и со свирепым: «Подавись, ведьма!» — швырнула его в Паучиху. Пузырь врезался в стену, окрасив ее стекающей кровью. Второй «снаряд» ведьма встретила на излете — отмахнулась небрежным движением руки. Желтая краска взорвалась, осыпав шипящими раскаленными брызгами все окружающее, в том числе и меня.

Зато Силвер успел воспользоваться тем, что ведьма на мгновение отвлеклась. Принял тяжесть «щита» и огня на грудь и мощным (даже со стороны чувствовалось, каких усилий ему это стоит) толчком отбросил колдовское пламя вперед и вверх. С грохотом, от которого содрогнулось все Гнездо Призраков, огонь столкнулся с камнем. Все замерли: мы-зрители, шатающийся от усталости Силвер, ведьма со вскинутыми руками…

Мгновение ничего не происходило.

Потом по потолку пошли трещины.

Ой-ой, подумала я, ой-ой-ой…

Глава 23 В которой все бегут

Паучиха еще не поняла, что проиграла и что вот-вот сейчас произойдет. Руки по-прежнему задраны, оскал — во весь беззубый рот, но во взгляде взамен ярости и триумфа проступает растерянность…

Зато он понял сразу. Схватил за руку Эмму.

— Бежим!

Упрямая художница все-таки затормозила у опрокинутого этюдника, похватала одной рукой то да се. Они чуть не столкнулись в дверях с самым сообразительным из наемников — остальные еще жались к стенам или, опрокинутые содрогнувшимся подземельем, пытались подняться с пола. Силвер оглянулся на пороге на жуткий треск и грохот: начал рушиться потолок. Ведьма стояла, как прикованная к месту, заслоняясь от сыпавшихся камней тощими старческими руками, в которых не было уже ни сил, ни чар. Финеар медленно пятился от своей соратницы.

— Да бегите же, идиоты! — крикнул им Силвер, развернулся и понесся с Эммой по темному коридору. Если это можно назвать «понесся»… Раскачивается то ли коридор, то ли его самого так качает: пол ли дрожит под ногами, или гудят отбитые ноги; в ушах гул то ли от потери крови, то ли от рухнувшего в… «пыточной» потолка. Продолжавшего рушиться и дальше. За спиной — топот, надсадное дыхание и возгласы очухавшихся людей Финеара, а может, и самого Финеара…

Детьми они изучили Гнездо Призраков вдоль и поперек, но эти самые казематы каким-то образом пропустили. Теперь приходилось ориентироваться лишь на топот впереди — наемник бежал вполне уверенно, не тормозя перед выбором налево-направо, значит, вольно или невольно, но выведет и их самих…

Бегущих следом уже не было слышно: или отстали, или свернули в ответвления коридора. Или все звуки заглушал следующий по пятам гул. Они свернули за метнувшейся в сторону фигурой и — наткнулись на стену. Тупик?!

— Как же… — Эмма дрожащими руками ощупывала стены. — Куда он делся?!

Наверное, на бегу они пропустили нужный поворот. Силвер выглянул в основной коридор и отпрянул: стены и потолок содрогались и схлопывались, как поставленные стоймя, а потом уроненные карты.

— Эмма…

— Эй, дамочка!

Оба вскинули головы на раздавшийся сверху голос.

— Давайте, лезьте живо, я вам руку подам!

— Но как?!

Силвер нащупал на уровне плеч железную скобу.

— Эмма, давай, быстро!

Женщина сунула за пазуху свои спасенные сокровища, оттолкнулась от его подставленных колен и начала проворно взбираться наверх. Не забыв скомандовать при этом:

— Ты за мной! Быстро!

Как скажешь, Эмма, как скажешь… Уговаривать меня сейчас не надо. Он ухватился, подтянулся, скользя мокрыми от крови подошвами по стене. Еще рывок, еще… Так! Вот и он на лестнице. Шахта явственно содрогнулась, накренилась, как пьяная… или у него голова поехала? Он вскинул глаза и увидел высоко над собой ослепительный свет. Быстро-быстро перебирая одной рукой (проклятая магия, раз уж ты так неожиданно меня навестила, не могла продержаться подольше?!) и ногами, двинулся к нему.

К свету. К выходу. К спасению.

Шахта ходила ходуном, и Силвер очень боялся, что сейчас она сложится, подобно коридору. Погребет его… Как Паучиху. И будут они… ха… два враждующих призрака… чуть не сорвался… вечно охотиться друг на друга… ох-х… в Гнезде Призраков… Еще чуть-чуть… еще… еще!

До света осталось всего ничего, когда Силвер обнаружил, что скобы кончились. Вернее, только что здесь была скоба… которая полетела вниз, едва он до нее дотронулся. А до края шахты осталось… нет, не допрыгнуть… даже если встать на самую последнюю ступеньку.

В шахте потемнело: кто-то заслонил собою свет.

— Силвер! Хватай меня за руку! Скорей!

Он устало мотнул головой.

— Ты меня не вытянешь, я очень тяжелый. Уходи.

— А я очень сильная. Ну!

Шахту встряхнуло, и он уперся рукой и плечом в противоположные стены, чтобы не свалиться.

— Силвер, что я тебе сказала! — крик у Эммы получился одновременно и угрожающий и жалобный.

— Уйди, а то свалишься… вместе со мной.

Неожиданно раздался еще один голос:

— Он прав. Посторонитесь-ка, дамочка. — Свет мигнул. — Эй, вашество! — Силвер вновь задрал голову и обнаружил перед самым носом спущенный сверху ремень. — Суй руку в петлю. Так, хорошо. Теперь на счет три отталкивайся и прыгай. Мы тебя живо вытянем. Ну, раз, два… Три!

Скоба под ногами подалась и полетела вниз. Но Силвер, поднимаемый вверх короткими рывками, уже висел на ремне, ногами отталкиваясь от качающихся, как будто пружинящих стен шахты. Еще. Еще немного… Наконец он смог уцепиться за край… а там и перевалиться через него, обдирая при этом себе грудь и живот. Но не свалился в изнеможении, как ожидала парочка его спасителей, а, бросив: «Бежим!» — припустил, то и дело оступаясь и поскальзываясь, прочь от рушившейся шахты. Земля ходила ходуном под ногами, кто-нибудь из них троих постоянно падал, его поднимали и бежали дальше…

Глава 24 В которой король говорит: «Эть!»

Наконец заполнив камнями пустоты каземата в своем чреве, Гнездо успокоилось и застыло. Правда, в развалинах образовалась внушительная впадина, как раз на краю которой они остановились. Силвер шатнулся и полуопустился-полушлепнулся на камень — очень вовремя, иначе бы не по-королевски просто рухнул плашмя. Эмма глядела на провал широкими глазами.

— И что… их всех засыпало?

— Ведьму точно… сам видел. Обрушившимся сводом. Остальные… — Силвер задрал голову, поглядел на наемника. — Там же еще были выходы?

Тот стягивал с себя широкую куртку.

— Несколько. Но этот был самым ближним. Давай привстань, вашество, а то яйца застудишь.

Силвер только сейчас понял, почему ему так неудобно: конечно, сидеть голой задницей на ледяном камне… Укутался, на что куртки хватило. Внимательно поглядел на заросшего бородой наемника.

— А с чего это ты нас спасаешь, а не убиваешь?

— Так мне дамочку, — тот коротко мотнул головой на Эмму, — не заказывали. Да и за тебя, вашество, — наемник осклабился, — тоже денег не заплатили.

