Княжна биржи

Глава 09. Семя судьбы

Ночь в Северии была тихой, только печь потрескивала да ветер стонал в щелях. Варя спала тревожно. Ей снились дороги, кровь на грязи, лица вольных, и вдруг всё переменилось — сон оборвался другим воспоминанием.

Сначала — свет. Яркий, слепящий, рваный, как от фар. Скрежет металла. Взрыв маминого крика. Мир перевернулся и погас.

Дальше — больница. Белый свет ламп, слишком резкий. Девочка лет семи сидит на койке, прижимает к себе тонкое одеяло. Варя узнала себя сразу — глаза те же, только большие, растерянные.

За дверью взрослые говорили тихо, но слова всё равно падали, как камни:

— Родителей не удалось спасти…

— Девочка одна. Родственников нет. Опекунов нет.

— Придётся оформлять в детский дом.

Маленькая Варя слышала каждое слово. Она не плакала — губы сжаты так, что побелели, но пальцы дрожали, цепляясь за ткань. Слёзы уже высохли — не потому, что их не было, а потому что в ней что-то оборвалось.

Следующий кадр сна — детский дом.

Шумная спальня. Ряды железных кроватей, тонкие матрасы, одеяла с дырами. Дети толкались, смеялись, дразнили друг друга. Девочка в чужом платьице сидела на своей койке, поджав ноги. Это была она — Варя. Смотрела исподлобья, тихая, чужая.

— Эй, новенькая! — кто-то кинул в неё куском хлеба. Смех.

— Плачет небось! — другой подскочил, дёрнул за рукав.

Она не плакала. Внутри всё кричало, но снаружи — ни звука. Только взгляд, упрямый, тёмный.

Варя видела себя со стороны и чувствовала, как сердце сжимается. Малышка, потерявшая всё, в чужом шумном мире, где никто не обнимет, не успокоит, не скажет «не бойся».

Маленькая Варя стиснула кулаки, подняла с пола тот самый хлеб и спокойно съела, глядя прямо в глаза обидчику. Тот отшатнулся — смех стих. Впервые её оставили в покое.

И в ту минуту родилось то, что взрослую Варю держало до сих пор: правило.

Не показывать слабость. Никогда. Даже если мир рушится — ты должна стоять. Пусть дрожит сердце, но лицо остаётся камнем.

Сон оборвался.

Варя вздрогнула и открыла глаза в своей постели в Северии. Пламя свечи догорало. За окном тянуло сыростью. Она лежала неподвижно, сжимая кулаки. Казнь на тракте и этот сон слились в одно: кровь, чужая боль, одиночество.

Она глубоко вдохнула.

Я уже теряла всё. И выживала. Здесь я не просто выживу — здесь я не позволю другим потерять.

Варя поднялась, прошла к окну. За стенами спала Северия — тёмная, уставшая земля. И впервые она ощутила её так же ясно, как когда-то ощутила пустоту после аварии.

Но теперь она не была той маленькой девочкой. Теперь она была княжной.

Свет пробивался в терем робко, как будто сам стеснялся нарушить тишину. Варя сидела у окна, глядя на серую дымку над посадом. Веки налились тяжестью после сна, но она не позволила себе закрыться снова.

В дверь осторожно постучали.

— Княжна? — Маша просунулась в проём с подносом. — Яичницу не испекла, так хоть кашу нашла, тёплую. Ешь, а то ты и так вся бледная.

Варя обернулась. Маша остановилась, прищурилась:

— Ты… плакала?

— Нет, — твёрдо ответила Варя.

Маша не поверила, но спорить не стала. Поставила поднос на стол, присела рядом.

— Все только и говорят про вчера, — зашептала она. — Что княжна казнила вольных, да ещё так, что дружина диву даётся. Одни шепчут: теперь бояться будут. Другие — что ты слишком жестока.

Варя кивнула, не меняя выражения лица.

Маша склонилась ближе, и шепнула заговорщицки:

— А ещё… про князя Ярослава. Слухи, княжна. Что он смотрел на тебя так, будто хотел взять Северию вместе с тобой. В посаде бабы уже судачат: «Вот бы свадьба — и жили б под защитой Новьграда». А мужики хмурятся: «Тогда и своей земли не останется».

Варя сжала пальцы о подоконник. Слухи всегда бегут быстрее правды.

— И что скажут, если я не выйду за князя? — спросила она сухо.

— Скажут, что гордая. А если выйдешь — что продалась. Люди всегда скажут, княжна, — Маша развела руками. — Но все видели, как он смотрел. Вот это их и держит.

