Пандемия. Аркада. Эпизод первый

data set primus BLITZED[1]

RBC: «В настоящее время расположенный неподалеку от Тбилиси Центр общественного здоровья полностью блокирован частями специального назначения джорджианской армии, объявлена тотальная эвакуация местных жителей. По непроверенным данным, военные уничтожают домашний скот и птицу. Тем не менее научный руководитель Центра доктор Дастин Чемберлен уже заявил, что оснований для беспокойства нет и тревога вызвана случайным сбоем в системе оповещения о чрезвычайных ситуациях, в результате чего было решено провести внеплановые учения…»

RT: «GS полностью засекретила информацию из Центра Лугара в Джорджии. Лабораторный комплекс блокирован, сотрудники помещены в карантин, а на территории развернут полевой лагерь WHO[2], охрану которого осуществляют офицеры специального подразделения GS. Единственное официальное объяснение, прозвучавшее за истекшие сутки: внеплановые учения по предотвращению чрезвычайной ситуации. Однако наблюдатели предполагают, что в Центре Лугара действительно произошла утечка опасных биологических материалов…»

LeikaLook: «Будем откровенны: правду нам не скажут. Может, в Центре Лугара и в самом деле произошла катастрофа, может, они, как и заявили, решили проверить систему безопасности, но я рад, что опасные биологические лаборатории размещаются не в той Джорджии, которая нам близка, а на краю света…»

Berlin, Stuttgarter Platz (Charlottenburg-Wilmersdorf)

Существуют тысячи примеров того, как благополучные и респектабельные районы превращались в переполненные наркотой и насилием трущобы, но нужно крепко постараться, чтобы вспомнить обратную историю. Преступность – это рак: схватывает намертво, пуская метастазы повсюду, куда может дотянуться, а уходит в редчайших случаях, уходит тяжело и неохотно, не желая отдавать загубленное и норовя вернуться. Но чудеса случаются, и Штутгартская площадь, испортившаяся в самом начале XXI века и долго считавшаяся местом крайне опасным, лишь условно находящимся под властью закона, вновь стала обретать репутацию относительно нормального района.

Раньше местные обитатели хорошо умели обманывать полицию и скрывать свои делишки от патрулей и многочисленных видеокамер. А иногда не скрывали, крушили автомобили и грабили неосмотрительных прохожих прямо перед равнодушными объективами и даже на виду у патрульных дронов – в то время они имели право лишь вести наблюдение и фиксировать подозреваемых. В те годы обитатели Штутгартской площади действовали нагло, демонстрируя, что власть – это сила, и никак иначе.

Но ситуация изменилась.

Нет, власть – это по-прежнему сила, и никак иначе, но Берлин, как и все крупные города, оказался застроен гигантскими, напоминающими изъеденные червями скалы, MRB[3], и благодаря им Шарлоттенбург стал напоминать если не благополучный район, то старающийся таковым выглядеть: бетонные громады, линии метро, не сильно разбитые дороги и редкие зеленые островки малюсеньких парков. Здесь перестали убивать средь бела дня, во всяком случае на виду у всех, из повадок жителей исчезла настороженность, и стали редкостью разбитые окна и витрины. Шарлоттенбург вырвался из бездны, вернулся в мир среднего класса, но следы некрасивого прошлого нет-нет да показывались. Они были хорошо видны опытному глазу, особенно на местном рынке, где Карифа молниеносно вычислила дилеров и даже определила, что именно они поставляют.

Справа от кальянной торговал длинный и очень худой Баскетболист – так окрестила его про себя агент Амин. Судя по цвету кожи, мулат во втором поколении, улыбчивый балабол, отпускающий клиентам не только товар, но и шутки. К нему спешили подростки – игроманы, закидывающиеся расширяющим сознание «лепестком». Под маркизой мясной лавки прятался Сапожник – толстый араб, расположившийся в раритетном кресле уличного чистильщика обуви. Сапожник без умолку болтал по телефону и продавал модные «синтетики» для вейпов – его клиенты в обязательном порядке изучали распечатанное на картонке меню, иногда спорили между собой, иногда обращались за советом и делали заказ лишь после долгих раздумий. Тяжелыми наркотиками торговали в глубине рынка, Карифа видела бредущих туда торчков, но проследить конечную точку их маршрута не смогла. Да и не особенно стремилась, если честно, поскольку ее отряд прибыл сюда не в рейд, а за информацией, и агент не собиралась привлекать к себе внимание. Особенно – внимание жилистых ребят в полубронированном пикапе на мощном бензиновом двигателе, зорко следящих за соблюдением порядка: Шарлоттенбург контролировала сомалийская MS[4] «Sons of Darod», связываться с которой не рисковали даже лютые бедуины из Шпандау.

К счастью, пикап стоял далеко от переулка, в котором остановилась Карифа, и сомалийцы то ли не заметили, то ли поленились проверить трех миролюбивых мотоциклистов. Один из которых, к тому же, успел добежать до ближайшего ларька и купить кебаб навынос.

– Почему эта улица называется площадью? – неожиданно спросила Рейган – плотная красноволосая девица, трижды сломанный нос которой не смогли выправить даже лучшие пластические хирурги GS.

Рейган предпочитала свободную одежду: брюки-карго, мягкие ботинки, футболку и короткую куртку, под которой пряталось оружие. Не простую куртку, как могло показаться несведущему человеку, а тактическую, с защитными вставками, ловко замаскированными под декоративные, – это «украшение» не пробивали ни нож, ни подавляющее большинство боеприпасов. Рейган легко могла сойти и за члена незаконной уличной банды, и за сотрудника законного MS, что было идеально для агента под прикрытием.

– Почему площадь?

– Это историческое название, – произнес Филип Паркер, оператор, обеспечивающий техническое сопровождение группы. Он много читал, и агенты считали его всезнайкой.

Паркер пребывал в штаб-квартире GS и присутствовал в разговоре незримо, в качестве голоса из вживленного в среднее ухо динамика, но благодаря дронам и бесчисленным камерам видел происходящее едва ли не лучше агентов.

– Я хочу знать, откуда взялось название, – упрямо продолжила Рейган.

– Какая тебе разница: улица или площадь? – ворчливо поинтересовался Захар, дожевывая резко пахнущий кебаб. Продавец положил слишком много соуса, и, откусывая его, русский тихонько ругался, опасаясь испачкать мотоцикл или штаны.

– Стало интересно.

– Что стало интересно?

– Почему улицу назвали площадью, – терпеливо объяснила Рейган.

– Какая разница? – повторил удивленный Захар.

– Улица длинная, а площадь – большая.

– И что?

– Они не похожи.

– А должны?

Несколько секунд Рейган внимательно смотрела партнеру в глаза, в смысле – в smartverre, поскольку Захар предпочитал зеркальные стекла, после чего уточнила:

– Тебя когда последний раз называли идиотом?

– Живые люди? – уточнил русский.

– Почему спрашиваешь?

– Потому что последний человек, который так меня назвал, почти сразу стал мертвым.

– Поскользнулся и упал с крыши?

– Нет, мы были в баре.

– Подавился чем-то?

– Проглотил бутылку.

– Да ты настоящий фокусник.

Карифа заметила, что Захар начал злиться, и лениво предложила:

– Поговорите о чем-нибудь другом.

– О чем?

