Софья Ролдугина История пятая. Искусство и кофе


О кофе говорят, что его приготовление сродни и науке, и колдовству. И тысячи правил, нюансов, тонкостей и суеверий, связанных с ним - лучшее тому подтверждение.

Если варишь кофе в турке - непременно добавь в него несколько крупинок соли, лучше морской - так и вкус, и аромат станут ярче. Воду следует брать исключительно свежую, потому что кипяченая разбудит в напитке неприятную горечь. Металл, даже серебро, тоже изменяет вкус к худшему, поэтому фарфоровая или стеклянная ложечка будет прекрасным выходом. Пропорции кофе и воды тоже важны - и лучшим вариантом издавна считают соотношение один к четырем. Положишь меньше кофе - и аромат не раскроется в достаточной степени, больше - и появится горьковато-вяжущий вкус.

Специи тоже неуловимо меняют этот божественный напиток. Свежесть и острота имбиря, пряность мускатного ореха, изысканность корицы, согревающий акцент красного перца и нежность ванили...

Да что там специи и пропорции! Иные знатоки говорят, что даже помешивание кофе по часовой стрелке или против меняет его вкус. А другие возражают - мешать напиток при варке и вовсе нельзя.

Кофе - это и наука, и колдовство... То, что люди издавна называют Искусством.


Порою жизнь преподносит такие сюрпризы, что только диву даешься. Впрочем, как поговаривала леди Милдред, лучше уж неприятная неожиданность, чем скука и пустота. Раньше я считала также, но некоторые события, произошедшие нынешним летом, убедили меня в обратном. Приключения хороши тогда, когда не опасны для вас и ваших близких - а тот, кто думает иначе, просто не заглядывал еще смерти в глаза.

...С тех пор, как Эвани погибла от рук демонопоклонника, прошло уже около двух месяцев. Аксонию накрыла туманами и дождями неласковая осень. Мэдди до сих пор плакала иногда по ночам, а я видела Эвани во сне.

Другого личного парикмахера у меня так и не появилось.

Эллис запропал куда-то на целый месяц. А теперь появлялся изредка, ближе к ночи - уставший, порою промокший насквозь под заунывным и холодным бромлинским дождем. Детектив просил чашку черного кофе - согреться, что-нибудь перекусить - и убегал, не успев и единым словом обмолвиться о своей жизни. Раньше это меня бы огорчило, но сейчас я была рада, что расследования и приключения обходят "Старое гнездо" стороной.

В прошлый раз они забрали у меня Эвани; что, если сейчас им приглянулась бы Мадлен? Или Георг с миссис Хат?

Или я сама?

А еще неожиданно у меня появилось свободное время - впервые, пожалуй, с тех пор, как леди Милдред оставила нас. С деловыми бумагами я научилась управляться едва ли не быстрей мистера Спенсера, в кофейню стала приходить только во второй половине дня... Зато хватало теперь сил и на блистательные приемы в доме леди Вайтберри, и на пятничные прогулки с леди Клэймор, и на визиты к моей дорогой Абигейл - каждое второе воскресенье.

Вот и сейчас я занималась наиприятнейшим делом - планировала развлечения на следующую неделю. Выбор был нелегкий.

Во-первых, в годовщину восшествия на престол Его величества Вильгельма Второго Красивого в Королевском театре давали премьеру новой пьесы - "Империя и Император". Разумеется, ясно было, какую историю драматург спрятал под изысканным флером марсовийской стилистики. Маркиз Рокпорт любезно прислал мне приглашение на премьеру... однако не хотелось идти туда одной.

Второй вариант был куда более заманчив. Вчера мне пришло любопытное письмо, и сейчас в столе лежал конверт из дорогой белой бумаги, запечатанный сургучной печатью с оттиском Частной галереи искусств мистера Уэста. К нему прилагалась записка, сделанная торопливым, угловатым почерком:


Леди,

В знак уважения и памяти обо всем, что Вы сделали для меня и для Патрика Мореля, присылаю Вам два приглашения на открытие выставки Эманнуэля Нингена - величайшего художника нашего века. Говорят, что его картины переворачивают душу и ведут ее к свету - и даже я, терзаемый профессиональной ревностью, вынужден согласиться с этим.

И вот недавно была обнаружена неизвестная картина Нингена, которую и собирается выставить в своей личной галерее добрый мой друг мистер Уэст. Первый показ пройдет в весьма узком кругу - без назойливых журналистов и глупых напыщенных критиков; будут присутствовать лишь те, кто открыт Искусству.

Надеюсь, мой скромный подарок будет Вам исключительно приятен.


Навсегда Ваш,

Эрвин Калле


На выставку можно было пойти с леди Клэймор - и уже одна встреча с ней, несомненно, доставила бы мне удовольствие. Но пренебрегать подарком маркиза Рокпорта было бы неразумно в любом случае.

