Алиса Акай ИСТОРИЯ ОДНОГО УЖИНА

Ситуация была отчаянно плохая и быстро ухудшалась. Всякий раз, когда мне казалось, что возможен выход, достаточно было бросить еще один взгляд и становилось очевидно — выхода нет.

Безнадежно.

Проиграла. Конец.

Цена за излишнюю самоуверенность, за не умение вовремя оглянуться и заставить себя подумать, за спесь. Смирись, Таис, это конец и тут уже ничего не поделаешь при всем желании.

— Что? — спросил Христофор, прикладывая ладонь к уху. Должно быть, я была слишком поглощена катастрофой и сказала что-то вслух. Так со мной иногда бывает. Отвлечешься на внутренние переживание — и сама не заметишь, как что-то вырвется совершенно случайно из твоего собственного рта.

В тусклом облаке рациометра, сплюснутого с двух сторон невидимыми полями чар, виднелись ряды карт. В первом ряду восьмерка пик, во втором — бубновый король, в третьем — восьмерка, но треф, червовая десятка, валет… Катастрофа была полной и безнадежной.

— Пасьянс, — вздохнула я, откидываясь на спинку стула. — Не сходится. Второй раз.

— Проблема, — согласился Христофор, взглянув на меня. У его глаз, обычно колючих, было свойство делаться теплыми, с хитрой серой блесткой. В этот раз он этим свойством не воспользовался, окатив меня таким выражением, что я невольно щелкнула клавишей, выключив пасьянс.

«Хорошо ему, — подумала я, просматривая список бесполезных документов и отчаянно скучая. — Ему и бутылка — собеседник, а каково это просиживать целыми днями за столом в попытке не тронуться умом от скуки!».

В документах ничего интересного не обнаружилось, да и не могло оно там быть, это самое интересное. Деловые письма, акты выполненных работ, заявки… Буквы выстраивались на экране как мелкие жучки, собравшиеся на парад и построившиеся ротными коробками. И эта монотонное однообразие шеренг, перемежающихся редкими абзацами и ненавистными мне с гимназии значками параграфов, нагоняли смертную скуку. Некоторое время я развлекалась тем, что открывала наугад какое-нибудь из писем архива и, ткнув наугад пальцем, читала случайную строчку.

«…прибывший на ремонт мастер, осмотрев зачарованную турецкую парную и ознакомившись с режимом ее эксплуатации, оскорбил присутствующих, используя нецензурные выражения, после чего усомнился в их способности понимать ромейский язык, и, уходя, пожелал…»

Что ж, хоть Кир мог развлечь себя, не прибегая к вину и картам. Я не стала читать письмо до конца, лишив себя возможности узнать в деталях пожелания юного чародея, в творческом характере которых сомневаться не приходилось. Но сегодня от скуки не спасали даже его остроты, полные жгучего яда, Кир с утра убыл по каким-то чародейским делам и до сих пор не показывался.

Глядеть в окно было не многим лучше. Точно улучив удобный момент, весна на улице демонстрировала, что ничем и никому не обязана, даже календарю — она затянула небо серой непроглядной марлей, залила мостовую свинцовыми неподвижными лужами, спрятала где-то солнце, оставив ему на замену какую-то желтую рыхлую бусину, совершенно не разгонявшую туч. По дороге беззвучно катились медлительные и спокойные, как равнодушные бегемоты, пассажирские трактусы, между ними изредка сновали спиритоциклы, похожие на быстрых деловых птиц, перелетающих с места на место. Люди казались чужими в этом сером царстве мокрого камня, как насекомые, заползшие по ошибке в большой холодный механизм, полный движущихся огромных деталей непонятного назначения. Они жались к стенам домов, кутаясь в мокрые воротники, замирали на остановках, куда-то брели… Ромейский климат всем хорош, но ранней весной и поздней осенью он положительно несносен.

Я уже совсем было увлеклась, представляя себе ласковую, полную солнца и свежей зелени, весну Тарсуса или Антиоха, когда одна из деталей этого огромного механизма вдруг внезапно изменила свой ход, остановившись около подъезда нашего здания. Просто одно движение, перемещение крохотной детали, совершенно незаметное в упорядоченном хаосе уличного движения. Или заметное лишь тому, кто отчаянно пялится в окно, с трудом сдерживаясь от зевоты.

— Кажется, клиент, — сказала я, помедлив.

— О, — сказал Христофор без всякого выражения.

— На собственном трактусе, похоже. Надпись мелкая. Кр… Крен… Кредитное Товарищество.

Христофор наконец оторвал голову от бумаг. После чтения деловой корреспонденции он как обычно выглядел уставшим, а лицо хранило выражение презрительного удивления. В этот раз быстро сменившееся непритворным ужасом.

— Если эти проклятые ростовщики думают, что смогут среди бела дня…

— Это не связано с нашей мебелью, — сказала я быстро. — Написано «Макелла-Склир-Исавр». Мне эта компания незнакома, но если она может позволить себе такой трактус…

— Полугрузовой «Орихалкум», — сказал Марк, выглядывая в окно из-за моего плеча. При всех своих габаритах ему ничего не стоило подобраться бесшумно, как большой кошке. Он источал запах кофе, свежего хлеба и брусничного джема, а проще говоря запах человека, который хорошо выспался, вкусно позавтракал и теперь мог позволить себе из праздного любопытства выглянуть в окно. — Большой агрегат. Чтоб поддерживать чары главного движителя по паре солидов только в день уходит, я думаю… Христо, а ведь и верно клиент. К нам идет!

Христофор, снова было забывшийся дремой в своем высоком неудобном кресле, встрепенулся.

— Сколько их?

— Один, — сказала я. — Уже открыл калитку.

— Богатый? — алчно вопросил Христофор, похожий в эту минуту на постаревшего пиратского капитана, которому с мачты доложили о приближении торгового корабля.

— Судя по всему, не бедствует. Одет элегантно, портфель кожаный, обувь… Неужели банкир? — удивилась я. В этом доме за последние полгода мне приходилось видеть людей самых разных профессий, иные из которых не считалось хорошим тоном упоминать в деловой беседе, но банкира видеть еще не доводилось. А в том, что нежданный посетитель был именно банкиром, усомниться было трудно — по крайней мере он совершенно не походил на клерка или банковского делопроизводителя.

Марк в это время задавался другими вопросами.

— Интересно, отчего он прибыл на здоровенном трактусе. По-моему, легкий спиритоцикл…

— Буцефал! — воскликнула я так громко, что Марк шарахнулся в сторону, чуть не своротив с ног стол. — Он сейчас его встретит!

Буцефал был нашим привратником, этот старый, потрепанный временем и многочисленными пережитками бурной молодости боевой дроид с характером щенка и обликом вышедшего на берег размяться дредноута, вполне мог, сам того не желая, напугать хоть полк имперских центуриев.

— Нет, ничего, — поспешил успокоить меня Марк. — Кир отключил его сегодня утром, у старика профилактика. Так что наш гость имеет все шансы попасть внутрь не потеряв ни толики своего здоровья, физического, а равно и душевного. Я встречу его, Христо?

— Давай. Негоже представительному клиенту торчать по такой погоде на пороге. Будь повежливее.

Последнее замечание было бессмысленным, если Марк и умел быть невежливым, за полгода работы с ним это умение он ни разу не демонстрировал, по крайней мере в моем присутствии. Марк вышел, почти вовремя — кто-то звонил в дверь.

Я поправила тунику, повернула к себе рациометр и постаралась принять деловой вид. Христофор фыркнул, но, поймав мой взгляд, сам смутился и стал поспешно прятать под своим громадным столом осушенную наполовину бутылку вина. Ему хватило десяти секунд чтобы предстать перед гостем в хорошей форме — он причесал пятерней волосы, поправил воротник старомодного ветхого пиджака, расправил плечи. Кто бы ни вошел теперь в кабинет, он увидел бы пусть и не молодого, но определенно зрелого мужчину с лицом несколько опухшим, но не лишенным некоторой привлекательности, взгляд которого был прям, чист и уверен.

«Обманывать клиента надо сразу, — иногда говорил Христофор Ласкарис, мой работодатель. — Потому что если не обмануть его сразу, он или обманет тебя или сделает что-то такое, что ты уже не сможешь обмануть его позже».

Подобного рода деловая философия нередко помогала работникам «Общества по Скорейшему Ремонту и Наладке», но напрямую не афишировалась.

Когда Марк вошел в кабинет в обществе клиента, я машинально подумала о том, что первое впечатление было совершенно верным. Действительно отлично одет, по погоде и со вкусом. С тем вкусом, который лучше всего подчеркивает шитый на заказ у отличного портного европейского фасона костюм в мелкую полоску, мягкая шляпа с полями — кажется, что-то бриттское — изящные малахитовые запонки и очки в тонкой золотистой оправе. Неизвестный господин свою шляпу нес в руке, что выдавало в нем кроме вкуса еще и воспитание, в другой же руке оказалась трость, столь изящно сделанная и с таким серебряным набалдашником, что Христо, кажется, даже приподнялся в кресле. Да, весь облик нашего гостя безнадежно выдавал его благосостояние и, судя по тому, как глянул на нас с Марком исподтишка хозяин, весьма солидное. Что бы ни скрывалось за товариществом «Макелла-Склир-Исавр», его представитель выглядел более чем солидно.

«Более чем солидно для этого места, — поправила я себя мысленно. — Если он обратился к нам, то только по незнанию. Он не похож на человека, который будет экономить».

— Господин Ласкарис? — тем временем обратился вошедший к Христо, потом улыбнулся мне. — Госпожа?..

— Таис, — ляпнула я от неожиданности вместо того чтоб официально представиться, с достоинством, как подобает работнику уважаемой и известной компании.

— Это наш юрист, — поспешил сказать Христофор, не любивший когда клиенты обращали внимание на что-то в кабинете кроме него самого. — Присаживайтесь, прошу вас. Скверная погода, правда? Льет и льет… Не промокли?

— Я прибыл на трактусе, — немного рассеяно сказал господин в хорошем костюме, аккуратно усаживаясь в кресло для посетителей. — Но погода и верно гадкая. Простите, позабыл… Меня зовут Димитрий Макелла.

Значит, совладелец. Странно только, чего раскатывает на трактусе, если может себе позволить хороший спиритоцикл. Может, боится скорости?..

— Очень приятно, господин Макелла, — сказал Христофор, обаятельно улыбаясь. — Не прикажете ли подать горячего вина? Горячее вино — единственное, что позволяет хранить бодрость духа при такой погоде.

Однако господин вежливо отказался.

— Наверно, стоит сразу перейти к сути, — сказал он мягко. — Видите ли, я тут по делу.

— Вот как? — Христофор все же перестарался с притворным удивлением. Можно было подумать, он ожидал, что гость просто заглянул в приглянувшийся ему дом чтобы мило поболтать за чашечкой чая. Это было бы тем более сложно представить, что дом, принадлежавший «Обществу по Скорейшему Ремонту и Наладке», приглядывался в основном летучим мышам и скупщикам краденного. — Тогда тем более слушаю вас со всем вниманием.

У господина Макеллы было приятное лицо, открытое и не лишенное природной красоты. Небольшие усы выглядели очень ухоженными, а нос портила лишь едва приметная горбинка. Не такая горбинка, которой принято отмечать лица бывших центуриев, скорее что-то Жюль-Верновское, капитанское, лорд Гленарван, мыс Доброй Надежды… Привычка фантазировать о личности человека, используя лишь первое впечатление, была неистребима, даже в минуты полного душевного сосредоточения. Приятными были и глаза, которые были хоть и не характерного для мужчин Халдейской феммы светло-зеленого цвета, глядели очень уверенно и твердо.

Наверно, с таким мужчиной трудно спорить, если он стоит перед тобой и смотрит тебе в глаза, подумалось мне. К моему счастью общение с клиентами всегда брал на себя Христофор, так что возможность спора исключалась изначально. Моя роль требовала присутствия на своем рабочем месте за стареньким трещащим рациометром. Христофор настаивал чтобы я во время беседы с клиентом время от времени стучала по клавишам, но я упорно от этого отказывалась — чего доброго клиент мог подумать, что его речь протоколируют! Учитывая же особенности большинства наших клиентов, всего, связанного с протоколами, они боялись как огня.

Этот клиент определенно не относился к большинству ни в каком роде.

— Я являюсь одним из трех учредителей и совладельцев Кредитного Товарищества «Макелла-Склир-Исавр», — сказал он. — Это кредитное общество, открывшее свой филиал в Трапезунде несколько лет назад. В данный момент ситуация кажется мне несколько запутанной, так как дело, приведшее меня сюда, с одной стороны является корпоративным, с другой же стороны я выступаю как лицо частное.

«Хорошенькое начало», — подумала я, пытаясь уследить за смыслом его слов.

Что подумал Марк осталось мне неизвестным, но судя по лицу — что-то вроде «А неплохая все-таки у него трость!».

— Однако поскольку это дело, касающееся и меня лично и моей компании, определенно связано с чарами и зачарованными вещами, я рассудил, что уместно будет поделиться им с вами.

— Совершенно верно, — бодро сказал Христофор. — Выбор более чем верный. Как я понимаю, у вас случились какие-то проблемы с зачарованными вещами. Обогреватели? Лампы? Может, эти ваши машинки для счета денег?..

Господин Макелла поморщился. Он не выказал никакого раздражения от того, что его грубо перебили, но Христофор, наткнувшись на его взгляд, не решился строить дальше свои предположения. Если бы этот взгляд предназначался мне, дело, пожалуй, ограничилось бы глубоким обмороком.

Наверно, так выглядят влиятельные преступники, вертящие многомиллионными капиталами. Именно они должны уметь говорить тихо и спокойно, но вместе с тем так, что все присутствующие замирают. И у них, конечно, должен быть такой взгляд, от которого люди обмирают.