– О чем угодно, только без драки.

Захар хмыкнул, доел кебаб и отнес грязные салфетки в воняющий неподалеку мусорный бак, чем четко дал понять, что не является местным жителем, предпочитающим бросать обертки и объедки под ноги.

Захар был настоящим, совсем как в кино, рыцарем: высоким, крепким, мускулистым и красивым естественной мужественной красотой, заставляющей учащенно биться романтические сердца. С такими данными он должен был стать или актером, или альфонсом, но чудеса случаются не только с преображением районов, и прелестный юноша оказался в армии, а затем – в GS, проявил себя великолепным полевым агентом и перевелся в спецназ Оперативного управления. Его единственным недостатком была вспыльчивость, но Захар умел сдерживать эмоции, и короткого замечания Карифы оказалось достаточно, чтобы он взял себя в руки.

Рейган тоже замолчала, но после недлинной паузы неожиданно спросила:

– Вас не раздражают улыбки? – и кивнула на толпу.

Захар и Карифа дружно повернули головы, пытаясь понять, что именно привлекло внимание Рейган, после чего синхронно ответили:

– Нет.

– Люди как люди.

– Все улыбаются, – добавил Паркер.

– Они постоянно улыбаются, – уточнила красноволосая, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– И что? – не поняла Карифа.

– Достали.

– Забей, – предложил Захар.

– Давно забила.

– Тогда почему завела разговор? – спросил Филип.

– Сильно достали, – Рейган сплюнула.

– Ты прекрасно знаешь, почему они улыбаются, – пожала плечами Карифа.

– И поэтому я должна быть к ним добрее?

– Понять и простить, – хохотнул Захар. – Им приходится казаться счастливыми.

Потому что глобальная программа слежения считала мрачные выражения лиц подозрительными, начинала «вести» их, передавая от одной видеокамеры к другой, и если на измученном лице менеджера или домохозяйки слишком долго не появлялось улыбки, сообщала об отсутствии «счастливого настроения» в правоохранительное подразделение. Мрачного гражданина проверял ближайший патруль, и если причины для грусти «несчастливчика» признавались ничтожными, его вносили в список потенциально неблагонадежных, вырваться из которого было практически невозможно.

Отсутствие на лице ярко выраженных признаков счастья могло вылиться в серьезные проблемы, поэтому люди заставляли себя улыбаться, демонстрируя счастливому обществу funny.

– Может, они улыбаются изображению в smartverre? – предположила Карифа.

– А это мысль, – округлил глаза русский. – Поставить смешную прогу, например, преобразовывать всех встречных в пупсов…

– Им это не нужно, – отрезала красноволосая. – Большая часть сограждан – идиоты.

– Ты не любишь людей, – поразмыслив, произнес Паркер.

– Я их защищаю, – напомнила Рейган, машинально потрогав себя за кривой нос.

– Это работа.

– Я не обязана любить работу.

– Об этом я и говорю.

Карифа тихонько рассмеялась.

– А кто любит работу? – перешла в атаку покрасневшая Рейган. – Паркер?

– Я должен быть счастливым в целом, а не потому что меня плющит от того, чем я зарабатываю на жизнь.

– Захар?

– Людей никто не любит, – пожал плечами русский.

– Почему?

– Потому что их очень много.

– Нас, – со вздохом поправила подчиненного Карифа. – Нас…

– Да, – подумав, согласился русский. – Нас.

И отвернулся.

Командир группы специальный агент Карифа Амин отличалась от Рейган и Захара не только тем, что была мулаткой: и в ее взгляде, и в манере поведения – даже сейчас, когда она просто болтала, – чувствовалась привычка командовать. И оценивать. Агент Амин при всем желании не могла сойти за простого исполнителя.

Прямые черные волосы Карифы были подстрижены в короткое, не закрывающее шею каре. Лицо удлиненное, его форма, а также выпуклый лоб и большие карие глаза явно достались от белой матери, а вот приплюснутый нос и полные, чуть вывернутые губы – от отца. Фигура спортивная, не мощная, как у Рейган, но если кто-то по глупости принимал Карифу за слабую женщину, его ждал большой сюрприз: хватка у агента Амин была железной, а удары – крепкими.

Отряд Амин считался лучшим подразделением специального назначения при Оперативном отделе центрального офиса GS, вел расследования по всему миру и почти всегда работал под прикрытием. Уровень секретности наивысший: ААА. Спецназ Оперативного отдела находился в личном подчинении директора службы и занимался крупной рыбой – лидерами преступных синдикатов, террористами и работорговцами. А если называть вещи своими именами, объектами расследования Карифы становились те, до кого система не могла добраться законными методами, а решить проблему было необходимо. Тогда директор GS Митчелл вызывал специального агента Амин в кабинет и отдавал устный приказ…

– Людей много, ну и что? – продолжил разговор Захар.

– И с каждым днем становится больше, – угрюмо объяснила Рейган.

– И что?

– Планета слишком маленькая.

– Боишься задеть кого-нибудь локтем?

Красноволосая обиженно засопела.

– Мы победили голод и болезни, мы ухитряемся помещаться на Земле, и наши ученые не зря едят свой хлеб – они решат любую проблему, которая встанет перед цивилизацией, – убежденно произнесла Амин.

– Все верно, – подтвердил русский.

– Тогда в чем проблема?

Карифа была не против продолжить обсуждение – ей не понравилось странное настроение Рейган, – но Захар вдруг сказал:

– У меня помехи.

И Амин мгновенно выкинула разговор из головы и машинальным движением поправила smartverre.

Операция началась.

Как и у всех сотрудников GS, smartverre агентов Карифы оснащались намного более мощными процессорами, чем стандартные устройства, и работали не только явно, определяя себя в сети согласно действующей легенде, но и под особым протоколом службы, обеспечивающим широкий доступ к скрытой от обычных пользователей информации. При желании офицеры GS могли подключаться к местным видеокамерам, любым муниципальным дронам, включая полицейские, имели постоянный доступ к глобальной базе данных и обладали целым рядом дополнительных привилегий. И, разумеется, не могли не заметить заработавший неподалеку генератор искажения информационных откликов – робота, который не глушил следящие протоколы, а вносил в них направленные помехи. Использование исказителя считалось грубым способом скрыть свое присутствие – слишком явным, но для Шарлоттенбурга ничего другого не требовалось: агенты GS сюда заглядывали редко, только по важным делам, а оснащение «Sons of Darod» оказалось примитивным и сидящие в пикапе боевики не засекли шумного робота.

– Я его вижу, – тихо сказала Рейган.

– Все видят, – ворчливо отозвался Захар.

– Говорит Амин, – произнесла Карифа. – Объявляю начало операции. Код 1993.

Последняя фраза предназначалась для Паркера и оператора группы прикрытия – пяти боевых дронов, нарезающих круги высоко над городом. Именно боевых – помимо следящей аппаратуры, дроны GS оснащались тяжелыми пулеметами, самонаводящимися ракетами и применяли оружие без колебаний.

– Код 1993 принят, – отозвался оператор. – Удачи, агент.

– Спасибо.

Карифа слезла с мотоцикла, перешла на другую сторону переулка, остановилась, пропуская неспешно ползущий по мостовой уборочный комбайн, и быстро юркнула в распахнувшийся со стороны тротуара люк мусорного бункера, оказавшись внутри двухместного броневика, хитроумно замаскированного под муниципального робота. Хозяина машины звали Ли Хаожень, и он сидел в кресле слева.

