Избавители звезд

Глава 1

Тьма вскипала в его венах, выпускала струйки дыма с кончиков его пальцев и замутняла взгляд. А когда он думал слишком усердно, слишком быстро, тьма поднималась по его рукам чёрными потоками вместе с кровью.

«Страх становится с тобой одним целым».

Солнце стояло высоко, обрисовывая тень Насира Гамека на палубе корабля Цзинань, когда он сдвинул крышку ящика и вернул на место – по его ощущениям, уже в тысячный раз с тех пор, как они покинули Шарр. Он чувствовал мерный пульс в пальцах – биение четырёх сердец внутри, тех самых сердец, что когда-то принадлежали древним Сёстрам-основательницам Аравии. Тех, что черпали магию из королевских минаретов пяти халифатов, усиливали её и передавали народу. И пока сердца не вернут, волшебство всё равно что исчезло – как это и было в последние девяносто лет.

И всё же магия жила в нём, и Насир не мог скрыть этого, поскольку тени следовали за ним.

– От того, что ты смотришь так пристально, пятое сердце не появится, – сказала Кифа, легко спускаясь по мачте из вороньего гнезда. – Да и он тоже, если уж на то пошло.

Браслет на её руке блестел – выгравированные на нём скрещенные копья напоминали о том, кем она была когда-то: одной из Девяти, элиты, охранявших халифу Пелузии. С болью Насир понял, что ждёт ответ золотоволосого генерала на эту брошенную походя фразу – остроумный или глупый, не важно, – за которым последуют слова очаровательной Советницы, одной из Девяти.

Но тишина оглушала и тревожила, как и волны Баранси, ударявшиеся о палубу корабля.

Насир подошёл к Цзинань. Рана на ноге, оставленная ифритом на острове Шарр, заставляла его прихрамывать.

– Мы в море уже два дня. Почему так долго?

Зарамийка прищурилась, глядя на него из-под шлема. Непокорные тёмные кудри выбились из-под клетчатого тюрбана, и в тени ткани её карие глаза блеснули красноватым.

– «Анка» – самый быстроходный корабль, Ваше Высочество.

– Не то чтобы в нашем распоряжении были другие корабли, девочка, – заметила Кифа.

Насир задвинул ящик, пряча его в нишу рядом с ней.

Цзинань нахмурилась.

– Я – не девочка. «Анка» означает «феникс». Знаешь, что такое феникс? Бессмертная птица, сотканная из пламени. Этот корабль назвали в честь моей любимой звезды. И мой отец…

– Без разницы, – прервал её Насир, удерживаясь за борт, когда корабль качнуло. Цзинань тяжело вздохнула. – Долго ещё?

– Пять дней, – ответила она гордо, но натолкнулась на усталый взгляд Насира. – Что, корабль Его Высочества мог добраться самое большее за шесть дней? Простите, я ведь не располагаю могуществом султана.

– Мой корабль, – медленно проговорил Насир, – мог добраться до Шарра меньше чем за пару дней, даже учитывая бой с данданом, которого мы победили по пути.

Цзинань присвистнула:

– Ого. Что ж, надо будет мне взглянуть на чертежи этого корабля, когда мы доберёмся до вашего пышного дворца. А что за спешка?

Под покровом кожи вспыхнуло раздражение, и тонкая чёрная струйка сорвалась с пальцев. Цзинань уставилась на него. Кифа сделала вид, что не заметила, и это ещё больше разозлило Насира.

– Ты училась в школе?

Цзинань прищурилась:

– А это-то тут при чём?

– Тогда ты должна понимать весь ужас происходящего, когда я говорю, что Ночной Лев – жив, – ответил Насир, и хашашин внутри него упивался ужасом, отразившимся в глазах девушки. Он не рассказал ей о сердце, которое похитил Лев. Это было ему безразлично, и даже волшебство было не так важно, как Альтаир, но девчонка ведь не поймёт. Насир и сам не понимал, почему так остро переживает за другого человека; все подобные чувства померкли после мнимой смерти матери. – Ты считаешь, Беньямин просто споткнулся о камень и помер?

Нахмурившись, Цзинань отвернулась, а Кифа привалилась плечом к мачте, скрестив руки на груди, изучая его.

– Мы вернём его.

И говорила она не о Беньямине.

– Я не волнуюсь.

– Конечно же, нет, – протянула Кифа. – Я просто напоминаю себе сама, что он ведь Альтаир и вполне может о себе позаботиться. Он может заболтать кого угодно. Лев сам будет умолять нас, чтобы мы забрали его. Не удивлюсь, если он оставил этого дуралея где-нибудь с запиской: «Он весь ваш».

Кифа лукавила, и они оба это понимали. В её голосе, обычно таком твёрдом, сейчас сквозила неуверенность.

Насир вглядывался в морскую гладь, туда, где лежал остров Шарр. Некая часть его ожидала, что их преследовал корабль, такой же тёмный и ужасающий, как сам Лев. Полмесяца назад Насир был готов убить Альтаира, убить любого, кто встанет у него на пути, но теперь стоило закрыть глаза – и он видел ослепительный свет, исходивший из ладоней Альтаира. Видел острые грани наконечника чёрного посоха Льва, пронзившего сердце Беньямина.

«Жертва», – прошептал тогда Беньямин. Романтическая глупость… Жертва была не чем иным, как смертью – Насир знал, ведь он был рождён для смерти и тьмы. Сложно сохранить своё сердце, когда останавливаешь сердца многих. Сложно делать добро, когда былые ошибки всегда будут бросать тень на любое его доброе дело.

Где-то там, на Шарре, его сердце научилось биться снова, и Насир хотел сохранить это. Он желал быть достойным этого, даже если для этого ему придётся сохранить то самое волшебство, которое уничтожило его семью.

Но для начала ему нужно спасти Альтаира и уничтожить Льва.

Он посмотрел на Цзинань:

– Пять дней – это слишком долго. Сделай так, чтобы мы добрались за три.

Цзинань сплюнула.

– Невоз…

Он уже направился к ступеням, ведущим на нижнюю палубу.

– Сделай так, чтобы мы добрались за три, и я удвою сумму, которую Беньямин заплатил тебе серебром.

Молодая капитанша тут же выкрикнула что-то, и зарамский сброд, составлявший её команду, радостно загалдел – их голоса сливались с грохотом волн, бьющихся о борт. Насир не знал, что девушка будет делать с таким количеством монет, но, в сущности, ему было всё равно. Трон вполне сумеет оплатить.

Хромая, Насир спустился по ступеням. Три дня всё-таки было слишком долго. Теперь, когда Лев уже не прикован к острову, у него не было причин там оставаться, особенно учитывая, что Джаварат – ключ к тому, что он мечтал заполучить больше всего – отдалялся всё больше. Zumra[1] должна успеть добраться до берега раньше, чем Лев, иначе всё станет намного сложнее. Но если кто-то и мог ускорить их, то уж точно не смертная девчонка из Зарама.

В утробе корабля пахло солью, и этот запах смешивался с запахом горящего масла. Огни светильников подрагивали, когда Насир пробирался мимо кают, жавшихся друг к другу, словно зубы во рту. В полумраке, напоминавшем ему о дворце, теснились койки и другая немногочисленная мебель.

Не успел он вздохнуть, как оказался вдруг перед Гамеком, рассказывая ему о миссии. О том, как не сумел убить генерала султана. Как не сумел убить Охотницу и вернуть Джаварат.

Не сумел. Не сумел. Не сумел.

Он освободил свой разум, стряхнув мысли. «Теперь всё по-другому», – напомнил себе Насир. Поводок, связывающий его с отцом, спутался, цепляясь о жизни многих других. Зафира, Альтаир, Кифа, его мать, и самое главное – Ночной Лев, вонзивший в Гамека свои когти, контролировавший каждое движение султана.

Взгляд Насира метнулся к дальнему концу коридора, где вне досягаемости располагалась каюта Зафиры.

Девушка редко показывалась на палубе, но каждый раз крепко прижимала к себе Джаварат, а её взор был пустым, отсутствующим. Насиру было не по себе от того, что лёд в её глазах таял, и вместо этого во взгляде девушки появлялось нечто иное. Но он трусил, не мог приблизиться к ней, и память о последних безумных мгновениях на Шарре, которые они разделили, отступала. Они отдалялись друг от друга всё больше, и Насир не знал, как это прекратить.

Он остановился, чтобы дать отдых ноге, и опёрся о расщеплённую балку. Серебряная Ведьма – его мать, rimaal! – выбрала себе каюту так же далеко, как и Зафира. Когда Насир наконец добрался до её двери, то замер, увидев, как что-то тёмное блеснуло на досках пола.

Кровь?

Стянув перчатку, Насир коснулся пятна двумя пальцами, потом поднёс руку к носу. Острый металлический запах – точно, кровь. Отерев пальцы об одежду, он поднял взгляд, проследил, куда ведёт след.

Тот вёл к двери последней каюты и исчезал за ней.

Это была каюта Зафиры.

Глава 2

Её кости кровоточили силой, сочившейся из самой её души, а остатки струились в какую-то невидимую бездну, опустошая её. Сколько себя помнила, Зафира бинт Искандар не раз уже отправлялась в проклятый лес Арз, и магия понемногу впитывалась в её кожу. Присутствие волшебства было постоянным, всегда – рядом.

А теперь оно вдруг исчезло.

Заперто в ящике, в укромном закутке под надзором излишне самоуверенной зарамийки. Джаварат отзывался на её раздражённые мысли.

– Я собиралась уничтожить книгу после того, как волшебство вернётся. – Анадиль, Серебряная Ведьма, Султанша Аравии, одна из Шести Сестёр Забвения, поджала губы, глядя на зелёный фолиант на коленях Зафиры. В огне светильника тени обрисовывали её лицо, а белые волосы сияли золотом. Каюта Зафиры меркла перед её великоле- пием.

«Она нас не любит», – напомнил Джаварат.

Зафира больше не вздрагивала, когда слышала голос книги. Этот голос уже не был похож на успокаивающий шёпот, ласкавший её, зовущий из теней в окрестностях Арза. Прежде девушка думала, что её зовёт друг, пока не узнала, что голос этот принадлежит Ночному Льву.

Нет, теперь он звучал напористо, требовательно, и всё же наполнял пустоту, оставшуюся после ухода волшебства, и жаловаться не приходилось.

«Да, не любит».

Теперь она отвечала Джаварату.

После всех тех трудностей, через которые прошла Зафира, чтобы заполучить отверженный артефакт, она не позволит этой полной презрения ведьме уничтожить книгу. О небеса, да зачем Анадиль вообще явилась к ней в каюту?

– Ты боишься его. Джаварат – воплощение памяти моих сестёр, – сказала Серебряная Ведьма, бросив на неё испепеляющий взгляд с койки. Теперь, когда Зафира знала, что эта женщина была матерью Насира, она видела сходство с ним в этом взгляде.

– Чего мне бояться?

«Она не знает. Не ведает, что мы узнали на Шарре».

Отзвук в её лёгких был приказом молчать, но также служил напоминанием: даже сама Зафира не знала, что именно она узнала на Шарре, когда случайно порезала ладонь и привязала себя к этой книге. Ибо Джаварат был чем-то большим, нежели воспоминания Сестёр.

За девяносто лет с Ночным Львом на Шарре книга пропиталась в том числе и его воспоминаниями, о чём Серебряная Ведьма не имела ни малейшего представления. Никто не представлял.

«Расскажи им». Её совесть была едва слышным шёпотом, заглушённым тяжёлым присутствием Джаварата, но не поэтому Зафира к ней не прислушивалась. Она просто не могла. Не могла рассказать о Джаварате точно так же, как не могла рассказать о тьме, которая прежде говорила с ней. Страх искажал любые слова, которые она пыталась произнести. Зафира боялась – боялась, какой её увидят другие. Её ведь уже осуждали просто за то, что она родилась женщиной.

– Но он нужен нам, – проговорила Зафира наконец, стараясь, чтобы её лицо выглядело безмятежным. Сундук под ней был накрепко привинчен к палубе корабля, но её желудок подпрыгивал в такт качке. – Чтобы вернуть волшебство.

