Как приручить дракона – 5 [СИ]

Глава 21 Аттестация

Яся, конечно, немного обиделась, что я бил Виноградова каской самостоятельно. Но в поезде мы помирились довольно быстро… Точнее — не быстро, у нас вся ночь в распоряжении имелась, и прошла эта ночь весьма приятно и активно — с перерывами на разговоры. Однако, словосочетание «железнодорожная романтика» теперь для меня обрело новый, гораздо более откровенный подтекст! Так или иначе — замотавшись в простыни, мы сидели рядышком, пили чай, и я рассказывал девушке о своих приключениях в Министерстве магии, а она мне — про общение с Воронцовым и Федором Иоанновичем.

— Они, конечно, оба — мужчины видные… — стрельнула на меня глазками Вишневецкая и прижалась бедром еще теснее. — Но тебя я ни на кого не променяю. На что мне эти князья и царевичи, с ними, небось, скучно! Просто представь — он прямо во время песни «Мое сердце пылает» Тиля Бернеса с кем-то по телефону обсуждал необходимость сожжения дотла какой-то крепости в Сванетии — там вроде как кровавую магию практиковали с человеческими жертвами…

— Это царевич-то? — уточнил я.

— Нет, это Воронцов! Царевич время от времени с кем-то матерно ругался по поводу ограниченной военной операции в Маньчжурии и орал что-то про миллионы жертв… И мясником кого-то называл. Мол, тоньше надо работать, а не из лягушек по пушкам палить…

— Учиться не здоровались? — хохотнул я.

— А? — Она глянула на меня удивленно. — В каком смысле — «не здоровались»?

— Из лягушек. — Я схватил ее за талию и усадил к себе на колени. — По пушкам. Так и сказал?

— Ой, ну и душни-и-и-ила! — Она стала в шутку отбиваться от меня ладошками. А потом вдруг посерьезнела: — Как думаешь — если «мясник», то это кто? Неужто — Сам?

— Думаю — Дмитрий. У меня от его плана усмирения Великого Княжества до сих пор мальчики кровавые в глазах… Так, а это что за провокации, Ядвига Сигизмундовна? Ага-а-а, то есть спать вы до Вышемира, как я понимаю, не собираетесь!..

Честно говоря, я только и мечтал о том, чтобы мы наконец съехались. Если кто и мог вырвать меня из тяжкого плена интеллигентских мудрствований и стальной хватки экзистенциального кризиса — то это именно Вишневецкая!

Не то чтобы я попал сразу с корабля на бал. У меня было время выдохнуть, я даже вечером в Горынь съездил с визитом и остался вполне доволен.

Охотничий домик стал совсем похож на настоящее жилье: уютный и теплый. Олежа Мельник и Чума с Дядькой на постоянку переехали на базу, они всерьез решили создать заповедник для нулевок и носились с проектом экодомов на альтернативных источниках энергии. То есть у нас тут вскорости обещали появиться два партизанских лагеря — для детей и для взрослых. А еще ребята из «Зеро» прикупили автобусы и оформляли документацию на оказание услуг по пассажирским перевозкам — расширяли спектр деятельности.

Детский лагерь был совсем готов, Табачников и Комиссаров рапортовали: остается только дернуть рубильник и включить освещение — или поднести факел к кострищу, чтобы начать первый партизанский созыв. Я походил по дорожкам, позаглядывал в жилые контейнеры, пообщался с парой кхазадов, которые решили остаться тут и наняться на всё лето — по ремонту, уборке и всякой другой необходимой работе. Гномы были приличные, их рекомендовал Отто Шифер как самых непьющих и культурных, а такая рекомендация дорогого стоила.

Встретил я и братьев Машевских — они разрывались между строительством Центра паллиативной виртуальной медицины и организационной работой на ниве становления Вышемирской нефтяной компании. Но — глаза у дядьев горели, они были полны энтузиазма, очень хвалили Пруткову, Варданяна и Рыбака, пребывая в полном восторге от их деловых качеств. Сам Центр пока представлял собой только огромный котлован и бетонные элементы фундамента, но Броник и Мечик обещали: когда основание и подземная часть комплекса будут готовы — семь этажей сверху соберут очень быстро. По оборудованию и персоналу у Клуба выдающихся банных джентльменов все схвачено, так что уже зимой первые капсулы примут пациентов-работников. Однако, будет у меня в юридике уголок победившего киберпанка…

При этом все локации Горыни — мой личный охотничий домик, партизанский лагерь вокруг старой усадьбы, логистическая база «Зеро» и паллиативный Центр — были отделены друг от друга густым лесом, располагались на разных берегах озера, так что обитатели и работники каждого из кластеров вовсе не пересекались, если не возникало на то серьезной необходимости. И это было хорошо.

