Калеб

1.Пробуждение

Странный шорох будит меня, словно ветер гуляет по комнате, шуршит разбросанными листками недописанных стихов, катает пустые бутылки, а потом ещё — звук, похожий на топот маленьких ножек… кот? Но у меня нет никакого кота.

Я пытаюсь открыть глаза, они тяжёлые, не разлепляются… в голове как будто война: сотни микровзрывов, пульсирующая боль просыпается при попытке пошевелиться и оторвать от подушки безвольное, будто свинцом налитое тело…

У меня уже галлюцинации?

— Допился, — бормочу я пересохшими губами, каким-то чудом сползая со сбитого дивана. Перемещаюсь вниз и сажусь на пол, опираясь о диван спиной, пытаюсь проснуться, восстановить связь с реальностью. Мне хочется увидеть, что всё в порядке: в комнате тихо и мне ничего не мерещится. Противный страх безумия (а он у меня был всегда) заползает своими липкими щупальцами в сознание.

— Нет, только не это.

«Всё хорошо», — успокаиваю я себя мысленно, — просто плохой период и не так уж много я пью, другие пьют и побольше. В конце концов, у меня есть причина, так что это не навсегда. А что за причина? Ах, да, от меня ушла девушка. Девушка? А на кой мне сдалась эта девушка, чтобы так гробить себя из-за этого?

И тут же резким потоком пробуждается в области сердца другая, нефизическая, сильная, тупая и какая-то безграничная боль, расширяется дырой во все стороны и заполняет меня и весь мой мир: эта страшная яма одиночества, открывшаяся там в пубертатный период, психологи говорят, от какой-то детской недолюбленности, но мне всё равно. Я никогда не согласился бы, чтобы какой-то незнакомый и чужой мне человек ковырялся в моих детских страданиях и грязном белье.

Нет, я всегда предпочитал продолжать жить с этой дырой, иногда заполняя её чем-то или кем-то, но я даже не ожидал после расставания с Наташей, что она не только, оказывается, целиком влезла в неё, но и умудрилась за время, проведённое со мной, расширить эту ямину до размеров квартиры. Да что там: всего моего мира, восприятия. Всё, что я видел вокруг себя, каждый день, просыпаясь, и далее выходя на улицу, даже в рабочее время: там, где на столе стояла её фотка в рамочке: сколько было нежных или наоборот яростных переписок с ней в свободные моменты, сколько эмоций: любви, нежности, заботы, ревности, гнева, страха — пережил я во всех местах, где проходила моя жизнь. Наташа была моей жизнью, и я не понимаю, почему она ушла.

Так зачем же сегодня этот странный ветер (или кот) или моя галлюцинация пробудил меня к этой боли, которую я пытаюсь залить алкоголем и заглушить болью физической, уничтожая своё тело, здоровье и сливая время жизни — такое пустое, холодное, колючее без неё…

Я с трудом разлепляю глаза, так что вижу все будто в дымке. Мне кажется, будто кто-то маленький пробегает мимо стола, запрыгивает в коробку от пиццы и там начинает жадно и с урчанием, как животное, хрустеть засохшими остатками.

Либо ко мне действительно забрался кот, либо это…

Боже мой, надо завязывать с пьянством.

Резким усилием я поднимаюсь и иду в сторону звуков. Всегда нужно идти в свои страхи, к тому же мне любопытно, что я там увижу: до какой грани безумия я уже дошёл?

Кто-то крошечный будто охает, коробка из-под пиццы летит мне под ноги, крошки рассыпаются по зелёному ковру, который и без того уже весь грязный… я запинаюсь за бутылку и едва остаюсь на ногах. С громким звуком бутылка катится по полу к стене, заглушая топот маленьких ножек, который я всё же отчётливо слышу, но теперь не понимаю, в каком направлении они удаляются. В окружающем меня хаосе разбросанных вещей невозможно найти кого-то размером с кота, пытающегося спрятаться. Откуда-то доносится шорох листков, исписанных стихами о боли разлуки, и всё стихает.

Кажется, моё безумие покинуло меня.

Без него опять становится слишком тихо и одиноко, и уже не уверен в том, что хотел бы прекратить этот странный трип.