– Я – одна из Сестёр, девочка. Я знаю, как вернуть волшебство. А вот об этой книге, напротив, я знаю не так уж много, ибо Сёстры создавали её в последние мгновения своего существования. Такова была их последняя попытка одолеть Льва.

И это им удалось. Сёстры оказались достаточно могущественны и не только уничтожили Льва, но и пленили его на Шарре и создали Джаварат. С точки зрения Зафиры, книга была создана для одной-единственной цели – стать вместилищем воспоминаний Сестёр, чтобы однажды другие узнали их историю. Узнали, почему в тот роковой день Аравия лишилась магии и почему они погибли, а главное – где были их сердца.

– Когда сердца извлекли из минаретов, Аравия лишилась магии, но заклятие, пленявшее Льва, зачерпнуло так много, что это стало проклятием для всего королевства, выпило энергию из каждого халифата и принесло хаос. Снег в Деменхуре. Тьма в Сарасине. А на Шарре время замерло, – сказала Серебряная Ведьма, увидев, как удивлена Зафира. – Разумеется, сроки жизни стали длиннее безо всяких причин. Смерть стала заветным желанием. Даровав свободу Джаварату и сердцам, ты освободила Аравию и всех тех, кто был пленён под островом. Наконец им был дарован мир, которого они так жаждали.

– Но, значит, кафтары… – Зафира осеклась, теребя край шарфа на шее. Ей не нравилось, как на неё смотрели мужчины, умевшие превращаться в гиен, но они пришли на помощь zumra. Помогли отбить орду ифритов Льва.

– Мертвы.

Зафира судорожно вздохнула. Как долго нужно было прожить, чтобы смерть стала заветным желанием?

В тишине раздались крики Цзинань, но шум волн заглушал топот множества ног по палубе. Её договор с Беньямином обеспечит им путь только до Крепости Султана, но они направлялись на материк, достаточно близко к Деменхуру, чтобы вызвать у Зафиры острую тревогу.

– Раз ты знаешь, как вернуть волшебство, я тебе не нужна, – заметила она. «И книга тоже». – Значит, я могу вернуться домой.

Ради магии она оставила всё, что знала. Пересекла Баранси. Пробиралась через зловещий остров Шарр. Но это было до того, как время и расстояние породили ненасытную тоску, приправленную страхом.

Ей ведь придётся встретиться с Ясмин.

– Куда вернуться? – спросила Серебряная Ведьма без тени сочувствия. – Арза больше нет. Твоему народу больше не нужен Охотник.

Её слова были трезвыми, рациональными. Жестокими. Они обнажили уязвимость Зафиры, разом превратив девушку в ничтожную песчинку на просторах необъятной пустыни. Потерянно она потянулась к кольцу на груди…

И уронила руку на Джаварат, погладив пальцами корешок книги. Тотчас же её наполнил покой, убаюкивая все тревоги.

– А когда я буду купаться, страницы размокнут?

Тонкие струйки печали, точно дым, вились на границах разума – слишком далёкие, чтобы ощутить их в полной мере и осознать. Теперь Зафира не помнила, что ей было грустно. Не помнила даже почему. Джаварат мурлыкал.

Серебряная Ведьма замерла.

– Иногда я забываю, что ты – всего лишь дитя.

– Этот мир крадёт детство у всех, – ответила Зафира, думая о луке Бабы[2] в своих тогда всё ещё мягких руках. О Лане, промокавшей тёплой тканью лоб Умм[3]. О Дине, который стал похож на призрак, когда его родители стали лишь телами в погребальных пеленах.

– И то правда. Джаварат – творение магии, неподвластное стихиям, иначе бы давно рассыпался в прах ещё в первые десять лет на Шарре. Но его жизненная энергия теперь связана с твоей, ведь ты сама так глупо создала нить между вами.

Зафира об этом не просила, не хотела быть связанной с книгой. Серебряная Ведьма ведь сама просила дитя отправиться в это путешествие. Именно из-за неё Зафира теперь связана с древним фолиантом, а теперь выходит, ей даже не нужно было, чтобы Зафира отправлялась на эту миссию? Ей просто нужен был кто-то достаточно сильный, чтобы противостоять хватке Льва… которой не сумела противостоять сама Серебряная Ведьма, падшая глубже, чем кто-либо из них мог даже представить.

Зафира была уверена: Шарр даровал им откровения, которых хватит на целую жизнь, но это было до меткого вопроса Кифы. До того как они узнали, что Альтаир был сыном Льва, а ещё – сыном Серебряной Ведьмы. Странно, но то, что Зафира узнала правду о его наследии, сделало её для генерала ещё более желанной.

Девушка прикусила язык.

– И что же, эту связь ничем нельзя разрушить?

– Смерть может её разрушить, – ответила Серебряная Ведьма, словно Зафира откуда-то могла это знать. – Вонзи кинжал в центр фолианта, и будешь свободна.

– Какая доброта, – процедила Зафира. – И от всего прочего я тоже «освобожусь», ага.

Она провела пальцами по зелёной коже переплёта, чувствуя узор огненной львиной гривы в центре. Серебряная Ведьма только хмыкнула, изучающе глядя на девушку, которая успела узнать Льва почти так же хорошо, как она сама.

«Она нам завидует».

Зафира уже готова была согласиться, но стиснула зубы, сопротивляясь шепоткам Джаварата. Девушка понимала, его слова могли быть весьма далеки от правды. К чему одной из Сестёр завидовать смертной девчонке?

«Однажды мы будем равны».

Что бы это ни значило.

Девушка подскочила, когда два светильника вдруг с лязгом ударились о стену. Её колчан упал, стрелы рассыпались, а пыль закружилась, точно пески Шарра. Серебряная Ведьма не вздрогнула, хотя Зафира успела заметить, как напряглись плечи женщины – удивительно для безмятежной бессмертной, – прежде чем дверь распахнулась, и на пороге показался силуэт.

Зафира узнала растрёпанные волосы, совершенную неподвижность, которую она видела лишь у оленя, прежде чем сделала тот роковой выстрел.

Плащ тьмы струился за наследным принцем Аравии. Он держался, как всегда, непринуждённо, почти небрежно, если только не наблюдать за ним пристально, не обращать внимание, как выверено каждое его движение. Взгляд его серых глаз скользнул по тесной каюте, а когда остановился на девушке, та не сумела сдержать трепет.

На краткий миг этот взгляд замер на её губах.

– Тебе больно? – спросил Насир тем мягким, требовательным голосом, в который вплетались тени. Но в его тоне сквозило напряжение, смущение, и Зафира отчётливо чувствовала, что Серебряная Ведьма вся обратилась во внимание, прислушиваясь к их разговору.

Прежде Зафира знала, что стояло за этим вопросом. Тогда она была лишь ресурсом, который нужно защищать. Компасом, ведущим его по пути уничтожения. В чём же причина его беспокойства теперь, когда они получили то, что искали, когда она уже выполнила свою задачу – на Шарре, в Деменхуре? О небеса, да вообще в мире!

Прежде чем она нашлась со словами, Насир посмотрел на Серебряную Ведьму, указал на тёмный след на досках, которого раньше не было. Его пальцы были испачканы алым.

– Так вот почему корабль не идёт быстрее.

В тишине волны разбивались о борта.

– Я могу выполнять простые задачи, подвластные любой мираги, – ответила его мать наконец. – Но время – это иллюзия, требующая концентрации и силы, которыми я сейчас не располагаю.

– И почему же? – Его слова были скупыми, а тон – нетерпеливым.

Серебряная Ведьма поднялась, и, несмотря на высокий рост Насира, показалось, что перед ней всё сжалось. Женщина распахнула плащ, открывая алое одеяние, порванное, перепачканное кровью.

Зафира вскочила.

– Чёрный кинжал Льва. Там, на Шарре.

Под правым плечом Ведьмы зияла рана, которую она получила, когда защитила Насира – воспалённый клубок тьмы, похожий на дыру с рваными краями.

– Он самый, – подтвердила Серебряная Ведьма, и ещё одна капля крови выступила на её насквозь промокшем одеянии. – Ни одно из известных снадобий не может исцелить рану, нанесённую проклятой рудой. Древние целители жили уединённо на островах Хесса. И если кто-то из них ещё жив, там – моя единственная надежда.

– Что с Bait ul-Ahlaam? – требовательно спросил Насир.

Зафира перевела с древнего сафаитского. «Дом Грёз». Никогда прежде она об этом не слышала.

– Ты ведь можешь просто пересечь пролив у Крепости Султана и найти там то, что требуется.

– Какой ценой? Ноги моей не будет в этих стенах, – ответила мираги, но Зафира услышала и то, что осталось невысказанным: «Больше никогда». Ей уже доводилось бывать там, и, очевидно, цена исчислялась совсем не динарами.

Серебряную Ведьму было не так легко вывести из равновесия, и потому странно было увидеть гнев, вспыхнувший в её взгляде, и то, как напряжённо дёрнулись уголки рта.

– Тогда ты оставишь нас, – сказал Насир, и Зафира вздрогнула от его жестокого безразличия.

– Я буду живым сосудом для волшебства, бесполезным для тебя, но весьма полезным для Льва, ведь он непременно доберётся до меня, – ответила Серебряная Ведьма. – С моей кровью и его знанием dum sihr нигде в Аравии больше не будет безопасно. С помощью моих сыновей-полусилахов он может сделать не так уж много.

Насир опустил взгляд, посмотрел на свои руки; струйки тьмы срывались с его пальцев и снова впитывались в кожу. Тьма словно дышала. Его тени не исчезли, как чувство направления, свойственное прежде Зафире. Магия сердец была ему не нужна, ведь он располагал собственным волшебством. И он не страдал от той ужасной пустоты, от которой страдала девушка.

Некое отвратительное удушливое чувство поднялось в ней, захлестнуло, и Зафира чуть не выронила Джаварат в приступе паники. Но тотчас же гнев схлынул, и биение сердца вернулось к прежнему ритму.

«Что…» Она судорожно вздохнула.

– Всё это началось из-за тебя. – Слова Насира были холодными, и Зафире пришлось напомнить себе, что обращался он к матери, а не к ней. – Из-за тебя нам пришлось оставить Альтаира в руках Льва.

Серебряная Ведьма встретила его взгляд.

– Прежде эта сталь в твоём взоре была обращена на других. Прежде ты смотрел на меня с любовью, нежностью и заботой.

Насир ничего не сказал, но если тьма, которой кровоточили его сжатые кулаки, о чём-то свидетельствовала – слова женщины попали точно в цель. Зафира знала – он любил мать; вот почему его слова были полны такой ярости.

– Я научила тебя всему, что ты знаешь, – нежно сказала мать. – Время у нас ещё есть… я научу тебя сдерживать и направлять тьму. Подчинять тени твоей воле.

– Так же как ты научила его?

Тишина оглушала, словно рёв. Насир не дождался ответа – резко развернулся и, хромая, направился прочь. Тени скользили за ним по пятам. Зафира с трудом удержалась, стараясь не смотреть ему вслед, прекрасно зная, что это не укроется от Серебряной Ведьмы.

– Послушай меня, Охотница, – проговорила мираги. – Всегда имей при себе клинок и великодушие. Никогда не угадаешь, что именно тебе понадобится, – Зафира уловила что-то в её словах. – И нет, ты не можешь вернуться домой.

Цель. Вот что она ощутила! Цель, которая вытаскивала её из этого всепоглощающего чувства, выбивающего почву из-под ног – чувства, что она – ничто.

– Если вернёшься, значит, всё твоё путешествие на Шарр потеряет смысл. И гибель твоего друга Беньямина, и пленение Альтаира – всё будет напрасно.

Возможно, ведьма всегда знала, что у них нет нужды в da’ira, обладательнице удивительного таланта находить то, к чему стремилось сердце. Возможно, Анадиль просто видела в Зафире то, чего Зафира не видела в ней, но знала из воспоминаний Джаварата, – обладательницу доброго сердца и чистых намерений. Такой была сама Серебряная Ведьма, прежде чем пала жертвой лживых искушающих речей.