Силвер согласился, что это вполне логичный довод, и стал благожелательно наблюдать, как по полуразрушенным стенам, через завалы, к ним спешат люди в форме стражников.

Разумеется, Эрик его нашел. Хоть и несколько сегодня подзадержался.

— Ваше величество! — подбежав, запыхавшийся Фандалуччи застыл, глядя на него, а потом медленно опустился перед ним на колени. — Силвер…

— Доброе утро, Эрик, — сказал он и сощурился на серое небо слезящимися с отвычки глазами. — Или уже день?

Взгляд полицмейстера с ужасом метался по его прижатой к груди сломанной руке, по окровавленному, покрытому порезами, ссадинами и ожогами телу.

— Силвер… Я даже боюсь к тебе прикоснуться!

— Это ерунда, — произнесла Эмма дрожащим от усталости и непролитых слез голосом. — Ничего, с чем бы не справился хороший лекарь. Но лекарь нам нужен поскорее!

Он слабо улыбнулся: разумная Эмма! Неистовая Эмма. Хитрая Эмма.

Моя обожаемая Эмма…

— Как вы нас нашли?

— Твоя сумасшедшая птица влетела к тебе в спальню и орала там до тех пор, пока меня не позвали — слуги ее поймать не смогли. Джок меня узнал, спустился на руку… Уж и не знаю, как мне в голову пришло использовать его вместо компаса — едва я отклонялся от правильного курса, птица-«стрелка» начинала верещать мне в ухо так, что хоть живых выноси… Но в Гнезде мы бы могли искать вас хоть целый месяц, если б не заметили околачивающегося здесь колдуна. Видно, его за часового поставили.

По знаку полицмейстера к ним подвели белокурого молодчика в черной одежде. Приглядевшись, Силвер узнал колдуна, оглушившего его вместе с Паучихой возле галереи.

— Пришлось повозиться, чтобы Сул сказал, куда вас увели. Ну, а все остальные — тут? — Эрик притопнул ногой, подразумевая свежий обвал.

— Скорее всего.

Полицмейстер задумчиво прошелся по краю впадины и сделал вывод:

— Но, чтобы нам спать спокойно, придется разобрать здесь всё по камешку. А…

— Всем стоять!

Силвер вместе с остальными обернулся на этот нервный вскрик. Воспользовавшийся тем, что все отвлеклись, колдун вырвался из рук стражника и схватил самого, на его взгляд, слабейшего — женщину. Сул пятился вместе с Эммой, подставив к ее горлу маленькое узкое лезвие, почти незаметное в пальцах: видимо, так он его и утаил от стражников. Эмма, задрав подбородок, тянула шею, чтобы не так кололо острие.

— Отпустите меня, или ваша девка умрет!

Это уже начинало надоедать! Силвер приподнялся было, но, почувствовав, как мир завертелся перед глазами, тут же и передумал. Стражники осторожно двинулись к колдуну; тот пятился к обрыву, уже практически визжа:

— Убью! Сброшу! Уйдите!

Парень по-настоящему впал в истерику и действительно мог выполнить свои угрозы.

— Стоп! — скомандовал Силвер и, глядя Эмме в глаза, развел руками. Вернее, одной рукой. — Ну давай сама!

Колдун обхватил художницу поперек груди, Эмма с утомленным вздохом закатила глаза к небу — и, прижав к себе его руку, резко наклонилась. Сул брыкнул ногами в воздухе, перелетел через женщину и ударился о камни так, что и дух вон.

— Эть! — прокомментировал Силвер.

Эмма еще и закончила прием, вывернув колдуну кисть, но нужды в этом уже не было — стражники моментально скрутили напавшего. Надменно вздернув подбородок, художница с достоинством заявила:

— Если уж взял манеру похищать человека, прояви к нему хоть каплю уважения!

Наемник густо хохотал, хлопая себя руками по ляжкам.

— Ну и дамочка, ну и молодец! Повезло тебе, вашество!

— Знаю.

Эмма, тяжело дыша, подошла к ним. На белой коже шеи виднелся свежий порез. Коренастый наемник заглянул ей в лицо:

— А ведь этот, — кивок в сторону короля, — на тебе никогда не женится!

Эмма повела царственным взглядом.

— Я знаю. И что?

— А я б женился, — задумчиво сказал наемник. — Дамочка ты при всех достоинствах, да еще и верная и храбрая.

Силвер нахмурился: это что еще за сватовство перед самым его носом?!

— Эй…

— Носилки, ваше величество!

— Еще чего не хватало! — но и после второй попытки подняться он решил не геройствовать. С тайным облегчением позволил уложить себя на носилки и закидать одеялами. Строго указал Эмме на место сбоку: — Иди рядом! И чтобы ни шагу в сторону, поняла?

— Поняла, — смиренно отозвалась та.

Он заворочал головой, чтобы распорядиться и наемником — того не было видно за спинами обступивших их стражников.

— А где этот… твой женишок новоявленный?

— Сбежал, — просто сказала Эмма. И надавила на плечо, когда он вскинулся. — Пусть. Я ему сказала, что ты не забываешь ни хорошее, ни плохое.

— Ну… да. — Силвер вновь откинулся на носилки. — Интересно, а спасся ли палач?

— Зачем он тебе?

Он закрыл глаза.

— Хотел взять к себе на службу.

В воздухе медленно закружились первые снежинки.

Глава 25 В которой портрет критикуется

Три дня прошли скучно. Королевский лекарь и маг-целитель, щелкая языками и синхронно качая головами, уложили его в постель. Повязки, мази, отвратительные настои, рука в лубке, бульоны и безвкусные жидкие каши, бесконечно звучащие священные гимны во здравие, сплетающиеся с монотонной ворожбой, — все это вкупе с почти полной неподвижностью, беспрестанным головокружением, зудом заживающих ран, ноющими переломанными костями кого угодно доведет до бешенства.

Да еще этот несостоявшийся тесть!

Рагнар вовсе не кинулся тогда на поиски собственной пропавшей дочери. По словам Эрика, он даже и глазом не повел. Только сказал: не беспокойтесь, мол, моя дочурка возвернет вашего короля.

И отправился ужинать.

Теперь князь заглядывал к Силверу пару раз в день и в каждый приход допрашивал досконально, во всех деталях про его пленение, поведение, пытки, освобождение. Первый раз Силвер рассказал все, как было. На второй раз начал подозревать, что Рагнар таким образом развлекается. На третий в этом убедился. Но все равно он был благодарен князю, что тот отвлекает его от скуки и боли… да еще потихоньку протаскивает фляжку с неким обжигающим бодрящим зельем.

Сегодня к ним заглянула и Эмма. Моментально реквизировала у отца спешно спрятанную фляжку, пресекла на корню разглагольствования Рагнара о том, сколько времени провел Силвер наедине с его маленькой дочуркой, неужели не собирается должным образом восстановить женскую честь? И ведь как оборвала — одним строгим взглядом, возгласом «папа!» и покачиванием головы. Рагнар засопел и засобирался уходить, а король сделал себе зарубку на память: не так уж послушны и покорны женщины Морских Волков, как те любят похваляться!

Эмма присела на краешек кровати. Взяла его за здоровую руку. Они помолчали, разглядывая друг друга. Царапины и ссадины на лице, шее, руках — да уж, над ней никто и не подумал напевать колдовских и священных гимнов! Но глаза ясные, спокойно-безмятежные. И не сказать, что эта женщина несколько дней назад была вместе с ним в казематах, плакала на его груди, а потом оттягивала на себя внимание Финеара…

— Кстати, — сказал Силвер, как будто они некоторое время уже вели разговор (или так оно и было?). — А что ты там все-таки такое изобразила на портрете? Отчего Финеар так взъярился?