В этом необычном пробуждении есть что-то особенное: ощущение затягивающей игры, как в детстве, когда ты засыпаешь не для того, чтобы забыться, а потому, что просто устал, и каждое новое утро — как выход к свету из тьмы, восстановление всех временно приостановленных функций, эмоций и ожиданий, радостное предвкушение чего-то чудесного: продолжения игры, которой нет конца…

Я не помню, когда это закончилось. В какой именно момент детская игра превратилась во взрослое существование, а радостное предвкушение нового приключения — в мрачную пытку под названием «новый день», который нужно прожить по правилам, не оступиться, выдержать испытание, чтобы к ночи забыться очередным кошмаром, сжавшись внутри в комок неприятия, страха и тревог, в ожидании нового дня мучений.

Сегодня я знаю точно, что не хочу так больше жить.

С какой-то удивительной радостью и лёгкостью я встречаю своё безумие, и даже головная боль, кажется, почти прошла. Я продолжаю преследовать маленькое непонятное существо, затерявшееся в хаосе моей реальности.

В какой-то момент я осознаю, что заплутал в стенах собственной квартиры, а тишина стала оглушительной и болезненной, она ранит меня. Я начинаю понимать, что ничего этого нет, а вся утренняя суматоха — плод моей опьянённой фантазии, сдобренной литрами некачественного алкоголя.

Перед глазами возникает Наташа: такая нежная, милая, ускользающая, с улыбкой на лице. Её образ тает в белёсой дымке, она не просто уходит от меня: её уже попросту давно нет в моей жизни. Она покинула мою реальность со звонким весёлым смехом, а я даже забыл, когда именно это случилось: неделю назад? Месяц? Год?

Я вдруг с ужасом понимаю, что выпал из объективного мира, перестал быть человеком, что время для меня исчезло, остановилось…

«А жив ли я до сих пор?»

Пульсация в висках — вот ответ на вопрос. Не очень приятный, но всё же утешительный. Потому что, как бы ни было тяжело, покуда мы в этом теле — хотя бы можем воображать, что контролируем реальность. Мы что-то знаем об этой жизни — всегда недостаточно, но довольно, чтобы не слетать с катушек и продолжать существование. Потому что за пределами тела — неизвестность. Там все человеческие правила будут разрушены, и всё, возможно, превратится в хаос — а это действительно страшно.

Пока мой разум пытается ухватить нити ускользающей реальности, моё тело садится в прихожей у дверей и начинает рыдать. Бог его знает, почему… быть может, потому, что в детстве ему не разрешали плакать.

«Ты же мальчик, ты должен быть сильным. Это девочки плачут, а тебе нельзя».

Почему нельзя… девочки — люди, а мы — нет?

Странный, приглушённый смех раздаётся из глубины моей квартиры, но я продолжаю воспринимать его как нечто исходящее из моего нарождающегося безумия, которому я рад… Однако странный озноб касается тела, продолжая с внешней стороны реальности возвращать меня к жизни…

Лёгкое дуновение ветра… мурашки по коже. Я поднимаю взгляд к приоткрытой входной двери и размышляю уже более приземлённо:

«Когда это я выходил из дома и почему не закрыл за собой дверь?»

Вот это уже странно. Я всегда крайне аккуратно отношусь к подобным вещам и даже в состоянии сильной запущенности и алкогольного опьянения не позволяю себе оставить дверь открытой, к тому же у меня не бывает амнезии, и я прекрасно помню, как выходил пару дней назад за вином, купил сразу много, а затем тщательно запирал за доставщиком пиццы… вчера… или позавчера.. время неважно, важен сам факт.

Взгляд мой непроизвольно обращается к замочной скважине. Она странно искорёжена и помята, более того, напоминает бесформенную дыру, удивительным образом похожую на то отверстие, которое представляется мне внутри моей грудной клетки… Кто мог сотворить такое с моим замком, да ещё и так, что я этого не услышал?

Теперь уже более звонкий смех раздаётся откуда-то с кухни, а затем вновь — лёгкий топоток крохотных ножек, маленькая тень мечется в проходе, но в этот момент я вдруг слышу чей-то хриплый болезненный кашель из-за двери.