– Сердца умирают. Извлечённые из своих домов, они постепенно иссыхают, рассыпаются с каждым мигом. Верни их в минареты, или волшебство исчезнет навсегда.

Глава 3

Согласно его философии, вспоминанть прошлое – лишь множить морщины. Но теперь, когда Альтаир аль-Бадави был закован в цепи и заперт в сыром трюме корабля, ему не оставалось ничего иного, кроме как вспоминать.

Большую часть своей жизни он провёл, борясь за любовь матери, пытаясь заслужить хотя бы тень её улыбки каждый раз, когда она смотрела на него. И хотя он быстро понял, что мать видела в нём воплощение своих неудач, лишь на Шарре Альтаир осознал весь масштаб этого. Она была одной из Сестёр, той самой причиной, по которой исчезло волшебство, и она…

Альтаир скривился, не позволив себе закончить эту мысль. Не каждый день узнаёшь, что ты – сын Ночного Льва.

Солнечный свет просачивался сквозь крохотное подобие окна, отмечая ход времени – два дня прошло с тех пор, как он трудился с ифритами на Шарре, чтобы спасти корабль, на котором они плыли теперь. И за эти прошедшие два дня его кормили и даже выделили ему стул, на который он мог сесть. Неплохо для пленника.

Если бы его только не доили, как призовую козу.

Время от времени приходил ифрит, приковывал его крепче к стене, чтобы лишить всякой подвижности, а потом рассекал ему ладонь и наполнял кружку для Льва. Альтаиру была отвратительна такая участь – стать подпиткой для dum sihr отца, запретной магии, которая позволяла любому преодолеть собственные пределы, способности, дарованные при рождении. Но даже хуже, чем цепи и кровопускания, были эти оковы, охватывавшие его предплечья на четверть, подавлявшие его Силу. Тяжёлый чёрный металл, испещрённый словами на древнем сафаитском языке. Что-то словно толкалось в его венах, тянуло за них, и Альтаир чувствовал, как странное воздействие заставляет его разум потерять остроту. Это беспокоило его куда больше, чем потеря физической силы: значит, теперь Лев всегда будет на шаг впереди.

Laa[4]. На половину шага.

Щёлкнул засов, и Альтаир рухнул обратно на свой ветхий стул, закинув ноги на потёртый стол, не обращая внимания на звон цепей. Ночной Лев вошёл в трюм, и его ноздри трепетали от гнева, что весьма обрадовало Альтаира.

– Твоя орда медлительна, – заявил Альтаир так, словно обращался к своим людям в форме. То, что он был закован в цепи, не означало, что он поступится достоинством. Богачи ведь всегда щеголяли цепями. – Мы даже не близко от берега. Ну а теперь, когда на стороне Насира Серебряная Ведьма, ткущая иллюзии так же искусно, как ты – свои тени, они точно доберутся до материка раньше, чем ты. Время – всего лишь ещё один мираж, который она может подчинить своей воле. И когда мы причалим там – где бы ты ни собирался причалить, – мой брат будет ждать.

На этом бравада Альтаира закончилась. Его брат ведь был всё тем же Принцем Смерти, которого он сопровождал на Шарр, прекрасно понимая, что тому было приказано похоронить Альтаира на этом заброшенном острове. Вместо этого Насир просто оставил его там.

Насир и zumra – чужаки, ставшие семьёй, – просто развернулись и сбежали, бросив его на милость врагу. Laa, на самом деле он не знал, будет ли брат ждать его. Но если что-то и удавалось Альтаиру лучше, чем придать себе безукоризненный вид, – так это блеф.

– Твоя свобода, Лев, будет недолгой, – закончил Альтаир, но прозвучало это несколько неубедительно. Ах, доблесть была так соблазнительна, но так изменчива.

Тень усмешки коснулась губ Льва – отражение той, что была так свойственна самому Альтаиру. «Яблоко от яблони…» При мысли о том, что этот человек был его отцом, хотя выглядел едва ли на день старше, чем он сам, становилось не по себе. С другой стороны, самому Альтаиру было уже девяносто – ровно столько, сколько Аравия жила без волшебства. Он был почти в четыре раза старше Насира, но без лишней скромности мог сказать, что выглядел на год младше, чем этот ворчун.

– Как бы тебе сказать? – проговорил Лев. – Анадиль умрёт через три дня.

Возможно, он мог блефовать не хуже, чем Альтаир.

– И тогда, как только твои друзья доберутся до берегов, мы заберём у них Джаварат и оставшиеся сердца. – Лев вскинул голову. – Видишь, мои планы простираются далеко, Альтаир, и многое я могу предусмотреть. Возможно, тебе это знакомо.

Умение Альтаира строить планы и предусматривать всё никогда не служило его личной выгоде или непостижимой жадности. Собрать команду, вернуть волшебство. Простой план, разработанный им вместе с Беньямином, с каждым днём становился всё более запутанным.

Альтаир отказывался верить, что его мать умирает. Отказывался верить, что zumra слишком малочисленна – не теперь, когда позаботился о том, чтобы в Крепости Султана их ждали союзники, владеющие dum sihr, которые смогут защитить их. И более того: у Насира была своя магия, а в распоряжении Зафиры была сила Джаварата, связанного с ней кровью.

Этого должно быть достаточно. Впервые за очень долгое время Альтаиру пришлось напомнить себе, что он должен дышать.

– Почему? – спросил он.

Вот чего он никак не мог понять – в чём была причина этой алчбы Льва. Он отказывался верить, что человек, родной с ним по крови, мог просто жаждать власти. Вряд ли можно придумать причину скучнее.

Взгляд отца застыл – сияющий янтарь в хрустале, – но Альтаир не сумел прочитать этот взгляд.

– Месть, – ответил Лев, но его голос выдавал не больше чем просто привычку – ни жажды, ни ярости. – И, конечно же, есть нечто большее. Должен воцариться порядок. Волшебство должно остаться в достойных руках. Неужели ты полагаешь, что обычные люди понимают всю мощь того, что Сёстры готовы были дарить свободно?

Равенство – вот что Сёстры Забвения даровали Аравии, несмотря на все их ошибки.

– Ах, как же изобретательны становятся люди в выражениях, когда дело доходит до их пороков, – скучающе протянул Альтаир, ничуть не удивившись. «Порядок» в данном случае был лишь иным определением для «жадности». – Но раз уж ты так жаждешь магии, ты, со своей бесконечной жаждой познания, уж точно должен знать старую поговорку: магия – для всех или ни для кого. Нет никаких «между».

Если, конечно, ты не был силахом, как Серебряная Ведьма. Или полукровкой, как Альтаир и Насир. Но ещё одно откровение ждало его на Шарре. Всю свою жизнь он думал, что он – чистокровный сафи, а Насир – сафи-полукровка, хоть у мальчишки и были округлые уши.

Что ж, наверное, он должен быть благодарен, что не слишком походил на отца – на человека, у которого даже сердца не было. Лев приоткрыл дверь, ведущую на верхнюю палубу. Странно, что он навещал Альтаира так часто, кажется, даже без особых причин. Его тёмный тауб[5] чуть отливал фиолетовым в угасающих лучах заката. Альтаир понял вдруг, что не очень хочет, чтобы Лев уходил.

Тишина оглушала, а призраки были слишком реальными.

Слова сорвались с губ сами:

– Ты скорбишь по нему?

Чувства живых мало беспокоили мёртвых, но чем больше времени Альтаир проводил в одиночестве, тем чаще думал о брате своего сердца.

– Я знаю всё о высших сафи из окружения Беньямина, – продолжал Альтаир, хоть слова эти и бередили его древнее сердце. – Он принял тебя в свой круг против их воли, а ты зарезал его проклятым металлом. Ты прекрасно знаешь, сколько мучений он испытывал в последние мгновения своей жизни.

Лев обернулся, глядя на него холодно, оценивающе. Он словно только и ждал, что Альтаир заговорит об этом.

– Ему не следовало пытаться спасать никчёмного.

Насир никогда не нравился Беньямину. Все те годы, которые они строили планы, целью Альтаира было, чтобы Насир занял трон, Беньямин был против этого. Но где-то там, на острове, всё изменилось настолько, что сафи решил – Насир достоин того, чтобы ради него пожертвовать собственным бессмертием.

– Ты и правда бессердечный. – Альтаир устало рассмеялся.

Улыбка Льва была саркастической.

– Да, чтобы утверждать иначе, мне бы потребовалось сердце.

Он одарил Альтаира долгим взглядом, и тот ответил тем же.

– Мёртвые не чувствуют боли, – мягко добавил Лев, и Альтаир невольно прикрыл глаза. Возможно, именно потому, что он обнажил свои эмоции, отец продолжал: – А вот твои друзья, напротив, прекрасно знали, как больно тебе будет от того, что они оставили тебя. Ты устроил своё маленькое представление со светом, чтобы спасти их – и ради чего? Каково это – чувствовать себя брошенным?

Альтаир напрягся. Он предпочитал думать, что готов ко всему, но эти слова ударили по больному. С его губ сорвался смешок, каких было немало в его арсенале.

– О, так ты хочешь поговорить о чувствах.

Глаза Льва сверкнули, и корабль чуть тряхнуло. С тихим, почти потусторонним скрипом качнулись снасти.

– Если уж кто-то и способен тебя понять, так это твой отец.

– Я польщён, – протянул Альтаир, громыхнув цепями. В первую ночь он наполнил это место светом, прежде чем понял, как воздействовали на него оковы. – Но разве так нужно обращаться с собственным сыном?

Лев просто смотрел на него.

– Они бросили тебя, Альтаир.

Губы Альтаира плотно сжались. Нет, он не станет отвечать, не подарит отцу такого удовольствия. Вот только Лев, как и его сын, умел добиваться своего.

– Они знали, что я стану твоим единственным убежищем.

Альтаиру не нужно было закрывать глаза, чтобы явственно увидеть, как они бежали к кораблю. Волна песка поднялась за ними. Насир. Зафира. Кифа. Мать, которая никогда не любила его. Никто из них его не искал, даже не обернулся.

Ни когда расстояние между ними увеличивалось всё больше.

Ни когда они подняли якорь на корабле Беньямина.

– Они просто забрали то, за чем пришли, и сбежали, – продолжал Лев, и его голос окутывал бархатистой тьмой. Альтаиру пришлось закусить язык, чтобы не отвечать. – Ни разу не обернувшись.

Ни даже когда его заставили упасть на колени и тени обвили его горло.

– Даже не взглянули на мёртвое тело Беньямина.

Альтаир наконец не выдержал, огрызнулся:

– Я сам был там. Нет нужды напоминать.

Лев не улыбнулся. Он не злорадствовал, нет – смотрел на Альтаира сочувственно, словно понимал его мучения. А потом он вышел, оставив пленника в темноте.

Альтаир опустил ноги на пол и, опустив голову, закрыл руками лицо.

Глава 4

Смерть пришла до рассвета, и возвестил о ней оглушительный грохот. Трюм тряхнуло так яростно, что Зафире показалось, что у неё выпадут зубы. В свете раскачивавшихся светильников она видела изломанные тени – словно zumra, неверным шагом идущие прямо на погибель. И сердца рассыпались в прах.

Закинув Джаварат в сумку, девушка собрала стрелы в колчан и бегом поднялась по ступеням, едва не упав по дороге. Казалось, она может мыслить трезво, только когда не держит фолиант в руках.

Последние три дня Зафира провела, листая потрёпанные страницы, безуспешно пытаясь сосредоточиться на древнем сафаитском, и в итоге у неё сложилось ощущение, что книга просто не хочет быть прочитанной. Джаварат хотел лишь, чтобы его держали в руках, перебирали страницы, любовались изысканной вязью письмен и i’jam[6]. И Зафира понимала, как ни абсурдно было об этом думать, что у книги есть свои желания. Впрочем, не более абсурдно, чем умение артефакта говорить.