Варя отвернулась к окну. Внутри поднялось то же чувство, что в сне: одиночество, но теперь переплетённое с силой.

Если уж мир меня судит — пусть судит за мою волю, а не за слабость.

— Пусть судачат, — сказала она наконец. — А у нас есть дела важнее сплетен.

Маша ещё что-то бормотала про соседку-старуху, которая «уже к свадьбе готова», когда в углу скрипнула половица.

— Ох уж эти бабы, — пробурчал сиплый голос. — Им бы всё свадьбы да венцы, хоть мир гори.

Маша взвизгнула, чуть не опрокинув поднос.

— Тихон! Ну что ж ты опять из темноты?

Из тени у печи показался косматый домовой, хмурый, но довольный своей выходкой. Он почесал усы и уставился на Варю.

— Княжна, слушай старика. Князья чужие — как весенний лёд. Красиво блестят, а под ними вода тёмная. Встанешь рядом — и саму потянет.

Маша прыснула в ладонь, но Варя только кивнула.

— Спасибо, Тихон. Я знаю: блеск — не всегда опора.

Домовой уркнул, довольный.

— Вот и держи ум свой холодным. А сплетни… сплетни пусть в печи горят, им там и место.

Он снова втянулся в тень, и только запах испечёного хлеба остался в углу.

Варя посмотрела на Машу и усмехнулась краешком губ.

— Видишь? Даже домовой говорит: мне пока не до князей.

Утро выдалось хмурым. Туман ложился на двор клочьями, как дым после пожара. Сырость висела в воздухе, и даже соболиный плащ Вари не спасал от холода.

Маша металась по светлице, словно пташка, сбившаяся с гнезда.

— Княжна, в лес без оберега нельзя. Возьми этот поясок — сшит красной нитью, чтоб лешие глаза не морочили. И травы вот — можжевельник, дымить им хорошо, нечисть не любит.

Варя позволила ей повязать пояс, хотя скептически приподняла бровь.

— Думаешь, трава остановит тех, кто правит лесом?

— Не остановит, так хоть задержит, — упрямо ответила Маша. — А я без этого слова не скажу.

Дружина ждала во дворе. Кони фыркали, били копытами в грязь. Радомир стоял, опершись на копьё, лицо его было каменным. Он молчал, только взглядом проверил строй — и Варю в том числе.

Яромир, напротив, сиял. Он легко взлетел в седло, ухмыльнулся:

— Ну что, княжна, сегодня посмотрим, кто кого заплутает — ты леших или они тебя.

Дружинники захохотали, но смолкли, когда Варя повернула к нему холодный взгляд.

— Заплутают тех, у кого голова пустая. У меня — счёт точный.

— Вот и проверим, — не растерялся Яромир, щёлкнув поводьями. — Только смотри, чтоб мы с Машей из чащи обратно вышли.

Маша вспыхнула, уткнулась в суму с травами. Варя промолчала — но заметила, как дружина уже косилась: одни улыбались, другие качали головами.

Радомир поднял руку.

— В путь.

Варя тронула коня. Впереди ждал лес — тяжёлый, тёмный, будто сам собирался сомкнуть ветви над их головами.

Испытание ещё не началось, а земля уже проверяла их шаги.

Лес встретил их глухой тишиной. Дорога сперва была ясной, укатанной телегами, но вскоре вросла в мох и корни. Ветки тянулись к лицу, путались в волосах, сырость липла к плащам.

Сначала всё шло обычным порядком. Копыта чавкали по грязи, птицы перекликались в кронах. Но вскоре Варя заметила: птицы смолкли.

— Слышите? — она обернулась.

Дружина насторожилась. В воздухе звенела тишина, слишком густая, будто сама земля задержала дыхание.

Шли ещё час. Солнце, едва пробивавшееся сквозь туман и ветви, начало казаться одинаковым — не было понятно, утро это или уже вечер.

— Воевода, — один из дружинников осадил коня, — мы ж по кругу идём. Тот же сосновый пень я утром видел!

Маша перекрестилась.

— Лешие… Морочат.

Люди начали переговариваться, голоса становились тревожнее. Яромир хмыкнул, но даже в его улыбке мелькнула тень напряжения.

— А вот и хозяева леса. Умеют водить за нос.

Варя вгляделась в чащу. И вправду, дорога будто переливалась: куда ни глянь — везде одинаковые деревья, одинаковые пни. Даже следы копыт позади — исчезли.

— Стой! — её голос прозвучал резко. — Ни шагу врозь. Строй держать.

Дружинники остановились, кто-то вытер пот со лба.

И тогда лес ожил.