Пока я с все нарастающим интересом рассматривала исподтишка нашего нового странного клиента, тот, не замечая моего не совсем вежливого внимания, продолжал:

— Нет, речь о таких мелочах не идет. Вы имели опыт работы с сервами?

Как хорошо, что именно в Христофора Ласкариса, а не в меня уперся этот взгляд. Я бы наверняка от неожиданности сделала бы какую-то глупость. Очень уж хорошо откладывались в моей памяти все особенности наших взаимоотношений с сервами. Нет, возня с этими человекоподобными железными куклами, грацией напоминающими закованных в броню рыцарей, а поведением — безмолвного раба, входила в нашу обыденную жизнь. То и дело случались обычные осмотры — то серв, исполняющий работу домашней прислуги, станет волочить ногу, то серв-привратник примется исполнять на улице непонятные танцы, то механическая посудомойка примется колотить посуду и метаться по кухне. Церебрус, зачарованный аналог человеческого мозга, время от времени выходил из-под контроля и тогда механические слуги, сами по себе не разумнее чайника или гладильной доски, могли выкинуть неприятный фокус. И хорошо, когда дело ограничивалось пролитым супом, сожженными вещами или просто синяком на спине зазевавшегося хозяина. Несмотря на то, что все чародеи империи твердили одно и то же — серв ни в каком состоянии и ни в какой ситуации не причинит вред человеку — иногда такие случаи бывали. И огромные металлические куклы, рожденные под грохот станков и в гудении чародейских невидимых ветров, нелепые и жуткие подобия человека, наделенные обычно огромной силой, но лишенные и толики человеческих эмоций, творили страшные вещи, которые моя память старательно хранила, видимо до самой смерти.

— Мы работаем с сервами, — сказал Христофор. — И это значительная часть нашей работы. Знаете, еще каких-нибудь десять лет назад серв был диковинкой тут, сейчас это кажется диким… Помню, брадобрей Корнелий, что работал под вывеской на соседнем перекрестке, поставил серва, который разводил ему пену и точил бритвы — так у его витрины людей было больше, чем басурман при осаде Константинополя… А сейчас не сделаешь и шага чтоб не увидеть серва. Помяните мое слово, скоро им доверят управлять нашими трактусами и спиритоциклами! И добро еще, если не выберут какого-нибудь железного болванчика в стратиги, уверяю, я бы и этому не удивился!..

Христофор разглагольствовал с видом забывшегося старика, с легкостью не замечая взгляда гостя. И я слишком хорошо его знала чтобы думать, что это просто легкомыслие. За внешностью простодушного пьянчуги и неумелого хитреца господин Христофор Ласкарис скрывал ясный и острый, как сарацинский меч, ум. Люди, которые позволяли ему обмануть себя своим внешним видом и поведением, зачастую потом в этом раскаивались, причем самым искренним образом. Господин Макелла, однако, не выказал и тени раздражения, напротив, улыбнулся. И пусть улыбка эта была достаточно холодной, он был мне определенно симпатичен. По крайней мере он не относился к числу тех барышников, пропахших жаренной рыбой, кислым пивом, морской солью и копотью улиц, которые сквернословили, требуя починить какую-нибудь зачарованную пишущую машинку или устраивали скандалы, вымогая скидки за ремонт. Были у нашего Общества и другие посетители — те приходили поздно вечером или даже за полночь, говорили тихо, сидели неуверенно, а деньги, протянутые ими, зачастую напоминали липкие комки грязи. И пусть на них не встречалось крови, все равно они распространяли запах, который не хотелось ощущать.

— Вы читали две недели назад в газетах про убийство? — вдруг спросил господин Макелла.

«Вот!» — сказал кто-то внушительно и тяжело в моей голове и замолк, потому что мне вдруг стало неуютно и как-то зябко, а что говорить дальше — он не знал.

Христофор наморщил лоб, точно припоминая:

— Простите… Две недели, стало быть с четырнадцатого… В «Курио» или в «Дуцеро»?

— И там и там.

— Зарезали?

— Нет, отравили.

— Ох, и верно припоминаю. Жуткая какая-то история. Если не ошибаюсь, какого-то конторского жука отравили прямо в собственном доме. Агафий что ли его звали? Агафон, может… Служил человек где-то в конторе, арифмометром щелкал, пригласил раз к ужину приятелей, а сам, не успели подать десерт, как замертво… Жуткая история, господин Макелла, интересно, что вы ее вспомнили. Там ведь и серв замешан был, а?

— Так точно, был.

— Уж не поваром ли он там служил при этом счетоводе?

— Все верно.

— Помню, помню… — Христофор постучал костлявым пальцем по столу, отчего где-то внизу предательски зазвенело стекло. — Писали, его повар-серв перепутал приправы и сыпанул своему хозяину крысиного яда. Дела…

— И я читал, — подтвердил Марк. На счет него у Христофора инструкций не было, поэтому он обычно сидел за отдельным столом поодаль от нас, с умным видом листая какие-то справочники и журналы. — Прошлый вторник. Его звали Агафий Иофонт, если не ошибаюсь, и он служил где-то по кредитному ведомству.

— Вот, точно! — обрадовался Христофор. — Агафий! Растяпа-хозяин держал крысиный яд в похожем на солонку флаконе, а серв не разобрался, ну и… кто-то щелкает на его арифмометре вместо него. Погодите… — он поднял взгляд на гостя, который глядел на него с той же улыбкой, не потеплевшей ни на градус. — Уж не хотите ли вы сказать…

— Все верно. Его звали Агафий, только фамилия не Иофонт, а Иоганес — ее изменили в редакции по моей просьбе. Покойникам ни к чему слава — тем более такая. И вы догадались правильно, он служил в Кредитном Товариществе «Макелла-Склир-Исавр», однако же не счетоводом, а директором кредитного департамента. Хотя арифмометр вы упомянули удачно, бедняга Агафий и в самом деле был неравнодушен к этим игрушкам.

Некоторое время все молчали. Обычно я разбираюсь в лицах не очень, поэтому стараюсь не строить выводов из своих наблюдениях, но сейчас лица у находящихся в кабинете были достаточно красноречивы. «Оп-па, — было написано на лице Марка, который редко удосуживался скрыть свои настоящие чувства. — Ну-ну-ну-ну-ну». Выражение лица Христофора носило средний характер между привычным «Ну вот, началось» и «Господи, да куда же запропастилась рюмка?». Банкир сохранял спокойствие, на лице имея выражение вежливого интереса.

— Так, значит, он мертв? — зачем-то спросил Христофор, по всей видимости думая сейчас о чем-то другом.

— Мертв. И, если мне позволено будет сказать, такой смерти, какой умер он, я не пожелал бы никому на свете. «Минутус пестис». Не знакомо?

— По-моему… сложно сказать. Не уверен.

— Это крысиный яд, — сказал гость уже совершенно без улыбки. — Зачарованный. Крайне эффективный. Знаете, он совершенно не похож на нашараби, который Агафий предпочитал к форели. Большие такие серые крупинки, однако хорошо растворяющиеся в любой практически жидкости. Газете не верьте, соль тут не при чем. Нашараби.

— Господь великодушный… — Христофор словно бы украдкой перекрестился. — И в самом деле как скверно. Выражаю соболезнования, господин Макелла. Наверняка это был отличный работник.

— Он был не просто работником, — сказал господин Макелла и мне вдруг показалось, что на его скулах обозначились две длинные, глубокие как старые шрамы, складки. — Он был мне давним товарищем и приятелем, господа. Однако простите, что мой рассказ начался так сумбурно и отчасти запутал вас. Я постараюсь изложить всю проблему от начала и до конца.

— Благодарю вас.

— Мы с Агафием были приятелями еще по гимназии. Он был человек упорный, терпеливый, настоящий трудяга, я же так, разгильдяй… Однако мы были дружны уже тогда. Всякие глупейшие авантюры, мероприятия… Ему доводилось быть моим секундантом, мне же никогда не приходилось оказывать ему схожую любезность — Агафий всегда был человеком выдержанным, спокойным и рассудительным. Из таких получаются отличные специалисты. Когда я, распорядившись матушкиным капиталом, стал совладельцем почтеннейшей организации, которая в ту пору называлась еще просто «Склир и Исавр» и нам понадобился надежный человек при Трапезундском филиале, я не колебался ни одной секунды. Мы работали с Агафием Иоганесом бок о бок в течении восьми лет, а восемь лет при кредитной службе, господа, это сравнимо с шестнадцатью на военной. И каждый раз, когда мне казалось, что корабль наш обречен, его самым надежным рулевым был не я, а Иоганес. В его руках была отчетность, которую он всего за пару лет превратил из страшнейшей свалки в образцовую даже по меркам имперских архивов картотеку. Смею вас заверить, ни один солид не менял владельца в этом городе так чтоб об этом не стало известно директору кредитного департамента господину Иоганесу. Он был настоящей находкой для нас и Товарищество щедро оплачивало его усилия. Может, это не имеет отношения к его смерти, но мне кажется, что будет лучше, если вы изначально будете владеть всей информацией дабы не возникало несуразиц и вопросов.

«А он недурно излагает, — подумала я, рассеяно рисуя в рациометре бессмысленные разноцветные спирали. — Хотя манера речи немного старомодна, но в этом есть и некоторый шарм».

— За время службы в Товариществе у нас появилась традиция собираться небольшой компанией в гостях у Агафия. Служба крайне нервная, требует постоянной отдачи, внимания, малейшая ошибка чревата самыми скверными последствиями — кредиты не терпят ошибок — мы же были слишком заняты чтоб проводить досуг за кружкой пива в какой-нибудь траттории. Поэтому мы собирались дома у Агафия небольшим обществом не чаще одного раза в три-четыре недели — все старые приятели и сослуживцы, знакомые друг с другом не один год. Мы вместе работали и так уж повелось, что и отдыхали мы совместно. Все четверо — а нас обыкновенно собиралось четверо — холостяки, в силу постоянной работы не нашедшие еще спутниц, все любители посидеть за картами, да и по духу мы были весьма схожи… Простите, назову всех. Значит, я сам, совладелец и компаньон Товарищества, бедняга Агафий, директор Кредитного Департамента, потом некто Михаил Евгеник, глава нашего наблюдательного совета и, четвертый, господин Флавий Диадох, наш бессменный секретарь и голова сборов. Наши застолья, как я уже сказал, происходили не чаще раза в месяц, у Агафия же мы собирались по привычке — эта традиция повелась еще много лет назад, да и удобно было — у него были хорошие апартаменты, просторные комнаты, биллиардная… Прислуги он не держал, не любил. Приходила лишь горничная, и то лишь когда его не было дома — не хотел слухов на службе.

— Значит, этой компанией вы и обедали, когда погиб господин Иоганес?

— Да. Я был свидетелем его страшной смерти и последних его минут.

— Как и остальные господа, насколько я понимаю?

— Именно так, мы все были там в тот злополучный вечер, — господин Макелла прочистил пересохшее горло, но от вина вновь отказался и продолжил. — Ничего особенного наши посиделки не представляли, да и что могут придумать четверо холостяков, всю жизнь корпящих на дебетами-кредитами?.. Просто дружеская пирушка с вином, может быть пара партий на бильярде или в преферанс. Так повелось в нашей компании. Курили трубки, болтали о всякой всячине… Иной раз ведь на службе за весь день не успеешь и словом перекинуться. Своего рода небольшой мужской клуб. Ближе к полуночи расходились по домам.

— У господина Иоганеса был серв в услужении? — спросил Христофор, видимо немного раздраженный манерой господина Макеллаа неторопливо вести повествование. Христо не терпел долгих разговоров, утверждая, что они вредны для его печенки.

— Да, и неплохой, — гость почему-то взглянул в сторону окна и мне показалось, что на лице его отчего-то мелькнуло что-то вроде тревоги. — Он купил его три месяца назад, как сейчас помню. До этого у него был «Лабориозус» от «ИВМ», механизм хороший, но уж больно бестолковый и со своими причудами. Сколько раз он падал, ломал стулья, бил посуду… Однажды разбил огромный аквариум, залил весь дом. К тому же он был бессловесен и неуклюж как мул, в придачу громко жужжал от жары. У Агафия кончилось терпение и в ноябре того года он купил себе где-то нового серва. Модели его я не знаю, но изготовитель его — «Онис».

Я напрягла память, стараясь вспомнить, знакома ли мне такая фирма. За прошедшее в обществе Кира и Марка время я стала разбираться в сервах если не как специалист, то как не самый последний знаток. Раньше все они казались мне на одно лицо, безмолвными стальными болванчиками, чьим фигурам неизвестный скульптор словно в порыве отвращения придал карикатурные и гротескные человеческие черты. Но время шло и я, сама того не желая, обнаружила, что знаю о сервах больше, чем ранее, и куда больше, чем мне бы того хотелось. Я стала узнавать громоздкие и кажущиеся с виду неуклюжими модели «ИВМ», работящие и спокойные как индийские слоны. Полных внутреннего достоинства изящных «Кашио» с их бесшумной походкой и тонкими спицами-ногами. «Трэс-Смарагдус», этих капризных долговязых верзил с эмблемой в виде трех ромбов во лбу и отчаянным скрипом резиновых сочленений. «Малум», раскрашенных в яркие цвета, нелепых как стальные попугаи, улюлюкающих что-то на своем нечеловеческом языке… День ото дня в Трапезунде появлялось все больше сервов и каждый из них был непохож на всех предыдущих. Но про «Онис» я к стыду своему ничего не слышала. Надо будет спросить у Кира, он разбирается в этом в совершенстве, можно назвать модель и в ту же секунду услышать о ней все, пусть она даже будет норманнской, германской или нихонской. Правда, обращаясь к Киру надо было иметь в виду, что кроме необходимых сведений придется почерпнуть что-то нечто из информации более личного свойства — в частности о мыслительных способностях интересовавшегося — но это было неизбежным злом, с которым я научилась смиряться.