А еще хорошо было, что в школе мне не пришлось иметь бледный вид.

— Вы в случае чего возьмете меня на работу в этот ваш детский лягер фюр партизанен? — поинтересовалась Гутцайт. — В конце концов, мне надоело бояться увольнения.

— Вас не уволят, — усмехнулся я. — Кишка у них тонка против Феодора Иоанновича переть. Глядите, чтобы указивку сверху не спустили по поводу запрета на проведение внеклассных мероприятий в учебное время…

— Йа, йа… И вы знаете, что из этого выйдет? — Она тяжко вздохнула. — Мы детей не сможем на эти мероприятия затащить. Они и так ходят только потому, что их с уроков отпрашивают! Вы же не первый месяц в школе работаете, Георгий Серафимович! Что вы как майне кляйне либе пупхен?

— А может, и к бесам такие мероприятия, на которые детей нужно затаскивать? — с надеждой спросил я.

— О нет! Никаких «к бесам»! Знаете, чему учат неинтересные мероприятия? Они учат детей терпению и готовят к взрослой жизни! Навык занять себя на никчемном заседании или унылой планерке и не уснуть во время монотонного доклада — один из самых полезных, что приобретают дети в школе! — Невозможно было понять, шутила Ингрида Клаусовна или говорила всерьез. Она поправила очки и закончила совсем на другую тему: — Идите уже к десятым классам, они меня совсем затерроризировали после этой инициации… Когда да когда Серафимыч приедет? За два дня я, наверное, шестьдесят четыре раза этот вопрос услышала! Особенно эти девчонки, такие настырные, из «бэ» класса! Две Невские, Рожская, Бецкая и одна эта… Как ее? Тан!

— Ингрида Клаусовна! — Я понизил голос и добавил: — Честно говоря, они меня уже немного бесят. Трутся вокруг постоянно, может быть, даже следят! Я уже мечтаю, чтобы они скорее выпустились! Это ведь решительно невозможно терпеть: я ни в буфет, ни в туалет не могу сходить, чтобы не споткнуться о какую-нибудь из наших новеньких!

— А нечего было! — злорадно ухмыльнулась директриса. — Вы их сами пригласили, радушно, широким жестом! Я вас, например, об этом не просила! Хотя стоит признать, внебюджетное финансирование у нас выросло кратно. Летом начнем строительство пристройки с актовым залом! Рядом со столовой. И учатся они неплохо, базовая подготовка на уровне — у нас средний балл по итогам третьей четверти вырос…

— Ингрида Клаусовна, а хотите, я вам в следующем году бассейн пристрою, только приструните их как-нибудь! — взмолился я. — Вы ведь директор школы, примите меры! Я ведь не достаю инициации из-за пазухи по щелчку пальцев, оно ведь само!

— Идите и страдайте! — скомандовала Гутцайт. — Лос, лос! Айн-цвай!

И я пошел.

Конец четверти и конец года — всегда морока. Последние недели — это подсчет отметок, выставление четвертных и годовых и вечная нервотрепка по этому поводу. Четвертая четверть — решающая. Например — было у ученика три семерки в предыдущих четвертях, а тут — поднапрягся и девять получил! А это — восемь за год. А если это десятый класс? При поступлении что в колледж, что в университет балл аттестата учитывают!

И это при том, что у меня — четыре предмета, четыре отметки, больше власти над аттестатами, чем у кого угодно в школе! История отечественная и всемирная (если по-земному говорить), обществоведение и география. Стоит ли удивляться, что десятиклассники взяли меня в плотную осаду? И в целом — это было хорошо. В целом они были молодцы, и зажимать отметки тем, кто старается, я не собирался. Но возникали ситуации и совсем странные.

— А если я получу десять за четвертую четверть, у меня девять за год выйдет? — спросил Борис Панченко, молчун из десятого «бэ».