Между деревьями послышался смех — детский, тонкий, но издевательский. Ветки зашевелились, будто от ветра, но воздух был неподвижен. Вдруг прямо перед обозом выросли новые стволы, закрывая путь.

— Веди нас! — раздался гулкий голос, словно из самой земли. — Или увянь!

У Вариного коня дрогнули ноги, но она крепко сжала поводья.

— Мы пришли с открытым лицом, — сказала она. — Лес нас водит, но я не потеряюсь.

Смех снова прокатился, на этот раз многоголосый. Из мрака проступили тени: высокие, с длинными руками, глаза светились зелёным пламенем, волосы спутаны листьями. Лешие.

Они окружили отряд, но не нападали. Смотрели, изучали, ухмылялись.

— Хозяева дороги, — прошептала Маша. — Настоящие.

Варя подняла голову, встретив их взгляд.

С ворами я говорила холодом. С лесом — нужно иначе. Но уступать не стану.

— Если вы хозяева, говорите прямо, — сказала она. — Чего вы хотите?

Лес затих. И только один из леших шагнул ближе, улыбаясь слишком широко. В его ладони лежало нечто тёмное и круглое, как обугленное зерно.

— Хотим проверить, — сказал он. — Удержишь ли ты путь и слово. Вот семя судьбы. Посадишь — и прорастёт твоя дорога. Но если забудешь… тогда увянешь ты сама.

Он протянул ладонь к Варе.

На ней лежало семя — чёрное, матовое, но от него шёл странный живой жар, будто в глубине билось крошечное сердце.

— Семя судьбы, — протянул он, и голос его гулко пронёсся меж деревьев. — Не золото, не хлеб, не кость. Живое. Посадишь его там, где завершится твой путь, и земля ответит.

— Чем ответит? — Варя вскинула бровь.

Смех прокатился вокруг, лес зашелестел. Другой леший выступил вперёд, глаза его светились зелёным.

— Тем, что взрастёт. Может — древо оберег, что будет держать твою землю и врага не пустит. Может — корни ядовитые, что высосут силы из твоих людей. Может — дорога в иные земли, куда саму тебя утащит.

— Это не выбор, это ловушка, — холодно сказала Варя.

— Лес — не торг, княжна, — усмехнулся первый. — Лес берёт своё. Скажи «нет» — и дороги не будет. Скажи «да» — и сама станешь корнем этой земли.

Дружина зашумела. Один воин перекрестился, другой пробормотал:

— Чур меня… Лучше бы золото просили.

Радомир нахмурился.

— Княжна, не к добру такие дары. Лес хитрее всякого боярина.

— А ты не бойся, воевода, — поддел Яромир, ухмыльнувшись. — Семя маленькое, княжна сильная. Посадит — и вырастет что надо. А если нет… — он пожал плечами. — Значит, и не княжна она вовсе.

Маша же сжала руки на груди, глаза её округлились.

— Княжна… Это знак. Лешие так просто семя судьбы не дают. Лишь тем, кого признали хозяином.

Варя посмотрела на семя в ладони лешего.

В моём мире тоже было так: сделки, где не знаешь всех условий. Но отказываться — значит потерять рынок. Главное — войти и удержаться. Даже если ставка выше, чем кажется.

Она протянула руку и взяла семя. Оно оказалось тяжёлым, теплее живой плоти.

— Я не боюсь будущего, — сказала Варя ровно. — Северия вырастет вместе со мной.

Лес зашумел — не злобно, а как-то торжественно. Лешие исчезли, растворились в ветвях, будто и не было их вовсе. Только дорога впереди стала ясной и прямой.

А семя жгло ладонь, будто напоминая: теперь её судьба связана с лесом.

Вечером терем стих, только за окнами кричали совы да ветер шевелил ставни. Варя сидела у стола, держа в ладони семя. Оно казалось маленьким и простым, но в темноте от него исходило слабое мерцание, как от уголька, что никак не гаснет.

Она вложила его в чашу казны, коснулась перстня.

Мир вспыхнул сетью нитей: серебряные потоки, хлебные линии, следы мехов и соли. Но семя не вошло ни в одну из них. Оно лежало особняком, окружённое кольцами зелёного света.

Казна дрожала, словно не знала, как его учесть. Нить то возникала, то рвалась, словно отказывалась фиксировать.

— Значит, не ресурс, — прошептала Варя. — А сама судьба.

В углу ворчливо шевельнулся Тихон:

— С лесом шутки плохи, княжна. Казна считает зерно, да хлеб, да серебро. А семя — она не считает. Оно тебя считает.