Моя алкогольная мигрень мало-помалу проходит, и я всё больше начинаю перемещаться из полусонного состояния к привычным ощущениям человеческого существования, и чем больше я к ним возвращаюсь, тем страшнее мне становится: потому что помутнение проходит, а странные галлюцинации — наоборот, как будто становятся ярче, врываются в реальность и сбивают с толку. Так что я, в самом деле сошёл с ума? Есть ли ещё возможность проснуться?

Из-за двери дует сильнее, от потока воздуха она открывается шире с лёгким шорохом, и я как будто различаю негромкие шаги и чьё-то кряхтенье.

Сосед? Ну да, конечно, ничего удивительного: старичок в соседней квартире: ходячий полутруп. Бог знает, сколько ему: такое чувство, что он уже давно должен лежать в могиле, вид у него, мягко говоря, не очень: сгорбленный, болезненный, синюшного цвета кожа, тощий, как скелет, кости будто вылезают наружу, да и вижу я его крайне редко: он никуда не выходит, только порой посыльные приносят ему сумки и коробки: продукты, наверно. Я не знаю наверняка, что там, помню только раз, какие-то ящики оставили у двери, и от них пахло будто конским навозом — да, именно чем-то таким, я ещё подумал тогда: может, он дома выращивает что-то, и ему нужны удобрения?

Но на самом деле, я мало думал о нём: простой безобидный старик, доживающий свои дни в одиночестве, а у меня и своих дел хватало.

Только вдруг мне вспоминается одна ночь: очень ярко, вспышкой… так странно, словно моё сознание разом перенеслось в тот момент — будто я вновь всё вижу, как тогда — а ведь я никогда этого не вспоминал и не придавал этому значения…

…Просыпаюсь от странного неприятного чувства — так всегда бывает, когда Она не со мной, но ведь мы заснули вместе, в чем же дело?

Холодный свет луны льётся из окна, и у меня мурашки по коже… как будто и вправду холодно — но это прохлада моей Наташи, она бледная, осиянная этим лунным светом — действительно отстранённая, дрожащая, комкая одеяло, сидит на краю кровати.

«Антон, ты слышишь?»

«Нет, а что? Я спал».

«Вот ты всегда спишь, — с обидой говорит она, — а я тут не могу спать, мне у тебя кошмары снятся, а потом я просыпаюсь, и эти странные звуки…»

«Родная», — я сажусь на кровати, пытаюсь обнять и притянуть её к себе, но у неё даже кожа будто соткана из лунного света — такая же холодная, прозрачная, неприступная…

«Ты не веришь мне, — вздыхает она, — думаешь, что я сумасшедшая… вот, сейчас слышишь?»

Наташа тревожно вздрагивает.

Мне кажется, будто ветер гуляет, свистит и воет на чердаке, но ей мерещится шуршание крыльев, звуки кудахтанья и нечеловеческих воплей, а ещё будто ближе к утру кукарекает петух.

«Может, это часы у соседа, — говорю я, — у меня сосед — дедуля, ну знаешь, такие старые часы, кукарекают каждый час, у моей бабушки были в деревне».

«Нет, это не часы, — уверяет Наташа, — даже если и так, то кто же кричит и крыльями бьёт?»

«Да это не крылья, это ветер на чердаке, — возражаю я, — там, должно быть, щели и бродячие кошки, они забрались туда и воют, а может, ещё и голуби, мы почти под крышей, ну что ты боишься.»

«Мне снится всякая гадость», — брезгливо подёргивает она плечами, продолжая отстраняться.

«Ну, а что тебе снится?»

«Чёрные петухи, — почти шепчет Наташа пересохшими губами, — они как будто… совокупляются, фу! А потом огонь и змеиные хвосты… их много, и много птиц, они бьют крыльями, пытаются выбраться из клетки, а эта клетка — дом, они хотят не летать, а зарыться в землю, но не могут, потому что они высоко, и вокруг — кирпичи. Они боятся огня, потому что огонь их погубит… это ужасно!»

