Казачий повар. Том 1

Глава 2

Примерно через час, когда все получили свои номера, в центр вышел мужчина, сильно выделявшийся среди прочих своей одеждой. Он носил двубортный темно-зеленый сюртук со стоячим воротником, того же цвета узкие брюки-панталоны и фуражку с козырьком. Погоны на плечах указывали, что офицер имел чин штабс-капитана. Подсказала мне это память Дмитрия, сам я был не слишком силен в системе воинских званий царской армии.

— От вашей станицы полусотня в поход отправится, — бодрым голосом сообщил незнакомец. — С вами до Читы пойду. А там уж поступите в распоряжение сотника Травина.

Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.

— Кто здесь останется, не печальтесь, — продолжил офицер. — Работа для казачьей шашки всегда найдется!

— И куда пойдём? — спросил я у Степана и Федора.

— На восток, ещё дальше, — вздохнул Федор.

— Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, — добавил Степан.

Я постарался напрячь память. Богдойцы — это китайцы. Вот оно как, значит… Русский фронтир, казаки-первопроходцы и все такое…

Офицер вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию — на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришке суждено было остаться в станице, что нас всех скорее расстроило. Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его дома не казалось хорошей идеей. Кабы чего не учудил со зла и расстройства, что не пал на него жребий. Я не мог понять, откуда во мне взялись такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял, ему явно не доверял. Считал человеком мстительным и способным на недобрые поступки.

С такими тяжелыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать, сухая и тонкая женщина, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры — едва ли старше Пашки — держались поодаль.

— Митенька, да куда же ты⁈ Говорила, жениться надо было, откупились бы… — причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.

— Матушка, ну ты чего такого мелешь, — улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. — Батька бы не простил.

— Батька так и сгинул, — всхлипнула мать. — Из-за горячей своей головы…

Я взглянул на Пашку — тот понял и подошёл к матери. Положил руки на плечи, начал успокаивать.

Между тем, я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись из-за жеребьёвки и моего скорого отъезда. А я как глянул на заготовки — так сразу руки зачесались! И желание это было точно не Димкино, а моё собственное, из предыдущей жизни. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.

По оставленным «уликам», я понял, что мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, находилось там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.

— Паш, дело есть, но попозже, — сказал я брату, отходя к печи.

Брательник кивнул. Потом, когда мать успокоилась и начала болтать о чем-то с девочками, Пашка от неё отошёл и приблизился ко мне.

— О чём говорить хотел, брательник?

— Масло видел? — я шарил взглядом везде, но искомого продукта не находил.

— А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, — рассмеялся Пашка. — Коровы у нас нет.

— Ладно, и так сойдет, — без особой радости махнул я рукой.

— Так, а дело-то какое? — напомнил Пашка. — Не масло же искать…

— Не, просто хотел сказать тебе на дорожку… В общем, сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, — сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец.

Пашка, слушая, солидно кивал с пониманием.

Скоро нужно было отправляться на уговоренную «дуэль», первую в новом теле. Но сперва хотелось приготовить на семью ужин. Однако вспомнил о драке — тут же перед глазами возник облик Григория. И снова стало неприятно и тревожно, что тот останется в станице.

— Гришка тут остаётся, — сообщил я младшему.

— Знаешь, Мить… — Пашка вдруг заговорил шепотом. — Вам его ещё тогда нужно было того…

— Того? — не понял я.

— Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, — напомнил Пашка. — Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…

«Надо было убить», — мысленно докончил я его фразу. Если не сдать, то самому убить.

И тут же накатили воспоминания. Я вспомнил окровавленные руки Гришки, вспомнил его безумный взгляд, вспомнил, как вытащил его на какую-то поляну и начал колотить. А тот ничего не мог ответить, только причитал и бормотал что-то невразумительное.

— Раз тогда не убили, значит поздно уже, — помолчав, сказал я. — Или сразу действуй, или не жалей, Павел.

Пашка кивнул и снова пошел к матери. Кажется, мои слова его даже приободрили. Дети, они дети и есть. Мне выкинуть что-то из головы было бы не в пример сложнее. К счастью, у меня пока была возможность отвлечься на дела кулинарные.