Он хоть и молчун, но письменные работы пишет неплохо и в карте действительно ориентируется. Так что по географии у него стоит по четвертям 8, 7, 7. И вот сейчас он ждет вердикта по четвертой отметке.

— Борис… — Мне хочется выругаться, но я же — интеллигентный человек, и потому я вздыхаю. — Однако, у меня есть к тебе два вопроса, и первый из них: как ты себе представляешь десять баллов за четвертую четверть?

— Ну, вы можете спросить меня по карте, — хмурится Панченко и смотрит исподлобья.

Он вообще парень упрямый, если не сказать другое слово.

— Ты знаешь, что такое десять баллов? Это — знания сверх программы. Допустим, я спрошу у тебя что-то за пределами школьного курса, и ты мне все это покажешь и расскажешь. Допустим! Но это — одна десятка! У тебя в четвертой четверти отметок маловато, здесь ты болел, а здесь — на спартакиаду уходил, а тут — отмалчивался. Вот смотри — в журнале стоит одна восьмерка и одна девятка. В целом — молодцом, сейчас я тебя спрашиваю, ты отвечаешь и если не тупишь — зарабатываешь девять или восемь, за четверть — соответственно тоже, и за год — восемь. Вполне себе нормально, так?

— Если вы поставите мне три десятки, то будет десять за четверть, и тогда вы сможете поставить девять за год, — снова хмурится Борис.

Вот как это у них получается? Откуда у некоторых подростков такая бесовская уверенность в своей правоте и в собственных силах? И ведь это очень неплохой парень — просто поймал «клин» в мозгу и не хочет видеть очевидного… Придется доказывать в два действия.

— Давай, — говорю, — сударь мой Панченко. Выйди к доске и покажи на карте две пещеры — самую глубокую в мире и самую протяженную.

Борис непонимающе смотрит на меня.

— Десять баллов — значит сверх программы. — Я пожимаю плечами. — Ладно — вторая попытка. Покажи, пожалуйста, самую древнюю из известных и самую молодую Хтонические Аномалии. Опять мимо? Это тоже география, и тоже — сверх программы… Третий вопрос задавать?

— Георгий Серафимович, а можно что-нибудь нормальное? — Он, кажется, начинал уже на меня злиться.

Ну, бывает… Спрашиваю:

— Итак, течения Эль Ниньо и Ла Нинья! Снова мимо? Борис, ты вправду думаешь, что я тебя попрошу показать столицу Арагона, самую высокую вершину Анд и Гольфстрим и поставлю три десятки? Ваши отметки — это то, над чем работать нужно целый год, а не один последний урок. Ты хорошо работал и получишь в аттестат хорошую отметку — восемь баллов из десяти — за четверть и за год. Это — хорошо, а не плохо. Но выдающимися, чрезвычайными знаниями по географии ты не обладаешь, в творческой работе участия принимать не хочешь. Открою тебе секрет: в школе у меня тоже не стояло по географии «десять». Была самая обычная девятка, потому что я историю больше любил. Вижу — начинаешь на меня обижаться… Однако, последнее задание. Давай бери мел в руку и пиши на доске: восемь плюс семь, плюс семь и плюс твои желанные десять. И дели на четыре. Что получается? Понял? И какой смысл в твоих обидах, Борис? Если хочешь потрясающий результат — нужно потрясающе работать долгое время, месяцы и даже годы…

И да, у меня на душе скребли кошки всякий раз, когда я не мог поставить ученику отметку чуть выше, поддержать и мотивировать его. Но, может быть, такой опыт ему будет полезнее, чем лишний балл в аттестате. Однако, жизнь такова и никакова больше!

— А пойдемте с нами фоткаться! — закричала Дёмочкина, вбегая в кабинет. — Мы фоткаемся на выпускной альбом!

— Что? — удивился я. — В каком смысле — «фоткаться»? Где все, Дёмочкина? У нас урок!

— Но, Георгий Серафимович, он ведь последний! — Она уставилась на меня как на умалишенного. — Последний урок!

— Вот именно… — нахмурился я.