– Привет.

– Привет.

Видеокамеры броневика внимательно оглядывали переулок, и, судя по спокойным лицам прохожих, никто из них не заметил маневра агента Амин.

– Ты по-прежнему один? – поинтересовалась Карифа, удобнее располагаясь во втором кресле.

– Недолюбливаю людей, – объяснил китаец.

– Мы только что об этом говорили с коллегами.

– Обо мне?

– Об отношении к людям.

– Неужели вы на меня похожи? – с отлично сыгранным изумлением осведомился Хаожень.

– Один из нас, – сама не зная зачем, уточнила Карифа.

И одновременно призналась себе, что поднятая Рейган тема ее задела.

– Достали? – понимающе уточнил Ли.

– Раздражают фальшивые улыбки.

– Не думали сменить алгоритм программы слежения?

– Считается, что она хорошо работает.

– Тогда лучше не трогать. – Хаожень кивнул на мониторы обзорных видеокамер. – Я людей вижу не часто, но меня от них тошнит. С роботами проще.

– Особенно с сетевыми, – не удержалась от язвительного укола Амин. – С какими-нибудь устаревшими исказителями.

– Я хотел дать знать, что нахожусь рядом, вот и запустил эту программу, – рассмеялся Ли. – Решил не звонить.

– Нахал.

– А то ты не знала.

Таких, как Хаожень, называли «мушкетерами». Почему? Как обычно, благодаря тому, с кого все началось. Основатель профессии был известен в сети под ником Мушкетер, сумел заявить о себе на весь мир, и кличка приклеилась ко всем последователям. К специалистам, которые взламывали и программировали 3D принтеры. Не дешевые модели, предназначенные для производства простейших деталей, а высокоточные и высокопроизводительные машины, сравнимые со средним конвейерным производством. И если кто-то думает, что это легкое занятие, пусть сам попробует пройти защиту профессионального агрегата, находящегося под постоянным сетевым надзором специального департамента GS. Хаожень мог, все мушкетеры могли, и благодаря им обладатели 3D принтеров обретали возможность печатать на них любые запрещенные устройства. В первую очередь – оружие.

Современные мушкетеры не стреляли сами, а помогали стрелять желающим, создавая для клиентов законченную программу производства любого изделия, и их труд ценился очень высоко. Но была у медали и обратная сторона: все преступные сообщества мечтали заполучить опытного мушкетера в рабство, и потому специалистам приходилось вести себя предельно осторожно. Ли редко покидал убежище, перемещался только в броневиках и подпускал к себе лишь доверенных людей. С Карифой Хаожень познакомился пару лет назад, когда Амин накрыла его лабораторию в Лиссабоне, и в обмен на свободу Ли согласился снабжать GS ценной информацией с самых верхов преступного мира.

– Как дела?

– Процветаю, – не стал скрывать китаец. – Заказов столько, что подумываю приобрести в собственность небольшой остров.

– Не забыл, с кем говоришь? – притворно удивилась Карифа.

– А перед кем еще хвастаться? – развел руками Ли. – Только ты понимаешь истинную глубину моего ответа.

Спорить Амин не стала, поскольку китаец был прав. Помолчала и переспросила:

– Много заказов?

– Очень.

– Где?

– Заявки поступают из всех мегаполисов мира, причем заявки явно превышают разумные потребности кланов, – перешел на деловой тон Хаожень. – Все словно с ума посходили и хотят производить оружие в таких количествах, будто готовятся к Третьей мировой.

А это означало одно: возможно, назревает Третья мировая, поскольку трудно представить, что преступные синдикаты планеты одновременно собрались затеять передел сфер влияния.

– Все ждут чего-то плохого, – подытожил Ли.

– Чего?

– Не знаю.

– Врешь.

– Жаль, что ты сомневаешься в моей искренности, – расстроенно сказал Хаожень и напомнил: – А ведь это я предложил встретиться.

– Чтобы похвастаться большим количеством заказов?

Карифа понимала, что Ли позвал ее для действительно серьезного разговора, но предложение китайца превзошло ее ожидания.

– Я сдам тебе человека, который знает или догадывается, что происходит, – медленно ответил мушкетер, глядя молодой женщине в глаза. – Я сдам тебе одного из больших боссов, одного из тех, которые сейчас тщательно скрываются.

– Кого? – нарочито равнодушно поинтересовалась Амин.

– Сечеле Дога.

– Француз по кличке Крокодил? – прищурилась Карифа.

– Да, – кивнул Хаожень. – Сечеле хочет прикупить огромную партию готового оружия, но его обычные поставщики выжаты досуха. Сечеле вышел на рынок, и я помогу тебе стать продавцом.

На этих словах Карифа с трудом сдержала радостное восклицание: взять с поличным столь крупную рыбу и в обычное время считалось большой удачей, а теперь, когда планета тревожно сопела, готовясь к чему-то страшному, предложение Ли тянуло на полноценный джекпот. Однако прежде следовало прояснить важный вопрос.

– Если ты сделаешь меня продавцом, то через час после ареста Крокодила все узнают, что ты – осведомитель GS, – произнесла Амин. – А еще через двадцать минут тебя выпотрошат.

– Сказав, что сделаю тебя продавцом, я вовсе не имел в виду, что лично организую встречу, – тонко улыбнулся мушкетер. – Я не собираюсь подставляться.

– Тогда все в порядке, – серьезно сказала Карифа. – Сечеле точно приедет на сделку?

– Он покупает так много оружия, что обязательно высунется из норы, – пообещал Хаожень. – Ты его возьмешь, и в твоих ласковых руках он запоет, как соловей.

Как когда-то запел сам Ли.

Впрочем, как вскоре после их знакомства поняла Амин, мушкетер не считал себя частью преступного мира, к уголовникам относился с еще большим презрением, чем агенты GS, и не видел в своем решении стать осведомителем ничего дурного: раз ему все равно приходится прятаться от бандитов, то почему не зарабатывать на них больше?

Предложение Амин устроило, и до завершения сделки оставался всего один вопрос.

– Что взамен? – прохладно осведомилась Карифа.

– Золото, – пожал плечами Ли.

– В смысле – кредиты?

– Нет, кредиты меня больше не интересуют, – китаец вежливо улыбнулся. – Только золото: в монетах или слитках.

Moscow, Strogino

В начале ХХ века небоскребы казались чудом. Люди специально приезжали в Нью-Йорк и Чикаго, чтобы посмотреть на рукотворные горы, прикоснуться и убедиться, что они настоящие, чтобы подняться на обзорную площадку, вскрикнуть от страха, а потом рассмеяться, восторженно вертя головой, и окончательно поверить в величие человеческого разума. Когда-то давно небоскребы действительно доставали до неба – в воображении людей.

Потом небо стало ниже.