По поводу готовки в деревенской печи кое-что из детства в деревне я помнил. Кашу лучше всего было оставлять томиться в самой печи. Прямо в горниле. Это делается, когда печь уже протоплена (а остывает она долго). От этого каша становится рассыпчатой и очень вкусной. В печи ещё оставалось немало жара, так что чугунок с пшеном пришлось вынимать при помощи ухвата. Мать уже вычистила золу, оставшуюся после топки. Поэтому печь была чистой, горячей и готовой.

Сковорода стояла рядом, лучок уже порублен. Рецепт кулеша я знал. Ну, может быть местный, забайкальский кулеш в паре деталей отличался от того, к которому я привык.

Первым делом, нашёл воду: была здесь и дождевая в бочке, и чистая в деревянном ведре. Я налил в небольшую бадью дождевой воды. Достал из мешка, стоявшего на полу, пару картофелин. Быстро почистил и помыл, нарубил кубиками. Найдя взглядом подпол и уже чувствуя себя как дома, я спустился вниз. В подвале оказалось целых две «комнаты». Одна из них была заполнена небольшими коробами и мешками, а в другой находился ледник. Войдя внутрь и поёжившись, вытащил оттуда кусок сала. Мясца на нём оказалось немного, но сойдёт. Вернувшись наверх, я порубил его тоже на аккуратные кубики.

Осторожно заглянул в печь. Ухватился за чапельник. Сам-то я его всегда звал просто сковородником, но правильно именно так. Чапельник в казацкой хате был куда массивнее и длиннее, но принцип оставался тот же. Деревянная палка с крючком для сковороды и упором под стенку.

Сложил порубленные лук, картошку и сало в сковороду. Не просто набросал, а сложил аккуратно слоями: сперва сало, потом картошка, наконец лук. Нашел соль и немного перца, чуть-чуть присыпал сверху. Поднял сковороду чапельником и поставил в горячую печь. И в этот то момент, меня накрыло. Словно какая-то тёмная пелена упала на глаза.

И всё, что я мог видеть — это улыбающуюся буряточку Светку. Только вот одета она была не как юная повариха. В моей голове предстал образ старухи, морщинистой и дряхлой. Не знаю уж, как я понял, что это именно Светка. Может по добрым, чуть раскосым глазам. Старуха даже одета была странно — в тяжелый халат из плотной ткани и странного вида шапку. То ли вязанную, то ли из валяного войлока. С неё свисали вниз длинные плетеные жгуты, а спереди красовалась вышивка в виде раскрытых глаз. На шее, руках и ногах старухи болтались многочисленные амулеты, кольца и браслеты. Она вдруг ударила в бубен, и я услышал:

— Рада, что вы дома, Павел Валтасарыч!

Прошло лишь мгновение — и странное видение исчезло.

Тряхнув головой, я приподнял чапельник и снял с него сковороду. Затем закрыл печь и уселся рядом. Просто на корточки. Мне нужно было прийти в себя после случившегося. Ладно уж, нечего удивляться кратковременной галлюцинации после того, как сам перенесся в молодое тело. Не понимал другое — почему я сразу же узнал в той старухе Светку? И ведь не ошибся, похоже, она и вправду назвала меня так, как делала только Светка.

— Мить, ты что это вместо меня взялся готовить? — услышал я обеспокоенный голос матери.

Я поднялся на ноги и подошёл к семье. Все сидели на одной лавке. На коленях у Пашки лежала какая-то дудочка. Вот в чём — в чём, а в музыкальных инструментах я никогда не разбирался. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

Сидели все в ряд, словно ожидая чего-то. Я занял место на лавке рядом с матерью, приобнял её за плечи. Женщина не стала снова плакать, а вместо этого затянула грустную песню. Пашка тут же начал играть. Я закрыл глаза, слушая их.

Мне была неизвестна эта песня. После первых строк, спетых матерью, вступили и сёстры. Я думал, что смогу просто насладиться чужим пением. Но в какой-то момент, видимо, потерял концентрацию. Рот Димы — настоящего Димы — сам открылся, и я подхватил песню.

Не знаю уж, как долго это продолжалось. Я чувствовал себя как человек, который сперва плыл на лодке, а потом отложил вёсла. Улёгся на дно той самой лодки и позволил течению нести себя. Закрыв глаза и наслаждаясь давно забытым моментом единения с матерью.

Мы спели три или четыре песни. Потом разом замолчали и ещё несколько минут просто сидели вместе на лавке.