Что за день сегодня такой, а? Сначала — Борис, потом — вот это. Вот как правильно поступить? Я вещал с трибуны, что урок — превыше всего, но и 10 «А» класс можно понять: всем хочется пофоткаться, а фотографы в период выпускных и последних звонков — персонажи весьма ценные, просто нарасхват, к ним на хромой кобыле не подъедешь, их время — дорого! Как быть-то?

— Так что, Серафимыч, идем фоткаться? — всунул голову в кабинет Вадим, а за ним — Ляшков.

— Не идем, а идёте, — решил я. — Вы все идёте сюда, ко мне в кабинет.

— Это как? — удивились парни.

— Серафимыч хочет проводить урок, — трагическим шепотом проговорила Дёмочкина. — Представляете? Что мы скажем фотографу?

Десятый класс завалился в кабинет уже почти в полном составе и недоумевающе смотрел на меня. Вот так вот — вдруг любимый и замечательный учитель ачинает превращаться в настоящего козла! Да? Нет!

— Зовите сюда вашего фотографа, — ухмыльнулся я. — Спорим — вы не придумали ни одной локации, ни одной позы, ни одного креатива? Вот смотрите — офигенские карты, вот доска, мел, вот вам парты, вот учительский стол, на который можно ноги закидывать… Давайте и урок проведем, и пофоткаемся, а?

— О-о-о-о-о! — загомонил десятый «А». — А че? А давайте! А нормально же! Серафимыч, а можно типа мы вас к доске вызвали? А можно реально ноги закинуть? А можно вот портреты эти взять? А коллекцию минералов? Мы будем лизать калийную соль и гадать на глобусе!

— Возьмите глобус, ради всего святого, но оставьте в покое калийную соль! — взмолился я, но поздно — ребят было не остановить!

Фотограф — худой и стильный кучерявчик — в целом пребывал в шоке, но сильно радовался: все-таки сложно повторить эмоции, когда по-настоящему ищешь Суринам, Бутан и Белиз на карте или пытаешься вычислить объект по координатам — заданным широте и долготе. Или когда узнаёшь отметки за четверть, за год и — соответственно — в аттестат. В общем — у «ашек» последний урок географии прошел гораздо веселее, чем у «бэшек». Бывает и такое.

Когда я уже уходил из школы и закрывал класс, меня настигли те самые девчонки, из 10 «Б» — пять подружек-неразлучниц, эти самые Рожская, Бецкая, Невские и Тан. Едва с ног не сшибли, честное слово! Бес знает что такое: явно на нервах, явно какие-то задерганные, зашуганные… Глазами хлопают, мнутся, мямлят…

— Однако, говорите по толку! — Я рубанул ладонью воздух, создавая тем самым между собой и ними необходимую дистанцию.

— Георгий Серафимович, мы очень-очень боимся экзамена! Вы можете позаниматься с нами индивидуально? Дополнительно? Ну, как репетитор! — засуетились они.

— Гос-с-споди, девочки! — тяжко вздохнул я. — Прекратите уже, ладно? Я на всю страну заявил: не достаю я инициации из воздуха. Я не знаю, как это работает, я это не контролирую! Если бы кто-то из вас инициировался и стал пустоцветом, а потом — великой волшебницей, я бы только порадовался, помог бы и поддержал, насколько это возможно. Но — не тяните вы из меня жилы, а? Неужели вы думаете, что будь моя воля — я бы не…

Я едва не сказал — «не инициировал бы всех и каждого», но одернул себя. Слишком по-Рэдрик-шухартовски, однако.

— Ну и всё, — сказала Олечка Тан. — Как хотите теперь.

Развернулась и пошла прочь по коридору. Она была красивой девочкой, эта незаконнорожденная дочь кого-то из Солтанов. Может быть — и самого пана Юзефа Солтана, богатейшего землевладельца Вышемирского уезда? И характер у нее имелся, солтановский, железный… Так или иначе — остальные пошли следом за ней. И что это за бабий бунт? Как его понимать? Что значит это «как хотите теперь»?

Честно говоря, я ретировался в мужской туалет, к самому дальнему окну, уселся на подоконник и прикрыл глаза, оперся затылком об оконную раму. Какой все-таки сегодня тяжелый день, а? Я, когда на двадцать третий этаж взбирался и на Всероссийском педсовете выступал — так не выматывался. Накапливаемая усталость — вот как это называется. Конец учебного года всегда такой. Из последних сил, в общем.