И высоченные дома стали восприниматься как предмет хвастовства, наглядно демонстрируя мощь и богатство своих хозяев, соревнующихся в увлекательной игре «У кого выше». А к 2029 году от былой романтики не осталось и следа, и небоскребы превратились в основные и весьма заурядные городские строения, поскольку только в них можно было разместить неимоверно возросшее число землян. Только гигантские, километровые MRB насчитывали 50 – 100 тысяч жителей, многие из которых годами не выходили на улицу. Да и зачем? В огромных строениях из стекла и стали размещались магазины и развлекательные центры, через них проходили линии метро, подземного и наземного, вагоны которого разбегались по всему мегаполису, соединяя MRB с жилыми и офисными небоскребами. Хочешь загореть – отправляйся в солярий. Искупаться? К твоим услугам аквапарки и бассейны с «настоящей» морской водой. Есть желание совершить романтическую прогулку? Можно зарезервировать лавочку в зимнем саду или пойти в общественный парк.

Людей много, но развлечений еще больше, и жизнь не скучна.

Этажи в MRB условно делились на «свободные» и «семейные», и подавляющее большинство квартир на «свободных» этажах представляли собой студии, идеально подходящие для одиночки или пары, для тех, кто предпочитал легкую, не обремененную проблемами и ответственностью жизнь, полную законных и незаконных удовольствий.

Впрочем, в отношении удовольствий понятие «незаконный» кануло в Лету, поскольку «Всемирный акт толерантности» прямо запрещал властям преследовать за желание стать счастливым. Единственное условие – добровольность, а возраст добровольного согласия определялся местными законами.

Джа любил заглядывать на «свободные» этажи MRB и сегодня оказался в гостях у двух веселых подружек: темненькой шатенки Альбины, худенькой и гибкой, с малюсенькой грудью и тонкими губами, и пышной Лейлы, черноволосой, улыбчивой и страстной. Девчонки занимались артистической рекламой, и Джа приметил их в холле аэровокзала на перформансе картофельных чипсов, проходящем под маркетинговым призывом «Возьми в дорогу часть Москвы!». Альбина танцевала меж пассажиров, угощая желающих чипсами, Лейла снимала подругу на видео и принудительно отправляла трансляцию на все smartverre, зачекиненные в сети аэровокзала. Несмотря на максимально разрешенный уровень маркетинговой агрессии, шестьдесят три процента получателей реагировали на навязанное видео положительно – девчонки им нравились, и столь высокий процент зрителей автоматически удваивал гонорар рекламных художников. Джа чипсами не заинтересовался – он старался не злоупотреблять сомнительной пищей, но контрастные девчонки пришлись ему по вкусу, поэтому Джа выставил трансляции максимальную оценку, а когда она закончилась – завел непринужденный разговор, итогом которого стали ночлег и развлечение. Расходы: ужин на троих в ресторане средней руки, бутылка игристого вина с собой. Бухгалтерский вывод: приемлемо.

Девчонки оказались не только веселыми, но умелыми и опытными: друг другу не мешали и друг другом не увлекались, знали, что нужно делать, чтобы получить максимальное удовольствие для себя и доставить максимальное удовольствие партнерам, и делали все задуманное с озорством и без стеснения, поэтому в три часа ночи окончательно вымотанный Джа поздравил себя с правильным выбором: в Москве ему предстояло провести всего одну ночь, он планировал обратиться к профессионалкам, но рискнул поменять их на Лейлу с Альбиной и не прогадал.

Сейчас Альбина заняла душевую кабинку, а Джа и Лейла валялись на кровати, бездумно глядя в потолок. После бурного веселья накатила блаженная усталость, однако спать не хотелось: вечер получился отличным, и Джа с удовольствием переживал его послевкусие, рассеянно поглаживая полную грудь девушки. Не стараясь вновь возбудить любовницу, а просто лаская.

– Откуда ты? – тихо спросила Лейла, закидывая руку за голову.

– Из Австралии.

– Я помню, ты говорил за ужином…

– И даже шутил насчет кенгуру.

– Что такое кенгуру?

Девочки оказались веселыми, необычайно умелыми, но абсолютно безграмотными: они не видели разницы между Сингапуром и Сиэтлом, между Северным и Южным полушариями, а из животных знали только кошек, собак и слонов. За ужином Джа убедился, что говорить с ними имело смысл лишь о косметике, моде и новостях шоу-бизнеса, перешел на анекдоты и спокойно дотянул до постели. Но сейчас шутить не хотелось, поэтому приходилось слушать и глупости, и глупые вопросы. И отвечать на них соответственно.

– Кенгуру – это страшный дикий зверь, – серьезно поведал Джа.

– Как слон?

– Хуже – как лев, его так и зовут: австралийский носорог.

– Ты же сказал лев? – растерялась девушка.

– У нас в Австралии кролики сумчатые, а львы – рогатые, – спокойно ответил Джа. – Ты разве не знала?

Конечно, не знала, но изумленную Лейлу заинтересовало другое:

– У вас до сих пор есть дикие животные?

– Да, – подтвердил Джа.

– Но это же опасно!

– Мы прячемся от них в MRB.

– У вас их много?

– Очень, поэтому первые десять этажей всегда нежилые.

– Почему?

– Змеи заползают.

– Боже!

– К счастью, они гнездятся в конце весны, а в июне улетают в пустыню.

Диалог стал забавлять мужчину, но девушке неожиданно наскучил разговор о далеком континенте, и она поинтересовалась:

– Ты оттуда прилетел?

– Нет, – помолчав, ответил Джа. – Из Токио.

– Ух ты!

– Не бывала?

– Это в Японии?

– Да.

– Не бывала и даже не мечтаю, – вздохнула Лейла и повернулась, прижавшись к Джа выдающейся грудью. – Ты часто летаешь?

– К сожалению, да, – искренне ответил мужчина. – В последнее время получилось очень много командировок.

– Где ты работаешь?

– Обеспечиваю юридическое сопровождение грузов.

– Круто. Закончил колледж?

Люди, работающие по специальности «международное транспортное право», обычно заканчивают университеты, но, чтобы не развивать тему, Джа кивнул и коротко подтвердил:

– Да.

– А я никогда из Москвы не уезжала, – вздохнула девушка. – У моих родителей не было денег на колледж, поэтому все мои путешествия – здесь. – Она прикоснулась пальцем к smartverre. – Виртуальные и реалистичные, но при этом не требуется скучать в самолете.

– Неплохо, – кивнул мужчина и тут же продолжил: – Скажи честно: кем ты меня представляла?

– Что? – девушка сделала вид, что не понимает вопроса, но лгать она не умела.

– Когда мы занимались любовью, ты не снимала smartverre…

– Ты тоже.

– Я о нем просто забыл, – Джа врал намного лучше, и любовница приняла его слова за чистую монету. – А ты явно меняла реальность.

– Как ты узнал? – Теперь она немного покраснела.

– Я внимательный и видел, что, занимаясь любовью, ты смотрела не на меня, а на экран smartverre.

Выбранные Лейлой умные очки плотно прилегали к лицу, обеспечивая полноценное погружение в виртуальную реальность, но поскольку стекла были прозрачными, опытному человеку не составило труда понять, на чем фокусируется взгляд: на нем или экране.

– Сегодня я хотела секса с гномом, – сдалась девушка. – И ты до сих пор гном.

– То есть ты опять меня хочешь? – поинтересовался Джа, сжимая полную грудь чуть крепче. Лейла рассмеялась, но не отстранилась. – Ты заводная.

– Ты этого еще не понял?

Девушка нежно взяла его за руку и повела чуть ниже, на живот, потянулась, позволив мужчине недолго поиграть с пупком, а затем направила дальше. Усталость усталостью, но столь открытое приглашение Джа игнорировать не стал и поднялся.