И влиять на других.

Нет, Зафира не была глупа, но Джаварат играл с ней, и девушка понимала: чем больше она вслушивалась в шёпот книги, чем больше пыталась понять, чего хочет фолиант, тем опаснее становилось каждое её действие. Вот почему она стала осторожнее, ведь теперь в её руках было нечто гораздо большее, чем лук, и от неё зависела не просто судьба какого-нибудь несчастного оленя или зайца, а будущее всей Аравии. И сердца, когда-то принадлежавшие даамовым[7] Сёстрам.

Проблема заключалась в том, что она не могла просто взять и перестать слушать.

На палубе звенели хриплые крики зарамцев, в которых не было ни паники, ни страха. А когда корабль перестало трясти, Зафира нахмурилась, увидев вокруг сияющие лица и усталые улыбки.

– Что это был за грохот? – спросила она, перекрикивая ветер.

– Якорь, – отстранённо ответил Насир, и девушка посмотрела, куда он указывал.

Морские волны лениво ласкали умбровый берег. Вздымавшиеся дюны уходили вдаль, и рассвет окрашивал пески золотом, напоминая Зафире, как ветер играл с кудрями Дина и локонами Ясмин.

Девушка сглотнула, подавляя нахлынувшие чувства – смесь страха и тоски по друзьям. Она так хотела увидеть Ясмин, рассказать, как сильно жалела о том, что не сумела спасти брата подруги. Как сильно жалела, что не любила его достаточно. Но как сильно Зафира ни желала увидеть Ясмин снова – а ещё Умм и Лану, – она не могла унять дрожь.

– Крепость Султана. Город, что не принадлежит никому и повелевает всеми, – провозгласила Цзинань.

Каждый ребёнок в Аравии знал о Крепости Султана. В школе они изучали карты, историю на папирусе. Прежде чем возник Арз, под стенами города располагался залив, и на берегах бурлила жизнь – яркие разноцветные шатры, высокие арки окон, минареты, пронзавшие небо.

Всё это было здесь и теперь, но тусклое, безжизненное. Теперь в этом месте обитали призраки, и лишь одинокий сокол лениво кружил в небесной выси.

– Народ предпочёл страх перед Арзом страху перед султаном, – объяснил Насир.

Впереди Зафира видела свидетельства жизни – песок вздымался далеко-далеко, у туманных силуэтов минаретов, и ветер доносил гул дневной суеты.

– Пройдёт немного времени, и жители вернутся сюда, – проговорила Кифа, когда к ним присоединилась Серебряная ведьма. – Теперь, когда Арза больше нет.

После себя Арз оставил хаос – колючие кустарники и ветки, камни, туши животных. Не прошло и недели с тех пор, как проклятие было снято с Аравии, а песок уже поглотил остатки леса. Нигде не было видно тёмных деревьев; земля как будто вобрала их, и когти Шарра – а может, и самого Льва – исчезли.

– Что-то зверей не видно, Охотница, – поддразнила Кифа. – Я начинаю думать, что ты была лишь мифом.

– Они сбежали в глубь земель, – сказала Серебряная Ведьма.

Зафира знала – Арз исчез в тот самый миг, как они вынули пять сердец из великих деревьев Шарра. Когда Лев украл одно, а zumra сбежала, оставив Альтаира там. Каждый рывок их корабля был напоминанием о том, что Арз, эта гробница, неизменно захватывавшая всё больше земель, та самая непокорная тёмная чащоба, делавшая Зафиру той, кем она была, пала.

Но увидеть подобное воочию – совсем иное: эта окончательность рассекла что-то внутри неё, оставив брешь. Слова Серебряной Ведьмы, точно нож, рассекли эту брешь ещё глубже, и девушка вздрогнула от тишины в воздухе. Перемены.

«Кто же я?» – спросила она у моря. Волны нашептали ей ответ, который она не могла понять, и Зафира вспомнила, как уже стояла на берегу, почти как сейчас, на гладких чёрных камнях.

Она увидела Ясмин в бледно-голубом платье, которая махала ей вслед. И дорогая Лана жалась к подруге. Миск кивнул в знак прощания – шпион, которого никто из них даже не думал подозревать и не подозревал бы до сих пор, если бы Зафира не узнала правду от Беньямина на Шарре. Зловещие слова сафи о Деменхуре эхом отдавались в её разуме. О том, как султан обратил свой взор на вторую по величине армию Аравии и взял её под контроль так же, как уже сделал прежде с Сарасином.

– Нужно было сперва отправиться в Деменхур, – уже в тысячный раз сказала Зафира. Насир сопровождал её к шлюпке, нёс ящик с сердцами. Девушка не хотела, чтобы её слова прозвучали так эгоистично, как она себя чувствовала, и добавила: – И просить халифа о помощи. Кто знает, где сейчас Лев?

Она отвела взгляд от небольшого ящика, ощутив укол вины. Было ли эгоизмом беспокоиться о своей семье? Желать удостовериться, что с ними всё хорошо? Было ли эгоизмом выбрать не семью, а восстановление умирающих сердец?

– Кто платит монетой – тот и крутит штурвал, – процитировала Цзинань. – Ну а Хаади-эфенди оставил распоряжения добраться сюда.

«А теперь он мёртв», – этого Зафира не сказала вслух. Со вздохом она села в лодку, и все её инстинкты обострились, когда Насир сел напротив, чуть задев коленом её ногу. «Возьми себя в руки».

Они направлялись в Крепость Султана, где все будут кланяться ему и корона увенчает его голову. Туда, где смерть сидела у его ног и тьма была ему послушна.

И всё же у неё перехватило дыхание, когда нежный солнечный свет коснулся его волос и они блеснули. Когда Насир подхватил весло, и угасшее воспоминание тронуло его губы слева, отпечаталось морщинками на коже, словно на тонкой конфетной обертке.

А потом Насир смотрел на неё, а она отводила взгляд. Вспышка серебра отвлекла её внимание от палубы корабля Цзинань, когда лодка начала спускаться на воду. Девушка поняла, что именно здесь они и расстанутся с Серебряной Ведьмой.

Анадиль склонила голову, и Зафира с удивлением поймала себя на том, что будет скучать по этой женщине. «Ну разве что самую малость».

Серебряная Ведьма посмотрела в глаза сыну, прощаясь, и Насир перехватил этот взгляд, и его губы сжались. Он держал в узде все свои эмоции, скрытые глубоко под пепельным стеклом его глаз.

Шлюпка коснулась ласковых вод моря в тени корабля. Судно купалось в солнечных лучах – изогнутый золотой птичий клюв, перья крыльев, складывавшихся в языки пламени. Феникс. Над парусами развевался бирюзовый флаг с гербом Зарама – золотой топор и три капли крови. Вёсла ритмично рассекали лазурные волны, убаюкивая, но потом Цзинань начала болтать, и её команда не меньше, чем она сама, хотела говорить обо всём и ни о чём.

– Как можно столько болтать? – наконец спросила Кифа с наигранным изнеможением.

Зафира не слышала, что ответила Цзинань. Они уже приближались к берегу, когда она ощутила, словно чей-то палец провёл по позвоночнику. Воздух стал тяжёлым – предупреждение. Охотник – а точнее, Охотница – всегда прислушивалась к дыханию земли.

– Что-то неправильно, – тихо проговорила она.

Кифа стукнула себя копьём по бедру и покачала головой:

– Чего нам бояться? Мы – призраки, исправляющие ошибки. Никто и ничто не встанет на нашем пути.

– Вычурные слова никому ещё не помогли выжить, – заметила Цзинань, когда лодка скользнула на песок берега.

– Жаль, что ты никогда не встречалась с Альтаиром, – ответила Кифа.

Зафира вышла на берег первой. Здесь тяжёлое чувство лишь усилилось, и по рукам побежали мурашки. С чавканьем она вытащила ногу из мокрого песка. Команда развернула лодку и начала грести обратно к кораблю, громко прощаясь. Цзинань, такая же беззаботная, как и её моряки, разминала ноги.

– Нет ничего, что я любила бы больше, чем море под ногами. А всё-таки приятно размять ноги на твёрдой земле.

– Ах, маленькая жар-птица, ты говоришь как старик, – ответила Кифа. Теперь, когда она выбралась с тесного корабля, её голос звучал с азартом. – Эй, а почему ты не вернёшься с остальными?

– Ну, боюсь, тебе придётся ещё некоторое время потерпеть моё общество, пока я не получу причитающееся мне серебро. А моя команда в это время отвезёт ведьму на острова Хесса и вернётся. Не уверена, можно ли доверять монетам от ведьмы, но предложение было слишком соблазнительным, чтобы отказаться.

– Что ты собираешься делать с таким количеством серебра? Купишь себе стульчик?

– Тихо, – велел Насир, и Зафира мгновенно натянула тетиву. Лук лежал в руках как родной – она соскучилась по этому чувству.

Кифа перехватила копьё. Насир осторожно зажал ящик под мышкой, а свободной рукой обнажил свой скимитар.

Солнечный свет скользил по барханам и заброшенным зданиям. Зафира не заметила фигуры в капюшонах, пока что-то не ужалило её в шею, и в следующий миг мир погрузился во тьму.

Глава 5

Затишье, наступившее сразу после того, как якорь с оглушительным скрежетом прочертил по дну, было бесконечно хуже любой тишины, которую Альтаир слышал прежде. Хуже, чем тишина, воцарявшаяся после умащения свежего трупа. Хуже, чем молчание в ответ на непринятое предложение.

Хотя, возможно, последнее и было самым ужасным – откуда ему знать? Никто никогда не отказывал таким, как Альтаир.

Он сразу узнал тёмные пески и мрачное небо Сарасина. Хотя теперь небеса стали ярче, а песок – не таким чёрным, это место идеально подходило для ифритов и дурных предчувствий, сжимавших его желудок вместе с голодом. Что чувствовала мать, когда сбежала из Шарра после того, как Сёстры пали, а Лев был заключён в ловушку, сбежала, отягощённая бременем в утробе? Каково ей было притворяться кем-то иным, рассказывать сыновьям, что они – сафи по крови, наследие, многократно уступающее редкой крови силахов?

Альтаир связал эти мысли и загнал поглубже.

Он последовал за Львом вниз по деревянным сходням, размахивая руками и гремя цепями так громко, что даже мёртвые в далёком Зараме бы проснулись. Альтаир скользил взглядом по заброшенным ветхим домам, вырисовывавшимся у берега, в поисках помощи, но вокруг была лишь пустота, и осознание, что он остался совсем один, пробирало до самых костей.

Ничего. Никого. Они ещё не успели прибыть, иначе бы были здесь, не так ли? Альтаир знал, что Насир и остальные должны попасть в Крепость Султана, и всё же. Если бы он потерял кого-то из своих, то объехал бы целый свет, только бы отыскать.

– Их здесь нет.

От голоса Льва Альтаир вздрогнул. В протянутой руке тот держал кусок лаваша. Вторая половина осталась у него, для себя. Только Насир делил еду пополам настолько идеально.

– И всё же твой взгляд блуждает в поисках тех, кто никогда не придёт.

«Тише, тише», – пели волны, плескаясь о песок, жаждая унести тайны к новым берегам.

– Я – генерал, – ответил Альтаир наконец. Пищу он принял осторожно, нерешительно, хотя голод притупил его гордость. – Бдительность уже вошла в привычку.

Лев хмыкнул:

– Мы найдём их, не беспокойся. Если они не придут за тобой, мы отправимся за ними.

– И как же ты это сделаешь? – устало спросил Альтаир.

– С помощью крови – твоей и моей. Dum sihr. Есть одно заклятие, имитирующее заклинание Охотницы. Мне нужно лишь найти его. – Лев нахмурился над своей внезапной игрой слов.

Альтаир с облегчением сошёл со сходней. Пустыня – не вполне твёрдая земля, но она хотя бы не покачивалась, как море, и не кренилась, как корабль на волнах. И всё же пустыня была такой же бесплодной. На многие мили вокруг не было ничего. От пустоты в груди стало больно.