Наташа рыдает, обняв колени, такая хрупкая, далёкая и холодная, меня не впечатляют её речи, я не верю в эти сказки, но однажды она уйдет — так же просто и легко, как отстранялась ночью, скажет в дверях:

«Прости, Антон, я не могу здесь больше».

И я приму это на свой счёт, и буду думать, что же я сделал нет так, а если… она была права, и тут действительно что-то есть? Что-то, что я не хотел замечать?

Теперь проще. Дверь открыта, и снаружи кашель, можно просто выйти и посмотреть. Двигаться уже легче. Тело, вроде, подчиняется, и пульсирующая боль, хоть и не проходит совсем, но становится будто привычной — я перестаю замечать её.

Выхожу не площадку, останавливаюсь задумчиво перед дверью соседа — она приоткрыта так же, как и моя, только замок в порядке. Да и неудивительно — он никогда не запирал дверь. Никто бы к нему не полез — что искать у старого безумного деда? Но всё же и открытой настежь он её никогда не оставлял.

«Войти или не войти?» — думаю я, стоя в коридоре.

А в конце концов, кто его знает, вдруг ему плохо? Да и кто расковырял замок в моей собственной двери?

Я решаюсь и делаю шаг. Вхожу и… застываю в полном удивлении. Ожидая увидеть загаженный клоповник, провонявший старческими миазмами, я вижу чистую и опрятную богато обставленную квартиру. Да, мебель не первой новизны, но явно дорогая, светлая, с классическими завитушками и золочёными ручками. Паркет, воздушные ковры с цветочными узорами, большие хрустальные люстры, чайник и чашки на столе из тонкого хрусталя. Квартира помирающего деда, которому доставщики приносят посылки навоза, вдруг оказывается дворцом. Никаких растений. А посреди залы, в которую я вхожу, как зачарованный — лестница с блестящими белыми перилами.

Старый сосед стоит на ней в красном махровом халате и босиком, на голых ступнях — синие вздувшиеся вены, он смотрит на меня из-под густых седых бровей крошечными покрасневшими глазками — пристально и безумно.

Лестница… куда она ведёт?

Он не даёт мне перевести взгляд вверх, он словно специально выпускает из трясущейся ладони переливающийся хрустальный шар, который падает вниз — на блестящий паркет — и катится к моим ногам, не разбившись.

Я наклоняюсь, поднимаю шар и смотрю старику в глаза, теперь не отвлекаясь ни на что другое. Я знаю — это именно то, чего он хочет.

— Простите, — говорит он вдруг отчетливым и громким, вовсе не старческим голосом, — простите за беспокойство, молодой человек. Сложно держать взаперти то, что запереть невозможно. Видите ли, в чем дело. С некоторых пор я… ВЫПУСКАЮ ЕГО ПОГУЛЯТЬ.

Последняя фраза звучит как-то особенно зловеще, и я почему-то вдруг ощущаю себя в шкуре своей Наташи, когда она беспомощно дрожала ночами под луной, слушая звуки неведомых тварей — то ли взаправду, то ли в своей голове.

Я в этот миг перестаю доверять самому себе и тому, что вижу — я ощущаю неприлично близко присутствие неких сил, смысла существования которых не понимаю, но которые намного могущественней, древнее и мудрее меня, а оттого, что они недоступны моему пониманию, эти силы пугают и угрожают чем-то абстрактным, выходящим за пределы человеческой формы. Это какой-то иррациональный страх, ужас за гранью восприятия… мне хочется кричать, но я не могу… что-то подобное ультразвуку будто звучит в моей голове — я не должен этого слышать, но почему-то слышу, словно новые, неизвестные мне прежде, органы чувств пробуждаются от многовекового сна, и я начинаю воспринимать что-то запредельное.

2.Сосед

Не знаю отчего, но с того странного дня моя жизнь приходит в порядок. Я больше не пью (почти), прибрался в квартире, вновь хожу на работу, настроение у меня спокойное и ровное. Если бы я лечился у психиатра или нарколога, то врач назвал бы моё состояние стабильным. Стабильные серые ничем не примечательные будни.