— А, — сказала Эмма, нисколько не удивившись, и протянула ему изрядно помятый лист бумаги: так вот что она тогда спасала при бегстве из рушившегося каземата! Видно было, что рисунок пытались разгладить и даже для твердости приклеили на картон. — Его портрет. Особенный.

На первый взгляд черты Финеара были вполне узнаваемыми. Да и на второй тоже. Породистое красивое лицо мужчины в расцвете лет и амбиций. Но чем больше он смотрел на рисунок, тем больше понимал, что все-таки на Финеара портрет не похож. Этот был куда мельче, трусливей, глупее. Да при одном взгляде на него становилось ясно: такому нельзя доверять ни капли, непременно обманет, предаст, продаст!

— Увы, портрет тебе не удался, Эмма. Это не Финеар! — категорически заявил король. — Финеар, конечно, полная сволочь. Но опасная, сильная и умная сволочь. Настоящий враг.

Эмма с готовностью кивнула.

— Да, конечно, и потому портрет удался! Я намеренно исказила характер твоего кузена. Хотела, чтобы его люди прочувствовали, поняли, какое же он ничтожество, готовое подставить и бросить их в любой момент. Поэтому Горон и решился потребовать обещанные деньги, а соратники Финеара заколебались и… И это отвлекло всех и дало тебе немного времени.

Он помолчал, осмысливая.

— Никогда не предполагал, что рисунок тоже может послужить оружием.

Эмма улыбнулась:

— Никто так не думает! Но мы-то с тобой уже знаем… А еще Финеар говорил, что в тебе нет дара королевской крови…

— «Но ведь раньше ничего не случалось», — повторил Силвер слова из истории про немого мальчика, который заговорил, лишь когда сгорел его именинный пирог. Признался: — Я тоже так думал, хотя когда-то учитель сказал, что наш дар никуда не ушел, он просто до поры до времени крепко спит. Уж не знаю, проснулся бы он когда-нибудь, если бы не ты… Но ты все-таки рисковала. Очень. Зачем ты вообще туда за мной отправилась?

Эмма закатила глаза с выражением «опять он за свое!».

— Ну должен же кто-нибудь за тобой приглядывать, раз ты сам за собой приглядеть не в состоянии! Ума не приложу, как ты только без меня обходился!

— И сам не понимаю, — признался он. Получилось это уже не шутливо. Пальцы переплелись, Эмма положила его руку к себе на колено. Он удержал немедленный порыв исследовать это самое колено поподробнее. Вообще, присутствие и прикосновение Эммы были куда целительней и… живительней, чем все медицинские и колдовские ухищрения лекарей. Он уже начал обдумывать, насколько прилично в ее представлении прилечь к нему на кровать. В конце концов, спала же она рядом с ним в том проклятом каземате…

Но тут пришел дежурный лекарь и расшумелся, подробно перечисляя, какие именно неукоснительные правила целительного королевского режима нарушила княжна, злостно препятствуя тем выздоровлению его величества. Эмма прониклась, виновато улыбнулась и поспешно соскочила с кровати. Силвер отпустил ее и с сожалением и с облегчением: и впрямь, неизвестно, не опозорился бы он, начав то, что не сможет закончить…

Глава 26 В которой наступает зима

Отец говорил, что король быстро поправляется, но вид самого Силвера этому противоречил: от лица один лишь прекрасный нос и остался. Да еще князь решил провести свой собственный курс лечения — приволок любимейшего и драгоценнейшего самогона на сорока травах. Да, Силвер явно пришелся ему по душе, но, зная отцовскую манеру потчевать, я отобрала фляжку: это зелье и здорового-то одной чаркой с ног валит! Правда, Силвер все равно лежит, конечно…

Впрочем, рука его была крепкой — здоровая, разумеется. Да и рассуждал он вполне ясно и искренне досадовал на собственную слабость и докучливых лекарей. Вот и славно, а то я боялась, что, увидев больного Силвера, так и останусь рядом с кроватью до самого его выздоровления, мешая врачам и раздражая самого короля.

Я ходила в парк, и в город, и на набережную: чтобы немного порисовать, а пуще всего наглядеться и запомнить Рист зимой. Он был таким, каким я его и представляла. Вместо того чтобы смягчить суровый облик города, снежное покрывало, наоборот, подчеркивало простые и строгие линии улиц и домов. Пышные белые шапки на крышах, прозрачные сосульки на водосточных трубах, снежные вихри на перекрестках, покрытые ажурным ледяным узором мосты через незамерзающие черные горные реки. Дым каминных труб. Теплый свет в окнах и пляшущие огоньки уличных фонарей. Ледяные фигуры на площадях. Краснощекие, кажется, совершенно не мерзнущие дети, устраивающие «покатушки» где можно и особенно где нельзя. Девушки, прячущие руки в кокетливые муфточки и стреляющие глазками из-под пушистых шалей и высоких капоров. Посвист полозьев городских саней. Звон зимних колокольчиков и веское «бумм» часового колокола на ратуше. Красноватые отсветы морозного заката и зимние сумерки, накрывающие город синим покровом…

Охранники постоянно следовали за мной по городу, хотя и не слишком мозолили глаза. Как-то в коридорах дворца я встретила Безликого и успела изловить его прежде, чем тот слился с тенью или шмыгнул сквозь стену. Потребовала ответа, отчего меня сторожат какие-то неизвестные люди, а не он сам? Мой бывший страж прятал взгляд, бормотал нечто неубедительное и невразумительное и лишь на строгий приказ отвечать вскинул голову и посмотрел мне в глаза прямо.

— Ваше сиятельство, я ведь обычный шпион, а не охранник…

— Я знаю.

— И у меня есть семья. Есть дети…

— Это прекрасно, — отозвалась я с недоумением.

— И что с ними со всеми станет, если я опять не уберегу королевскую невесту?

И, воспользовавшись моей растерянностью, молниеносно скрылся. Я покачала головой: какая невеста?! Бедняга мог бы так и не бояться выдуманной им самим ответственности. С тех пор как король окончательно поднялся на ноги, мы виделись с ним только за обедом. Да и то беседу вели в основном сами владыки. Правда, Рагнар никак не мог удержаться, чтобы не намекнуть или не завести прямой разговор о свадьбе. Решил взять короля измором? Зря. Силвер отделывался шутками и учтивыми улыбками. Наедине с отцом я тоже лишь отмахивалась. В конце концов, ворча, сыпля ругательствами и потрясая кулаками, князь отступился от «двух упрямых идиотов» и утешился нежной компанией очарованных им фрейлин.

Сегодня отец заговорил о возвращении. Удивляюсь, что он до сих пор этого не сделал — Рагнар не любит надолго оставлять княжество без присмотра. Я промолчала, словно все между нами было уже обсуждено и решено, и недрогнувшей рукой подлила себе еще вина. Почувствовала взгляд Силвера, но, когда подняла глаза, король рассматривал свои сцепленные пальцы.

— Вот как, — обронил он буднично. — Ну что ж, не смею вас задерживать. Понимаю, государственные хлопоты… Следует отдать необходимые распоряжения, чтобы путешествие ваших сиятельств было быстрым и приятным.

Порывисто поднялся и вышел. Мы с отцом переглянулись — Рагнар пожал плечами и принялся доедать свою индейку.