– Почему? – вдруг спросил Лев, с любопытством склонив голову набок. Солнечный луч окрасил резкие линии его татуировки, заставил переливаться. – У тебя нет ни имени, ни трона. Аравия ничего тебе не дала, тогда как ты отдал ей всё.

«Ради чего?» Вот что хотел знать Лев.

Альтаир уже давно знал, что никогда не станет королём. Слишком долго мать держала его в тени. Ни разу она не назвала мальчика рядом своим сыном. Ни разу она не делила с ним трапезу и не держала его за руку.

Слишком больно было на него смотреть. Слишком грешно.

Десятилетия спустя Гамек был назначен её преемником – первый смертный, претендовавший на трон. Но судьба Альтаира была решена задолго до того, как родился их наследник – темноволосый, сероглазый. Мальчик с огромным потенциалом и великой целью, которого перековали в клинок.

Альтаир полагал, что мог бы ревновать, если бы был устроен иначе, если бы трон не был ему безразличен и если бы не знал, что к позолоченному трону прилагались испытания и невзгоды.

Но он был проницателен.

Мать заглядывала в тени – не для того, чтобы увидеть, что он оставался там, а для того, чтобы убедиться, что он в безопасности. Она дала ему лучшие покои во дворце и свободу, достойную принца. Она обеспечила ему опеку и лучшее обучение. Это были жалкие крохи любви, но каждая кроха заставляла его сердце трепетать, научила его ценить хрупкость чувств.

Альтаир любил Аравию, и поскольку некому было любить его, он любил себя сам. Более того, он посвятил свою жизнь тому, чтобы заслужить эту любовь, убедить себя, что он не был бичом, проклятием, каким считала его мать.

– Как думаешь, она желала скрыть тебя от меня? – спросил Лев, и Альтаир невольно замер – в голосе собеседника не было пренебрежения.

На этот раз «она» относилось к Серебряной Ведьме, но Альтаир не считал, что мать настолько боялась Льва. По крайней мере, пока он не вонзил свои когти в Гамека.

– Толку-то, – ответил Альтаир, отпрянув, уперевшись пятками в песок.

Тень улыбки коснулась губ Льва.

– И то верно. В конце концов, она бросила тебя, как и они. И Беньямин в какой-то мере тоже. Когда он прыгнул наперерез, то предпочёл тебе принца.

Альтаир привык к тому, что всегда был вторым. Он убеждал себя, что совсем не возражает против такого порядка вещей.

Но почему же тогда казалось, словно сердце пронзают ножи? Почему вены под кожей вздуваются от внезапного жара?

– А ты – предпочёл меня? – насмешливо спросил Альтаир. – Я правильно понимаю? Но будь это так, я не был бы закован в цепи, точно зверь.

Лев опустил взгляд, задумчиво глядя на цепи.

– Что ж, возможно, пришло время для нового союза.

Альтаир взглянул на него, не обращая внимания на шум в крови, на гудение. На чувство, которое пришло с этими переменами, словно он… нужен.

– Месть мне не подходит, Баба.

Лев размышлял над его словами, изучая сына, пока солнце поднималось всё выше и ветра струились между ними.

А потом он обернулся, и Альтаир едва услышал его тихий приказ:

– Отойди в сторону.

Чёрный вихрь пронёсся мимо, выпуская на Сарасин орду в их истинном обличье – изменчивых, бесформенных созданий бездымного пламени. Некоторые из них были крылатыми, когтистыми, не сдерживаемыми пределами человеческой формы.

Лев улыбнулся.

– Вперёд, мои сородичи, – мягко приказал он. В тот миг Альтаир не гордился тем, что замер от восхищения. – Аравия принадлежит нам.

Глава 6

«Смерть вселяет дрожь в сердца живущих.

Живи так, словно ты – сама смерть. Повелевай ею, словно ты – её господин. Не полагайся ни на кого, ибо в самый тёмный час даже твоя тень покинет тебя».

В итоге пугала Насира не смерть, ведь мать хорошо обучила его. Ужас в нём вызывала тьма – и одиночество, которое она приносила с собой, напоминая, что он всегда был один. Тьма лишала его зрения, оставляя лишь бездну, кошмар, в котором были:

Юноша, увенчанный серебряным обручем, скованный тенями.

Солнце, которое поглотили сомкнувшиеся челюсти.

Девушка, чьи волосы были заплетены в корону, точно у королевы, а огонь в льдистых глазах заставлял его преклонить колени.

И был голос, что говорил: «Не страшись тьмы, ведь ты можешь стать ею».

Когда Насир очнулся, в глаза бил свет вечерней зари. Его вздох поднял облачко пыли. Шея отозвалась тупой болью там, куда вонзилась игла. Он зарылся пальцами в коврик, на котором лежал, – тот был соткан из тончайшей овечьей шерсти, а под ним блестел каменный пол. Ничто из этого не было знакомо, но где бы Насир сейчас ни находился, недостатка в динарах здесь явно не испытывали.

Да и храбрости у похитителей явно тоже было в избытке. Шутка ли, похитить Принца Смерти. Насир не ждал, что в Крепости Султана его встретят с распростёртыми объятиями, но не ожидал также, что попадёт в неприятности настолько скоро.

Зафира рядом пошевелилась – он услышал шорох её одежд. Её волосы рассыпались по светлому шерстяному ковру. Грудь поднималась и опадала, доводя его до исступления. Ковёр под ними стал подобен простыням во дворце султана. Её волосы, заплетённые короной, превратились в серебряный обруч и шёлковый платок. Насир судорожно вздохнул.

Как непохоже на него – мечтать. Желать.

Всего несколько ударов сердца, но Зафира ведь смотрела на него с тем же огнём из-под тени капюшона, словно знала, что его мучило. Словно у неё имелся тысяча и один вопрос, но именно по его вине они были пленниками молчания. Несколько слов переросли в день, протянулись к восходу луны и продолжали расти – словно гноящаяся рана, воспаляющаяся с каждым днём. «Это ничего не значит».

Он никогда не умел говорить ладно, но прежде и не думал, что будет сожалеть об этом.

С другой стороны застонала Кифа, и Насир быстро отвёл взгляд, прежде чем Советница села, недоумевая, чем он так раздражен. Он размял запястья, на которых не было наручей. Обувь с него так же сняли, как и с остальных. Да, в помещении принято снимать обувь, но всё-таки не принято, чтобы её с тебя снимал кто-то другой.

– Сердца! – вдруг воскликнула Зафира, садясь.

Насир дёрнулся, упёрся локтем в ящик рядом с ними. «Ящик!» Он резко открыл крышку, невольно затаил дыхание, когда увидел, что все четыре сердца пульсируют внутри. Его подозрения выросли втрое.

– Эй. А где Цзинань? – спросила Кифа, с нарастающей тревогой разглядывая просторную комнату: алые меджлисы[8] на полу, почти не изношенные подушки, словно здешние обитатели никогда не сидели подолгу. Россыпь карт и старых папирусов, тростниковые палочки для письма, астролябия и незаконченные заметки. Вдоль противоположной стены выстроились полки, полные книг и старинных артефактов, которые, казалось, вот-вот рассыпятся. Сбоку была единственная дверь – закрытая.

И ни следа зарамского капитана.

– Это место, – Кифа говорила тихо, медленно. – Оно напоминает мне о доме.

То, с каким усилием давались ей слова, дало понять, почему вязь чернил пелузианских эрудитов не украшала обе её руки.

Зафира поднялась с тем проворством, от которого у Насира всегда сжималось горло, и он отметил, как девушка быстро потянулась за сумкой – убедиться, что Джаварат всё ещё внутри. «Повезло же этой книге».

Он раздвинул шторы на одном из узких окон и выглянул наружу: финиковые пальмы, ухоженные сады, богато украшенный край огромного здания. Взгляду открывалось немного, но это точно были не трущобы. Дворец, должно быть, лежал совсем недалеко отсюда. И отец, скорее всего, был совсем недалеко, под властью медальона и чудовища.

– Похищение, – проговорила Кифа, и её голос чуть звенел от напряжения. – Подумать только – из всего, что с нами могло случиться в Крепости Султана, случилось это.

– Ты знаешь, где мы? – спросила Зафира.

Не сразу он понял, что вопрос обращён к нему. Взгляд ледяных глаз застал его врасплох. Rimaal[9], он становится слишком мягким.

– Я не знаю, что находится внутри каждого дома в Крепости Султана, – ответил он – резче, чем хотел.

– Если бы знал, я бы невольно задавалась вопросом – принц ты или амбициозный управляющий.

Он сжал в кулаке клочок тени.

– Нет, я не знаю, где мы.

– Видишь, не так уж сложно было ответить, правда? – Она удовлетворённо усмехнулась, и в груди кольнуло.

– Мужчины – как рыбы, – сказала Кифа, и её голос чуть дрогнул, выдавая напряжение.

– Блестящие и почти без мозгов? – уточнила Зафира.

Кифа, помедлив, подняла ящик.

– Я почти что ожидала ответ Альтаира.

Это стало для него своего рода сигналом, тревожным напоминанием: хватит уже попусту тратить время. Насир попробовал покрутить бронзовую ручку на двери и замер, поняв, что она не заперта.

– Лев может быть там, снаружи, – предупредила Зафира. Подняв лук, она жестом указала на его меч и копьё Кифы. – Цзинань нигде нет. Мы не связаны, невредимы, и оружие всё ещё при нас. Кто бы ни ждал нас снаружи – он нас не боится.

Насир пропустил мимо ушей холод в её словах.

Короткий коридор вёл в комнату, залитую лучами вечерней зари. В нос ему ударил аромат оленины, жаренной в травах, и тёплого хлеба. В животе заурчало, прежде чем до них донеслась далёкая печальная мелодия. Зафира напряглась, втянув плечи.

Что-то в воздухе изменилось, когда прозвучал чей-то вздох. Насир резко развернулся. Пара ударов сердца – и кончик его клинка уже был прижат к горлу незнакомца.

– Прошу простить за соблюдение необходимых мер предосторожности.

«Беньямин…» – пронеслось в уснувшей части его разума, и перед внутренним взором возникли глаза цвета умбры и кошачья усмешка. Но хотя слова эти были произнесены расслабленно, с отчётливым сафаитским акцентом, тон не был таким уж добродушным.

Незнакомца не остановило и лезвие у самого горла. Казалось, сафи вообще этого не заметил, и Насир почувствовал себя полным дураком, когда на свету блеснули два кольца, сверкающих на кончике удлинённого уха.

Кожа у сафи была такой же тёмной, как у Кифы, – гладкой, коричневой, и вокруг левого глаза змеилась золотая татуировка. При виде её Насир немного расслабился, прежде чем прочитал смысл: nuqi. Чистый. Напоминание, что не все сафи были столь дружелюбны, как Беньямин. Многие из них ценили так называемую чистоту расы, совершенство, и смотрели на всех остальных сверху вниз. И словно одной этой татуировки было недостаточно, чтобы подчеркнуть его надменность. Его тауб был украшен вычурными кремовыми и золотистыми вставками, а большинство пуговиц – расстёгнуто, обнажая торс.

– Чего б и все остальные не расстегнуть, – пробормотала Кифа за спиной Насира – слишком тихо, чтобы быть услышанной… Услышанной человеком.

– Я могу, если желаешь, – протянул сафи, и Насир едва сдержался, чтобы рискнуть своим достоинством и увидеть, что может её смутить. – Принц отбывает на Шарр и возвращается дикарём. Не могу сказать, что это меня удивляет. Но разве так надлежит относиться к гостеприимному хозяину?

– Гостеприимный хозяин не берёт своих гостей в плен, – заметила Зафира.

– И всё же ты здесь, смертная. Несвязанная и невредимая, – ответил он, повторив её собственные слова, и коснулся двумя пальцами шнура, стягивающего тёмную бороду. Шнур был того же оттенка, что и его тюрбан, – цвета слоновой кости.

– А где же тогда зарамийка, которая была с нами? – спросила Кифа.