О том дне я совсем не думаю: кажется, моё подсознание сместило воспоминание куда-то глубоко на самое дно, чтобы я не волновался, но в моём разуме что-то сдвинулось, даже скорее расширилось: если я не вспоминаю происшедшее, это не значит, что я не принимаю этого. Нет, странным образом, теперь необъяснимое стало частью моей реальности. Я сменил замок в квартире, но дверь не запираю. Неизвестный маленький гость продолжает посещать меня, я часто слышу его и вижу мелькающую по углам тень, порой с кухни или из прихожей раздаётся его звонкий смех, падают и катаются по полу предметы, иногда, если он проливает воду, я обнаруживаю на полу следы маленьких босых человеческих ножек. Я отношусь к нему как к пугливому уличному коту, который забрёл ко мне в дом, но слишком осторожен, чтобы показываться на глаза. С соседом я не вижусь, но его дверь постоянно полуоткрыта.

Порой по ночам я слышу сверху, с чердака, странные звуки: шуршание, движение, приглушённые крики неизвестной природы. Теперь уже я уверен, что это не ветер и не кошки, но мне почему-то совершенно не интересно, что там происходит, как не интересна городскому человеку, равнодушному к природе, приехавшему в лес, жизнь его обитателей. Он просто видит и слышит их, но не замечает, думая о своём, отстраняясь и воспринимая чуждую реальность в качестве декораций.

Иногда мне кажется, что в моей голове какая-то пелена, а в сердце — неестественное равнодушие. Иногда возникают мысли пойти к врачу, но тотчас же отпускают: что я ему скажу? Что у меня по квартире бегает гном, а странный дедушка за стеной лазит по лестнице на чердак и держит там чертей?

Нет, уж пусть лучше всё остаётся как есть.

Октябрьский прохладный дождливый день близится к концу. Я всё так же пребываю в прострации, поднимаясь по лестничной клетке к себе домой. Сегодня я чувствую себя намного лучше, чем все предыдущие дни, даже пасмурная погода никак не отражается на моём настроении. Жизнь возвращается в свою колею, я много работаю, общаюсь, в том числе, и с девушками, и не понимаю, как я мог испытывать такие ужасные эмоции, что чуть не угробил себя. Пора забывать Наташу, пора оставить боль разлуки в прошлом, а пустота в груди почему-то беспокоит меня гораздо меньше, чем прежде.

Я поворачиваю ключ в замке, и какое-то странное предчувствие охватывает меня, так что, войдя в общий коридорчик, я даже не удивляюсь, обнаружив в дверях соседней квартиры старика, поджидающего меня.

— Прошу прощения, — говорит он.

Не тем внушительным голосом, которым говорил со мной тогда на лестнице. На нём светлая пижама в голубой цветочек и чёрные шлёпанцы.

Я давно его не видел и, в общем-то, он всегда выглядел не очень, но я запомнил то состояние, в котором застал его в тот день, когда странное крошечное существо впервые посетило мою квартиру. Тогда он говорил чётко и уверенно, излучая энергию силы и могущества, не вязавшуюся с тщедушной внешностью, а сейчас, несмотря на более опрятный и здоровый внешний вид, он будто как-то внутренне сник, и теперь его голос стал действительно голосом старика: уставшего и больного.

— Зайдите ко мне, пожалуйста, если вам не сложно, — просит он.

Я вхожу. Всё то же богатое убранство, обои в нарисованных цветах, светлая дорогая мебель, дверь в зал закрыта, и я не могу убедиться, действительно ли существует лестница или она была лишь плодом моего воспалённого воображения… впрочем, мне давно уже это неважно.

— А вы никогда не думали, почему? — вдруг спрашивает старик, и в голосе его слышны весёлые нотки.

Он идёт передо мной в сторону кухни, я не вижу его лица, но уверен, что он слегка улыбается.

Для меня почему-то неудивительно, что он прочёл мои мысли.

Видимо, так нужно.

Сосед проходит к плите, ставит чайник.

Кухня довольно просторная, посреди — круглый стол, покрытый скатертью с большими красными розами, заваленный какими-то старинными пожелтевшими книгами.

— Присаживайтесь, — г…