Я знала, что по возвращении в Вольфсбург не буду хандрить и рыдать ночами в подушку. Я с радостью войду в свой родной дом, с удовольствием увижусь с родственниками и старыми знакомыми. Я буду жить, смеяться и, конечно же, рисовать. Как говаривала бабушка: «Волна придет, волна уйдет, и все по-старому пойдет». Возможно, я даже выберу приятного мне мужчину, который будет настолько терпелив — или равнодушен, — что, кроме детей, подарит мне возможность продолжать писать картины. Если отец не может понять, отчего люди готовы платить деньги за мои «картинки», то, возможно, поймет кто-то другой. А Рист и Силвер все равно останутся со мной навсегда — как одно из самых ярких и щемяще-трогательных воспоминаний.

И пусть временами будет болеть сердце, это нормально — старые раны всегда беспокоят в непогоду…

Ведь сворачивающая горы и разрушающая границы любовь зачастую заставляет делать великие глупости — в том числе и вешаться тяжким якорем на шею любимых. Этого я делать никогда не стану. А Силвер не станет просить меня остаться. Кто я такая — сбежавшая невеста, унизившая его перед всем королевством и перед венценосными соседями! Гордость тоже часто бывает куда сильнее… всего.

Чтобы занять чем-то свои мысли и руки, я принялась разбирать вещи — что возьму с собой, а что мне никак в Вольфсбурге не понадобится. Оказывается, за эти полгода я обросла весьма внушительным скарбом…

Часы на ратуше отбили два часа ночи, но вздрогнула я не от этого боя, а от нетерпеливого громкого стука в дверь. Именно из-за этой нетерпеливости я и открыла засов, не задумываясь, не спросив кто…

И, не веря своим глазам, уставилась на стоящего на пороге:

— Что ты тут делаешь?

Глава 27 В которой нужда велика

И она еще спрашивает?!


Выбравшись (ее заслуг в этом он нисколько не умаляет) из опасной ловушки, они вновь вернулись к тому, с чего начали. Когда он выздоровел, Эмма и минуты не провела с ним наедине: хорошо хоть вообще возвращалась из города, чтобы отобедать с ним в компании отца. И чуть ли не единственное, что Силвер от нее слышал, это спокойное: «Доброго дня, ваше величество» и «Спокойной ночи, ваше величество». Совершенно не такие слова хочется услышать от женщины, которая горько плакала на его груди при мысли, что он завтра умрет, да еще самозабвенно целовалась с ним ночью… Понятно, что обстановка казематов располагала… гм, к романтике, но что — и это всё?! И можно вот так запросто, буднично, не моргнув глазом, объявить, что они уезжают? Ничего не сказав, не объяснив, не спросив его решения, наконец?! Да за кого они — нет, она — его держит?

Поймав себя на том, что уже который раз за день произносит этот монолог (сейчас обращаясь к собственному снятому сапогу), Силвер мотнул головой и оскалился. Его рычание сделало бы честь самому Волчьему князю. Заходил по спальне. И ладно бы Эмма его не желала! Ладно бы он ей был противен! (Кстати, это бы он легко исправил.) Тогда какого… демона она то и дело затыкает рот заговаривающему о свадьбе Рагнару? Она что, считает, владыка Риста должен ей в ноги валиться, уговаривая стать его королевой, полюбить его самого и его серебряный Рист? Но ведь она и без того любит их обоих…

Силвер помедлил, прежде чем открыть ящик своего стола. Он закрыл этот ящик на замок и постарался забыть, где ключ лежит. Теперь вот вспомнил…

И зря. Потому что портрет при пламени свечей нравился ему еще меньше, чем при свете дня. Любит, значит?.. Портрет по-прежнему был живым, выражение королевского лица непрестанно менялось — стоило лишь чуть-чуть сдвинуться в сторону. Глаза посверкивают, губы изгибаются в усмешке. Самоуверенный ублюдок, всегда все знающий и все за всех решающий…

А ведь, хорошо изучив Эмму, должен же теперь понимать, что сбежала она тогда не просто так, с бабьей дури. И что именно эта причина мешает ей быть с ним до сих пор. Но что за причина…

Так иди и спроси!

Эта реплика повисла в воздухе, как будто произнес ее кто-то другой. Он даже огляделся машинально. И впрямь, что может быть проще и естественней — спросить? Прямо сейчас? Глубокой ночью, когда она уже наверняка спит? Силвер моментально задавил эту вполне здравую мысль как малодушную и неубедительную: да, именно сейчас, именно сегодня, ибо неизвестно, что они еще со своим Волчьим папашей порешают завтра…

Стражники у дверей взяли «на караул», когда его величество как был — полуодетый — вылетел из спальни. Силвер досадливо оглядел их, махнул коротко: «Продолжайте охранять покои!» — и понесся прочь.

Его стук в дверь мог не только мертвого поднять, но и до смерти перепугать живого — это он запоздало сообразил, когда грохот от его кулака разнесся по коридору, сливаясь с боем ночных часов. Он даже собирался извиниться, но забыл, когда дверь незамедлительно открылась и на него уставилась встревоженная Эмма. Несмотря на глубокую ночь, она, кажется, еще только собиралась ложиться, потому что выглядела совершенно не заспанной.

— Силвер? Что ты тут делаешь?

— Я… э…

Из одежды на ней была только тонкая ночная рубашка да наспех наброшенный на плечи шлафрок. По темно-вишневому бархату струились распущенные светлые пушистые волосы — как он себе не раз представлял. В руке — свеча. Глаза огромные от испуга.

— Ну, я…

Эмма выглянула в коридор налево-направо, больше никаких косноязычных королей не обнаружила и за рукав втянула его в комнату.

— Ты почему босой?!

Силвер поглядел вниз, только сейчас сообразив, отчего так мерзнут ноги.

— Не знаю…

И вновь принялся пожирать ее взглядом: благо тонкая ткань не то что не скрывала, а скорее соблазнительно подчеркивала линии полных грудей с выпуклостями сосков и округлые очертания бедер. Кровь бросилась ему в голову.

— Силвер, что случилось?

— Ни-че-го.

— Тогда зачем… что за нужда погнала тебя ко мне ночью?

Он не сразу понял. Когда Эмма повторила вопрос: «Так что тебе нужно?» — отозвался, еле выталкивая слова пересохшим языком:

— Моя нужда велика…

Эмма поднесла к его лицу свечу, всмотрелась. Выдохнула еле слышно: «Ох». Свеча опустилась, взгляд последовал за ней. Женщина слегка улыбнулась.

— Вижу, и впрямь велика…

Эмма вновь потянула его за руку, и Силвер пошел за ней послушно, как ребенок. Или как бычок на веревочке, подумал он с остатками юмора, стремительно вытесняемого кипящей кровью вместе с последними остатками разума. Женщина поставила свечу на прикроватный столик. Силвер заметил раскрытые сундуки и стопки разложенных вещей. А еще — расправленную кровать.

Достаточно длинную и широкую кровать…

Эмма обернулась к нему: сама будто горящая белая свеча, теплая и манящая. Кожа светится, разогреваемая изнутри огнем, как края тающей восковой свечки, пламя мягко мерцает в глазах; нежный румянец щек, полуоткрытый пылающий рот… Эмма шагнула, положила руки ему на плечи, медленно стягивая с него рубашку. Когда ее ладони скользнули по его бокам, спине, трогая, ощупывая, оглаживая, Силвер почти перестал дышать. Вскинул руки — правую дернуло уже привычной болью — и с досадой воскликнул:

— Я даже обнять не могу тебя как следует!