– Это будет новый этап наших отношений: мягкий, слегка тантрический секс, – произнес он, усаживаясь и медленно разводя руками полные бедра девушки. Она запустила пальцы в свои кудрявые волосы и закусила губу, когда Джа мягким движением вошел в нее.

И прошептала:

– Действительно, почти тантрический.

– Я все еще гном?

– Да.

– У меня есть борода?

Джа двигался медленно, не торопился, в какие-то моменты даже казалось, что он дразнит Лейлу, но девушке нравилось.

– Черная как смоль, – улыбнулась она, разглядывая изображение на smartverre.

– Я – мультяшка?

– Да.

– Забавный?

– Сексуальный… – она коротко вскрикнула – пальцы Джа надавили на ее лобок. – У тебя большие глаза и крепкие мозолистые руки.

– Есть такое, – улыбнулся мужчина. В отличие от многих коллег, он не стеснялся набитых за долгие годы мозолей. Правда, они у него были не от лопаты или кирки.

– Ты начинаешь распаляться.

– Еще нет.

– Начинаешь… – Лейла попробовала двигаться активнее, но Джа покачал головой и аккуратно перехватил бедра девушки, не позволяя ей ускориться. Вернул прежнюю скорость, чуть поерзал, подбирая удобную позицию, и повернул голову, услышав звук открывшейся двери.

– Не помешаю? – вежливо осведомился вошедший африканец.

– Сильнее, – попросила Лейла, слизывая с губ выступивший пот.

– Не знаю, помешаешь или нет, – спокойно ответил мужчина, вновь поворачиваясь к девушке.

– Джа, пожалуйста… Сильнее!

– Девчонки не предупредили, что в нашем блоке действует правило незапертых дверей? – осведомился африканец.

– У тебя есть имя? – поднял брови Джа, поддерживая Лейлу пальцами. Поддерживая в тонусе.

– Его зовут Мози, он наш друг и философ, – сообщила вышедшая из душа Альбина. И поцеловала африканца в губы: – Привет.

– Привет.

– Ну, раз философ, дело другое, – хмыкнул Джа. После чего шире, почти до шпагата, развел Лейле ноги, приподнялся, навис над ней и резко ускорился. Девушка громко застонала. Альбина отстранилась от Мози, села на кровать и облизнулась. Альбина тоже не снимала smartverre, и оставалось лишь догадываться, кого она видит перед собой. Мози, который надеялся смутить гостя, ухитрился до самого конца сохранять на лице каменное выражение.

И лишь после того, как Лейла закричала, а ее худенькая подруга помогла разрядиться Джа, африканец заметил:

– Ты крут, белый, не всякий может кончить, когда на него смотрят.

– Ничего особенного, – ответил Джа, погладив сидящую перед ним Альбину по волосам. – Вот если бы ты был моей женой, застал меня с этими красавицами, а я бы смог – вот это действительно был бы подвиг.

– Нравится, когда смотрят?

– Не имею ничего против, – широко улыбнулся Джа, разваливаясь на подушках.

Альбина улеглась рядом. Лейла поцеловала его в плечо и направилась к душевой кабине. Мози проводил ее ревнивым взглядом и продолжил расспросы:

– Почему?

– Может, чему научишься.

Альбина прыснула, но тут же стерла с лица улыбку. Африканец поморщился.

– Почему ты грубишь?

– Проверяю, как сильно ты хочешь остаться.

Мози засопел, было видно, что он очень зол, поэтому Альбина попыталась сгладить ситуацию.

– Джа работает юристом на международных грузоперевозках.

– Неужели? – вежливо удивился африканец.

– Именно, – подтвердил Джа.

– И как платят?

– Неприлично много.

– Что же ты забыл среди орков?

– Как ты их назвал? – теперь удивился белый.

– Орками, – повторил Мози. – И не их, а нас: меня и девчонок.

– Почему?

– Потому что эльфы живут в высоких замках под надежной охраной, – объяснил африканец. – В их волшебном лесу гуляют радужные единороги, но нам нельзя на них даже смотреть.

– Откуда ты набрался этих сказок?

– Бабушка рассказала.

– Она что, читала книги?

Мози показалось, что в голосе Джа прозвучали презрительные нотки, поэтому он несколько секунд хмурился, размышляя, устраивать ли расовый скандал, решил повременить и отрицательно покачал головой:

– Нет, ей рассказывала мать. И еще она говорила, что в старых сказках орки часто пытались захватить эльфийский лес.

– Чтобы его растоптать? – всерьез заинтересовался Джа.

– Всем хочется любоваться единорогами, – развел руками Мози.

– Обойдутся.

– Почему? – Альбина приподнялась на локте и с изумлением посмотрела на любовника.

– Почему? – Мози не сдержался и задал вопрос достаточно зло.

Однако Джа остался абсолютно спокоен и вальяжно объяснил:

– Потому что так устроен мир, мои дорогие временные друзья: эльфы гуляют в лесу с единорогами, а мы должны быть счастливы. Ведь счастье – это то, ради чего стоит жить.

– Хорошо сказано, – вздохнула Альбина.

– А если счастье для меня – это прогулка с радужным единорогом по волшебному лесу? – упрямо спросил африканец. – Что мне делать?

– Поверить, что волшебного леса не существует, и найти себе другое счастье, – легко ответил Джа.

– На одну ночь?

– Завтра будет другая.

– Сегодняшняя ночь определенно удалась, – рассмеялась Альбина.

– А у тебя? – неожиданно поинтересовался Джа, глядя на африканца в упор. – Что для тебя счастье, человек, назвавший себя орком? Если забыть о радужном единороге, конечно.

Вместо ответа Мози потянулся и поцеловал мужчину в губы.

– Мое сегодняшнее счастье – это ты.

– Я знала, что ты явился не просто так, – хихикнула Альбина, поглаживая африканца по плечу. Но Мози даже не посмотрел на девушку – все его внимание было сосредоточено на Джа. Который взял африканца за подбородок и тихо спросил:

– Что будет, если ты его не достигнешь?

– Я тебе не нравлюсь?

– Нет.

– Этим ты меня оскорбляешь, – насупился Мози.

– Не думаю. – Джа легко двинул рукой, заставив африканца отстраниться, и отпустил его подбородок.

– Люди не могут не нравиться друг другу.

– Сюрприз. – Белый по-хозяйски положил руку на маленькую грудь Альбины. Девушка потянулась.

– Ты делаешь мне больно, – тихо сказал африканец.

– Уверен, ты справишься.

– Я могу подать на тебя в суд, – заметил Мози. – Ты причиняешь мне страдания.

– А я могу сломать тебе шею, – усмехнулся Джа.

– Что? – африканец нахмурился. – Ты не посмеешь. Ты…

– Никто из вас не снимал smartverre, – ровно продолжил Джа, глядя на Мози так, что у того начало холодеть внутри. – А в мои очки встроено устройство динамического смещения локального изображения.

– Что это значит? – пробормотала Альбина, обжигая щеку мужчины горячим дыханием.

– Это значит, что никто из вас не знает, как я в действительности выгляжу, – рассмеялся Джа. – И предупреждаю сразу, мои замечательные временные друзья: если кто-нибудь рискнет снять smartverre, я точно сверну ему шею.