И тут в памяти сам собой всплыл текст последнего письма "с напутствиями", присланного женихом. Угрозы, приказы, попытки манипулировать мною...

Это было два месяца назад. Целых два месяца - и с тех пор ни одной весточки, только конверт с приглашением в ложу Рокпортов.

Я рассмеялась.

Кажется, выбор был сделан.


Бромли кутался в густой туман, как престарелая леди - в потрепанную шаль. С Эйвона тянуло чем-то затхлым и гнилым - обычное дело для этого времени года, отчего-то даже летом река не пахнет так сильно; недаром все горожане торопят наступление зимы, когда грязные воды скует хрупкий лед. И если за городом осень расцвечивали волшебные краски опадающих листьев, то в самом Бромли преобладал серый цвет - неба, домов и дорог.

Посреди этого бесцветного уныния леди Клэймор была подобна яркой вспышке - блистательная от пряжек на ботиночках до золотого лорнета. Чрезмерно пышные по нынешней моде юбки цвета морской волны, бирюзовая накидка с капюшоном, отороченным белым мехом; волосы, которые столичные поэты сравнивали с потоком солнечного света... Даже не верилось, что эта прекрасная леди перешагнула уже давно порог тридцатилетия. Пожалуй, стань она чуть менее равнодушна к светским утехам и не столь увлечена искусством, то даже первые красавицы высшего общества сразу же растеряли бы всех своих поклонников.

К счастью для бромлинских сердцеедок, Глэдис была слишком умна для этого.

- Виржиния, вы просто не представляете себе всю значимость удивительной находки мистера Уэста. Это удача, такая редкая удача! - эти слова я слышала уже не в первый раз с тех пор, как предложила Глэдис поехать вместе на выставку. - Нинген умер необыкновенно рано, ему и тридцати пяти не сравнялось. Он оставил после себя лишь семьдесят девять полотен. Вдумайтесь в это число, Виржиния - как это мало для человека столь огромного таланта! И потому эта найденная картина марсовийского периода его творчества так важна.

- Да, конечно, - я кивнула рассеянно, всматриваясь в серую хмарь за окошком автомобиля. Ехать мы решили вместе, потому что экипаж Клэйморов нужен был сегодня супругу Глэдис - причем на весь день. - У нас, кажется, была одна его картина. Отец любил импрессионизм и купил ее еще при жизни мистера Нингена - кажется, у него лично. За три эсо, если я не ошибаюсь. Это около пятнадцати рейнов по-нашему.

Глэдис так резко развернулась ко мне, что я инстинктивно отшатнулась. Взгляд из-за блестящих стеклышек лорнета более подобал хищнику, вставшему на след, чем леди.

- Что за картина?

- "Островитянка, вернись!"

- Та самая! Святые небеса! Виржиния, почему я узнаю об этом только сейчас? - воскликнула Глэдис с неподдельным энтузиазмом и тут же сама себе ответила: - Впрочем, вопрос риторический. Вы, дорогая, никогда не интересовались искусством - увы.

Я спрятала улыбку.

- Что поделать - такой у меня практический склад ума.

Лайзо, до сих пор изображавший примерного водителя в низко надвинутом кепи, позволил себе фыркнуть еле слышно.

Глэдис вздохнула.

- Что ж, тогда, пожалуй, позволю себе оценить значимость картины Нингена в более приземленном эквиваленте. Одно полотно сейчас стоит в среднем десять тысяч хайрейнов.

Автомобиль как-то странно дернулся, но я списала это на ужасное состояние бромлинских дорог.

- Примерно четверть моего годового дохода, если учитывать поступления не только от земли... Неплохо! И это за какую-то картину?

- За картину великого Нингена, - поправила меня Глэдис с покровительственной улыбкой и легонько стукнула по плечу лорнетом. - Тем печальней парадокс - умер этот художник в нищете, на одном из тропических островов.

- Мир полон печальных парадоксов, - я пожала плечами, прикидывая про себя - не выставить ли свою картину Нингена на аукцион? Мне, признаться, это яркое и солнечное полотно не особенно нравилось; оно смотрелось чужим в строгих интерьерах особняка на Спэрроу-плейс. Десять тысяч хайрейнов же всегда кстати, к тому же обнаружение восьмидесятой работы Нингена наверняка подняло бы огромную волну интереса к его творчеству в целом, а следовательно цены бы взлетели до заоблачных высот.

Тем временем мы выехали на улицу Святой Агаты, в конце которой и располагалась небольшая галерея мистера Уэста, ставшая в один день местом паломничества для всех ценителей искусства в Бромли. Несмотря на дождь, холодный и по-аксонски настырный, по тротуару прогуливалось множество людей. Причем далеко не все были студентами факультета искусств или существами богемными; взгляд то и дело выхватывал край роскошного платья или скромный костюм из ткани, дорогой даже с виду. "Коллекционеры слетелись - как птицы на горстку риса", - недовольно отозвалась об этих людях Глэдис.