Кажется, ни Марк ни Христофор тоже не знали никакого «Ониса», по крайней мере они незаметно переглянулись и пожали плечами. В этом не было ничего необычного, Марк считал обременительным интересоваться в деталях техникой, если эта техника не умеет колесить по дорогам или испускать пули, грохот и запах пороха, во всем остальном предпочитая блаженное неведение. Хотя он с искренним интересом смотрел на все зачарованные механизмы, в деле изучения сервов он оказался даже худшим учеником, чем я. Христофор же и подавно по привычке считал всех сервов бесовскими машинами и бездушными марионетками — всех за исключением Буцефала, с которым за долгие годы свыкся, и к которому испытывал почти отеческую привязанность. Старый боевой дроид со своей стороны бегал за вином для него, нанося при этом все новые и новые разрушения ветхому особняку Общества, и отпугивал надоедливых уличных торговцев.

— Что это за серв? — счел все-таки нужным уточнить Христофор.

— Понятия не имею. Но модель определенно была из новых, говорящих, причем болтала почти как человек, определенно с умом. Спокойно могла поддерживать разговор, отвечала, в общем, если бы не тело как у Голиафа, сошла бы за человека. Один раз Михаил шутки ради усадил этого серва за стол и сунул карты в руку — так верите ли, через пять минут тот расписывал в преферанс как заядлый картежник! Не знаю, сколько Агафий за него заплатил, да только сослужил серв ему плохую службу…

— Это был обычный прислужник?

— Скорее повар. Горничная у Агафия уже была, а вот хороший кулинар ему был кстати, покойный любил вкусно поесть, был грешок… Да и мы, когда собирались, тоже бывало бранили его тугодума «Лабориозуса» — то подгорит что, то пересолит, то вообще сырым подаст… Когда на кухне воцарился Ланселот, каждый из нас прибавил за месяц фунтов по десять веса!

— Вы сказали — Ланселот? — спросил внезапно Христофор.

— Так его назвал Агафий. — Димитрий Макелла пожал плечами. — Согласен, имя странное — уж для повара-то! — но его воля. В общем, готовил этот серв как бог, стряпал получше чем в любой траттории. Мезе, мейхан, фалафель, отварные креветки, софрито, тапас… В европейской кухне Ланселот тоже был силен — и говяжий гуляш с чесноком и сырные клецки и заливная рыба с фаршем… Когда он был на кухне, даже близко не подойдешь — руки его, знаете, мелькают, звенит все, трясется, прыгает… Как мельница. Не удивительно, что старик Агафий привык к нему.

— Так что же стряслось тем самым вечером? — спросил Христофор, видимым лишь мне титаническим усилием воли сдерживая себя. Наш сегодняшний завтра состоял из холодных вчерашних постных блинов и кофе. Я поймала себя на том, что желудок подает какие-то робкие сигналы. Кир вчера сидел за рациометром, что-то считал и ел мусаку. Огромное такое блюдо мусаки, сочащейся соком, жиром, с кусочками запеченной баранины, с помидорами, баклажанами, перцем… Вот на столе остался след — несколько веточек подсохшей петрушки, а на полу, если присмотреться, темнеет лавровый листик… Кир ведь никогда не убирает за собой. А закусывал он, конечно, копченым суджуком, нарезанным колечками, таким острым, что выбивает слезу одним только запахом — вот и жирный след остался на подставке рациометра… И кажется, плов с шафраном, луком и гравьерой…

Я мысленно застонала и заставила себя сосредоточиться на разговоре, нить которого после перечисления господином Макеллаом всех яств, уже несколько потерялась.

— Тем вечером все было как обычно, — начал рассказывать гость, не чувствуя затылком наших тяжелых ненавидящих взглядов, — мы собрались около шести, обычной компанией — я, Агафий, и господа Михаил Евгеник с Флавием Диадохом. Агафий обещал нам совершенно особенную форель под белым соусом с грибной подливкой… Сидели, значит, закусывали, Евгеник подливал вина — он раздобыл где-то по случаю отличный самосский марочный мускат — беседовали о чем-то…

— О чем? — быстро спросил Христофор.

Но гость против ожиданий не обиделся и не смутился этой бестактности.

— Сперва о делах, это обычная штука, всегда так… Векселя, обороты, проценты — боюсь, вам не интересно будет это слушать, да и я сам в деталях врядли вспомню. Потом перешли на мирские темы — на поэтов, Виргилия… Шутки, опять же. В нашем кругу юмор принят простой, кому-то он может показаться не совсем корректным, иногда злословим каламбурами, есть слабость… В общем, совершенно обычный вечер. Подавал нам, конечно, Ланселот. Пусть он не так грациозен, как эти новомодные официанты-сервы, но умения ему не занимать.

— Как он себя вел в тот вечер? — на этот раз первым вставить вопрос успел Марк.

— Как обычно, уверяю. По крайней мере я знаю его недостаточно хорошо чтоб подметить какие-то странности. И не думаю, что Агафий что-то заметил. Он покрикивал на серва, гонял его на кухню как обычно, сердился…

— Он сердился на серва?

— Не думаю, что всерьез. Агафий всегда старался угадить нам, старым приятелям, кушаньями, поэтому стоило Ланселоту совершить хоть малейшую оплошность, тот начинал журить его.

— Какого рода оплошность?

— Уверяю, совсем незначительную. К примеру, если Агафию казалось, что суп горячее, чем положено, или что листья салата успели пожухнуть. Мне кажется, это все мнительность, он просто старался организовать обед в наилучшем виде.

— А как Ланселот сносил эту критику?

— Спокойно, как и подобает машине. Он не умел огрызаться, всегда старался угодить, даже если замечания были несправедливы.

— Насколько несправедливы? В тот вечер господин Иоганес не оскорблял как-нибудь особенно серва?

— Нет. Разве что когда подошла вторая перемена блюд и Ланселот подал нам тушеную с ребрышками капусту, Агафий накричал на него из-за того, что серв подал ему к ней белый соевый соус вместо камберленда.

— Серв был виноват?

— Нет, Агафий сам просил подать белый соус, да видно позабыл об этом. Тем не менее Ланселот прислуживал нам за столом без всякого недовольства. Хотя как определишь недовольство у механизма, у него-то и лица толком нет… В общем, обед шел по плану. Часам к восьми пришло время для той самой запеченной форели. Мы хоть и были сыты до отвала, от одного запаха готовы были захлебнуться. Иоганес приказал Ланселоту подавать ее на стол.

— Как именно?

— Совершенно обычным тоном, просто сказал вроде «А ну-ка подавай форель, бездельник толстобрюхий!». Конечно, это может звучать немного оскорбительно, однако же не для существа, лишенного плоти и крови! — Макелла нахмурился. — Кроме того, мы уже выпили не меньше чем по бутылке самосского муската на брата и немного осоловели, по трезвости, как известно, воли языку даешь меньше… Ну и Ланселот этот проклятый и в самом деле по части фигуры немного… великоват, если вы меня понимаете.

— Насколько я понимаю, форель была последним, что покойный господин Иоганес отведал в этой жизни? — поинтересовался Христофор. — Расскажите с подробностями все обстоятельства, они могут иметь значение.

— Обстоятельства… — Макелла хлопнул себя по колену и внезапно помрачнел, точно перед его внутренним взглядом прошли события того злосчастного вечера двухнедельной давности, — не было никаких обстоятельств! Ланселот ушел на кухню, погремел там и вернулся чтобы подавать на стол. Форель выглядела и вправду презаманчиво…

— Порции были распределены изначально?

— Да, каждому полагался свой кусок. Дело в том, что я предпочитаю к форели норманнский горчичный соус, а остальные находят, что он излишне пикантен, поэтому по установленному порядку Ланселот подает рыбу с горчичным соусом только мне.

— Что же ели остальные трое участников трапезы?

— Флавий Диадох приказал подавать без соуса, он заявил, что не желает убивать это чудесное амбрэ всякой гадостью. Евгеник… Помнится мне, он спросил ремулад, хотя, воля ваша, как можно есть с ремуладом печеную форель… Если бы она была отварной… Простите, я отвлекся. Бедняга Агафий всегда предпочитал к рыбе нашараби, хотя это тоже спорный вопрос по части вкуса…

По мере того, как Макелла рассказывал, лицо его темнело, глаза же сохраняли прежний цвет. И судя по тому, как напрягся в своем кресле Христофор, взгляд этот был до крайности неприятен.

— Мы стали есть… Точнее, никто из нас не успел даже куска в рот отправить. Евгеник отпустил какую-то шутку про форель, мы засмеялись… А потом все случилось. Агафий, первым приступивший к еде, вдруг перестал жевать и замер с вилкой и ножом в руках. Мы сидели рядом, поэтому я сразу это заметил. Он изменился в лице, будто… будто… — Макелла попытался подобрать нужное слово, но кажется тщетно. — Словом, будто его что-то душило. Глаза у него сделались совсем белыми. И еще его живот вдруг надулся, и все его тело как-то вообще… надулось, набрякло. Я подумал было, что он поперхнулся костью, привстал было чтоб хлопнуть его по спине, но он… — гость перешел на сдавленный шепот, от которого у меня по спине точно проползла большая мохнатая ледяная гусеница. — Лопнул, как есть… Внутренности, кости… Надулся и лопнул. Я видел, как рвался на нем жилет. С треском, точно под когтями. И живот у него стал такой… как шар. Он и закричать не успел, глаза лишь выкатились, потом кровь из носа… Страшная картина, господа, страшная, не приведи вновь такое увидеть. Наш старый приятель лопнул как перезревший плод, у нас на глазах. А в теле крови и вовсе не было, только что-то белое, густое…

— Значит, крысиный яд? — осторожно спросил Марк.

— Да, — сказал Макелла, немного приходя в себя, — «Минутус пестис». Это выяснилось позже, когда останки бедняги Агафия отвезли в госпиталь. Милицианты сразу предположили, что налицо отрава, потом только оказалось, что это отрава для крыс. Они взяли образец из его тарелки. «Минутус пестис» — «маленькая чума». К тому моменту ее сняли с производства, знаете почему?

Христофор и Марк молча покачали головами.

— Чары в этой смеси приходят в действие как только оказываются внутри желудка. Температура или что-то еще… Но они убивают не сразу. Когда зачарованная смесь оказывается в крови, эти чары рассасываются по всему организму, от пяток до затылка. Такие маленькие, что их даже не увидишь…

Я не стала говорить господину Макелле, что чары не могут маленькими, а равно и большими — момент был явно неподходящий.

— По всему телу… А потом превращают всю жидкость нашего тела в эту белую субстанцию… Кровь, плоть… Ведь там везде жидкость, господа, — гость горько усмехнулся. — Так знаете, почему ее перестали производить? Когда крысы жрали этот яд, их разрывало на части и выворачивало как бурдюки, оттого все склады и подвалы были забиты их потрохами и этой белой дрянью… Потом, знаете ли, все это смердело, гнило… Простите. Современные яды действуют куда чище и быстрее. Но Ланселот предпочел именно этот. Я надеюсь, он сделал это потому, что «минутус пестис» просто случайно оказался у Агафия на кухне, а не потому что нарочно хотел ему причинить наиболее мучительную смерть.

Серв-отравитель? Я поежилась — холодная гусеница заспешила обратно, обернувшись вокруг каждого позвонка. Засохшая веточка укропа уже не навевала сладких видений, да и аппетит в минуту пропал. Проклятая впечатлительность.

Но судя по мрачному виду моих коллег, их этот жуткий рассказ тоже тронул. Какое нелепое и страшное завершение для веселого пира…

— Рассказывайте, — сказал Христофор после паузы, — что было дальше?

— А что могло? — гость пожал плечами. — Прошло несколько минут, прежде чем мы взяли себя в руки и ворвались на кухню. Ланселот, конечно, был там.

— Он сказал вам что-то?

— О да. Он спросил, предпочитают ли господа этим вечером лимонные кексики с голубичным вареньем или с шоколадным соусом «Плезенталь». Стыдно сказать, но мы набросились на него как одержимые. Посудите сами, что мы могли думать… Мы пытались покалечить его полчаса к ряду. Без малейшего успеха, конечно. Его стальную тушу не прошибить и пулей, у нас же были голые руки. Михаил сломал об него, помнится, табурет… Он не сопротивлялся, только забился в угол. Когда мы выбились из сил и стали требовать от него ответа, он сказал, что ничего не подсыпал своему хозяину. Нашараби, только и всего.

— И что же?

— Мы нашли яд. Он был там же, на кухне, ублюдок не убрал его — может, не успел, а может полагал, что роли это уже не играет. Половина пачки «маленькой чумы». И уверяю вас, — Макелла пристально посмотрел Христофору в глаза своим тяжелым взглядом, — уверяю, его никак нельзя было спутать с соусом нашараби.

В этот раз молчание длилось ощутимо дольше. Христофор настолько задумался, что машинально вытащил из-под стола бутылку вина, из ящика — бокал, налил почти до краев и все в той же тишине медленно выпил. Но это не смутило клиента — он сидел напротив, ни разу на всем протяжении разговора не переменив позы, напряженный, сухой, с этой своей дурацкой серебряной тростью…

— Насколько я помню, у милициантов возникла другая версия, — наконец сказал Христофор, пряча бокал.

— О, конечно, — отозвался Макелла. — Ведь сервы не могут убивать. Видите ли, оказывается, что в их церебрус еще при создании закладывают запрет на любое убийство. Не говоря уже о человеке. Знаете ли, серв не может убить человека. Даже пальцем прикоснуться. Любопытно, верно? Милицианты так и сказали — серв не может быть оружием убийства. По их версии у Ланселота случилось что-то со зрительными объективами, вследствие чего он стал хуже видеть и перепутал нашараби с крысиным ядом. Так ведь бывает, верно?

— А фирма-производитель?