— Я обниму тебя за двоих, — утешила Эмма. И подтвердила это, обняв незамедлительно и крепко. — И ты как-то говорил же, что знаешь всякие положения…

— Положения?

— При которых нам ничто не помешает, — промурлыкала женщина.

Он вскинул голову, и чувствуя, и предчувствуя каждое ее движение, каждую ласку, прикосновение обжигающего тела. И зачем-то судорожно попытался вспомнить, с какой же целью он сюда пришел. Не считая, разумеется, этого… Его хватило только на:

— Я не могу тебе ничего обещать…

— Как это печально!

— …ни как мужчина… ни как король… Пока ты…

— Это ужасно, — поддакнула Эмма.

Охваченный внезапным подозрением, он отстранился, приподнял ее мягкий подбородок.

— Ты что… смеешься надо мной?!

Дразнящая улыбка светилась в ее глазах — улыбка, смешанная с огнем желания. Эмма шепнула ему в губы:

— Как можно, ваше величество, я не посмею! — и мгновение спустя, так, что у него дрожь прошла по спине, выдохнула: — Мой король…

Это ему полагается ее раздевать, да что там — срывать с нее одежду, — думал он смутно, высвобождая ноги из штанин. А не стоять перед ней голым, когда с нее даже тяжелый бархатный халат не стянут!

Но Эмма была бы не Эмма, если б не отвлеклась на мгновение и не преминула оценить его взглядом художника.

— Кароль… ты… ты же…

— Что?

— Ты прекрасен!

Тесно прижатые ладони скользят по его спине, словно изучая и запоминая изгибы и лепку мышц, по напрягшимся ягодицам, по бедрам, по… Издав полустон-полусмех, он хватает и отводит ее пальцы.

— Ну нет! Моя очередь!

Собственно, и одной, пусть даже дрожащей от возбуждения рукой можно орудовать стремительно — было бы умение (а оно есть!) и желание (и еще какое!), да еще и при охотной встречной помощи…

И кровать совсем рядом.

Раздетая, зацелованная и обласканная Эмма, казалось, удивилась, в какой-то миг обнаружив себя сверху. Но с его помощью быстро разобралась. Начала двигаться: сперва осторожно, медленно, как бы пробуя, потом увлеченно, убыстряя и меняя темп. Она то склонялась вперед, касаясь его грудью, то отклонялась назад, изгибаясь дугой, и тогда его рука, контрастно темная и грубая на фоне молочной атласной кожи, скользила по ее животу, проникала, лаская, между раздвинутых ног. Ему оставалось только приподниматься, чтобы покрыть поцелуями ее пылающее лицо, ее потяжелевшие груди, отвести рассыпающиеся волосы, мешающие видеть прекрасную горячую всадницу… И чтобы вцепиться мертвой хваткой в бедро, когда, ахнув и всплеснув руками, Эмма задрожала, вытянулась в струнку — и обмякла. Нет-нет-нет, подожди, не уходи, я сейчас тебя догоню! Торопливые, резкие, судорожные, почти не контролируемые толчки бедер… Эмма опять ему помогает… мир темнеет и суживается до одной-единственной ослепительной точки… еще… еще… и…

И он очнулся через очень длительное время. Проморгался. Шевельнулся. Пахло догорающими свечами и женщиной. Сонное, мягкое, влажное тело пошевелилось и вяло скатилось с него. Длинный выдох коснулся его виска.

— Силвер…

— М-м-м?

— Ты жив?

— Не уверен, — ответил он честно.

— Вот и я как-то…

Женщина вздрогнула, передернула плечами. После некоторого времени, потраченного на поиски одеяла (поиски затруднялись тем, что он не хотел отпускать Эмму даже на расстояние вытянутой руки), Силвер нашел его, нещадно сбитое в ноги, и укутал обоих. Эмма устроилась, удобно уложив голову ему на грудь. Он перебирал ее распущенные, влажные от пота пряди волос.

— Путаются, — сонно пробормотала Эмма.

— А?

— Если не заплетешь на ночь… мешают и путаются… Утром не раздерешь расческой… ужас…

— А мне нравится. Есть что разбросать по подушкам.

Они замолчали, отдаваясь на волю дремоты, потихоньку соскальзывающей в глубины здорового сна. Но Силвер вспомнил и вздрогнул, усилием воли заставляя себя проснуться.

— Что?.. — Эмма вскинула голову.

— Эмма, почему ты тогда ушла?

— Что? — вновь спросила она, хотя уже поняла.

— Почему ты сбежала от меня, Эмма?

Эмма уперлась подбородком в его грудь. Слегка нахмурилась. И повторила фразу, которую он уже слышал:

— Так получилось… — Но не успел он разозлиться, как Эмма продолжила: — Ты был почти прав. Я тогда вышла… правда, не прогуляться, а порисовать.

Глава 28 В которой Эмма выходит на пленэр

…От дождей раскисли дороги, и гонцы вернулись с неутешительным известием: впереди случился оползень, придется ехать другой дорогой, но день, а то и пару дней придется задержаться здесь, в гостинице на тракте. Хозяин, ошалевший от такого наплыва гостей, да еще и наполовину из Волчьей страны, сбился с ног, пытаясь всех разместить, накормить, а прежде всего напоить. Вскоре моя охрана и охрана, предоставленная королем Силвером, поначалу взаимодействующие со скрипом, сдружились за кружкой пива — и не одной! Нет, конечно, охранники и часовые бдили, за этим оба капитана следили строго, но хотя бы перестали шугать любопытных жителей, желавших взглянуть на Волчью невесту. Такое происходило везде на пути следования свадебного поезда: даже если б по всем дорогам Риста развесили объявления, и то бы мои будущие подданные не были информированы успешнее. Я старалась не реагировать на любопытные взгляды, нахальные комментарии или приветствия разной степени искренности — ну разве что иногда отвечала улыбкой и кивком. И потому радовалась передышке, обеспеченной парой дней остановки.

Силвер прислал с охраной еще и двух придворных дам, которые должны были мне прислуживать, но те по большей части бездельничали: я честно терпела их три дня, потом объявила, что всю жизнь обслуживала себя сама, я не безрукая и пока не старуха. Обе дамы поначалу восприняли это как недоверие и даже как оскорбление, но со временем расслабились. Дама Ирма, та, что постарше, дремала в экипаже и наслаждалась привалами-остановками — в кулинарном смысле. Младшая, Селена, с не меньшим удовольствием строила глазки офицерам и охране в общем. Я же была довольна тем, что меня просто оставили в покое.

Вот и сейчас, когда я оделась потеплее и поудобнее, загрузилась этюдником, красками и кистями и заявила твердо, что намереваюсь весь день — вне зависимости, дождь, град или снег падет на мою голову — посвятить пленэру, обе дамы совершили некие ритуальные телодвижения, показывающие, что они готовы самоотверженно продираться за мной по мокрой траве по пояс, среди мокрых же колючих кустарников… брр! Я поспешно заверила, что никакой необходимости в этом нет: уж там-то их услуги мне точно не понадобятся, и мы расстались со взаимным облегчением. Пара охранников лениво двинулась за мной следом, один наш, другой ристовский. Но они хотя бы не болтали и старались не беспокоить меня попусту — например, когда им вдруг вздумается помочь мне забраться на склон или перепрыгнуть через овраг… Ну, то есть перестали после нескольких профилактических бесед, состоящих в основном из моего сдавленного рычания.