Я вдруг встрепенулся — каким-то неясным чутьем понял, что картошка уже готова. Это было странно, обычно в печи пища томится подольше. Но я решил довериться этому странному наитию.

Поднялся на ноги, осторожно коснулся губами макушки матери и потопал к печи. Картошка действительно была уже готова. Схватившись снова за чапельник, вытащил сковороду. Запах стоял восхитительный. Высыпал содержимое в котелок с пшеном, тщательно перемешал.

Пашка помог разложить кулеш по деревянным мискам и сам посыпал сверху какой-то зеленью. Мать принесла хлеб и разломала его на несколько кусков, положив по паре каждому. Я взялся за ложку, и все тут же уставились на меня. Словно я сделал что-то не так. Пришлось пару секунд подумать, прежде чем я осознал: молитва! И раз я старший в доме, то и молитву должен был читать я.

На ум шёл только «Отче наш», потому что там были строчки про «хлеб наш насущный». Но то, что осталось от памяти настоящего Димы, отчего-то сопротивлялось. Тогда я закрыл глаза, позволив прежней памяти бессознательно вспомнить нужные слова. И мои губы сами собой произнесли:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение.

Семья тихо повторила за мной, а после молитвы мы принялись за кулеш. Он буквально таял во рту. Ни одна духовка не позволит пище напитаться своим соком так же, как настоящая русская печь!

Однако же, я почувствовал и нечто странное. Словно с каждой ложкой мои руки и ноги наливаются какой-то неясной, неестественной силой. Это же почувствовал и Пашка. Он глянул на меня с сомнением и тихо шепнул:

— Старшой, ты с махоркой кулеш варил?

— Я что, дурак по-твоему?

— Чувствую себя странно…

Я пожал плечами. Размышлять об этом совсем не было времени. Как только я прикончил свою миску, в дверь хаты постучали. Я поднялся из-за стола и пошёл открывать. На пороге стояли мои приятели — Степан и Фёдор.

— Готов? — спросил Федя, с некоторым беспокойством.

— Всегда готов! — бодро, как советский пионер, хохотнул я в ответ. Но молодые казаки, конечно же, отсылочки не оценили.

Через минуту я уже вышел из дома. С семьей не прощался — ни к чему им лишние переживания. Мы с друзьями направились к быстрому и широкому ручью, что находился за деревней.

Драться решили без свидетелей, всё-таки не Троица. Да и вообще, бой был совсем не праздничный. Скорее попытка в последний раз свести старые счёты.

Вокруг ручья пахло хвоей и травами. Местами рос багульник — он уже цвёл и потому был лилово-розовым. Над нами нависало безоблачное, холодное синее небо. Ручей раздваивался, преломляясь о гигантский, покрытый мхом, валун. После этого уже два потока текли на юг, образуя удобную и давно вытоптанную бойцами площадку. В том месте, где обычно дрались, расстояние между рукавами было метра три.

Гришка с двумя его друзьями уже ждали нас там. Они усмехались, разминались, перешучивались. Но всё веселье сразу затихло, когда я подошёл вместе с Фёдором и Степаном. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Григорий плюнул на землю и вышел вперед. Каким бы неприятным человеком он ни был, но строго соблюдал наши устои. Я вспомнил, что настоящий Дима именно за это сохранял к нему хоть какое-то уважение.

Тогда я тоже вышел на вытоптанную площадку. Приятели Григория затихли и только смотрели на меня исподлобья. Сам Гришка сунул руки в карманы и спросил:

— На ломка или на кулаках?

— На кулаках, конечно, — усмехнулся я.

Бороться, ухватившись за пояса друг друга, мне совсем не хотелось. Нужно было преподать Гришке урок.

Казак осклабился и засучил рукава. Я проделал то же самое. Память Димы подсказала: проигрывает не тот, кто упадёт, а тот, кто переступит за ручей.

Я поднял руки перед лицом, в классической боксерской стойке. Гришка чуть согнул ноги и отклонил корпус назад. Мы начали сближаться.

Я шёл ровно, а мой противник слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему была важна инерция, какой-то свой ритм. Он не «танцевал». Наоборот, пытался запутать меня, не дать понять, откуда полетит первый удар. Поэтому первый удар нанёс я.