— Хотел бы я знать, где она сейчас! — рассмеялся Макелла злым смехом. — Только бесполезно. Через два дня после произошедшего она прекратила существование. Официально у них возникли какие-то проблемы с разрешительными бумагами, все их имущество арестовано, а учредители и чародеи смылись в неизвестном направлении и теперь, быть может, уже добрались до Нового Света! Я думаю, стратиг, узнав об убийстве человека сервом, повелел замолчать дело чтобы не доводить город до паники. Вы ведь знаете, как люди относятся к этим железным болванам… Скажи, что может убить один — будут бояться всех. Кому нужна паника? Думаю, это распоряжение стратига. Виновных заставили быстро исчезнуть и искать, конечно, уже бесполезно. Надеюсь, эта сволочь в тюрьме!.. Простите. Я потерял близкого мне товарища и сослуживца. И ни один серв, даже с арифмометром в голове, не возместит его утраты.

— Я соболезную вашей потере, — мягко сказал Христофор. Все же когда хотел, он мог выглядеть очень воспитано и держать себя превосходно. — Так я понимаю, что ваш заказ касается непосредственно серва?

— Да, — гость выпрямился в кресле, точно все его кости в мгновение ока удлинились. — Я хочу узнать правду, раз ни милицианты ни кто другой не может мне помочь. Я хочу знать, почему серв убил его.

— И убивал ли вообще… — сказал негромко Марк, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но у Макеллаа был хороший слух.

— Агафия Иоганеса убила эта проклятая железяка, — сказал он твердо. — Я знаю это. Та, которую он приютил в собственном доме.

— Если Ланселот в руках чародеев стратига, нам делать нечего, — с видимым сожалением заметил Христофор. — Если он и выйдет от них, то каждая его отдельная деталь не будет в размерах больше грецкого ореха. Эти ребята большие мастера разобрать все, что попадет к ним, подчистую.

— Не в этом случае.

— Что вы имеете в виду?

— Он у меня.

Увидеть Христофора Ласкариса растерянным и смущенным удается далеко не каждому. Ради этого, возможно, стоило терпеть и скуку слякотного дня и общество господина Макеллы. Судя по вытянувшемуся лицу Марка, и он в этот миг потерял контроль над собой.

А потом до меня дошло.

Банкиры не ездят на грузовых трактусах.

— Мне стоило значительных усилий достать его, — сказал Макелла, ничуть не смущаясь. — Усилий и, как вы понимаете, денег. Но человека деньгами не воскресить. Если так, я хочу хотя бы найти и уничтожить убийцу.

— Значит, вы привезли его с собой? — уточнил Христофор. — Понятно… И что же дальше? К примеру мы осмотрим его и признаем… скажем… да, признаем убийцей. Это всего лишь допущение, господин Мак… Макулла. Видите ли, боюсь что я хоть и не чародей, но не верю в то, что серв может сознательно лишить жизни своего хозяина. Нет, постойте… Полвека назад при Балаклаве бриттский боевой дроид едва не оторвал мне ногу, с тех пор я несколько хромаю. И мне посчастливилось уложить его, хотя до этого он разорвал на части добрый десяток ребят из моего взвода. Я знаю, что это такое — чары, которые кто-то вдохнул в мертвое железо, подчинив их общему замыслу. Но знаю также и то, что наши городские сервы — не чета своим безумным прародителям. Серв не может убить.

— Пусть так, — неожиданно спокойно отозвался Макелла. — На то вы специалисты, а я… специалист в других сферах. Выпотрошите этого ублюдка, разрежьте хоть на тридцать три части, но найдите мне причину. Я оплачу ваше расследование, сколько бы оно ни стоило. Если вы скажете, что он виноват в смерти моего приятеля и мои подозрения полностью оправдаются… Что ж, не стану делать секрета из своих замыслов. Я превращу его в металлолом самолично, гайку за гайкой, собственными руками. Это не вернет мне Агафия, но поверьте, ему от этого легче не станет. Итак?

Я слишком хорошо знала Христофора чтобы сомневаться в его ответе.

— Приводите его, — просто сказал мой начальник. — И мои люди попытаются с ним что-то сделать.

Макелла кивнул. Из кармана пиджака он вытащил небольшую вещицу формой и размером напоминающую морскую раковину, разве что более плоскую по сравнению с теми, что выбрасывает на пляжи Средиземное море, и выполненную из тусклого металла. Аурикулофон, дорогая штучка, пока даже по меркам Константинополя. Марк тоже с интересом уставился на зачарованную вещь, Макелла же не медля приложил ее к уху, нажал несколько крошечных кнопок и, когда ему ответили, быстро сказал в миниатюрный телевокс несколько слов, расслышать которые я не смогла.

А потом задние двери трактуса, стоявшего перед особняком, распахнулись, так легко, словно были сделаны из легкой парусины, а не из металла. И наружу выбрался он, механический убийца-отравитель.

— А он не такой уж и большой, — прикинул Марк. Он опять стоял рядом со мной у окна. — По крайней мере, не больше, чем мне думалось.

— Он не выглядит страшным, — сказала я, отчаянно желая чтобы голос мой в эту минуту звучал ровно. Далось это мне или нет, но Марк, как обычно в такие минуты, положил мне на плечу свою огромную и тяжелую теплую руку. И это помогло — как обычно. — Я имею в виду, он больше похож на…

— На словенский самовар, — хмыкнул Марк.

— И вовсе нет! Скорее на… Он не родственник Буцефалу?

— О нет, от боевого дроида в нем не больше, чем во мне — от судебного пристава. Кстати, до чего удачно, что Буц спит. Будь он на посту, я чувствую, здесь разыгралась бы настоящая битва. Пожалуй, знаете, включу-ка я его через часок… Нет, про серва-отравителя это, конечно, все вздор, но мне будет уютнее, если рядом окажется старина Буц.

Мне показалось, что страх, осторожно сжимающий мое горло сухими твердыми пальцами, куда-то пропал. Рядом с Буцем не может быть страшно, а кроме того рядом стоит Марк, который с голыми руками остановит любого взбесившегося серва, пусть даже у того будет десяток рук.

Шаги серва в коридоре я должно быть услышала раньше всех. Просто ритмичный стук, немного приглушенный, точно кто-то рядом нарочно топает в пол ногой в толстенном кожаном сапоге. У первых сервов были стальные ноги с гладкими подошвами, из-за этого они регулярно портили полы, оставляя на нем настоящие зарубки. Кроме того, первые сервы падали гораздо чаще, но Кир как-то объяснил, что это не из-за ног, просто у них был гирометр примитивной конструкции, не позволявший эффективно рассчитывать нахождения центра тяжести. Современные сервы, говорил Кир, не могут упасть даже если окажутся в центре сильнейшего землетрясения.

Серв вошел в кабинет и я против воли схватила Марка за руку. Марк лишь подмигнул мне, ничуть не обеспокоившись. Что же до Христофора, тот рассматривал механического гостя с нескрываемым интересом — и я понимала, отчего.

За время службы в Обществе мне пришлось насмотреться на многих сервов. Пожалуй, я бы не покривила душой, если бы сказала, что знакома с подавляющим количеством стальных слуг, выпущенных всеми чародейскими фабриками мира за последние лет пять. Я быстро привыкла к тому, что сервы разнятся между собой, причем зачастую самым радикальным образом. Я видела сервов огромных, например промышленные модели, занятые у станков и чанов с расплавленным металлом, и сервов крошечных — размером с пепельницу, катающихся по полу и подбирающих мусор. Черных, как безлунная ночь, серых как необработанный холст и багровых, как закат зимой. У некоторых из них было по две руки, у других же — до полудюжины. У всех этих сервов была одна общая деталь — всем им неизвестные чародеи-скульпторы придавали сходство с человеческим телом. Иногда оно выглядело больше насмешкой, столь искажены или гипертрофированы были пропорции, но всегда механические слуги лепились по образу и подобию их создателей. С развитием чародейской науки и совершенствованием оборудования сервы стали достаточно точно копировать людей — они обзавелись человеческими пропорциями, зачастую достаточно достоверными, тонкими шеями, округлыми головами, плоскими ступнями. Особое внимание всегда уделялось лицам. «Серв — не бездушная машина — это ваш помощник и друг!» — кричали рекламные заголовки производителей. Но человек оказался крайне консервативным существом, по крайней мере он не смог принять в качестве товарища и друга полтонны скрипящего железа с равнодушными глазками объективов. И сервы стали обзаводится тем, что должно было по замыслу чародеев придать им еще большее сходство с людьми — лицом. Поначалу это, конечно, были лишь грубые подобия. Железные маски с неказистым рельефом, условно повторяющим контуры человеческого лица. И хотя лицо это ничего не выражало, да и не могло выражать, данное новшество было оценено — и вскоре с конвейеров во всех уголках Ромейской Империи стали сходить новые сервы, иные из которых могли похвастаться даже точной имитацией рта и глаз.

«Люди — очень жестокие существа, — сказал однажды Марк, когда я, находясь под впечатлением очередной модели, которую в полумраке запросто можно было спутать с человеком, поделилась с ним своими мыслями. Я не поняла, и он пояснил. — Мы все еще рабовладельцы — в душе. Нам лестно оттого, что нам прислуживают такие же как мы, это наполняет нас уверенностью в собственном превосходстве. И оттого сервы год от года делаются все более похожими на нас. Это не страх, Таис, это другое. Мы делаем себе рабов».

Я ожидала увидеть копию человека, но когда Ланселот, печатая шаг, вошел в кабинет, все мои ожидания и опасения разлетелись ворохом невесомых осенних листьев. И еще я сразу поняла, отчего хозяин дал ему такое необычное для домашнего серва имя.

Он был высок, но по человеческим меркам, а не меркам серва — ростом с Марка. Сама я сидела, но прикинула, что если встану с ним рядом, окажусь на добрую голову ниже. Сравнение было чисто умозрительным — при виде сервов я обычно испытывала самые разные ощущения, но никогда среди них не было желания подойти и встать рядом, скорее напротив.

Это был закованный в латы рыцарь, чье лицо заменяла маска, похожая на старинное рыцарское забрало. Вся голова походила на шлем, тяжелый германский шлем размером с большой котел или даже ведро, а тело покрывали изогнутые пластины, выглядевшие очень прочными — и еще очень тяжелыми. Настоящий рыцарский доспех вроде тех, что еще лет десять назад было модно выставлять в гостиных Трапезунда. Разум подсказывал мне, что эти пластины — просто поверхность механического тела, скрывающая нечеловеческие стальные внутренности, но иногда разуму трудно было поспеть за моими страхами. И еще он был белый. Не белоснежно-белый, скорее кремового оттенка, тем более немыслимого для сервов. Белый цвет — цвет чистоты, непорочности, он не подходит для выполняющего грязную работу серва. Сервы бывают черными, бывают серыми, бежевыми, оливковыми, багровыми — но не белыми!

— Ланселот, — сказал Марк, оценивающе глядя на него. Он тоже сразу сообразил, откуда взялось странное имя. — Белый рыцарь. И в самом деле, подходяще.

Ланселот остановился точно посреди кабинета. Вытянулся во весь рост, большие тяжелые руки замерли в положении «по швам». Огромная механическая кукла, ожидающая приказаний. Безмолвный белый рыцарь, в чьем теле вместо горячего сердца — жужжащие холодные шестерни и валы. Я попыталась заглянуть ему в лицо, видимо рефлекторно — чтобы увидеть, есть ли в прорези шлема глаза, но встретилась взглядом с двумя мерцающими ртутью равнодушными глазками объективов.

— Вот он, — сказал Макелла, стараясь не глядеть в сторону серва. — Вы сможете заняться им сейчас?

— Боюсь, придется повременить, — поспешно сказал Христофор, все еще не отрывая взгляда от необычного гостя. — Наш главный специалист в отъезде, но он приступит к диагностике как только вернется.

— Сколько времени на это может понадобиться?

— Два дня, — предположил вслух Христофор. — Врядли больше.

— Что же, это разумный срок. Его хватит вам чтоб полностью разобраться с ним?

— Полагаю.

— Тогда остается лишь вопрос оплаты… Скажем, двести?

Христофор молча уставился на клиента. Но тот истрактовал это не совсем верно.

— Что же, я понимаю, что дело, которое вы берете на себя, не вполне законно… Это конечно же требует достойной оплаты, как и гипотетическая опасность, которая вам угрожает, пока этот увалень находится в доме… Двести сорок.

— Двести сорок? — переспросил Христофор, хотя раньше слабость слуха не относилась к числу его недостатков.

— Двести сорок солидов имперской чеканки. Могу предложить ту же сумму в бриттских фунтах, если вы посчитаете это более удобным.

— Нет, не стоит, — торопливо сказал Христофор. — Полагаю, нас удовлетворят и солиды.

— Что ж, тогда в моем обществе уже нет необходимости… — Макелла вытащил из кармана пиджака отпечатанную на отличной белой бумаге визитную карточку. — Здесь номер моего вокса и номер аурикулофона — на случай экстренной необходимости.

— Разумеется! Разумеется!

Господин Макелла и в самом деле был деловым человеком, убедившись, что в его присутствии действительно нет нужды, он вежливо откланялся и удалился. Еще с минуту мы слышали доносящийся из коридора стук его трости, затем стих и он. Единственными следами его пребывания в кабинете остались вмятина в кресле и огромная металлическая фигура, своими гротескными формами пародирующая легендарного белого рыцаря. Христофор промычал что-то невразумительное, обозревая этот новый предмет интерьера.

— Вот что бывает, когда мы принимаем заказ без Кира, — сказал он, обходя серва кругом. — И что прикажете с ним делать? А если он сейчас набросится и сделает из нас форшмак? Как вы думаете, он умеет готовить настоящий форшмак?

— Шутка не к месту, — парировал Марк, ничуть не испугавшись, однако от меня не укрылось, что он смерил стальные руки оценивающим взглядом, будто прикидывал, какую из них первой придется атаковать при случае. — Если этот истукан отправил на тот свет своего хозяина, ростовщика-обжору, это еще не делает его опасным для остальных.