Я пересекла дорогу и углубилась в лесок. Чем дальше я уходила от домов и людей, чем меньше было слышно голосов и запахов жилья, тем большее спокойствие на меня снисходило.

Спокойствие обреченного.

Известие о том, что король Силвер намерен на мне жениться, я восприняла хладнокровно — рано или поздно, этот или другой… Я ведь не собиралась всю жизнь вдовствовать, а тут замужество должно принести еще и пользу моей стране. Да и отцу я не смогла бы привести каких-то мало-мальски внятных доводов против.

Правда, заочное сватовство — даже без обмена портретами — меня несколько удивило. Может, так и положено по ристовским обычаям? У нас, пусть даже сговор заключен родителями, молодые все равно встречаются до свадьбы. Или… королю просто плевать на мою внешность, мой характер и мои желания, его интересует лишь союз с Нордлэндом? Я слышала, что у Силвера нелегкий нрав, от своих подданных он требует полного и безоговорочного подчинения и преданности. Насколько король будет готов принять еще одну сторону моей жизни, чуть ли не большую ее часть — мое рисование? А вдруг оно будет его раздражать? А вдруг он попросту запретит заниматься им как совершенно не нужным и не подобающим королеве Риста?

Я готова мириться с непростым характером будущего мужа (достаточно натренирована жизнью со своим отцом), готова соблюдать все правила и законы, готова выполнять свой долг королевы, жены, в будущем матери, но вот расстаться с тем, что так недавно ко мне вернулось… Рисовать для меня так же естественно и необходимо, как дышать, и бросить это по чьему-то приказу, вопреки собственному желанию — это все равно что отказаться от половины прожитых лет… Заниматься рисованием украдкой, в отсутствие мужа, словно каким-то запретным удовольствием? Это противно моему характеру, привычкам, да и нечестно по отношению к будущему супругу.

Поделиться страхами мне было не с кем — мама умерла за год до сватовства, отец ничего бы не понял; благо, что он вообще смотрел на мои «художества» снисходительно, как на придурь благородной девицы до замужества. Подруг у меня нет, младшая сестрица загружена по самые уши охмурением всех молодых людей в округе, старшая замужем и далеко… А так как я обычно сдержанна в выражении своих эмоций, все считают меня очень благоразумной и хладнокровной. Впрочем, я себя таковой тоже всегда считала. И если бы не побывала во Фьянте, не познакомилась с Пьетро, не погрузилась с головой в рисование, не хлебнула свободы и южного сумасбродства… Не узнала о собственном даре…

Я осталась со своими страхами наедине, и оттого они выросли просто до невероятных размеров. Да еще при упоминании Силвера-из-Риста наши даже самые опытные и бывалые вояки закатывали глаза и произносили нечто вроде: «Ого! Этот парень…» И рассказывали очередную байку, от которой у меня, не слишком впечатлительной и участвовавшей при необходимости в пограничных стычках, волосы вставали дыбом.

Вот в таком «прекрасном» настроении я и ехала навстречу своей судьбе.

Освободившись на время от спутников и от настойчивого внимания будущих подданных, я погрузилась с головой в пейзаж. Весенний Рист был прекрасен, как прекрасно это время года в любой, самой пустынной стране мира: говорят, даже в знойном Хазрате под смягчившимся весенним солнцем распускаются невиданной красоты цветы. А Рист вовсе не был пустынным. Обильная земля, густые леса, удобные гавани — все это приносит стране богатство и одновременно радует глаз.

Пейзаж у меня получался. Вскоре я поймала себя на том, что уже привычно мурлычу песенку. Ведь жизнь и мир вокруг меня приходят в равновесие, только когда я рисую. Если мне не дают этого делать — я становлюсь нервной, несчастной. Больной.

Я положила этюд на большой плоский камень, отступила, любуясь. И все-таки я хороша! Бумаге следовало подсохнуть, прежде чем быть упакованной. Тем более что небо немного прояснялось и уже не так грозило дождем. Я вновь загрузилась этюдником, цыкнула на лениво привставших сторожей:

— Сидите, я прогуляюсь с полчасика. И нечего идти за мной! Еще не хватало справлять нужду под вашим надзором!

Они послушно опустились на место. Отойдя, я услышала, как один сказал другому что-то вроде: «А я бы не отказался посмотреть…» Второй охотно посмеялся. Да и пусть. Мужики, что с них возьмешь!

Я пробралась через подлесок и вышла на открытый склон холма. Поросший редким кустарником, тот круто спускался к вьющейся дороге с ползущей вдалеке повозкой: я не удержалась и помахала ей. Напротив возвышались такие же холмы, покрытые густыми лесами. Рист казался мне бесконечным: у нас из любой точки видно море, а тут до побережья добираешься несколько суток. А краски, какие здесь краски! Яркая, свежая зелень разной степени насыщенности и оттенков; среди нее — стальные просветы скал и камней, серо-бурая лента дороги; на горизонте над холмами темный кобальт надвигающейся грозы.

Я беспечно сбежала вниз — благо, каменная просыпь препятствовала земле превратиться в грязь. Впервые за много дней я дышала свободно, полной грудью. Жадно оглядывалась по сторонам, стараясь увидеть и запомнить как можно больше: когда мне еще доведется это нарисовать! Если вообще доведется…

Спустившись, я уселась на камень, наскоро набрасывая контуры долины. Цвета я прекрасно запомнила, возможно, улучу минутку в дороге, чтобы перенести их на бумагу, а потом и на холст. Если, опять же, найдется на это время… Настроение вновь испортилось; возвратилась гложущая тревога, почти тоска, которую я не могла уже заглушить никакими разумными и успокоительными доводами.

Я очнулась, когда по макушке стукнула первая капля — туча была уже тут как тут. Надо быстрее сворачиваться и искать укрытие, да вон хотя бы под тем развесистым деревом…

Я успела добежать до него раньше, чем небеса разверзлись. Прижавшись к гладкому голому стволу — в Ристе растут такие чудные деревья, вроде бы совсем без коры, — я смотрела на шумящую стену дождя. На меня попадала лишь мелкая морось. Охрана явно сейчас до меня не доберется, так что отдохну от всех еще несколько минут.

Несколько минут растянулись на четверть часа, когда я увидела сквозь поредевшую пелену дождя остановившуюся неподалеку повозку. Она оказалась почтовой каретой. Кучер нетерпеливо встряхнул вожжами:

— Ну что, вы садитесь?

— Я?

Он указал кнутом на камень, на котором я сидела раньше.

— Разве не вы махнули мне до дождя? Или уже передумали?

Я поглядела на склон, соображая. Это и есть та дорога, по которой мы отправимся дальше? Если обогнуть по ней холм, сойти и подняться наверх, получится куда быстрее, чем я сейчас буду взбираться пешком…

Так я села в карету и изменила свою судьбу.

Потому что в течение получаса, пока мы огибали холм, я успела размечтаться: вот так бы ехать и ехать, и уехать туда, где меня никто не знает, где я никому не нужна, никому ничего не должна. Начать новую жизнь под чужим именем; делать то, что мне больше всего хочется, — рисовать… Наивная! Как будто прошлое можно оставить за спиной, не оглядываясь и избежав его последствий в настоящем…

И я замерла с рукой, поднятой, чтобы остановить кучера. А что мне мешает сейчас это сделать? Самое ценное — краски и кисти — у меня с собой. Кошелек (на мелкие расходы, как сказал отец) в сумке. А драгоценности и платья пусть по-прежнему остаются в сундуках.