– Полагаю, вернулась в море. После того как она получила целую гору обещанного ей серебра, она ушла, даже не обернувшись. А что, вы ждали чего-то иного от зарам- цев?

Насир прекрасно знал, как это бывало с людьми, жадными до монет. Они набивали карманы и разворачивались к тебе спиной, и их совершенно не беспокоило, что их наниматель погиб на зловещем острове.

– Напомни, кто ты? – спросила Кифа.

– Сеиф бин Укуб, – ответил сафи. На этом даже поверхностное дружелюбие исчезло. – Назад, принц. Может, в твоих жилах и течёт королевская кровь, но я расчленял некоторых и поважнее тебя.

Тишина налилась тяжёлым предчувствием кровопролития. И кровопролитие непременно случилось бы, если бы Насир не побывал на Шарре. Если бы не обрёл там брата и друзей, и свою голубоглазую охотницу, которая сейчас смотрела на него с безмолвным приказом. Стиснув зубы, он опустил клинок, одарив сафи напоследок тяжёлым взглядом, прежде чем отступил и занял место между Кифой и Зафирой.

– Что тебе нужно? – спросил он.

– Где Альтаир аль-Бадави бин Лаа Шайи?

Ничей сын.

– Ты хотел сказать – Беньямин? – спросила Кифа, наконец вызвав хоть какую-то эмоцию в его бесстрастном взгляде. Глаза сафи были бледно-золотыми, и радужка пугающе почти сливалась с белками. – Татуировка, – объяснила девушка, всё ещё удерживая копьё наготове. – У Беньямина тоже была татуировка. Ты – из его круга сафи.

– Высших сафи, – поправил её Сеиф, как будто кому-то из них было дело до древнейших родов Аравии – богатых, влиятельных и мудрых. – Мы – древняя кровь. Во главе с Беньямином мы защищали тайны Аравии, давали наставления Альдемарину, и не только ему, до тех пор, пока мы не распались, потому что он привёл к нам предателя. Совсем недавно Высший Круг был собран снова, согласно повелению Альтаира аль-Бадави.

Сердце Насира пропустило пару ударов.

Альтаир собрал Круг? Стало быть, это Беньямин отправился на Шарр из-за Альтаира, а не наоборот, как предполагал Насир. Значит, это Беньямин был пауком Альтаира, как и девушка в таверне, и Кульсум, и, может, даже Цзинань.

На миг разум Насира затуманился, и он вспомнил Альтаира, который вёл себя как пьяница и распутник. Принц чуть не рассмеялся над собственным невежеством, над своими эмоциями, от которых стало больно дышать.

Конечно же, это был Альтаир. Ни у кого больше не было столь высокого положения у самого трона Аравии. Никто больше не был генералом, наделённым правом свободно путешествовать по халифатам. Альтаир с самого начала дёргал за ниточки. Он филигранно сплёл паутину тайн и лжи, скрытых за беспечными усмешками и витиеватыми словами. Но каждый его вздох был тонко рассчитан, чем не мог похвастаться никто.

Альтаир спланировал всё это заранее, вплоть до того, что был назойливым шипом в боку султана и позаботился о том, чтобы его отправили на Шарр вместе с Насиром. Принц боролся с эмоциями, сдавившими горло. Кто он такой, чтобы гордиться этим дуралеем, своим единоутробным братом? «Ты любишь его». Он рассёк эту мысль надвое.

Rimaal, они ведь оставили Альтаира со всей его бездной тайн на милость Ночного Льва.

– Как бы там ни было, никого из них с нами нет, а тебе, принц, здесь не рады.

– Насколько я помню, это вы напали и привели меня сюда. Так что сделай милость, избавь меня от своей ненависти, – тихо ответил Насир.

– Сеиф, – прозвучал ещё один голос, словно предупреждая.

В комнату нежно-розовым вихрем ворвалась ещё одна сафи.

– Marhaba[10], мои дорогие, – проговорила она, чуть улыбнувшись. – Я рада вам.

Её голос был родом из мечты, ирреальный, мелодичный. Большие карие глаза были широко распахнуты, и она выглядела бы невинной, если бы не удлинённые уши и татуировка вокруг левого глаза, говорившие о её древнем возрасте. Высокие заострённые скулы, распущенные бронзовые волосы со вплетёнными в них нитями жемчуга. Она была самым прекрасным созданием из всех, каких только доводилось видеть Насиру.

– Ваша юная спутница ушла, как только мы заплатили то, что ей причиталось. Теперь она направляется на острова Хесса вместе с Анадиль.

Кажется, кто-то поменял свои планы, но Насир вынужден был признать – он вздохнул с облегчением, когда узнал, что капитан корабля доставит его раненую мать на острова.

– Как жаль, что у меня под рукой нет нужных средств, чтобы исцелить рану, нанесённую проклятым металлом. В противном случае я бы сама занялась её исцелением, – добавила сафи.

Брови Насира приподнялись, но в её голосе не было ни намёка на гордыню – только практичность, несвойственная сафи.

– Простите за то, как мы приняли вас. В этом городе более небезопасно, и осмотрительность чрезвычайно важна.

– Разве Крепость Султана когда-либо была безопасной? – спросила Кифа, и Насир одарил её тяжёлым взглядом.

Гамек мог быть каким угодно, но он никогда не сеял панику. Вот почему так полезен был убийца – такой, как Насир.

– Безопаснее, чем теперь, – ответила сафи. – Султан объявил о резком повышении налогов. В народе волнения, и кое-кто даже поговаривает о восстании. Стража султана выжидает, и город затаил дыхание. Даже в Сарасине в последнее время легче.

Прежде чем Насир успел спросить, почему это они должны ей доверять, он увидел простой чёрный обруч, охватывавший её виски. Такой же он видел раньше – на сафи с кошачьей усмешкой и мудрыми глазами цвета умбры.

Глава 7

В тот самый миг, когда печальная мелодия достигла слуха Зафиры, она снова оказалась на золочёном балконе в Альдерамине.

– Это ведь ты, да? – спросила девушка, чувствуя, что впервые с тех пор, как они покинули корабль Цзинань, может расслабиться. – Ты – супруга Беньямина.

– Не оскверняй его имя своим смертным ртом, – огрызнулся сафи по имени Сеиф, и Зафира едва удержалась, чтобы не огрызнуться в ответ. На одной лишь красоте далеко не уедешь. – Посмотри на них, Айя.

– Думаешь, мне стоит произносить его имя по буквам, когда я говорю о нём? – резко ответила Зафира, а потом встретилась взглядом с супругой Беньямина. С Айей. – Я слышала твой голос… в сновидении Беньямина.

– Он проводил тебя по снам? – спросила сафи, удивлённо склонив голову.

Зафира внезапно почувствовала, что сделала что-то очень неправильно. Беньямин был прав – Айя была самым прекрасным созданием из всех, кого Зафира когда-либо видела. А ещё было в ней что-то нереальное, нездешнее, как в ускользающем сне. Айя словно существовала в своём мире, отдельно от всех них.

– Снова обрести возможность бродить по снам – только об этом он и говорил, когда мы покинули Альдерамин. И он, и Альтаир были уверены, что на Шарре можно найти и волшебство, и причину того, почему Аравия пала, ибо там, на Шарре, всё начиналось. Наши пути разошлись в Пелузии – он остался там, чтобы искать помощи у Девяти Советниц. Сеиф и я отправились в Деменхур, чтобы найти тебя, но, когда добрались, тебя там уже не было. Здесь, в Крепости Султана, мы должны были встретиться снова, когда Арз падёт.

Но Беньямина здесь не было. Он никогда не вернётся.

Айя попыталась улыбнуться им, но не сумела.

Hanan, гласила её татуировка на древнем сафаитском наречии, и означало это «любовь» – тёплую, сострадающую. Добрую. Эти буквы вились вокруг её глаза, и на её коже им было самое место.

Тук-тук-тук. Постукивание копья Кифы вдруг нарушило тишину, и Зафира не сумела произнести ни слова, не сумела ответить на безмолвный вопрос Айи, думая об Умм и Бабе. Как же можно было пережить смерть супруга, которого любила целые века?

– Он обрёл отдых с Сёстрами, – наконец сказал Насир, и Зафира невольно вздрогнула от нежности в его голосе.

Айя тихонько вскрикнула. Сеиф замер, и его взгляд застыл от изумления.

– Он… его смерть была благородной.

– Благородной? – рявкнул Сеиф, и Насир вздрогнул, без сомнения, вспоминая, почему погиб Беньямин. – Смерть – насмешка, неизбежная для всего вашего рода. Только смертные украшают трупы красивыми титулами. Ты слышишь, как они говорят о твоём возлюбленном, Айя?

Зафира подумала, что если что-то Сеиф и любит больше себя самого, так это слово «смертный».

– А ты помнишь, как вы говорили о нём, Сеиф? Как Высший Круг сторонился моего возлюбленного, когда он действовал согласно доброте своего сердца? – тихо спросила Айя. Прикрыв глаза, она чуть слышно вздохнула. – Как? Как случилось, что Беньямин… погиб благородной смертью?

Насир тонул в тишине, и целая буря чувств пылала в его взгляде. На этот раз ответила Зафира:

– Он прыгнул, приняв на себя удар посоха из проклятого металла.

Она не сказала, что посох принадлежал Ночному Льву – тому, к кому Беньямин некогда проявил доброту, из-за чего потерял расположение своего народа. Так неправильно, что Сеиф, очевидно, всё ещё презирал его именно за это. Laa, Зафира не собиралась осквернять память своего друга таким образом.

– Мы бы не сумели пересечь Шарр без его мудрости, и мы бы не сумели покинуть остров без его жертвы. – Девушка прикусила язык. Беньямин был её другом, её наставником, учителем. И Зафира не представляла, как Айя держалась, когда сама она содрогалась от боли потери. – Он пожертвовал собой ради Аравии.

Она пропустила мимо ушей резкий вздох Насира, ведь это было правдой. Беньямин доверился zumra, чтобы она завершила начатое. Он верил, что они справятся, иначе бы не совершил то, что совершил, не так ли? Ибо, как и Альтаир, он ничего не делал без цели, хотя в его действиях, казалось, было больше доброты.

Не рассказала Зафира и о том, что Беньямин погиб, спасая принца, которого боялась и презирала вся Аравия. Принца, которого презирал и сам Беньямин за то, что тот не распоряжался собственной жизнью. В конце концов, сафи всё-таки разглядел что-то в Насире – что-то такое, что стоило его жертвы.

Айя подавила всхлип.

– Альтаир всё ещё жив, – добавила Зафира. – Но ему не легче. Он в плену у Ночного Льва.

Сеиф и Айя переглянулись.

– Haider?[11]

– Именно так. Ваш добрый друг цел и невредим, – сухо добавила Кифа и, заметив, как нахмурилась Зафира, добавила: – Это – истинное имя Льва. – Она подняла руку, демонстрируя татуировки. – Я ведь частично учёный, помнишь?

Сеиф провёл ладонью по лицу.

– Я всегда подозревал, что его планы были слишком далекоидущими. Никогда нам не стоило доверять Альтаиру…

– Довольно, – тихо прервал его Насир. Зафира поразилась, какие глубокие чувства принц теперь питал к Альтаиру. – Сколько вы это планировали? Годы? Никто не ожидал, что Ночной Лев выживет и будет ждать. Мы нашли Джаварат и сердца Сестёр Забвения. Мы сражались с величайшим врагом Аравии, в то время как вы просто бесцельно перебирались с места на место. Поэтому, сафи, предупреждаю: лучше следи за своим языком.

Сеиф скрестил руки на груди. И хотя ему, должно быть, было уже больше века, он выглядел словно капризный ребёнок.

– Их сердца? – потрясённо переспросила Айя.

– Те самые сердца, что озаряли минареты и наполняли земли волшебством, – объяснила Зафира. Кажется, все знали, что нечто озаряло минареты, но не знали, что именно. – А теперь сердца умирают.

Кифа сверкнула на неё глазами:

– Что?

Зафира рассказала именно то, что сама узнала от Серебряной Ведьмы.