– Черт, ты меня заводишь! – выдохнула Альбина.

– А вот мне на мгновение стало страшно, – не стал лгать Мози. – Я действительно поверил, что ты… – Он окинул взглядом широкие плечи Джа и прищурился: – Ты когда-нибудь был с мужчиной?

– Нет, не был, – отозвался Джа, продолжая поглаживать Альбину.

– Почему?

– Не испытываю влечения.

– Не могу поверить, что слышу это, – всплеснул руками Мози.

– Я тоже, – поддакнула Альбина, но внимание Джа ей нравилось.

– Чем ты занимался с учителем физкультуры?

– Куда смотрели твои родители? – хихикнула девушка.

– А эти разгоряченные тела в раздевалке…

– Он девственник! – догадалась Альбина. – Мози, у тебя появился шанс сорвать цветок.

– Сомневаюсь, – вздохнул африканец, не отрывая взгляд от Джа. – Скажи, почему ни один мужчина не заставил твое сердце биться сильнее?

– Я ведь сказал: не привлекают.

– Но ты не попробовал! – покачал головой африканец. – Как ты можешь быть уверен?

– У меня богатая фантазия.

– Мози, может, он болен? – предположила Альбина.

– Чем?

– Гомофобией.

– Мне тоже так кажется.

– Меня записали в сумасшедшие на том основании, что я отказался с тобой спать? – удивился Джа.

– Ты сделал меня несчастным, – уточнил африканец.

– То есть твое счастье заключается в том, чтобы я тебя трахнул?

– Что плохого в простом счастье? – растерялся Мози. – Что плохого в том, чтобы быть сытым, иметь крышу над головой и заниматься любовью с тем, кто тебе в данный момент нравится?

– Таким счастьем могут похвастаться все австралийские кролики, – слегка высокомерно отозвался Джа. – А мы говорим о людях.

– И что с того, что мы говорим о людях? – не поняла Альбина.

– Что с того? – Джа нежно провел пальцами по щеке девушки. – Честно говоря, до сих пор я об этом не задумывался, но теперь вдруг подумал, что если бы мое счастье зависело только от того, пересплю я с тобой и Лейлой или нет, я бы вскрыл себе вены.

– Мы настолько плохи?

– Вы великолепны. – Мужчина прикоснулся к губам Альбины. – Но моя жизнь стоит больше.

– Что же тебе нужно для счастья? – не выдержал Мози.

И вздрогнул, увидев настолько холодную улыбку, что абсолютный ноль показался бы на ее фоне комфортной температурой.

– Что? – Джа прищурился. – Мое счастье в том, чтобы прожить не зря.

Несколько секунд его собеседники молчали, обдумывая неожиданный ответ, а затем вышедшая из душа Лейла посмотрела на подругу и жалобно спросила:

– А так бывает?

CNN: «Около Майами появился чумной корабль?! Жители Флориды изрядно напуганы странными событиями, разворачивающимися вокруг гигантского круизного лайнера “Harmony of the Universe”, который встал на якорь в тридцати милях от берега, несмотря на то что круиз окончен и лайнер должен был войти в порт Майами еще утром. Примерно в полдень в направлении “Harmony of the Universe” проследовали эсминец USS “William J. Clinton” и военно-медицинское судно…»

REUTERS: «Что творится во Флориде? Прошли сутки, а связаться с пассажирами и членами экипажа “Harmony of the Universe” по-прежнему невозможно: их smartverre отключены, аккаунты в социальных сетях не обновляются, и родственникам остается лишь догадываться о том, что происходит с их близкими…»

EURONews: «Вокруг стоящего на якоре лайнера “Harmony of the Universe” установлена пятимильная карантинная зона, которую патрулируют катера береговой охраны. Военные объявили запрет на полеты любых воздушных устройств, включая дроны, и особо отметили, что их запуск с целью получения информации будет рассматриваться как федеральное преступление…»

ВВС: «Роскошный круизный лайнер превратился в корабль-призрак?»

LeikaLook: «Сбито четыре наших дрона, поэтому подробного репортажа пока не будет. Но то, что я успел разглядеть, оптимизма не внушает: на палубе “Harmony of the Universe” находятся только военные, облаченные в полные костюмы биологической защиты. Гражданских не видно, надеюсь, сидят по каютам, и можно предположить, что заражение действительно имеет место, причем по самому плохому сценарию – люди умирают…»

Paris, Gare du Nord

– Обратите пристальное внимание на ваш новый smartverre «Jupiter ZU», поражающий элегантным сочетанием благородства и современных технологий. А теперь и защищенности. Ваш новый smartverre «Jupiter ZU» оснащен детектором genID, и никто кроме вас не сумеет добраться до хранящейся в нем информации.

Выбранному на роль жертвы прохожему реклама настолько надоела, что он пару раз отмахивался от прилипшей машины, но маркетинговый дрон счел хорошо одетого мужчину потенциальным покупателем и упрямо продолжал преследование, нашептывая несчастному заложенный в электронные мозги текст.

– «Jupiter ZU» гарантирует максимально возможную защиту: не только сканер отпечатков пальцев и сетчатки, но и привязку к genID. Что бы ни случилось, ваша информация останется в неприкосновенности…

До сих пор smartverre с чипом genID не связывали, «Jupiter» стал первой ласточкой, но явно не последней: производители давно подбирались к возможности совместить набирающий популярность электронный документ – вживляемый в кость чип – с главным электронным гаджетом жителя Земли – умными очками, обеспечивающими постоянный доступ в сеть. Усердно внедряемый genID накрепко связывал человека со всемирной базой данных и обеспечивал наивысший уровень идентификации. Чип еще не стал обязательным, но об удобстве его применения не говорили только мертвые журналисты, а нанятые звезды так убедительно демонстрировали преимущества genID, что число очипованных росло как на дрожжах, и теперь, когда оно перевалило за половину населения планеты, настало время связать его с другими устройствами.

И человек окончательно превратится в метку на мониторе.

В метку, о которой известно абсолютно все.

– Ваш smartverre надежно защитит деньги, письма, фотографии…

– Пошел вон, – хрипло велел мужчина.

Дрон испуганно пискнул и резко взял вверх, поскольку программа распознавания агрессии оценила уровень тревоги как «красный», который может закончиться попыткой уничтожения устройства. Мужчина же плюнул на тротуар, коротко выругался в сторону улетевшего дрона и шмыгнул в притормозившее такси. Как только он оказался в салоне, робомобиль мгновенно набрал скорость и принялся перестраиваться в левый ряд. Резкий маневр показал, что машина управляется отнюдь не стандартной программой, а как минимум спортивной, да и внутренности неприметного и даже слегка потрепанного снаружи «Renault» сильно отличались от обычного: усиленный кузов, нестандартные, пуленепробиваемые стекла и прозрачная перегородка поперек салона, от которой производители отказались сразу, как только из такси исчезли водители. Здесь она сохранилась и надежно ограждала гостя от хозяина робомобиля, худощавого мужчины в неприметной одежде. Его глаза скрывали узкие smartverre с черными стеклами, но черты лица выдавали азиата, скорее всего – китайца.

– Привет, Абдулла, – произнес он, изобразив на лице равнодушно-вежливую улыбку.

– Привет, Ли, – ответил гость, мрачно изучая перегородку. – Перестал мне доверять?