— Нет, Маркус, нет… То, что серв способен причинить вред человеку делает его потенциально опасным для любого человеческого существа в радиусе его досягаемости. Кир не устает твердить, что ограничения церебруса невозможно обойти и серв не способен на убийство, но проклятый мальчишка иногда забывает уточнить, что бывают ситуации, при которых церебрус работает непредсказуемо… Я сформулирую проще — иногда мы не владеем всей информацией и оттого…

Серв шевельнулся. Он не сдвинулся с места, лишь руки его бесшумно дернулись и вновь застыли. Христофор, покосившись на Ланселота, предпочел оборвать свой монолог в самом начале и вернуться к столу.

— Что ж, пока нет Кира мы считай что беспомощны. Иногда мне кажется, что стоило бы расширить штат чародеев вдвое вместо того чтоб прикармливать тех, кто в чарах соображает не больше, чем я в голландской живописи…

— Пока нет Кира, мы с Таис можем просто допросить его, — сказал Марк. — Почему бы нет? Если Макелла прав, у него есть голосовой модуль. Эй, ты! — он обратился к неподвижному серву. — Ты умеешь говорить?

— Я умею говорить.

Голос у него оказался высокий, чистый, совершенно нечеловеческий. Может оттого, что все слова были произнесены ровно, точно их выдул гул монотонно двигателя, а не исторгло горло из человеческой плоти. Звучало жутковато, но не настолько страшно чтоб прятаться за спину Марка.

— Как тебя зовут?

— Я назван Ланселотом.

— Кто твой хозяин, Ланселот?

— Господин Агафий Иоганес, директор кредитного департамента Товарищества «Макелла-Склир-Исавр».

Другой особенностью было то, что у Ланселота не было рта. Пониже его широко лба, на котором находилась прорезь для «глаз», располагалось углубление, забранное белоснежной же мелкой сеткой. Вероятно, звук и доносился оттуда, но поручаться за это я бы не стала. Сложно говорить с существом, у которого нет ни рта, ни глаз.

Неуютно.

— Ты знаешь, где ты? — не отставал тем временем Марк.

Серв мотнул головой. Врядли это было подражание человеческому жесту, скорее всего неосознанное движение.

— Нет.

— А кто мы?

На этот раз он почти не задумался.

— Вы люди, которые спрашивают.

Христофор скрипуче рассмеялся.

— Недурно сформулировал! Да, истукан, мы именно те люди, которые спрашивают — причем спрашивают до тех пор, пока не получают ответы. И мы очень терпеливые люди, заверяю. Ты повар?

— Я готовил для господина Иоганеса.

— Ты убил его? — резко вступил Марк. Возможно, при допросах человека такой подход и мог дать толк, но сбить с толку или напугать серва… Врядли Марк всерьез рассчитывал, что у него получится.

— Нет.

— Ты подсыпал яд ему в пищу?

— Нет.

— Ты сделал это намеренно?

— Я не делал ничего хозяину.

— Твой хозяин мертв!

— Я знаю это.

— Откуда?

— Друзья хозяина рассказали мне.

— А ты сам не знал об этом?

— Нет.

— Ты лжешь мне, Ланселот?

— Нет.

— Он не очень красноречив, — сказала я, когда у Марка закончился небогатый список вопросов.

Тот пожал плечами:

— Он повар, а не оратор…

— Слушай меня, Ланселот, — я повернулась к серву. — И отвечай на мои вопросы, понял?

— Да.

— Ты не подсыпал яд своему хозяину, верно?

— Не подсыпал.

— Но ты брал его?

— Нет.

— Прикасался к нему?

— Нет.

— Ты знал, где находится яд?

Показалось мне или пауза перед его ответом и впрямь была больше предыдущей?..

— Да.

— Ты использовал когда-то его? Против крыс?

— Нет.

— Почему?

— У господина Иоганеса не было крыс.

— Но все же ты знал, где находится яд! Хотя не использовал его и ни разу не прикасался к нему за три месяца. Так?

— Да.

— Откуда ты знал это?

— Я… — действительно пауза. Как секундная осечка в ровной работе двигателя. — Я знал все, что лежит на кухне.

— Откуда ты знал, что это именно яд?

— Надпись на пачке.

— Ты знал, что он смертелен для людей?

Он помедлил с ответом. Когда Ланселот смотрел на меня, его черные глаза-объективы едва заметно шевелились, то выступая вперед, то прячась обратно.

— Я догадывался.

— Догадливый подлец, — сказал Христофор. — А потом ты догадался, что если из этой маленькой коробочки насыпать немножко в порцию хозяину, тот перестанет допекать тебя своими придирками, а? До этого вполне можно догадаться за три-то месяца.

— Я не убивал хозяина Иоганеса.

— Значит, он сам подсыпал себе яду, вероятно настолько его утомили твои кулинарные экзерсисы.

Ланселот молчал. В словах Христофора отсутствовал вопрос, побуждавший его к ответу. Бессловесный рыцарь не видел необходимости защищать себя от обвинений, он лишь отвечал на вопросы.

— Таис? — Марк кивнул мне и показал в сторону двери. Не понять его было сложно. Когда находишься в одной комнате с сервом, чьи уши, быть может, чувствительнее человеческих в двадцать тысяч раз, не стоит возлагать особенные надежды на шепот.

— Сильно вы его, — сказал Марк, когда мы оказались в коридоре. — Чувствуется хватка.

— Меня и этому учили. Что ж странного?

— В университете теперь учат раскалывать преступников?

— Нет. Только выяснять правду.

— Нда… — Марк вздохнул. — И какие мысли по поводу нашего белого рыцаря?

Интересно, что он хотел услышать в ответ?

— Варианта два, — монотонно начала я. — Или он убийца или нет. А ну не фыркать! Логика прежде всего… Неважно, что рассказывал этот хлыщ с тростью, он лицо пристрастное, а значит может заблуждаться — сознательно или нет. Нам надо быть объективными в любом случае. Мог ли серв убить человека?

— Нет, — уверенно сказал Марк и добавил. — Наверно.

— Потому что церебрус запрещает серву убивать человека, так?

— Конечно. Две или три линии защиты, блокировки, дубль-схемы… Да, я это нахватался от Кира. Но послушайте, Таис, что значит убийство? Серв не может взять топор и ударить человека по голове — потому что это будет убийством, против которого восстанет его природа. Серв не может направить на человека пистолет и спустить курок — потому что это будет убийством.

— Ну да, ну да… — кивала я, пытаясь сообразить, к чему же он клонит. Пусть Марк никогда не славился блестящим умом и способностью к стройным логическим выводам, у него была светлая голова. И время от времени история доказывала, что эта голова стоит всех моих выкладок и логических допущений.

— А если серв просто возьмет в руку банку и смешает ее содержимое с содержимым другом емкости? Это не имеет никакого отношения к человеку и внешнему воздействию. Смешать два вещества — что в этом может быть страшного?.. Потом поставить эту другую емкость на поднос, а поднос отнести в гостиную и поставить на стол… А? Непрямое убийство, готово! Серв не причиняет человеку вред, лишь выполняет некоторые не связанные с его жизнедеятельностью процессы, не пытаясь спрогнозировать отдаленное будущее и связь между этими процессами и этой утомительной жизнедеятельностью…

— Ну уж нет! С таким успехом он может зарядить пистолет и выстрелить, рассудив, что физически его действия сводятся лишь к выполнению нескольких простых операций, а смерть человека случилась в результате химической реакции пороха, пересечения пространственных координат в определенной точке и так далее и так далее.

— Все же порядок другой. Таис, нам попадались сервы, способные поднять на человека руку — и мы всегда находили причину, по которой они нарушили приказ. Но нам никогда не попадался серв-отравитель.

— Верно, — признала я. — Ни разу. Думаете, стоит это отметить? Попросим Ланселота испечь праздничный пирог?

— Простите, я не расположен шутить. Я хочу сказать лишь о том, что формально серв мог обойти подобный запрет. Если у него, конечно, вообще есть запрет… Насколько я понимаю, про «Онис» вы слышали не больше моего?

— Боюсь, да. Но какая разница — любой серв, произведенный в Роммейской Империи или привезенный в нее извне, должен иметь подобную блокировку. Без нее серв немыслим. И вообще, не проще ли дождаться Кира? Он все объяснит.

— После того, как назовет нас недоумками и безмозглыми дилетантами, — согласился Марк, не хуже меня имеющий представление о методах Кира доводить до сведенья ценную информацию. — Согласитесь, было бы неплохо расколоть этого мерзавца прямо сейчас.

Я задумалась. Конечно, вывести серва на чистую воду до прихода Кира соблазнительно. Шутка ли — справиться со сложной чародейской работы не имея ни малейшего представления о чарах! Серьезный удар по самолюбию Кира, парящему по обыкновению на запредельной высоте. Изрядный щелчок по гордо задранному носу. Но расколоть серва куда как проще на словах, чем на деле. Киру достаточно сесть перед гигантом на корточки, закрыть глаза, посидеть так час — и он уже будет знать о серве не меньше, чем все люди, занятые в его создании, вместе взятые! Ему не придется задавать глупые вопросы и пытать прочесть выражение стальных глаз. И, конечно, он не будет чувствовать себя неуютно.

— У вас что, есть какой-нибудь специальный способ раскалывать лгущих сервов?

— У меня? — Марк хмыкнул. — Кажется, нет. Но он, вроде бы, вынужден отвечать на все наши вопросы, а это не так уж и мало. Грамотно загоняя его вопросами в угол, мы можем найти нестыковку и уличить его во лжи.

— Сервы умеют лгать?

Марк задумался, точно раньше ему эта мысль в голову не приходила.

— Не знаю. Если честно, я и говорящих-то сервов за исключением Буца видел не так-то и часто. Да и какая разница? Если мы найдем неувязку в его словах, это будет означать только одно — серв лжет.

— А значит, виновен, — пробормотала я себе под нос, позабыв о том, что уши Марка могут поспорить в чувствительности с ушами любого серва.

Марк кивнул. С сервами его роднило и почти полное неумение понимать иронию.

— Именно так. Честному серву нечего лгать, если он скрывает правду, значит пытается выкрутиться.

Вступать в спор охоты не было. Возвращаться в комнату с механическим отравителем тоже, но и бросить всю работу на других — неважный выбор. Быстрее бы уже пришел Кир и разобрался, ему-то нет нужды играть в дознавателей и строить бессмысленные теории.

В кабинете все осталось по-прежнему, Ланселот стоял на том же месте, где мы его и оставили.

— Дурацкая железяка… — бормотал Христофор, с неудовольствием глядя на него. — У обычных сервов хоть понятно, где голова, а где, извиняюсь, причинное место, а тут самовар какой-то со слона размером… Даже боевые дроиды в мое время были поизящнее.

— Кстати, а что это за история с сервом, который чуть не оторвал вам ногу? — вспомнила я. — Раньше вы не рассказывали об этом.

— А, ерунда, пустое…

— Подозреваю, не желая нас шокировать, Христо намеренно изменил некоторые элементы этой истории, — улыбнулся Марк. — Например, Балаклаву, дроида и себя самого. И в первозданном виде она должна была нам поведать о том, как где-то под Сегедом его сослуживца покусала собака.

— Смейтесь, смейтесь… — Христофор негодующе погрозил нам пальцем, — доживете до моего возраста — поглядим, чем хвалиться сами будете. Уж точно не тем, что выполняли свою работу, а? Оставили меня сидеть с этим истуканом…

— Сейчас мы займемся им вплотную, — пообещала я. — Он все расскажет.

— Не здесь! — воспротивился Христофор. — Довольно я его наслушался. Ведите его в мастерскую к Ясону, тащите в подвал и куда угодно, но чтоб он убрался из кабинета!

— Еще вовсе не доказано, что он убийца, — поспешила сказать я, но без всякой надежды — переспорить в чем-то Христофора Ласкариса было не проще, чем убедить барана питаться опилками вместо травы.

— Это мне все равно. Пусть он хоть поджигал приюты для душевнобольных, разорял села и пытал пленных — здесь этой жестянке не место! Вдруг клиенты, а тут… К тому же, — Христофор хмыкнул в ладонь, — откуда мне знать, что ему взбредет в голову подсыпать мне в вино?

— Ладно, мы отведем его вниз, — согласилась я и приказала серву, — Ланселот, пошли за нами!

Мы с Марком двинулись первыми и почти подошли к двери, только тогда мне показалось, будто что-то не так. Чего-то не хватало… Конечно же — стука стальных ног! Какими ступнями не снабжали бы сервов чародеи, ходить абсолютно бесшумно никто из них не был способен. Я обернулась и увидела Ланселота, стоявшего на прежнем месте.

Белый рыцарь негуманоидного типа.

— Эй! — позвала я неуверенно, — Ланселот! Пошли!

Ланселот не отозвался, остался стоять как вкопанный.

Марк почесал в затылке:

— Ну вот, началось. Если серв теряет способность выполнять примитивные команды, что-то в его церебрусе и верно разладилось. Все еще уверенны в его исправности?

— Я не уверена в его причастности к убийству, а не в его исправности, — бросила я. — Ау! Ты слышишь меня?

— Я слышу вас.

Когда серв отозвался, даже Христофор удивился.

— Я уж думал, он отдал Богу душу прямо у меня в кабинете… Хотя какой Бог… Так живой он или как?

— Ты понимаешь смысл приказа? — спросил у серва Марк.

— Я понимаю.

— Ты можешь следовать за нами?

— Не могу.

— Почему? — спросила я, пока Марк морщил лоб, пытаясь что-то понять.

— Я выполняю приказы хозяина, господина Иоганеса.

— Мертвого хозяина? — уточнил Марк.

— Да.

— А наши приказы?

— Ваши приказы недействительны, — сказал серв и мне почудилось в его голосе некоторое сожаление, но уж верно почудилось — эмоциональности в сервах не больше, чем в старой бочке.

— Никогда такого не встречал… А вы?