Соседи-пассажиры спали или сонно смотрели в окно; никто не обратил внимания на мое незаконченное движение. Я устроилась поудобнее и предоставила судьбе везти меня, куда она пожелает.

Судьба решила — вот ирония! — отправить меня прямиком в Рист…

Глава 29 В которой предпринимается еще одна попытка увековечить нос

Умолкнув, я взглянула на Силвера: он лежал, заложив левую руку за голову и внимательно слушал. Он молчал, и чем дольше длилось это молчание, тем больше я понимала, каким бессвязным и наверняка глупым кажется ему мой рассказ-объяснение. Но я сцепила на животе руки и постаралась не слишком сутулиться под его взглядом: к тому времени я уже сидела на кровати.

Силвер длинно вздохнул и сказал:

— Давай-ка проверим, правильно ли я тебя понял. Ты сбежала, потому что боялась, что я запрещу тебе рисовать?

— Да.

— Вот как, — сказал Силвер и вновь умолк.

Я принужденно засмеялась. Вздрогнув от холодного ночного воздуха, обхватила себя за плечи.

— Знаю, это звучит не очень нормально, но…

— Это не только звучит, но и есть ненормально, — выразительно произнес Силвер. — Но… такая уж ты мне досталась. Иди сюда.

— Что?

— Ко мне. Под одеяло. Холодно ведь, — он показательно откинул край одеяла и похлопал ладонью по матрасу. Когда я скользнула обратно и нерешительно пристроила голову ему на грудь, Силвер глубоко вздохнул и обхватил меня здоровой рукой.

— И что, — пробормотала я, не веря, — это всё? Все, что ты мне скажешь?

— А чего ты от меня ожидала? Грома и молнии?

— Ну… да.

Силвер помолчал.

— А знаешь, когда мне сказали, что моя нареченная развлекается живописью, я подумал: неплохо было бы открыть в Ристе школу рисования.

Я сумела только беспомощно пробормотать:

— Ох, Силвер…

— Тш-ш-ш. Я сплю, а ты мне постоянно мешаешь!

Я проснулась под утро. Еще не понимая, почему мне сегодня так тепло, даже жарко, зашевелилась в тесных объятьях. Силвер повернулся на спину. Я лежала и смотрела на его профиль, все четче проступающий на фоне светлеющего окна.

И вдруг мне пришло в голову, что этот восхитительный нос можно увековечить и иным способом: просто передать его по наследству своим сыновьям! Полупроснувшийся от моего шепота и от моих прикосновений Силвер против этого совершенно не возражал.

Глава 30 В которой выясняется важная чушь

Значит, Эмма боялась не его славы, не его… ну скажем, не самого лучшего нрава — но того, что он запретит ей рисовать.

Чушь!

Очень важная для Эммы чушь. Он никак не мог отделаться от воспоминаний о дейве — прекрасных сказочных девах, которые выходят замуж за смертных… и покидают их, когда те нарушают некое оговоренное табу. Если бы они поженились сразу, если бы он не знал того, что знает сейчас — как важно для Эммы ее… художество… разве он бы не нарушил неведомое табу? Разве не запретил бы ей рисовать, если б ему это однажды помешало?

Силвер открыл клетку, привычно вынул в горсти Джока. Птица посидела на его руке, повертела головой, осматриваясь, чирикнула — и взлетела. Король закинул голову, наблюдая, как Джок возбужденно порхает по комнате.

Птицам, живущим в клетке, крылья мешают жить… Не про тебя ли это, моя сероглазая птица Эмма? Жизнь со мной для тебя — та же клетка?

Он взмахнул рукой, подзывая свистом свою птицу. Джок еще полетал, поскакал по столу, деловито поклевывая то да се, и вспорхнул ему на руку. Силвер пытливо заглянул в маленькие птичьи глазки-бусинки: Джок вертел головой, разглядывая его ответно.

Силвер помнил рассказ Эммы о том, как Джок привел ее к нему на крохотную пристань с бандитами. Слова Эрика, как птица привела их в Гнездо… Живой амулет, а? Почему ты возвращаешься ко мне? Прикормлен? Привык? Не помнишь иной жизни?

Или просто потому что любишь меня, а, моя птица?

Он пересадил Джока на клетку: тот попробовал прутья решетки на клюв и несколькими перескоками запрыгнул в дверцу. Силвер не стал ее закрывать.

Иногда стоит отпустить тех, кого ты любишь.

Если они любят тебя, обязательно вернутся.

Король мрачно улыбнулся. Отпустить…

Но оч-чень недалеко!

Глава 31 В которой Рагнар распускает хвост, а кое-кто — руки

На помолвке присутствовали лишь я, жених, отец, Фандалуччи и — по моему настоянию — моя дорогая Грильда. Онемевшая аж на целую пару минут почтенная домохозяйка чуть не задушила меня в своих пышных ароматных объятиях. Я знала, я всегда знала, что вы не просто какая-то там уличная бродяжка-художница (о, спасибо, Грильда!). Взгляд, стать, голос! А манеры! Сразу видна благородная кровь! Но что их сиятельство… то есть ваша светлость… Княжна! Невеста короля! Да кто бы мог такое подумать… И вы всё скрывали! Уж мне-то вы всегда могли довериться, моя милая Эмма! Вы же знаете — я бы никогда никому… ах, как же это… и прямо у меня дома! Невеста нашего серебряного короля! Жила у меня в доме! В крохотной комнатке наверху! (Уверен, вполне серьезно сказал Силвер, в этой комнате теперь будет музей. Твой музей, Эмма.) И вы ото всех скрывали свою любовь! Столько времени таились, встречались… Ах, как романтично! Как это удивительно! Как трогательно!

Хм, не уверена, что Силвер все это спланировал, но он явно воспользуется визитом моей домохозяйки, чтобы распространить по всему Ристу запутанную, удивительную и крайне романтичную историю о том, как король и его исчезнувшая невеста устраивали свидания прямо под носом у всей столицы. Недаром, поцеловав запястье Грильды, он надолго задержал ее руку в своих пальцах, велеречиво благодаря за заботу о своей нареченной (даже у меня самой создалось впечатление, что только лишь благодаря моей домовладелице я избежала каких-то ужасных опасностей и напастей), проникновенно вещая о неких обстоятельствах и тайнах, препятствующих влюбленным воссоединиться ранее. Грильда внимала, еле дыша. Люди просто обожают подобные сказки. А для соседей-владык он обязательно придумает сказку иную. Государственную. Он крайне находчив, мой Кароль!

Я очень волновалась, но так и не поняла, признала ли Грильда в Силвере Человека С Птицей, или ослепительно-белый королевский наряд, вышитый серебром и усыпанный жемчугом, вкупе с величаво-учтивым обхождением отвели-таки ее внимание от явно каролевской физиономии. Грильда просто таяла от комплиментов и благодарностей, приседала в низких реверансах, одновременно осматривая малую столовую жадно блестящими, всё запоминающими глазами.

А потом ей стало не до воспоминаний и узнаваний, ибо ею занялся мой энергичный батюшка.

Когда Силвер объявил ему о помолвке, князь негодовал и недоумевал. Что за чушь, помолвка ведь и без того уже состоялась почти год назад! Зачем откладывать свадьбу до весны? Ты, парень, как тот баклан, который ждал-ждал, пока море высохнет, чтобы рыбки поесть, да так и не дождался — сдох. А вдруг дочура еще что-нибудь этакое выкинет? Нет? Ты проследишь? Уверен? А я что-то не очень… Рагнар ругался и брюзжал беспрерывно целыми днями — до тех самых пор, пока не увидел мою прекрасную домовладелицу.