У меня со школы был неплохой прямой правый. Батя поставил — учил меня дома на лапах, плюс немного спарринговали, без лишнего травматизма. Не скажу, что я стал каким-то профессионалом в боксе или уличных драках. Просто имел минимальную базу и вполне мог за себя постоять. На протяжении моей достаточно долгой жизни это умение пригождалось многократно, спасибо бате.

Разумеется, в кулачном бою важны не только знания, но и мышечная память тела. Хотелось надеяться, что у Димы тоже имелись какие-то боевые навыки и более-менее поставленный удар. Но тут уж пока не проверишь — не узнаешь. Как бы там ни было, силы у парня — хоть отбавляй. Куда больше, чем у моего предыдущего, уже одряхлевшего, тела.

Я выбросил руку вперед, попытавшись вложить в удар не только силу, но и, в первую очередь, скорость. Однако сразу же почувствовал разницу — получилось недостаточно хлестко. Молодое тело Димы не было готово к настоящему боксу — движения казались мощными, но слишком скованными, зажатыми. Под такие удары хоть и нельзя подставляться, но уходить от них опытному бойцу не слишком трудно.

Вдобавок и Гришка оказался не лыком шит. Он сумел отклониться и сам ударил левой в ответ. Это был прямой короткий удар передней рукой, его называют джебом. Моё тело попыталось было дернуться, но мозг сработал правильнее. Я чуть нагнул голову, подставляя лоб под Гришкин «джеб».

У большинства людей, если это не боксёры, джебы — что комариные укусы. И по движениям Гришки уже вижу, что он в плане бокса того же поля ягода, что и мой Димон, и, похоже, все прочие местные молодцы. А лобная кость крепкая, выдюжит. Главное, не подставить ненароком челюсть. Вот если в подбородок прилетит — это всё, аут, выключайте свет.

Так и случилось. Мой лоб выдержал, а вот косточки ничем не замотанного кулака Гришки хрустнули. Вполне возможно, что он руку сломал. Правда, не выдал свой боли ни звуком, ни стоном, как и подобает настоящему казаку. Но я заметил, как побледнело его лицо.

Я обеспокоенно посмотрел на соперника и спросил:

— Драться дальше можешь?

— Я с тебя ещё шкуру спущу, — огрызнулся Григорий.

Он попытался сжать ушибленный кулак — и тут же скривился от боли. Я подскочил к нему, пытаясь хоть как-то помочь.

— Отстань! — крикнул противник и отступил на шаг.

— Руку ведь уже сломал, — предостерег я. — Может закончим на этом?

— Трусом никогда не был, — ответил мой соперник. — В бою тебе руку порубят — и что, к мамке побежишь?

Я молча покачал головой в ответ и снова поднял руки в защитной стойке. Но, видимо, излишне расслабился, окрыленный первым успехом. А Гришка начал кружить вокруг меня. И в какой-то миг изловчился — и почти достал меня здоровой рукой по печени. Пару сантиметров в сторону — и мог бы я сложиться, но повезло.

— Хорош! — искренне похвалил я противника. Тот только сплюнул на землю.

— Когда поклёп на меня со своим братцем наводили, так не думал? — с обидой бросил он и снова пошёл вперёд.

На этот раз мне не удалось предсказать его удар. Вариантов у него с одной рукой было немного. Ушёл от Гришкиного выпада — неумелого хука с излишне долгим замахом. А в ответ ударил не слишком сильно, метя в лицо, но Гришка вдруг подставил под удар руку. Ту самую, ушибленную. И снова раздался знакомый уже хруст. Но теперь Григорий уже не выдержал и зашипел от боли, чертыхаясь сквозь зубы. При этом инстинктивно отскочил в сторону и оказался совсем близко от очерченной рукавом ручья зоны, за которой ему светил проигрыш.

Мне ничего не оставалось, как просто его подтолкнуть.

Зная, что Гриша парень крепкий, на ногах стоит твердо, я постарался сделать это изо всей силы — с выдохом мощно толкнул его раскрытой ладонью в грудь.

Но такого эффекта от своего толчка не ожидал ни я, ни кто другой из собравшихся.

Григорий оторвался от земли, словно его тараном пнули, и пролетев пару метров по воздуху, перемахнул ручей и рухнул на той стороне в кусты багульника.

«Старшой, ты с махоркой кулеш варил?» — вдруг вспомнились слова брата Пашки.