– Так, погодите-ка. Каким образом сердца Сестёр хранились в минаретах, пока они всё ещё правили Аравией? – спросила Кифа, хмурясь.

Зафира не знала бы ответ на этот вопрос, если бы не Джаварат. Она замерла, прислушиваясь к потоку чужой памяти.

– Чтобы жить, им не нужны были сердца.

Laa, сердца были как драгоценности могущественных женщин. Украшения, даровавшие им власть, не больше. Чтобы дышать, жить и чувствовать, Сёстрам не нужны были сердца. Совсем не как людям и сафи.

Они могли вырвать себе сердце с той же лёгкостью, с которой вынимают занозу из ладони, и так же легко поместить обратно.

– Но из-за того, что они хранили свои сердца в минаретах, а не в собственных телах, их сила размывалась, – добавила Зафира, в очередной раз поражаясь тому, сколь многим пожертвовали Сёстры ради блага королевства. – И они были почти как мы.

Интересно, а Серебряная Ведьма когда-нибудь вынимала сердце из своей груди? Была ли она подобна своим Сёстрам или слишком любила свою Силу?

Насиру, казалось, не было дела до волшебства ни раньше, ни теперь.

– Волшебство было потеряно для нас все девяносто лет. Сердца переживут лишнюю неделю. Сначала мы отправимся за Альтаиром.

Кифа прислонила копьё к бежевой, украшенной орнаментом стене и потёрла виски.

– Я желаю вернуть волшебство по причинам, которых никогда не понять сафи, но тут я поддержу принца. Сначала Альтаир, потом – магия.

Сеиф окинул их изучающим взглядом:

– Сердца могут не выдержать.

«Да, это правда», – сказал Джаварат. У сердец было только два обиталища – сами Сёстры и созданные ими специально для этой цели королевские минареты.

– Как и сказал Насир, на Шарре они продержались почти целый век, – заметила Кифа.

Но там они были внутри Сестёр. Пять огромных деревьев Шарра – то, чем стали Сёстры, стражи Джаварата, защитницы собственных сердец, поддерживаемые их волшебством.

Сердца непременно нужно было поместить в минареты, иначе они рассыплются в прах. И всё же Зафира прикусила язык, не желая, чтобы её слова прозвучали чёрство. Она тоже не хотела оставлять Альтаира на милость Льва.

– Альтаир желал бы, чтобы мы вернули их, – согласилась Айя.

Кифа посмотрела на Зафиру, словно её слова были более весомыми, чем слова двух сафи из Высшего Круга. «Дом». Вот чего она на самом деле желала, но сейчас говорить об этом было не время, когда все остальные были так самоотверженны. Зафира была самоотверженной всю свою жизнь. Разве так сложно выдержать ещё день или два?

– Вот о чём я не успела рассказать, – проговорила она. – У нас только четыре сердца. Пятое – у Льва.

Сеиф сердито нахмурил брови, чем вызвал её раздражение.

– Вы потеряли пятое сердце.

– Мы потеряли, Сеиф. И мы потеряли гораздо больше, чем сердце одной Сестры, – мягко напомнила Айя, прежде чем Зафира, Насир и Кифа успели бы свернуть ему шею. «Милостивые снега!» Айя обвела их взглядом. – Вашей вины в этом нет.

– Я и не считала, что мы виноваты, – заявила Кифа.

– Но вернуть сердце важно, – спокойно продолжала Зафира. – Четыре сердца не помогут нам победить.

Айя глубоко вздохнула, поняв смысл.

– Магия – для всех или ни для кого.

– Даже будь это возможно, никто из вас не владеет волшебством, – высокомерно заявил Сеиф.

Но Зафира владела волшебством – владела задолго до того, как даже поняла, что умеет.

– Каждое пламенное сердце сожжёт всё на мили вокруг, – продолжал Сеиф.

– Может, я и не жила в эпоху волшебства, но даже я знаю, что магия – врождённая, – сказала Кифа. – Нам нужно будет совершенствовать наши навыки, но это не значит, что мы будем странствовать по Аравии с пустым мочевым пузырём.

– А другой аналогии не нашлось? – спросил Сеиф.

Кифа закатила глаза:

– Ханжа.

– Лев придёт за остальными сердцами, – сказала Айя, возвращая их к более насущному вопросу. – Одно-единственное сердце бесполезно без остальных.

Мудрые слова, Зафира понимала это, но почему-то чувствовала, что сердца не были главной целью Льва. Пока нет. Она вынула Джаварат из сумы, коснулась пальцами гривы льва, и ей тут же полегчало. Даже там, на Шарре, Лев был сосредоточен на поисках книги. Зафира сомневалась, что в противном случае им удалось бы сбежать даже с одним сердцем.

«Твоя уверенность поражает, бинт Искандар».

– Аравия почти ничего не знает о сердцах, – заметила Зафира. – Сёстры надёжно скрыли это знание.

– А теперь оно сокрыто в Джаварате, – заключил Насир.

Зафира мрачно кивнула:

– Сначала Лев придёт за Джаваратом, хотя бы по той причине, что он жаждет знаний.

Даже если бы она не видела татуировку, обвивавшую глаз Льва, – древнее сафаитское слово ‘ilm, выписанное яркой бронзой, – девушка бы знала это, потому что Беньямин рассказал им. Именно это Лев ценил больше всего.

Сеиф посмотрел на книгу и протянул руку:

– В таком случае книга должна быть под строгим надзором.

«Нет, бинт Искандар».

Для бессмертного фолианта он был слишком похож на обиженного ребёнка.

– Полагаете, я не буду защищать артефакт, связанный со мной кровью? Если что-то случится с ним, я погибну, – резко ответила Зафира. – Уж кому-кому, а мне хватит сил защитить его.

Сеиф лающе рассмеялся.

– Ты связала себя с hilya?[12]

Зафира понятия не имела, что означает hilya, но достаточно было посмотреть в лицо сафи, чтобы её решимость поколебалась.

Он вздохнул, готовый извергнуть ещё больше яда, но Айя заговорила первой:

– Довольно. Защищай его бдительно, Охотница.

Зафира кивнула, не уверенная, было ли это внутреннее торжество её собственным или же вызванным книгой, которая с радостным облегчением покоилась в её руках.

Сеиф явно хотел сказать что-то ещё, но по тому, как взгляд его светлых глаз метнулся к Айе, Зафира догадалась: он хотел возложить вину за всё на Беньямина, павшего сафи, который последние девяносто лет обвинял себя в предательстве Льва и искренне делал всё, что мог, лишь бы исправить трагедию. Очевидно, что Беньямин даже стал частью паутины Альтаира, чтобы защитить его, потому что нелегко одновременно и возглавлять шпионскую сеть, и быть генералом, правой рукой султана.

Айя схватила Сеифа за руку и увела его.

– Есть ещё кое-что, – медленно проговорил Насир, останавливая их. Зафира чувствовала – что бы принц ни собирался сказать, это дорого обойдётся ему. – Лев контролирует моего… отца. Если у вас есть сафи, которым мы могли бы доверять, хорошо бы разместить их по всему городу. У дворца, в Великой Библиотеке, в любом важном месте.

Сердце Зафиры замерло при упоминании ещё одного места, которое Баба так желал увидеть. Воплощённая история – свитки и пергамент, хранивший до последней крупицы знания обо всём, что когда-либо имело значение. Она задавалась вопросом, воспользовался ли Лев Библиотекой, пока контролировал Гамека. Вполне вероятно – его жадность не знала пределов.

Сеиф поджал губы и заговорил с Айей так тихо, что даже Зафира не разобрала слов. Затем он направился прочь, не оглядываясь.

Кифа изогнула бровь:

– Проклятый Гулюль. Я думала, Беньямин любит собой полюбоваться, но этот даже одежду застегнуть не удосуживается.

– Но ведь смотреть необязательно, – заметила Зафира, и Кифа ответила ей убийственным взглядом.

– Сеиф – капитан королевской стражи Альдерамина. Он обо всём позаботится. Прошу простить, что он не самый обходительный из нас, – проговорила Айя и указала на ящик с сердцами в руках Насира. – Прежде чем мы решим, как надлежит поступить дальше, мы будем держать сердца поближе и постоянно менять их местоположение. Хранитель будет меняться каждые полдня. И ни на миг нельзя оставлять их без присмотра. – Через паузу сафи добавила: – Беньямин был о вас высокого мнения. Они с Альтаиром сделали не меньше ради сохранения Аравии, чем даже сама султанша, но этого никогда не было достаточно. Беньямин всегда говорил, что мир надлежит спасать тем, кто более всего пострадал от его несправедливости. Жизнь смеётся над нами, не правда ли?

«Смерть, – мысленно поправила её Зафира, ведь она была смертной. – Смерть смеётся над нами».

Айя прикрыла рот тыльной стороной ладони, но ещё прежде с её губ сорвался шёпот. Roohi[13].

Снаружи последние лучи солнца омыли мир тёмным золотом. Никто не знал, что сказать в наступившей тишине. Каково это было – провести вечность с бременем печали? Они оплакивали Беньямина, но никто из них не мог и представить, как сильно оплакивала сафи его супруга.

Неужели и Зафире предстоит прожить остаток своих дней, обременённой смертью близких?

– Okhti?[14]

Зафира замерла. «Ну вот, теперь я слышу то, чего нет». Но Насир посмотрел ей за спину, а потом и Кифа.

– Королевство в самом деле тесно, – проговорила Айя, ласково улыбнувшись.

Но ведь Ланы здесь быть не могло! Она осталась в Деменхуре, с Ясминой, Умм и Миском. В безопасности. Затаив дыхание, Зафира обернулась, боясь, что если сделает вздох – больше не услышит нежную мелодию голоса сестры.

Девочка, слишком миниатюрная для своих четырнадцати лет, замерла на пороге. Платок соскользнул с её тёмных волос. Она была хрупкой, вся в веснушках. В нежном взгляде карих глаз застыло недоверие. Эти черты Зафира могла бы нарисовать даже вслепую.

Лана.

Зафира устремилась к сестре, выронив лук и колчан на полированные камни пола, и крепко обняла сестру, со всхлипом уткнулась носом в её волосы.

– Ya, милая.

Лана смеялась, хотя по её щекам струились слёзы. Зафира отёрла слезинки кончиками пальцев, коснулась губами лба сестры.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя, – ответила Лана, робко улыбнувшись, поскольку остальные продолжали смотреть на них. – Я так по тебе скучала, Okhti. Мне было так одиноко.

– Врушка, – поддразнила Зафира. Как же она была счастлива видеть сестру! – Я оставила тебя в добрых руках. У тебя были Ясмин и Миск, а Умми наверняка находила тебе занятия. Это мне бы…

Зафира осеклась, когда Лана побледнела. Чуть отстранившись, она посмотрела на сестру, чувствуя, как всё внутри сжалось от ужаса. Лану тяготило бремя, с которым было трудно мириться.

– Что такое? Что случилось, Лана?

– Умми, – ответила девочка чуть слышно. – Она умерла. Умерла в тот день, когда вы отбыли.

Глава 8

Насир не слышал, что сказала её сестра, но когда Зафира упала на колени и джамбия в ножнах на её поясе ударилась об пол – это сказало о многом. «Иди же к ней, дурак». Но ступни словно пустили корни, намертво приковав его к полу, а ящик в руках готов был треснуть – так крепко сжимал его принц. Айя судорожно вздохнула. Если в этих стенах станет ещё больше печали, они рухнут.

Кифа нарушила тишину – устремилась вперёд, и Насиру стало ещё гаже на душе.

– Зафира…

– Как? – прошептала она, потянув за платок на шее, словно тот был петлёй.

Глаза её сестры расширились от страха и боли.

– Лана, – процедила Зафира, вскинув голову, и Насир поразился её гневу. – Как?

– Okhti, – прошептала Лана. Её взгляд метался между Насиром, Кифой и Айей. – Не здесь…

– Расскажи мне.