Автомобилей и экипажей тоже хватало, однако большинство гостей следовали неписанному правилу вежливости в Бромли: прибыв на место, они отпускали водителя - или возницу - с наказом вернуться за ними через определенное время. Поэтому мы без особого труда проехали почти всю улицу и остановились у самой галереи. Лайзо вышел первым, раскрыл зонт и помог выйти сначала мне, а потом и Глэдис.

У крыльца собралась уже настоящая толпа, хотя по времени галерея давно должна была распахнуть двери для избранных.

- Что-то странное происходит, - Глэдис нахмурилась. - Мистер Уэст обычно весьма аккуратен в вопросе времени. Надеюсь, нас не заставят ждать слишком долго под таким отвратительным дождем.

- Можно вернуться пока в автомобиль, - предложила я, оглянувшись на Лайзо. Нам-то с Глэдис непогода доставляла лишь небольшие неудобства. А вот ему приходилось несладко - толстый шерстяной свитер быстро промокал.

Мне же вовсе не хотелось снова остаться без водителя - я слишком привыкла к удобству автомобиля. Лайзо только недавно оправился от тяжелого ранения, но последствия все еще давали знать о себе. Особенно в такую отвратительную погоду.

- Постойте, - вдруг произнесла Глэдис. - Не нужно возвращаться. Кажется, кто-то выходит.

Дверь галереи приоткрылась, и на пороге появились двое мужчин. Один, высокий, полный, с одутловатым лицом был мне незнаком. Впрочем, по умению с изумительным достоинством носить даже недорогой костюм и по манере и держать спину излишне прямо, в нем легко можно было распознать человека, рожденного не в самой богатой, но, безусловно, знатной семье.

Во втором человеке я с удивлением узнала Эллиса.

- Святая Роберта, а что он тут делает? - воскликнула я, не сдержавшись, и Глэдис недоуменно обернулась.

Впрочем, от необходимости что-либо объяснять меня избавил тот самый незнакомец, стоявший рядом с Эллисом:

- Господа... - голос у мужчины сорвался. - Господа, - повторил после секундной заминки незнакомец уже тверже. - Вынужден принести вам свои глубочайшие извинения... Сегодня воистину черный день. "Островитянка у каноэ" пропала этой ночью. Думаю, она была украдена. Я...

И окончание фразы потонуло во всеобщем вздохе ужаса и разочарования. Кажется, только я одна - да еще Лайзо, но он, разумеется, не в счет - сохраняла спокойствие.

- Глэдис, дорогая, - склонилась я к подруге и зашептала. - Только не говорите мне, что эта очередная "Островитянка" - именно та картина, ради которой мы сюда ехали.

Уголки губ Глэдис опустились.

- Увы, Виржиния. И, боюсь, вы даже не представляете себе, какой это удар... Мистер Уэст! - крикнула она вдруг, обращаясь к спутнику Эллиса, и я обругала себя за недогадливость. Конечно, незнакомец, объявляющий такую новость может быть только владельцем галереи. - Мистер Уэст, когда это случилось? Когда пропала "Островитянка"? И, святая Роберта, как это вообще могло произойти?!

Лицо Уэста приобрело растерянное выражение. Он подслеповато прищурился, оглянулся на оклик - и, узнав Глэдис, торопливо спустился на несколько ступеней, не обращая внимания на дождь, зарядивший с новой силой.

- Леди Клэймор! При других обстоятельствах я был бы безумно рад видеть вас, но печальные события... - Эллис догнал Уэста, ухватил за руку и, приподнявшись на мысках, что-то шепнул ему на ухо. Тот сразу сник. - К сожалению, я не могу ничего добавить к сказанному. Простите. Это... в интересах следствия. Сожалею. Сожалею!

Уэст, прижав руку к груди в бессознательно-защитном жесте, пятился по ступеням. Несколько раз он едва не оступился. Между тем собравшиеся перед галереей ценители искусства оправились от первого удивления и загомонили. Вопросов становилось все больше. Они сыпались на беднягу Уэста со всех сторон:

- Вы будете делать заявление для газет?

- А галерея закроется?

- Да была ли эта картина вообще!

- Мистер Уэст, ответьте! Когда она исчезла?

- Простите, не могу ничего сказать! - несчастный, похожий на толстого ворона, заклеванного крикливыми галками, мистер Уэст извинился в последний раз и скрылся за дверью. Щелкнул замок.

Шум и гам, более подобающий рыночной площади, чем изысканному обществу любителей живописи, кажется, достиг апогея.