— И я тоже. Мне казалось, что любой серв обязан выполнять команду человека — вне зависимости от того, что это за человек. Это такая же основа церебруса, как и неприкосновенность человеческой жизни… И не говорите, я знаю, что вы решили сказать!

— Просто логика.

— Если серв не выполняет наших приказов, это еще не значит, что он сломан!

— А по-моему именно это и значит, — не сдавался Марк. — Эй! Твой хозяин мертв и тебе об этом известно. Ты можешь выполнять приказы хоть какого-нибудь другого живого человека?

Чтобы придумать ответ серву понадобилось столько времени, сколько мне — чтобы прикусить губу.

— Нет.

— Верно ли я понимаю, что эта железяка отказывается выйти из моего кабинета? — спросил Христофор нарочито вежливо. Но я прекрасно знала, что за этой вежливостью, как грозовые облака за легкой дымкой, может укрываться нечто куда более опасное. — Хорошо же начался ваш ремонт.

— Погодите. — Марк отмахнулся. — Ланселот! Ты отказываешься выполнять наши приказы потому, что это заложено в твоем церебрусе?

— Да.

Мы переглянулись.

— Ну хоть что-то, — вздохнула я. — Теперь мы знаем, что по крайней мере это не сбой.

— Вскоре выяснится, что и подсыпание яда тоже входит в его представление о взаимодействии с людьми, — не удержался Марк. — Ладно, не сердитесь. Это действительно какая-то принципиально новая модель. Но послушайте, как-то этому Макелле удалось же затащить его сюда!

Я даже машинально взглянула в окно — точно чтоб убедиться, что этот здоровенный стальной детина и в самом деле явился с улицы, а не возник тут сам собой. Как бы то ни было, трактуса, конечно, у подъезда уже не было, на его недавнее присутствие указывал лишь небольшой участок сухой мостовой, с которого раскаленное днище выжгло невидимым зачарованным огнем все лужи.

— Серв пришел сам, — вспомнила я. — Макелла позвонил по аурикулофону кому-то из своих людей и сказал… Ланселот, скажи нам что приказал тебе господин Макелла или тот другой человек в трактусе.

— Не могу.

— О дьявол! Все из-за того, что ты не можешь подчиняться чужим приказам?

— Да.

— Нелепица, — мне оставалось только развести руками. — Его хозяин мертв, однако же он охотно выполняет приказы Макеллы или его людей, но не наши…

— Может, Макелла после смерти Иоганеса частично заместил хозяина? — предположил Марк. — Ну, что-то вроде регента? Серв хорошо его знал, привык к его визитам, он мог считать его кем-то вроде временно исполняющего обязанности хозяина…

Чтобы проверить это предположение Марк громко обратился к серву:

— Ланселот! Почему ты выполнил приказ господина Макеллы?

— Я не выполнял его приказа.

— Но ты пришел сюда самостоятельно?

— Да.

— Почему?

— Мне нужно было придти.

— Замечательно, — саркастично заметил Христофор, глядя на наши недоуменные лица. — Если ваше расследование предполагает возникновение новых вопросов вместо получения необходимых ответов, можно сказать, что вы проделали отличную работу! Я отлучусь в «Золотого младенца», скорее всего до вечера. От ваших криков у меня делается мигрень. Делайте что хотите, но чтоб к моему приходу этот негодяй убрался из кабинета!

Христофор вышел, мы с Марком остались в обществе странного серва.

— Забудем про это, — сказала я, когда прошло несколько минут, а новых вопросов у нас так и не возникло. — Начнем с того, с чего и собирались. В конце концов нас наняли для того чтобы установить убийцу, а не разбираться в этом сумасшедшем устройстве… Ланселот, что произошло в тот вечер, когда умер твой хозяин?

— Хозяин проснулся в семь часов и сорок минут, — послушно забубнил серв. — Я подал ему завтрак — порцию обжаренного бекона, два молочных тоста с сыром по-валлийски, яблочный джем, омлет из трех яиц с обжаренным луком и два стакана крупнолистового цейлонского чая без сахара. До двенадцати хозяин читал газеты и корреспонденцию, писал письма, потом спросил стакан теплого коровьего молока и булку с корицей и тмином. С двенадцати тридцати семи до трех часов четырех минут хозяин принимал посетителей. За это время он дважды спрашивал еще молока, один раз приказал подать лимонную запеканку и один раз — фрукты. Когда прием был закончен, он приказал убраться в доме и заняться ужином.

— Ты занимаешься и уборкой?

— Я занимаюсь всеми делами хозяина, — сказал Ланселот без малейшего смущения. — Обычно уборку делает горничная, но когда ее нет, этим занимаюсь я.

— И что дальше?

— Я начал готовить ужин для хозяина и его гостей. Мясо я достал с ледника заблаговременно, оставалось только разделить его, очистить от сухожилий и размолоть, соус «ру» пришлось делать с самого начала, поскольку растительное масло для него было уже…

— Стой. — Марк вынужден был прервать серва, — нас интересует не это. Что было когда пришли гости?

— Господа Евгеник и Макелла прибыли в начале седьмого часа, — послушно затарабанил Ланселот. — Господин Диадох на четверть часа позже. Хозяин встретил их и приказал подать холодные закуски — крокеты из омаров в сметане, сырные канапэ с бужениной, корзинки с печеночным паштетом и луковыми колечками, а также аперитив — по две стопки «Ангостуры» и бутылку рецины «Блаженный Император Маврикий». Господин Диадох уверял, что успел побывать в траттории и съесть пару расстегаев с осетриной под портер, поэтому ел без обычного аппетита, а когда я подал его любимые тарталетки с шампиньонами «а-мэр», против обыкновения съел не четыре, а лишь две.

— До чего же избирательная у него память, — шепнула я Марку, пока Ланселот невозмутимо перебирал вслух все, что ему доводилось сервировать на ужин, а заодно и комментарии гостей по этому поводу. Марк кивнул в ответ.

— …после клэм-чаудер с солеными крекерами и сырными крендельками господин Евгеник сказал, что в супе по его мнению не достает запаха, на что господин Диадох ответил, что видимо слишком мало шафрана, из-за чего…

Наконец мы поняли, что последний вопрос был с нашей стороны большой оплошностью. Ступив на кулинарную почву, молчаливый прежде Ланселот своим красноречием мог свести неподготовленного человека в могилу.

— Что было после того как они все это съели? — не очень-то понятно спросил Марк, однако подобный вопрос не смутил серва.

— Перед запеченной форелью хозяин приказал подать сигары и бутылку «Conditum Paradoxum» урожая тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года. Сам он не пил, поскольку считал, что оно скверно действует на его печень, а гости выпили по три стопки.

— Они о чем-то говорили? — торопливо спросила я, опасаясь, что повествование опять свернет на проторенную кулинарную тропу.

— Господин Диадох похвалил поданных перед тем вареных раков, на что господин Макелла процитировал Асклепиада Самосского, после чего они стали беседовать об античных поэтах, потом о Вольтере и Прудоне, хозяин тоже читал стихи из книги, гости благожелательно слушали и курили сигары.

— Какая разница, о чем они говорили? — сказал Марк. — Даже если он плохо декламировал, яд ему подсыпали не гости. Нам это не интересно.

Я почувствовала себя уязвленной, хотя поводов для этого не было — ни единого.

— Ах да, по результатам дознания нам же поручено признать убийцей серва, — заметила я, быть может несколько более язвительно, чем требовала обстановка. — Простите.

Но Марк встретил мой выпад спокойной улыбкой, о которую, как волны о гранитную твердь мола, разбивались еще и не такие упреки. Когда Марк улыбался, с ним вообще тяжело было спорить, была у его улыбки такая особенность, замеченная мной с самого начала, но куда более коварная, в чем я уже много раз имела возможность убедиться. Даже Кир не спорил с Марком тогда, когда этот добродушный увалень, смахивающий на большого пса, улыбался.

Впрочем, у Кира могли быть на то и свои причины.

— Что было после того, как ты подал форель?

— Я вернулся на кухню, — уверенно продолжил серв, — хозяин велел мне не находиться в обеденной, если в моем присутствии нет нужды. Я стал готовить десерт — кофе, сыр и фрукты, как было обычно заведено. В духовке уже были готовы кексики, когда в обеденной раздался громкий шум.

— Шум?

— Треск, — спокойно уточнил Ланселот, — потом гости закричали — я слышал голоса господина Диадоха, господина Макеллы и господина Евгеника, хозяин молчал.

— …учитывая, как он в ту минуту выглядел… — пробормотал Марк себе под нос, но поскольку он не придал своей реплике вопросительно интонации, серв продолжил.

— Потом они зашли в кухню. Я обратил внимание на то, что их костюмы частично испачканы какой-то белой смесью, похожей на заварной крем или «ру», а сами они очень взволнованы. Хозяин с ними не пришел. Я спросил, с чем подавать кексики, однако они…

— Хватит, — приказала я. Выслушивать второй раз об избиении беззащитного простодушного гиганта тремя взрослыми мужчинами мне не улыбалось. — Этого довольно. Значит, ты не брал яд?

— Нет.

— И не прикасался к нему?

— Нет.

— И никто на твоих глазах не брал его?

— Нет.

Серв не баловал меня разнообразными ответами. Не баловало и озарение, в прошлом периодически оказывавшее помощь, хоть и не всегда уместную. Один дом. Четверо мужчин. Одно механическое существо. Хорошенькое условие у задачки.

«Найдите значение переменной „убийца“, если известно, что один из этих мужчин не пережил обеда, а механическое существо — сумасшедший стальной повар», — невесело подумала я, теребя виски чтоб отвлечься.

— Вы верите ему? — спросил Марк.

— Мы так и не пришли к единому мнению, может ли серв лгать, — напомнила я. — Так что нам остается либо верить в его память, либо нет. Мне он не показался склеротиком, если вы об этом. Память сервов не подводит.

— Если подводит церебрус, кто ручится за память?

— У нас пока нет совершенно никаких причин полагать, будто с его мозгом что-то не в порядке!

— Разве что мертвый хозяин.

Мне потребовалось десять секунд чтобы унять раздражение. Когда Марк хотел, он мог быть первостатейным болваном. Упрямым, самоуверенным и глухим болваном. Я досчитала до десяти и нарочито ровным голосом сказала:

— Мы вообще не можем утверждать, что с ним что-то не в порядке. Да, он не выполняет наших приказов, но это определенно заложено в его церебрус и не является следствием ошибки — так, по крайней мере, это выглядит. Если в убийстве его подозревает человек, причем человек небеспристрастный и близкий друг покойного, это еще не повод объявлять серва априори виновным! Будьте же объективны, черт возьми!

— Ладно-ладно. — Марк примиряющее выставил вперед руки. — Мы оба предвзяты, если разобраться. Вы, например, изначально стали на сторону этого серва, но лично я в этом ничего плохого не вижу. Нет, серьезно. У нас тут выходит миниатюра настоящего суда, наверняка привычная вам — есть имперский обвинитель, я, есть адвокат, вы, есть судья — это, конечно, Христо. Кир же будет экспертом, это его роль.

— Это не сцена, — буркнула я, однако смягчаясь. — Но пусть. Мы вполне можем проверить его память без эксперта. Честно говоря, я не вижу в этом смысла, но раз уж нечем заняться…

— Если его память будет не в порядке, значит и его церебрус тоже частично поврежден. А это уже что-то.

— И вы серьезно думаете, что его память не в порядке после того как он в течении получаса рассказывал нам все подробности обеда двухнедельной давности?..

— У меня сложилось впечатление, что его память достаточно избирательна. Он болтал только про блюда и все, что с ними связано. Христо рассказывал, что знавал одного математика, умнейшего человека, который по памяти восстанавливал целые тома виденных когда-то вычислений, причем с абсолютной точностью, однако же регулярно ночевал на улице из-за того, что забывал собственный адрес!

— Проверим?

— Конечно. Ланселот, какая погода была третьего числа прошлого месяца?

Ланселоту потребовалось время чтоб ответить, но этого времени не хватило бы мне даже для того чтоб почесать ухо.

— Ясная, прохладная. Температура от двух градусов по Цельсию утром до семи к полудню. К вечеру легкая облачность и северо-восточный ветер.

— Ага! — я показала язык Марку и тот фыркнул. — Так-то!

Но только тот, кто знал Марка слишком плохо, предположил бы, что на этом он сдастся.

— Какими были первые слова твоего хозяина, когда он тебя увидел?

— «Это и есть тот самый серв? Какой странный, однако, цвет!..»

— Сколько понедельников уже прошло в этом месяце?

— Один.

— Какое общее число ножек у стульев на первом этаже дома твоего хозяина?

— Пятьдесят две.

— А за вычетом тех стульев, которые скрипят?

— Тридцать шесть.

— Теперь мы знаем еще и то, что господину Иоганесу стоило бы задуматься о смене мебели, — улыбнулась я. — Не хватит ли?

— Погодите, — отозвался Марк, кажется даже немного запыхавшийся от этой смешной словесной баталии, — он еще расскажет мне… Прочитай стих, который декламировал твой хозяин!

Серв отозвался сразу же, точно книга была перед его двумя парами глаз:

О, как любовь моя неистощима,

Как неизменно свежи, вечно новы

После этого он внезапно замолк. Его голова качнулась, но на этот раз это не было похоже на какой-то осознанный человеческий жест.

— Дальше! — быстро приказал Марк, напряженно вглядываясь в серва.

Но серв молчал.

— Это весь стих?

— Нет.

— Почему ты не прочел его до конца?

— Я не помню окончания.

— Ну? — не скрывающий своего удовлетворения Марк повернулся ко мне. — Годится? Он все отлично помнит, кроме разве что событий того рокового дня.

— Но он в таких подробностях описывал меню!.. Ланселот, ты помнишь стихи, которые читали остальные?

— Да.

— Произнеси первый, — приказала я, но спохватилась. — Я имею в виду, ты помнишь тот, который прозвучал раньше?