– Я никогда тебе не доверял.

– Раньше мы общались лицом к лицу.

– Извини, купил новую машину. – Хаожень взял из подстаканника пластиковую бутылку с газировкой и сделал большой глоток из горлышка.

Такси давно набрало максимально разрешенную в городе скорость и стремительно удалялось от Северного вокзала на восток, в сторону более безопасных районов.

– Хочешь скажу, о чем ты думал, когда шел к машине? – неожиданно поинтересовался Ли.

– Научился читать мысли? – изумился Абдулла.

– Ты думал, можно ли обмануть genID.

Несколько мгновений Абдулла изумленно таращился на китайца, после чего выдохнул:

– Откуда ты знаешь?

– Маркетинговый дрон был обклеен рекламой «Jupiter ZU», первый smartverre с подключением к чипу genID, и он не мог не задать тебе определенный ход мыслей, – объяснил Ли. – Ты, кстати, подключен?

– Нет.

– Рано или поздно придется, – пообещал Хаожень. – Или сам подключишься, или примут закон об обязательном чипировании преступников.

Абдулла вздрогнул и скривился:

– Им придется доказать, что я преступник.

– Полагаю, достаточно будет одного привода в полицию.

– Откуда ты все знаешь?

– Предсказываю будущее на основе анализа настоящего.

– Что?

– Не заморачивайся, – махнул рукой Ли, бросив быстрый взгляд в окно: роботакси двигалось по кольцу, и можно было позволить себе поболтать. – Скажи, я прав или нет? Ты думал, как обмануть genID?

– Думал, – признался Абдулла.

– Ответ: никак. Второй ответ: даже не пытайся. И если вживляемый в кость чип еще можно подделать – теоретически, – то добраться до базы данных DNA[5] не способны даже лучшие хакерские группы. Все пытались и все признали поражение. А если невозможно добраться до базы данных, то взлом чипа не имеет смысла: экспресс-анализ тут же покажет несоответствие и тебя потащат в кутузку, – мушкетер провел пальцем по подлокотнику кресла. – На сегодняшний день genID – идеальный идентификатор, я даже немного завидую парням, которые его разработали, – это была прекрасная, творческая задача.

– То есть скоро мы все окажемся под колпаком?

Наивный и плохо образованный Абдулла до сих пор не понимал, что он давно под колпаком, правда, не таким классным, как genID, но, чтобы не затягивать разговор, Хаожень не стал вдаваться в подробности, а коротко подтвердил худшие опасения собеседника:

– Обязательно.

– И что делать?

– Отказываться от чипирования, пока это возможно, но… Но, думаю, твой DNA уже в базе.

– Я не давал разрешения на его использование! – возмутился Абдулла.

Ли деликатно улыбнулся и поднял брови:

– Ты принес золото?

– Ты знаешь, что принес, – ворчливо ответил преступник. – Наверняка просветил меня еще на улице.

– Просветил, – не стал отнекиваться Хаожень. – На тебе четыре слитка.

– Каждый по килограмму, как договаривались. – Абдулла расстегнул куртку и продемонстрировал мушкетеру спрятанное в карманах «разгрузки» золото.

Десять лет назад его продажа частным лицам в виде песка и слитков была окончательно запрещена, что привело к взрывному росту цены и огромному спросу на черном рынке. Четыре килограмма могли отправить Абдуллу в тюрьму на десять лет, но мушкетер отказывался принимать другую плату, поэтому приходилось рисковать.

– Клади по очереди.

В разделяющую собеседников перегородку был встроен лоток, и Ли открыл его, чтобы принять груз.

– Сюда поместится только один, – заметил преступник, оценив размер «ковша».

– Поэтому я сказал: по очереди, – напомнил Хаожень, вынимая из лотка первый слиток. – Банк Греции?

– Товар настоящий, – осклабился Абдулла. – Взят при ограблении Македонского отделения.

– То есть слитки «горячие»?

– А ты их собрался властям сдавать?

– Я… – Хаожень запнулся. – Я…

И закашлялся, одновременно почувствовав нарастающую слабость и головокружение.

– Что случилось? – участливо поинтересовался Абдулла, возвращая второй слиток в разгрузку.

– Я… – Мушкетер посмотрел на золото и скривился: – Ты…

– Нужно было надевать латексные перчатки, – расхохотался Абдулла. – Тогда бы токсин не подействовал.

Ли пробормотал бессвязное ругательство и сполз на пол. Абдулла улыбнулся, снял smartverre и уверенно воткнул его в один из внутренних незащищенных разъемов. Робомобиль заморгал красным, показывая аварию энергетического контура, и стал плавно прижиматься к обочине.

Мое самое странное воспоминание?

Гм…

Мое самое странное воспоминание кажется выдумкой сумасшедшего и скорее всего действительно является галлюцинацией. Потому что прошлое не может быть настолько отчетливым, запоминаться в таких подробностях и возвращаться, постоянно, мать его, вспыхивать в памяти. Прошлое расплывается в легкой дымке тумана времени и не кажется четким. Оно – эмоции, чувства и переживания. Прошлое – это запах горящего дерева у первого костра, соленый вкус первой крови во рту, холод первого настоящего страха, ярость первой настоящей победы, прикосновение к любимой – вот что такое прошлое. Простое человеческое прошлое. А я помню действия и декорации в таких деталях, словно пересматривал этот фильм тысячу раз.

Я пересматривал этот гребаный фильм тысячу раз.

Во сне.

В одном и том же сне. В сюрреалистическом смешении кошмара, восторга и лжи… Ведь когда мы говорим о прошлом, ложь становится обязательной даже во сне. Прошлого без лжи не существует, потому что оно хочет нравиться, а ложь – идеальная косметика, особенно для неприглядных девок. Таких, как прошлое. Ложь не такая грубая, как целлулоидный ботокс, и не такая пошлая, как силикон с пришпиленными сверху сосками. Пластику невозможно скрыть, даже самую лучшую, а ловкая ложь проникает в душу по капле и остается навсегда. Прошлое становится другим, но при этом – отчетливым.

Я пересматривал этот фильм тысячу раз и знаю, что декорации поменялись. Возможно – полностью, но я этого не заметил, потому что декорации меняла ловкая ложь, по капле за каждый раз из тысячи, обманывая меня там, где я совсем не ждал. Я знаю, что все это было на самом деле, но представляю выдумкой, и в этом, наверное, их настоящая победа над моим прошлым: они до него добрались. Я прятал воспоминания в самом надежном на свете хранилище – в мозге, в загадочном сером веществе, к которому невозможно подобрать ключ… к которому очень легко подобрать ключ, но я никого не подпускал к замку. Наверное, не подпускал – я забыл, что случилось. Детали прошлого шныряют, как напуганные колибри. Некоторые картинки до сих пор пахнут, другие я помню на вкус, но большинство – лишь эпизоды затянувшегося трейлера о том, что было. Я смотрю на эту нелепую склейку и не узнаю фильм, в котором играю главную роль. Я знаю, что мои воспоминания реальны, но ругаюсь на плохие спецэффекты.

Я верю в то, что было, потому что мне показывали этот фильм тысячу раз.

И я поверил.