Нет, это был не гнев – Насир понял. Зафира пыталась удержать себя в руках, когда что-то внутри неё рассыпалось на части. Она держала спину прямой, но принц заметил, как дрожали её плечи, с каждым ударом сердца – всё сильнее. Он хотел сократить расстояние между ними, коснуться её плеч, чтобы те не были так напряжены. Ведь это обычно делают, чтобы успокоить, да?

Насир крепче сжал ящик. Откуда ему было знать – обычно он наносил смертельный удар и скрывался, не дожидаясь последствий. Альтаир бы знал, что надлежит сказать и сделать, как помочь девушке снова почувствовать себя живой.

– Помнишь, как вернулся Арз? – спросила Лана. Как и у Зафиры, у неё были тонкие черты, но лицо Охотницы было более бледным и казалось холоднее, резче. Черты девочки, напротив, выглядели теплее, и бронзовый блеск её волос подчёркивал это. – Сразу после того, как вы с Дином отбыли.

Насир стиснул зубы при упоминании Дина. Плечи Зафиры опали ещё сильнее.

– Солдаты в чёрных с серебром одеждах наводнили улицы. На них были… маски. Люди замирали, бросали все свои дела. Они не могли дышать – падали прямо посреди улицы и задыхались, словно лёгкие вдруг отказывали им. Я слышала это. Видела. – Взгляд Ланы метнулся к Айе и вернулся к Зафире.

Насиру показалось, что его собственные лёгкие отказывали ему, когда он собрал смысл слов девочки воедино.

– Как такое возможно? – выдохнула Кифа.

– Ядовитый дым, – проговорила Лана резко. – Он уничтожил целое селение. Я видела, как умирали люди.

Никогда прежде Насир не был себе настолько отвратителен, как в этот самый миг. Пусть он не имел никакого отношения к этому яду, к газам, которые собрали в Сарасине, его трусость была всему виной. Он не сумел противостоять отцу.

Кифа опустилась рядом с Зафирой, и Айя подошла к ним, погладила Охотницу по волосам. Лана держала сестру за руки.

Насир остался стоять там же, где стоял, с ящиком в руках, с бременем правды, сгибающем плечи.

Ибо он сделал это. Он погубил мать Зафиры.

Глава 9

Зафира думала о своём народе, о тех, кого презирала за их ликование, за смех и блеск в глазах, когда снег мешал им жить, когда Арз подползал всё ближе. Она думала о лавандовой двери «Бакдаша»[15]. О кондитерской Араби и лавке старого Адиба. О Пустом Лесе, где Дин рубил деревья, и о его маленьких творениях, рассеянных по домам её и Раадов.

Она думала обо всём, кроме Умм, обо всём, что могло хоть немного помочь ей чувствовать себя живой.

«Чёрное с серебром», – сказала Лана. Сарасины.

Зафира вспомнила предупреждение Беньямина, что внимание султана обратилось к Деменхуру после того, как Сарасин оказался у него под пятой. К аравийцам, чьим единственным преступлением, как и у прочих, была земля, на которой стояли их дома.

«Умми, Умми, Умми…» С её холодными голубыми глазами и тёплой улыбкой. С её силой и стойкостью. С кровью Бабы на руках.

– А твоя мать, – мягко спросила Кифа Лану справа от Зафиры, – разве она не успела сбежать вместе с тобой?

Лана присела, и широкий подол её нефритовой абайи[16], которую Зафира раньше у неё не видела, взметнулся.

– Она такая же, как ты, Okhti. Laa, ты такая же как она.

Зафира старалась не вслушиваться в слова. Старалась усмирить боль.

– Она пошла к зданию старой школы. Знаешь ту, что возле нашей улицы? Она увела с собой тринадцать пожилых и шестерых детей и унесла всю еду, какую только могла найти, а потом помогла забаррикадировать окна и дверь, – Лана опустила взгляд, посмотрела на свои руки. – Потом она пошла к колодцу за водой.

Вот такую Умм Зафира хорошо помнила – женщину с гордо поднятой головой, умеющую крепко держать нож. Умм, с которой Лана была плохо знакома. В наступившей тишине Зафира поняла, что ждёт, когда Лана расскажет больше. Она была как ребёнок, надеющийся, что правда – совсем не такая.

– Может, она спряталась в другом месте. – Зафира готова была отправиться в западные селения. Она ведь была даамова dai’ra и могла найти что угодно, кого угодно. – Может, она всё ещё…

Лана покачала головой, заставив её осечься:

– Миск нашёл её. Она спасла остальных ценой своей жизни.

Зафира запнулась о слово «нашёл». Так говорят о птенце в снегу. О потерянном кошельке, обнаруженном вдруг со всеми потраченными динарами.

– А Ясмин? – спросила она, чувствуя, как сжались рёбра.

– Жива, – сказала Лана. – И в безопасности. Она во дворце в Деменхуре.

Облегчение Зафиры вылилось в тяжёлый выдох, который заметили все. Их внимание стало вдруг слишком пристальным. Все взгляды были устремлены на нее. Сострадание заполняло комнату – безмолвный ответ Джаварата. Она вскочила и повернулась к Айе, но при этом чуть не врезалась в Насира.

– Мне жаль.

Она недоумённо нахмурилась – скорее из-за печали, которую увидела в его взгляде, нежели из-за слов, которые он произнёс.

– Почему? – спросила девушка. – Разве ты приложил руку к её гибели?

Он вздрогнул.

Даам, он вздрогнул! Зафира замерла. Если ядовитые газы были делом рук султана – сыграл ли Насир в этом какую-то роль? Она остановила поток тёмных мыслей. «О небеса!» Он ведь покинул Крепость Султана тогда же, когда она покинула Деменхур. Значит, он готовился к путешествию на Шарр, а не к резне в селении.

Зафира опустила взгляд, чувствуя смесь стыда, и раздражения, и боли, и ещё бездны других эмоций.

– Пойдём, – проговорила Айя, зная точно, что ей нужно. – Я провожу тебя в твою комнату.

Глава 10

Насир прислонился к гладкой двери в комнате, отведённой ему Айей. Покои были просторны и богато украшены, но кровать оказалась простой и аккуратной, и лунный свет из окна проливался на неё. Принц и не осознавал, сколь долго был в постоянном обществе других – не считая времени, проведённого в тесных каютах корабля, – пока Айя не прикрыла за ним дверь и воздух не задрожал лишь от его собственного дыхания.

Раздевшись и сложив одежду, он вошёл в ванну, над которой лениво клубился пар. Как и всегда, мытьё напоминало ему обо всём, что он так ненавидел в себе, – о шрамах на спине, о неправильности жизни. Теперь у него появился новый шрам – у ключицы, всё ещё скользкий от целебного снадобья, которым натирала его Зафира. Он откинулся на бортик ванны, сохранявшей остатки тепла, и вспоминал прикосновение её пальцев к коже. Вес её тела. Жар её взгляда, заставлявший его раскрыться.

И её боль. То, как изменилось её лицо, когда девушка поняла всю глубину его чудовищной природы, ибо он не сделал ничего, чтобы помешать отцу добыть ядовитый газ, погубивший её мать.

Одежда, которую для него приготовили, была слишком яркой – бордовый камис[17], тёмный халат с сине-серебряной окантовкой. Эта одежда могла попасть сюда только одним способом, и Насир отчётливо представил, как Альтаир копался в своих сундуках, ухмыляясь, как безумец, когда нашёл всё это, спрятанное в дальнем углу. Насир натянул камис через голову и повесил халат на спинку стула. Он выровнял книги на полке и расставил чаши на столе.

Стоя здесь, так далеко от Шарра и так близко к отцу, вдыхая воздух, всё ещё наполненный болью Зафиры, Насир чувствовал себя потерянным. Он не умел действовать без приказов, без чужих повелений.

Прежде чем принц успел как следует подумать, что делает, он уже вышел из своей комнаты, пересёк устланный коврами коридор, остановился у другой двери и тихо стукнул. Один раз.

Дверь открылась почти сразу же.

Волосы девушки были распущены, мягкими волнами обрамляя лицо. Так она казалась моложе, уязвимее, и как же велико было его облегчение от того, что в её взгляде не было обвинений.

«Прости», – хотел сказать Насир. Хотел заставить её понять.

«Как ты?» – едва не спросил он, но этот вопрос был бы слишком чёрствым – её глаза и так говорили всё ясно.

– Я собиралась искупаться. Что случилось? – наконец спросила Зафира. Она говорила настороженно, а в её руке был зажат Джаварат.

«Ничего».

– Я совсем не то имел в виду, – быстро выдохнул он, словно его сердце наконец решило, что довольно уже слушаться упрямого разума.

«Эгоистичный идиот». Зафира оплакивала свою потерю, а всё, о чём мог думать он, – это о себе самом. Но Насир слишком устал. Даам, он так устал от колючих зарослей этих слов, протянувшихся между ними и разделявших их.

Девушка склонила голову, словно любопытная газель.

– Что ты не имел в виду?

Он хотел остановить тени, но те стекали с его пальцев. Как же получалось, что произнести слова было настолько невозможно, и так легко – вынуть клинок и прервать чью-то жизнь?

«Потому что слова режут больнее клинка».

Насир медленно вздохнул, поднял руку, чтобы потереть шею, и уронил.

– То, что я сказал на Шарре. Что… что это ничего не значит. – Лишь когда принц произнёс это, он сумел посмотреть на собеседницу.

И успел заметить, как её взгляд коснулся его губ, а потом бордового льна его камиса, и вот она снова смотрела ему в глаза.

– А что же это значило тогда?

«Всё», – хотел сказать он, но его рот закрывал кляп, сотканный из страха и привычки подавлять чувства.

Он знал, что поступил глупо, сказав то, что сказал. Он сократил расстояние между ними, чтобы не позволить ей разрушить себя, привести её в чувство, отвлечь. Он не ожидал, что его собственные чувства будут так сильны, что его жажда будет такой отчаянной, и этот поток эмоций вогнал его в ужас.

Девушка откашлялась, когда он так и не сумел ничего сказать, и её разочарование было настоящим проклятием. И дверь она закрывала медленно, словно ожидая, что он протянет руку и остановит её.

Он был наследным принцем, рождённым, чтобы вести за собой, но вынужденным следовать чужим приказам, подчиняться, подчиняться всю свою жизнь.

И потому он не сделал ничего.

Глава 11

Зафира прижалась лбом к гладкой деревянной двери, услышала, как Насир по ту сторону тяжело вздохнул – напоминание о том, как легко могла расколоться его маска отчуждённости.

Спустя некоторое время дверь в его комнату закрылась.

Она знала, что Насир хотел сказать гораздо больше. В его глазах была буря, а на губах – печать. Она могла бы помочь ему, но он ведь был принцем. У него должно было хватить сил. О небеса, она была такой же вздорной, как Сеиф!

– Кто это был? – спросила Лана с кровати, которая была гораздо шире всех, в которых Зафире доводилось спать.

Сестра говорила так, словно Зафира только что вернулась после целого дня блуждания по лавкам на рынке. Словно между ними не было смертей, а на горизонте не рождался новый мир.

И снова Зафира ждала, что слёзы обожгут глаза. Но вместо этого в груди разливалось тепло, от которого стало легче дышать.

Лана склонила голову набок, безмолвно повторяя свой вопрос. А что могла сказать Зафира? Что это был новый друг? Юноша, с которым они поцеловались? Принц, которому она должна кланяться? Убийца, чей отец был повинен в смерти их матери и сотен других?

– Насир, – ответила Зафира, откладывая Джаварат. «Ну вот, уже лучше. В мире же полно Насиров, да?»

Лана вскинулась:

– Насир? Принц Смерти?

«Нет, видимо всё же маловато Насиров».

– Я и не знала, что он так хорошо выглядит, – вслух размышляла Лана, и Зафира прикусила нижнюю губу, думая о том, как бордовый лён камиса охватывал его плечи, и о маленьком треугольнике кожи, проглядывавшем в расстёгнутом воротнике. О том, как ткань шальваров прилегала к его бёдрам. Он выглядел не просто хорошо, он выглядел… Зафира прижала ладони к щекам.