Варя подняла глаза, и на миг ей показалось: в глубине артефакта мелькнула не линия, а силуэт — тёмное дерево с корнями, уходящими в землю, и ветвями, тянущимися к небу.

Она отдёрнула руку, и видение погасло. Только в ладони семя всё ещё было тёплым, как живая искра.

А вот серебро текло от рудников к казне, и теперь линии, что раньше исчезали в чаще, стали целыми — как будто лес сам раскрыл ладонь и отпустил их. Поток укрепился, засиял чище.

Варя облегчённо выдохнула: значит, договор работает.

Но тут же заметила: часть нитей всё равно дрожала, словно в них прятались узлы. Не такие явные, как раньше, но тёмные карманы остались — серебро терялось уже не в лесу, а где-то дальше, в людских дворах.

— Видишь? — пробурчал Тихон из угла. — Лес отпустил. А вот люди… люди хитрее. Там и ищи потери.

Варя выпрямилась.

— Так, вот моё слово: активируй сеть. Хочу знать обо всём, что скрывают бояре. Серебро, хлеб, меха — всё. Мне нужна разведка в каждом доме.

Маша ахнула, перекрестилась.

— Сеть домовых… Это ж как глаза под каждой крышей.

— Именно, — отрезала Варя. — С этого дня в Северии будет не только дружина и казна. Будет и разведка.

Тихон довольно уркнул, будто проглотил горсть мёда.

— Будет тебе, княжна. До ночи сеть оживёт. К утру первые вести получишь.

Варя кивнула. Внутри не было ни страха, ни сомнений.

Кнут держит дорогу. Казна считает. А сеть — видит. Теперь у меня есть всё три инструмента власти.

Князь Новьградский. Ночь в походе Ярослава.

Лагерь жил своей ночной жизнью. Костры потрескивали, отгоняя темноту, где шевелился лес, и только часовые менялись у коней да у повозок с серебром. У одного костра дружинники играли в кости и глухо смеялись. У другого кто-то чинил подпругу, пальцы двигались привычно. Запах дыма, варёного мяса и конской шерсти висел густо, будто тяжёлый плащ.

Ярослав сидел у своего шатра, сняв плащ и кольчугу. Он молчал, вслушиваясь в треск сучьев в костре, когда к нему подошёл гонец — худой, с пылью на сапогах и с торопливым дыханием.

— Князь… вести.

— Говори, — бросил Ярослав, даже не подняв взгляда.

— Княжна Северии… не только вольных казнила. Говорят, она с русалками договорилась. Люди клянутся, будто река снова даёт рыбу, а на причале жертвы вешать перестали. Ещё шепчут, что и лешие пропустили обозы, — гонец замялся, — словно лес признал её.

Воины у костра переглянулись. Один негромко сплюнул:

— Нечисть князьям не служит. Не верю.

Но в его голосе звучала неуверенность.

В лагере, казалось, даже конь фыркнул громче обычного. Ярослав медленно поднял глаза.

— Русалки… и лешие, — произнёс он, будто пробуя вкус слов. — Века князья пытались их усмирить — и что? Кровью платили, а не договорами. А эта девка…

Он оборвал себя. Перед ним снова встал тракт: кровь в грязи, её прямая спина, соболя на плечах. Не было там слабости. Было то, что он редко встречал даже среди мужчин.

Сотник, сидевший рядом у костра, осторожно вмешался:

— Люди в посадах говорят: Северия оживает. Дружина сыта, хлеб делится честно. Даже бояре смирнее стали.

Ярослав сжал пальцы на рукояти меча. Усмехнулся, но улыбка была холодной, без радости.

— Оживает… — сказал он негромко. — Вчера они ждали её смерти, а сегодня — клянутся, что княжна держит договоры даже с нечистью.

Он посмотрел в пламя, и огонь на миг показался ему отражением её глаз. Решительных и холодных. Он отвёл взгляд, но в груди опять кольнуло странное чувство: смесь злости и интереса.

Северия меняется. Но вопрос не в том, оживёт ли она. Вопрос в том, чья она станет — её или моя.

Ярослав оторвал взгляд от огня и поднялся. Тень от его фигуры легла на землю, длинная и тяжёлая, как копьё.

— Сотник, — тихо сказал он. — Завтра пошлёшь людей в Северию. Пусть молчат и смотрят. Я хочу знать, правда ли река слушает княжну и кто из бояр первый склонит голову.

Воин кивнул, не задавая лишних вопросов.

Ярослав снова провёл ладонью по мечу.

Если она нашла язык с нечистью — значит, её нельзя недооценивать. Но и давать ей силы больше, чем нужно, я не позволю.