Я вижу себя…

Я лежу на спине, открываю глаза, и взгляд упирается в белый потолок, рассеченный тяжелыми коричневыми балками. Наверное, из дуба. Мне хочется думать, что из дуба, потому что нравится, как звучит: балка из дуба. Сразу представляешь нечто тяжелое, основательное и благородное – старинный замок или особняк на небольшом холме посреди парка, кованые ворота, дворецкий и конюшня. Представляешь… И высокие окна справа шепчут: «Да, старинный замок или особняк…»

Я доволен.

Но в белом квадрате, созданном пересеченными балками, лепится черная точка. Маленькая, однако неприятно яркая. Точка не выглядит нужной, портит композицию и рушит ощущение благородства – ведь в старинном доме, перекрытия которого сложены из тяжелого дуба, не должно быть нерадивых горничных. Точка начинает меня бесить, и я скашиваю глаза вправо, к окнам, задрапированным легким серым шелком. Окон четыре, потому что спальня непомерно велика, но мне нравится, я люблю большие комнаты старинных домов.

Терпеть не могу клетушки…

Нет, не парк.

Серый шелк трепещет на сквозняке, и я вижу, что дом стоит не посреди парка.

Напротив – другие дома.

Теперь я знаю, что нахожусь в городе, в котором никогда раньше не был. Я приехал глубокой ночью, видел только темные стены, подсвеченные снизу тусклыми фонарями, но мне неинтересно, что прячется за стенами.

Я почему-то не хочу смотреть на город.

Не знаю почему.

Наверное, потому что фонари тусклые, ведь город изо всех сил старается выглядеть аутентично, так, как в Средние века, только помоев на улице не хватает. Город кичится историей, прячется в древность, как в раковину, желая хоть чем-то отличаться от бесчисленных поселений, возникших после его рождения.

Город хранит свое прошлое, как я. И его декорации тоже меняются: постепенно, но неуклонно он становится другим, убеждая себя, что остается прежним.

Мы с городом похожи.

Наверное, поэтому я не хочу на него смотреть.

Рядом лежит женщина. Спит, если верить спокойному, ровному дыханию, но женщины лживы, это нужно учитывать. Она улыбается… Она улыбается во сне, а значит, ей было хорошо. И сейчас она спит, доверяя мне свою жизнь.

Я любуюсь женщиной, как гениальной картиной… Нет! Ни одной картиной в мире я не любовался так, как этой женщиной. Ни одно, даже гениальное, полотно не позволит ощутить тепло, не позволит услышать тихое дыхание, не наполнит душу невозможным ощущением обожания. Я готов любоваться спящей женщиной вечно.

Я хочу, чтобы она проснулась.

А черная точка стала медленно двигаться на север.

Это муха. Мухой оказалась точка, к которой я наконец пригляделся и увидел крылья и лапки. Или точка стала больше, поэтому я заметил крылья и лапки. Муха медленно ползет на север и при этом растет, увеличивается в размерах, словно дорога на север делает путешественника больше.

Это не сон, это воспоминание.

Во сне я понимаю, что мне в очередной раз показывают старое воспоминание, и поражаюсь точности деталей. А женщина продолжает дышать ровно. Женщине все равно, что муха растет. Женщина ее не видит, или делает вид, что не видит, или женщине плевать на то, что муха собирается напасть. Муха давно достигла размера футбольного мяча и продолжает расти. Если ее не остановить, муха вырастет размером с комнату, потом – с дом и атакует город. Она будет летать над черепичными крышами и хватать перепуганных людей. Муха сильна и абсолютно беспощадна. И только я стою между ней и будущим.

Никто, кроме меня.

Я медленно, чтобы не потревожить женщину, опускаю левую руку и нащупываю бхудж[6], поскольку лишь с его помощью можно истребить муху. Короткий клинок не спрятан в ножны, меч готов к работе, я медленно поднимаю его и мягко кладу на кровать вдоль левой ноги. Но смотрю при этом вверх.

Мы ждем: я и муха, которая выросла в изрядную свинью. Мы оба ждем, что сделает меч: я и муха. Муха не дура и с опаской смотрит на бхудж. Я разочарован, я хочу, чтобы муха сделала первый шаг, но проклятый монстр выбирает иной путь – продолжает расти, поэтому первый шаг делает меч: взлетает над кроватью, и в комнате начинается сражение – я и бхудж против чертовой твари. Муха не столь быстра, как раньше, потому что выросла, она прекрасная мишень, но обзавелась твердым панцирем, пробить который оказывается непросто: клинок скользит, не причиняя вреда, а мне приходится уворачиваться от когтистых лап. Муха, кажется, смеется. И, кажется, перестала расти. Панцирь выдержал три удара, и муха больше не боится бхуджа, но напрасно, потому что мой меч молчалив, сосредоточен и ждет удобного момента.

Мы оба ждем: уворачиваемся от лап, прыгаем по большой комнате, ломая и переворачивая мебель, делаем вид, что вот-вот проиграем, а когда мухе кажется, что победа близка, – наносим прямой удар. В прыжке со стола. Клинок пробивает твердый панцирь, черное сердце, и муха рушится на пол, в агонии перебирая лапками и наполняя спальню зловонием.

Муха мертва.

Я спас мир.

Усталый, но гордый, я возвращаюсь к кровати и смотрю на женщину, которой готов любоваться вечно. Я улыбаюсь. Меч улыбается. Мертвая муха воняет. Женщина открывает глаза и внятно произносит:

– Я тебя ненавижу.

Madrid, Plaza de la Puerta del Sol

– Я тебя люблю…

Она шепчет эти слова часто, гораздо чаще, чем следовало бы, но почему-то они не теряют смысла. Остаются такими же, как в первый раз: чарующими, возбуждающими, обещающими. От того, как она шепчет, по спине бегут мурашки, а в груди, в том месте, где должно быть сердце, вспыхивает огонь.

Или горит сердце?

Все может быть.

– Я тебя люблю…

И мир меняется.

Нет, мир исчезает, распадается на фрагменты, каждый из которых несет капельку ее слов, – и только в этом остается смысл. Мир делается незначительным, прячет свою суть в ее шепоте. В ее прекрасных глазах. В полуулыбке изящно очерченных губ. В протяжном стоне. В выгнутой спине. В руке на шее. В острых ногтях… Ногти у Эрны не длинные, но очень острые, ими она ставит отметки на плечах и спине. У Орка много шрамов, и старых, едва заметных, и свежих, сегодняшних, кровавых, и он улыбается, когда очередной ноготь вонзается в него.

– Я тебя люблю…

За шепот Эрны можно отдать все, что угодно, не только кровь. Вообще все – не раздумывая. Шепот Эрны вбирает в себя весь мир. У шепота Эрны есть власть, которую Орк признает безоговорочно.

– Я тебя люблю…

Орк перевернул женщину на живот и мягко погладил по упругим ягодицам. Не в первый раз за эту ночь и вряд ли в последний, но сейчас мягкость Орка оказалась обманчивой, его пальцы проникли так глубоко, что вызвали ответ: Эрна вздрогнула всем телом и улыбнулась.

– Скажи еще раз, – попросил Орк.

– Тебе нужно завестись? – высокомерно уточнила женщина.

– Всем нужно завестись.

– Вам всем это нравится.

– Сука.

Она рассмеялась, вновь вздрогнула, когда он надавил сильнее и грубее, неожиданно подалась назад, резко и быстро, заставив Орка щумно выдохнуть и насела на его пальцы.