Трио виртуозов-музыкантов трудились вовсю, но танцевали лишь Рагнар и Грильда — князь вызвался научить ее «нашему нордлэндскому народному танцу фейлах». Я бы сказала, очень отдаленному подобию фейлаха в не очень… хм… в очень неприличном варианте: казалось, танец весь состоит из синхронных скольжений по паркету двух тесно прижатых тел, переплетенных рук и многозначительных взглядов и улыбок. Глядя на них, я веселилась от души — до тех пор, пока не заметила реакцию Фандалуччи.

Личный друг короля, одна из влиятельнейших фигур государства, забился в темный угол и грыз ногти, исподлобья наблюдая за своей ветреной возлюбленной. Кажется, пора наводить порядок… Воспользовавшись тем, что отец отвлекся на какой-то длительный тост с Силвером, я подсела к разгоряченной, обмахивающейся кружевным платочком Грильде и мягко обратила ее внимание на страдания достойнейшего кавалера.

Глаза дамы блеснули воинственным огнем.

— Он не заглядывал ко мне уже добрых две недели! Ну так пускай теперь и мучается!

И, вспорхнув, поплыла белым лебедем в только что придуманных Рагнаром для собственного удовольствия танцевальных па. Я вскинула брови — и впрямь, преступление полицмейстера велико. Разве можно на такое длительное время оставлять столь прекрасную даму?

Фандалуччи и сам заговорил о том же.

— Конечно, — горько заявил он, едва я подошла. — Вы только поглядите на нее! Такая роскошная женщина может выбирать кого угодно! Ну кто я рядом с ней! А он — он князь!

Я критически оглядела распустившего хвост Рагнара — нет, кажется, остановить его сегодня уже невозможно. Но я знала самое главное достоинство Фандалуччи, которое однозначно перевешивает и княжеский титул, и блестящие перья, и безудержный пыл моего папеньки.

— И какое же? — безнадежно спросил полицмейстер. Сердце его было разбито.

Я склонилась к его уху.

— Корабли уходят, а берег всегда остается… Вы остаетесь!


Плиточный пол балкона был чисто выметен, но на узорчатых чугунных перильцах снег лежал затейливыми нашлепками. Обхватив себя за плечи, я вдохнула морозный воздух и закинула голову к чистым, празднично-разноцветным звездам. Теплые руки обняли меня крест-накрест. Чуть откинувшись назад, я прижалась спиной к неслышно шагнувшему на балкон Силверу. Он поцеловал меня в висок.

Через некоторое время я сказала:

— Силвер!

— М-м-м?

— А ты уверен, что это прилично?

— Ну, помолвленным людям дозволены некоторые вольности, — рассудительно заметил Силвер.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновениями.

— Кстати, насчет помолвки…

— Да-да?

— Прекрати, я не могу думать, когда ты так делаешь!

— Того и добиваюсь, — искушающе шепнули мне в ухо.

— Си-илвер!

— Хорошо-хорошо, — вздрогнув всем телом, он обнял меня крепче и уткнулся подбородком в мой затылок. — Так что ты там спрашивала?

— Зачем ты затеял эту повторную помолвку? Я бы и так пошла за тебя.

Силвер хмыкнул:

— Да просто надо еще денежек на свадебку подкопить, я-то весь поиздержался, тебя отыскивая… Ой! Ты что пихаешься!

— Просто ответь!

— Придется, а то еще кинешь меня через плечо, как того несчастного колдуна!

Силвер помолчал.

— Ты когда-то говорила, что у тебя не было никакого выбора. Так вот, я хочу, чтобы он у тебя был.

— Что?

— Выбор. Но на самом деле это, конечно, иллюзия выбора, потому что я твердо намерен на тебе жениться — разумеется, исключительно из-за твоих удивительных художественных талантов, которые так славно послужат моему Ристу…

Он продолжал болтать, пока я не обернулась и не положила ладони на его гладко бритые впалые щеки.

— Силвер.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Какое совпадение! — восхитился король, увлекая меня с балкона. — А ты можешь повторить это еще раз, но уже в спальне?

Глава 32 В которой кормят пирогами

Весна в Нордлэнд приходит неохотно, то и дело чередуясь с зимой, словно для того, чтобы не оставалось между ними никаких обид: мол, давай меняться, сегодня ты, завтра я… И до самого конца этих переменок неясно, кто же из них все-таки останется.

Здесь же, в Ристе, зима сдала позиции сразу, буквально в несколько дней. Только позавчера еще лежал снег, вчера по улицам текли весело журчащие многочисленные ручьи, а сегодня — гляди, и камни мостовых сухие, лишь слегка парят на солнце, и ветки напыжились, раздумывая, не выпустить ли уже назавтра тугие почки…

Джок самозабвенно славил весну: таких трелей я от него не слышала. Впрочем, прошлой весной я его еще не знала и, помнится, только лишь осторожно загадывала провести в Ристе хотя бы лето… Народ умолкал, оборачивался на птичьи трели и даже подходил поближе, чтобы послушать.

Человек С Птицей сидел рядом со мной на корточках и сосредоточенно смотрел, как я рисую солнечно-яркую сцену площади.

— Ну как?

— Прекрасно!

Я сомневалась.

— А мне как-то не так, чего-то не хватает… Тебе не кажется?

— Не кажется, — решительно заявил он. — Все отлично!

Я вздохнула.

— Нет, это ты просто ко мне пристрастен…

— И еще как пристрастен!

Силвер наклонился и поцеловал меня — крепко.

— Ох, погоди…

— Чего годить? Перебирайся ко мне в замок, а? Ну сколько можно?

— Но…

— Ты бы видела мастерскую, которую я тебе построил! — искушал Силвер.

— Нет, но… мы же договорились!

— Тогда я сегодня сам к тебе приду!

— Конечно, это ведь твой дом, приходи, когда захочешь…

— Сегодня! — твердо сказал он и напоследок поцеловал меня так, что вокруг засвистели и заулюлюкали. Артистично прижав ладонь к груди, Человек С Птицей с достоинством поклонился благодарным зрителям, взял клетку и пошел вверх по улице. Оглядываясь при этом с довольной усмешкой. Он-то знал, какое действие оказывают на меня его поцелуи! Когда Силвер целовал меня так, что-то сдвигалось в моей голове — или, наоборот, занимало правильное положение? — и я уже не понимала, почему до сих пор мы не вместе, что нам мешает…

Я проморгалась, отдышалась и вновь взялась за картину. А, так вот чего в композиции не хватает! Кажется, силверовские поцелуи сегодня мне лишь на пользу!

Не было нужды оглядываться, чтобы узнать, кто подошел, — исходящий от булочницы Деллы хлебный дух в сочетании с корицей и ванилью разбудят аппетит даже у мертвого.

— Вот, я тебе приготовила, Эмма. — Делла — сама словно румяная сдобная булочка — сноровисто снимала с лотка пирожки и булки, исходящие соблазнительным паром.

— Да куда мне столько! — запротестовала я.

— Это же не только тебе, а еще и… — она мотнула головой в направлении ушедшего Человека С Птицей. — Его б откормить не мешало! А то совсем отощал наш король, за тобой бегая!

И она мне подмигнула.

Загрузка...