Серв мог бы ограничиться привычным «Да» — постановка заданного наспех вопроса не обязывала его к более пространному ответу, однако он продекламировал немного нараспев, насколько это возможно для голоса, лишенного человеческих модуляций:

Сбегай, Деметрий, на рынок к Аминту. Спроси три главкиска,

Десять фикидий да две дюжины раков-кривуш.

Пересчитай непременно их сам! И, забравши покупки,

С ними сюда воротись. Да у Фавбория шесть

Розовых купишь венков. Поспешай! По пути за Триферой

Надо зайти и сказать, чтоб приходила скорей.

Марк только скривился — он терпеть не мог классическую поэзию.

— В какой костюм был в тот вечер одет господин Евгеник?

— Европейский темно-серый костюм голландского сукна, — отозвался серв без промедления. — Двубортный пиджак, отложной воротник, пониже правого локтя пятно сигаретного пепла.

Марку ничего не оставалось делать кроме как развести руками.

— Впервые такое вижу. Склероз, но частичный.

— Возможно, господин Иоганес так ужасно декламирует, что серв счел за лучшее все позабыть?

Но Марк не поддержал шутку.

— По крайней мере мы уже можем утверждать, что с его церебрусом не все чисто. Сервы не забывают просто так, даже плохих стихов. Однако боюсь, что больше мы ничего полезного не узнаем, если не разживемся подходящими вопросами. У вас что-то есть на примете?

— Кажется, нет.

— Вот как? И что же будет делать госпожа адвокат?

— Ждать эксперта.


Эксперт не счел нужным сдерживать себя.

— В жизни не встречал двух столь выдающихся великовозрастных оболтусов, — заметил он, плюхаясь в кресло. — Нет, я понимаю, что Христо держит вас при конторе больше из жалости, признаться у меня бы у самого не поднялась рука чтобы вас уволить — ведь на улице вы несомненно погибнете, не в силах даже спрятаться во время дождя под крышу… Нет, я не говорю вам, что вы плохо работаете. Честно говоря, за все время с вами я так и не понял, в чем заключается ваша работа, поэтому не могу судить, плохо вы с ней справляетесь или хорошо… Ладно, допустим Таис Христо нанял для того чтобы целыми днями сидеть перед рациометром и раскладывать пасьянсы — в наше время еще встречаются клиенты, которые падки на такой тип женщин… Таис, я вынужден сообщить, что твои глаза не способы на такой тип излучения, который мог бы повредить мне… Зачем нужен Марк я вообще не знаю, он просто шатается из одной комнаты в другую, лежит временами под своим спиритоциклом, из-за чего весь дом периодически воняет какой-то гадостью, и играет в шахматы с Ясоном. Нет! Я не собираюсь лезть в вашу работу, в чем бы она не заключалась. Но отчего тогда вы считаете себя вправе лезть в мою?

Кир обвел нас негодующим взглядом. Он был по обыкновению взъерошен, самоуверен, полон негодования и разил тем самым ядом, секрет которого до конца времен останется предметом зависти для королевских кобр. Единственной уступкой человеческому обществу, с которым он вынужденно обитал под одной крышей, был относительно пристойный костюм, состоящий, впрочем, из порядком потрепанных брезентовых штанов «джинс», стянутых на его тонкой почти девичей талии широченным армейским ремнем, и какой-то нелепой кофты с воротником. Глаза его сверкали так, точно на лице у него помещалось два небольших окна, ведущих в грозовую ночь, озаряемую время от времени вспышками молний.

Таков был Кир — тот Кир, которого мы знали и к которому мы привыкли.

Поэтому Марк сказал, спокойно пропустив мимо ушей всю тираду:

— Признаю, мы добились немногого. Однако ты забыл, что ни я, ни Таис не являемся чародеями. Так что даже крупица полезных сведений, добытых…

— Немного? — Кир рассмеялся. — Немного? Нет, Марк, «немного» — это то слово, которым можно охарактеризовать вас самих, но никак не результат вашей плодотворной деятельности! Например, ты немного недалек, а Таис…

— А Таис сейчас немного свернет тебе шею! — пообещала я, изображая соответствующий жест. — Если ты, конечно, не заткнешься и не скажешь нам, что смог узнать.

Кир хмыкнул, глядя на меня. Все-таки на него было сложно сердится, хотя иногда его характер делал юного чародея совершенно невыносимым. Когда он улыбался, только его нелепое и нарочито мужское облачение выдавало в нем существо сильного пола. Будь с нами в комнате посторонний наблюдатель, он не задумываясь дал бы руку на отсечение за то, что в кресле сейчас, болтая ногами и ядовито остря, развалилась девушка, причем достаточно миловидной внешности.

Может, поэтому Кир и терпел нас — только в доме Христофора Ласкариса он был совершенно лишен посторонних наблюдателей.

— Значит, вы узнали только то, что наш Галахад подвержен странному склерозу, — подвел итог Кир, когда мы с Марком, перебивая друг друга, закончили говорить. — Он прекрасно помнит все, что с ним было с момента так называемого рождения, но насмерть забыл некоторые детали того самого вечера. Забавно! Какие же выводы вы сделали из этого необычайного факта?

— Серв не в порядке, — буркнул Марк, несколько уязвленный. Результат нашего допроса в устах Кира и в самом деле звучал не очень внушительно. — Вот и все. Какое-то нарушение в церебрусе, которое повлекло дополнительно сбой кратковременной памяти.

— О, конечно. Таис?

— Я пока не делала выводов, — сообщила я спокойным тоном. — Да, у серва есть какие-то странные проблемы по части стихотворчества, но я не думаю, что на основании этого уже можно что-то утверждать.

— Уже можно утверждать, что вы — сущие олухи, бесцельно тратящие время… — пробормотал Кир. Если бы он хотел чтоб эта реплика не достигла наших ушей, он мог бы произнести ее и потише — за полчаса обычного анализа его контуров я узнал куда больше. При этом не строя каких-то смутных теорий, заметьте.

— Пока я замечаю только самодовольного гордеца, валяющегося в кресле, — парировала я. — Может, ты сообщишь нам, что же тебе удалось узнать?

— И начни с «Ониса», — вставил Марк.

— Отчего это?

— Нам интересно, с чем или кем мы имеем дело. Такие сервы нам ни разу не попадались.

— Ладно. — Кир сорвал с себя кофту и швырнул ее в угол, оставшись в одной футболке, что против его ожиданий совершенно не отразилось на мужественности его облика. — Только не знаю, зачем вам это… «Онис» — это малоизвестная, но перспективная фирма, о ней много говорили в свое время. Кажется, из Киликии… даже не говорили, а писали — в специализированных журналах, конечно, — прозвучало это достаточно громко, но мы с Марком судя по всему не выглядели удовлетворенными и Кир, задрав ноги на подлокотник кресла, продолжил. — Ее основали энтузиасты, не имевшие даже лицензий имперских чародеев — какие-то самоучки, экспериментаторы. У них было множество смелых замыслов, при описании которых дипломированные чародеи или хохотали или обвиняли их в сумасшествии. Последний раз я слышал об «Онисе» месяцев пять-шесть назад, тогда они, помнится, грозились выйти на рынок со своей первой моделью и сразу же завоевать его. Вот уж не думал, что познакомлюсь с ней при таких обстоятельствах!

— А подробности? — жадно спросила я.

Кир лишь фыркнул.

— Подробности не пишут в журналах, дорогая Таис. Впрочем, в тех журналах, что читаешь ты, вообще не пишут ничего полезного кроме описания каких-то тряпок и… Ладно уж, нечего так смотреть! Нет, подробности мне неизвестны, никто не раскрывает свои карты просто так. Я знал лишь, что этот «Онис» имеет на своем счету некоторое количество смелых, а пожалуй и революционных идей, с которыми надеется выйти на рынок домашних сервов. Потом про «Онис» вспоминали все реже и реже, кто-то говорил, что у них возникли сложности юридического характера или финансовые проблемы… В общем, перспективная звезда закатилась, так толком и не разгоревшись. Признаться, я думал, что «Онис» так и канул в Лету вместе со всеми своими амбициозными проектами. Но судя по тому, что я сегодня увидел, перед этим он все-таки отметился.

— Заказчик сказал, что фирма очень быстро закрылась под каким-то нелепым предлогом.

— Меня это не удивляет. Если твой первый серв учиняет убийство, причем хладнокровное и намеренное, это можно считать некоторым ущербом торговой репутации, знаешь ли. Не думаю, что гвардия стратига взяла их за жабры, скорее всего они сами разбежались, вовремя сообразив, чем пахнет дело. Теперь уж, конечно, про них врядли что-то напишут…

— Интересно, сколько сервов они успели выпустить… — протянула я.

— О, не думаю, что много. Если верить штампу на ноге вашего Галахада, вся серия не наберет и дюжины экземпляров. И понятно — не в сельской кузнице же их клепать, нужны деньги, нужно профессиональное оборудование и целые сборочные линии, квалифицированные работники, да что уж там… Одного энтузиазма мало. По-моему это вообще чудо — что они выпустили хоть что-то.

— Одним бы таким чудом меньше — и человек остался бы жив. — Марк придерживался другого взгляда. — Так, значит, ты говоришь о том, что устройство этого серва нестандартно?

— Еще как! — чародей стянул с себя тяжеленные кожаные сапоги и не глядя швырнул их в куда-то в угол. — По сравнению с ним все наши предыдущие сервы не сложнее трухлявого комода. Когда я в первый раз коснулся его внутренних контуров, решил, что сошел с ума — настолько все вокруг непривычно устроено. Даже нихонские сервы куда понятнее. Пришлось двигаться практически наощупь…

Марк посмотрел на меня.

— Как замечательно, правда? Экспериментальный, не доведенный до ума серв, получивший доступ к яду… Это обычный, скучный как комод — извиняюсь, трухлявый комод — серв даже помыслить не может о том чтоб лишить своего хозяина жизни. А если в церебрусе вместо таких скучных вещей — смелые эксперименты недипломированных недоучек-чародеев, это куда как интереснее!

— А ладно тебе, — заметил Кир. — Ты сгущаешь тучи. «Онис», конечно, в своем роде первопроходцы, но ты же знаешь, что любой серв, выпущенный в Империи, должен иметь стандартный блок-ограничитель. Который физически не даст ему возможности поднять на кого-то руку.

— А поднять банку с ядом?..

Кир задумался.

— Видишь ли, если бы речь шла об обычной модели, я бы конечно сказал, что это совершенно исключено. Церебрусом правит логика, а она не терпит недосказанностей или вольных допущений. Церебрус — лишь цифры, формирующие у человекоподобной куклы нечто, что мы называем поведением. В мозгу серва убийство выглядит так. — Кир выставил вперед три пальца с неровно обгрызенными ногтями. — Один. Серв совершает действие. Два. Действие производит физические изменения в окружающем мире. Три. Последствия. Все. Если пункт три неприемлем и ведет к ущербу для человека, пункт один невозможно выполнить. Это как… Не знаю, цепь что ли. Цепь в другую сторону. Непонятно?

— Понятно — в общих чертах, — сказала я. — Давай вернемся к нашему Ланселоту. Что ты скажешь о нем?

— У него ужасный цвет и он похож на глупое учебное пособие из музея.

— Нет. Я хочу знать, что ты скажешь о его церебрусе.

Кир утомленно вздохнул.

— Кто бы сказал мне, отчего я трачу столько…

— Кир. — Марк подошел к нему и посмотрел прямо в глаза, не испугавшись вспышек грозовой ночи. — Ты нам нужен. Погиб человек и мы должны узнать, почему. Без тебя ничего не выйдет. Пожалуйста. Будь умницей, хоть сейчас.

И это подействовало. Глаза Кира потеплели. Гроза прошла, оставив после себя безмятежную гладь солнечного дня. Даже черты в это мгновенье как-то изменились, сгладились. Кир улыбнулся — не презрительно, не высокомерно, не как обычно.

«Как иногда мало надо для счастья», — подумала я, исподтишка наблюдая за этой сменой эмоций на знакомом лице. Впрочем, поймав мой взгляд, Кир беззвучно фыркнул и отвернулся.

— Да что уж… — пробормотал он смущенно, отчаянно стараясь говорить безразлично. — Я и так начал… Договорить дайте, неучи. В общем, стандартные связи церебруса у него настроены как обычно. Контуры линейных выводов и все такое. Но у него… как бы сказать… в общем, у вашего остолопа куда объемнее глубина мышления. Понятно?

— Не совсем.

— Там, где обычный серв видит цепочку — действие-последствия — Ланселот ощущает объем, вариативность поведения. В некотором роде он… звучит, конечно, глупо, но он разумен.

В столовой не было даже часов, которые своим размеренным тиканьем заполнили бы образовавшуюся пустоту. Я глядела на Марка, Марк глядел на меня, а Кир глядел в пол.

— У него есть разум? — осторожно уточнила я. Прозвучало нелепо, по-детски, но Кир не отпустил какую-нибудь остроту на этот счет.

— А что такое разум? — спросил он, усмехнувшись, на этот раз невесело. — Только не приводи мне высказываний каких-нибудь классических философов, старики только у имели что греть лысины на солнце, дуть вино и разглагольствовать.

— Ну, — вопрос и в самом деле застал меня врасплох. — Это возможность думать…

— Думать… Кофеварка тоже думает!

— Чувствовать, воспринимать.

Кир закатил глаза, получилось красноречиво.

— Выбор, — сказал он, поняв, что добиться от нас хоть какого-нибудь ответа определенно невозможно. — Наш разум — это наша возможность делать выбор. Выбор, не подчиненный внешним условиям. Когда ведущий раскручивает зачарованный барабан и ждет шарик с цифрой, который выскочит и займет случайную ячейку, это тоже момент выбора, но выбора вынужденного, отчасти предопределенного. Единственное, на что толком способен наш мозг — совершать выбор. Именно поэтому мы разные — каждую секунду мы осуществляем выбор — в какую сторону посмотреть, что подумать, что сказать. И именно то, что выбираем мы разные варианты, и делает нас несхожими.

— Как-то просто, — пробормотала я.

— В мире вообще все просто, — хмыкнул Кир. — Кроме тех случаев, когда все просто настолько, что невозможно разобраться. Так вот… Простой серв не способен к мышлению в обычном смысле этого слова. Его тело — просто приложение к церебрусу, который анализирует входные данные и на них строит поведение по жестко заданному алгоритму. Вы никогда не задумывались, почему полно сервов могут декламировать стихи, но нет ни одного, способного их сочинять?..

— Стихи! У нашего Ланселота как раз…

— Да потому, что для этого нужна та глубина мышления, которой они лишены. — Кир не дал себя перебить. — Возможность видеть не одну цепочку, а, скажем так, бесконечное множество звеньев. Да, мыслящий серв — это звучит абсурдно, но, поковырявшись в вашем отравителе, я нашел, что «Онис» приблизился к этому почти вплотную. Отличная работа.

— И что из этого следует? — спросил Марк напрямик. — Он мыслит, ну и хорошо. Но если у него есть ограничение на вред человеку, я не вижу, каким образом это играет роль.

— Да очень простым. Обычный серв не может положить яд в еду. Потому что как только он возьмется за банку, его анализирующая составляющая выдаст закономерное развитие цепочки, ее следующее звено — яд, смешанный с едой — человек ест еду — человек умирает. С таким же успехом он может попытаться ударить его ножом!

— То есть это невозможно.

— Да. Если не видишь вариантов. Ланселот — совершенно другое дело. Он мог достать с полки яд потому что банка покрылась пылью и ее надо протереть. Он мог открыть ее чтобы проверить, не сломалась ли крышка. Он мог пересыпать часть в тарелку — просто чтобы убедиться, что в отраве нет примесей и она не испортилась. Словом, яд мог оказаться в тарелке и при этом серв не чувствовал бы себя причастным к убийству. Он просто слишком глубоко мыслит для столь примитивных запретов. Блоку безопасности уже не один год, а наш серв буквально только родился, и это старье ему, по большому счету, не указ. Однако буква закона соблюдена, не так ли, Таис? И мыслящий серв с устаревшим блоком оказывается в свободной продаже. Даже забавно.

— Для него недействителен запрет на убийство? — я похолодела. И это была уже не одинокая ледяная гусеница, перебирающаяся по позвоночнику, это был огромный колючий кусок льда, который кто-то с размаху вложил мне в грудь.

— «Онис» намеренно создавал механических убийц? — Марк даже вскочил.

Но Кир ничуть не выглядел напуганным, он смотрел на нас как на непонятливых детей.

— Разумеется, чародеи «Ониса» не ставили целью обойти стандартную блокировку. Я даже думаю, они так до конца и не успели понять, что создали. То есть не поняли всей силы своего детища. Представьте, что вас поставили охранять определенную дорогу, не пускать по ней пешеходов. Не мудрствуя лукаво, вы ставите на ней шлагбаум, а за шлагбаумом — пяток охранников с винтовками. Этого более чем достаточно — если вы верно представляете, с чем предстоит иметь дело. Если нет… Над вашей дорогой пролетает птица. Она не нарушала законов, она может быть даже не видела вашего шлагбаума, а если и видела, то явно не понимала, что это такое. Просто ей надо было лететь на юг — и она летела. Так и с сервом. Никто не создавал его убийцей, но его нестандартный церебрус, способный разбираться в сути вещей гораздо глубже любого другого, в некоторых ситуациях, да, способен предпринять действия, которые закончатся человеческой смертью. Просто потому, что серв будет преследовать другие цели, которые он сам перед собой поставил. Да, Таис. Или примитивная и жалкая однозадачность или неконтролируемый рамками процесс. Мне кажется, именно этого никогда не смогут понять наши литературные цензоры…

— Какой ужас! — сказала я с чувством.

— Ничего ужасного… Хотя, конечно, использование церебрусов такого уровня в головах домашних сервов ни к чему хорошему не приведет. Людям пока нужны покорные слуги, а не равные им существа. Не удивлюсь, если недоучек из «Ониса» будут разыскивать милицианты, а все похожие направления работы чародеев будут свернуты, по крайней мере в нашей фемме. И нечего так пугаться, Таис! У каждого из нас есть возможность убить рядом сидящего, но значит ли это, что надо шарахаться от каждого встречного, предполагая в нем убийцу?..

— Серв — это не человек.

— А вот тут я бы поспорил, — чародей задумчиво уставился в потолок, — видишь ли, в данном случае он как бы человек.

— Что? — кажется, мы с Марком умудрились сказать это одновременно.

— Фактически он человек, — Кира определенно забавляло наше замешательство и он намеренно тянул. — Странно, да? Смотрите сами — он способен мыслить. Анализировать, делать выводы, выбирать. Как мы. Он против убийства — все связи его церебруса восстают против того чтобы причинить вред человеку. Как у и нас. Но в вынужденном случае он способен на убийство, обманывая сам себя тем, что идет на это ради иных, добрых, побуждений. Как мы.

— Хватит рассуждений, — оборвал его Марк. — Я не собираюсь слушать о том, что эта железяка похожа на человека, пусть даже ее мозги чуть получше всех остальных. Ты хочешь сказать нам то, что этот серв не может убить, но если ему это серьезно надо и он смог обмануть собственный ограничитель, то это возможно?

— Именно. Люди ведь тоже большие специалисты обманывать себя тогда, когда собираются причинить кому-то вред…

— Оставь, прошу тебя, дешевую философию! Скажи прямо — этот серв убийца?

И Кир ответил, ничуть не колеблясь:

— Да.

— Стой! — воскликнула я. — Ты только что говорил, что убийство для него — лишь труднодоступное и потенциально возможное действие. Если даже он был способен на него, это не значит, что он и в самом деле отравил того беднягу!..

Кир покачал головой.

— Нет, Таис. Тут дело в другом. Видишь ли, он и в самом деле убил своего хозяина.


Когда мы вошли в кабинет Христофора, за окном уже начинало темнеть. Серв высился в центре комнаты точно незаконченная статуя, брошенная нерадивым скульптором. Марк щелкнул выключателем и в люстре бесшумно вспыхнули зачарованные лампы, залившие комнату ярким светом с зеленоватым отливом. Объективы Ланселота тихо загудели — вероятно серв приспосабливался к изменившемуся освещению.

— Привет, — Кир махнул ему рукой. — Помнишь меня?

— Помню.

— Я осматривал тебя парой часов раньше. Узнал?

— Да.

— Осмотр закончен. Я вернулся чтобы задать тебе несколько вопросов. Будешь отвечать?

— Да.

— Ну и отлично. — Кир подмигнул нам и беззаботно уселся прямо на канцелярский стол лицом к гиганту, который возвышался над ним на добрых полметра. — Тогда скажи мне, зачем ты убил своего хозяина?

Сервы не умеют чувствовать неловкости, сложно и застать их врасплох.

— Я не убивал своего хозяина.

— Ты убил его потому что он ругал тебя?

— Я не убивал своего хозяина…

— Он позорил твой кулинарный талант перед другими?

— Я не…

— Ты убил его потому что он мешал тебе?

— Я не убивал господина Иоганеса, — прогудел серв. Не знаю, как подействовал на него шквал вопросов, но голос казался менее уверенным, чем раньше. Так, словно механический слуга был несколько сбит с толку.

— Так ты никого не убивал, Ланселот? — продолжал Кир.

— Нет.

— Ты не подсыпал яда?

— Нет.

— Ты не брал его?

— Нет.

— Тогда почему на твоей правой руке я нашел следы «Минутус пестис»?

— Ого! — воскликнул Марк, потирая руки. — И ты молчал, негодяй!

— Вы же специалисты, к чему мне путать вам карты своими методами? — Кир все-таки нашел возможность сыронизировать. — Отвечай, Ланселот! Почему на твоей правой руке следы яда?

Прошло три секунды, прежде чем серв ответил. Я точно это знала, потому что мое собственное сердце успело сделать три глубоких размеренных удара — «Тук», «тук», «тук».

— Я мог случайно коснуться его.

Кир рассмеялся, словно его позабавила попытка серва оправдаться.

— Ты лжешь. Следы яда на всей твоей кисти, серв. Ты знаешь, что такое зачарованный яд? Наверно, нет. Наверно, ты не знаешь, что излучение чар куда более незаметное, чем запах или самые крошечные частицы грязи. Я могу чувствовать былое присутствие чар там, где их самих уже давным-давно нет. Если бы ты подсыпал обычный яд, достаточно было бы отряхнуть руки, что ты наверно и сделал. Но если имеешь дело с зачарованным ядом, нужны особые меры предосторожности! Как жаль, что ты не знал об этом! У твоего хозяина не нашлось на кухне обычного крысиного яда, серв? Или ты желал ему мучений перед смертью?

Серв дернулся, точно собирался придти в движение, но в последнюю секунду передумал и застыл.

Но Марк все равно среагировал быстрее остальных.

— Не шевелись, — приказал он, в одно мгновенье оказываясь между мной и сервом. — Эта штука у меня в руке — револьвер. У тебя красивая броня, Ланселот, но она сделана не для боя. Одна пуля превратит твой церебрус в жестяную труху.

— Зачем уж так… — пробормотала я. Вид оружия нервировал меня. Даже тогда, когда я знала — сейчас оружие находится в самых надежных руках в мире.

Марк ответил не оборачиваясь:

— Он убийца. Если он может обходить ограничения и уже сделал это один раз, ему ничего не стоит сделать это раз. Знаешь, говорят трудно лишь в первый раз… Уверен, из нас троих он соорудил бы неплохой салат. Что скажешь, повар?

— Я не убивал своего хозяина.

— Слишком однообразно.

— Я не убийца.

Это было сказано почти по-человечески. По крайней мере — для того, кто не походил на человека даже голосом. Кир заинтересовался.

— Разве? Полагаю, ты подсыпал яд хозяину просто чтобы подшутить над ним?

— Я… не помню.

Тут и у Кира с лица пропала торжествующая улыбка. Он нахмурился.

— Повтори! — потребовал он.

Я открыла было рот чтобы сказать о том, что серв отвечает лишь на вопросы, но поздно, тот вдруг начал говорить.

— Я не помню. Этого нет у меня в памяти. Я забыл.

— Говори что помнишь!

— Я помню весь день и все предыдущие дни. Я помню, как пришли гости, как подавал на стол. Помню костюм господина Евгеника. Не помню остального.

— Что было последним, оставшимся в твоей памяти в тот вечер?

— Я подал гостям «Conditum Paradoxum» и сигары. Я остановился на секунду перед тем как вернутся на кухню — на тот случай, если у гостей возникнут какие-то пожелания. Форель была уже готова. Потом я заметил, что нахожусь в кухне, форель разложена по тарелкам, а в руке у меня какая-то пачка с порошком. Я поставил ее на место, хоть не помнил, как взял ее и для какой цели. Рыба была разложена и я быстрее подал ее гостям чтоб хозяин не рассердился.

— И тебя не удивил такой провал в восприятии?

— Я был смущен.

— И все?

— Моя функциональность не пострадала. Я вернулся к выполнению своих обязанностей.

— И ты не помнишь ничего из того, что было в этом промежутке?

— Нет.

— Но ты функционировал все это время?

— Да. Отключения питания не происходило.

— Сколько времени прошло с момента отключения памяти до того, как ты очнулся?

— Две минуты и десять секунд.

— Повторялись ли такие отключения еще когда-либо, до или после?

— Нет.

— У серва-повара должен быть чувствительный нос, — сказал Марк, когда Кир замолчал. — И он не почувствовал запах яда от одной из тарелок?

— Это зачарованный яд, — нехотя ответил Кир, размышляя в этот момент о чем-то своем. — У него нет запаха, у крыс тоже хорошее обоняние… Но дело, конечно, странное.

— Кир… — позвала я его негромко. — А серв этой модели может лгать?

Чародей вздохнул.

— Не знаю. Вообще не должен, конечно. Запрет на ложь обойти, между прочим, даже сложнее, чем запрет на причинение вреда. Но с его-то мозгами… Как я уже говорил, сегодня мы фактически разбираем дело человека. Человек может лгать, Таис?

— Ну не знаю. Наверно… — я отчего-то запнулась. — То есть конечно может. Еще как.

— Конкретно за этого я ручаюсь. — Марк спрятал револьвер, но с серва глаз не спускал. — Нам с Таис он рассказывал, не упоминая о своих провалах. То есть лгал как по писанному. И вы теперь рассуждаете, может ли он лгать? Да сам Христо по сравнению с ним — бескорыстный праведник! Этот серв полощет вам мозги, если вы еще не заметили.

— Но потеря памяти…

— А что еще ему было говорить, когда ты припер его к стенке? Он просто занял новый рубеж обороны. Ничего не помню — а значит не несу ответственности. Знаешь, сколько преступников сказываются слабоумными в надежде, что им это поможет?

— То есть намекаешь, что этот серв не только убийца, но и симулянт?

— Здесь нет нужды в намеках. Говорю открыто. Хвати ему ума сбежать после убийства — он уже натянул бы искусственную бороду и устроился бы матросом на судно, уходящее куда-нибудь в Ост-Индию.

— Я нахожу вашу иронию неуместной, — сказала я нарочито строгим тоном чтобы одернуть Марка, но тот и не заметил. На серва он смотрел напряженно, и я прекрасно знала, что отсутствие револьвера в его руке — вовсе не признак расслабленности.

— Последний вопрос, — сказала я торопливо. — Не серву, тебе, Кир.

— Слушаю, — отозвался чародей, не глядя в мою сторону.

— Серв отказывается выполнять приказы кого бы то ни было, кроме своего мертвого хозяина. Это тоже особенность его церебруса?

Загрузка...