- Идемте отсюда, дорогая Виржиния, - Глэдис кинула на закрытые двери последний яростный взгляд сквозь прицел золоченого лорнета. - Что за беспорядок, как в курятнике! Картина пропала, святые небеса... Нет, здесь определенно что-то не так. Я чувствую это, - она развернулась и, игнорируя Лайзо с зонтом, решительно направилась к автомобилю. - Виржиния, вы не откажетесь от чашечки чая в моей компании? Мне определенно нужно кое-что с вами обсудить. Если не ошибаюсь, у вас были полезные знакомства в Управлении Спокойствия?

Я только вздохнула. Мое "полезное знакомство", выглядевшее, как всегда, весьма помято, буквально только что скрылось в недрах галереи, даже рукой не махнув мне в знак приветствия.

- Да. Были.

- Это прекрасно, - припечатала Глэдис и распахнула дверцу автомобиля. - Просто прекрасно. Могу я просить вас об услуге?

Краем глаза я заметила, что Лайзо улыбается. Похоже, ему вся эта ситуация представлялась крайне забавной. Чего нельзя было сказать обо мне. Опять придется связываться с расследованием, чует мое сердце! И это в преддверии приезда маркиза Рокпорта... Как не вовремя!

Однако делать было нечего. Просьбы леди Клэймор оставлять без внимания невозможно. Нет смельчаков, способных на такой героический поступок. По крайней мере, я к ним себя не относила, а потому со вздохом ответила:

- Да, милая Глэдис. Конечно, можете.


Тем же вечером я написала для Эллиса записку, уговаривая себя, что любопытство не порок. К тому же от беседы с детективом могла быть и прямая выгода. Вдруг объявился вор, заинтересованный исключительно в Нингеновских "Островитянках"? Вряд ли о таком событии объявили бы широкой общественности, но вот Эллис наверняка поведал бы мне кое-какие подробности, да еще и посоветовал бы что-нибудь путное. И тогда бы я попыталась защитить свою "Островитянку" - например, застраховала ее на крупную сумму или поместила в банковский сейф. Как говорится, береженье лучше вороженья.

В кофейне же было необыкновенно тихо; едва ли не каждый второй столик оставался свободен. Из завсегдатаев не пришел никто, даже миссис Скаровски. Однако около половины девятого на пороге появился Луи ла Рон, пребывающий в весьма приподнятом настроении. Увидев меня, он несказанно удивился:

- Вечер добрый, леди Виржиния! Не ожидал вас увидеть здесь, сказать по правде. Какая неожиданность!

Такое приветствие привело меня в замешательство.

- Добрый вечер. И где же я должна быть, по-вашему? - ответила я с улыбкой, скрывая неловкость.

- Как где? - ла Рон рассмеялся. - Там же, где и большая часть бромлинской знати - в Королевском театре, на премьере "Императора". Неужто вам не прислали приглашения?

Я только плечами пожала.

- Прислали, конечно, однако мне показалось более интересным другое приглашение. А этот спектакль - всего лишь модное событие, о котором поговорят немного и забудут. Настоящие торжества в честь годовщины восшествия на престол Вильгельма Второго будут завтра - традиционная речь Его величества на Эссекской площади утром и, разумеется, бал, - я вежливо указала журналисту на один из столиков. Как-то неприлично беседовать, стоя посреди зала.

- О, да, на этом балу буду присутствовать и я - как лучшее перо Бромли, разумеется, - с изрядной долей иронии откликнулся ла Рон, передавая Мадлен свой плащ и усаживаясь на указанное место. - Вот тяжелая будет ночка - среди платьев, фраков и... э-э... - он с сомнением оглянулся и добавил уже тише: - ...и высокомерных физиономий. Ну, вас я не имею в виду, разумеется...

- Меня там и не будет, - рассмеялась я, не обращая внимание на бестактность журналиста. "Высокомерные", как же! Впрочем, в чем-то он прав - со своей точки зрения; вряд ли аристократы будут любезничать с газетным писакой, пусть и лучшим в Бромли. А вот какая-нибудь пожилая маркиза, посетив бал, вернувшись домой наверняка утрет скупую слезу: "Ах, какое изысканное общество, как все милы и добры!".

- А почему, если не секрет?

Я помрачнела.

- Со дня смерти леди Милдред еще и года не минуло, и по неписаным правилам приглашения на протокольные мероприятия присылать мне еще нельзя. Это было бы неуважением к памяти покойной графини.

- Да пребудет она на небесах, - скорбно отозвался журналист. Судя по выражению лица, он хотел спросить меня еще о чем-то, и теперь деликатность боролась с профессиональной беспардонностью. Разумеется, беспардонность победила: - Скажите, а что это за "другое приглашение", которое оказалось заманчивей билета на грандиозную премьеру? Не примите за простое любопытство, конечно...

- Приглашение в галерею Уэста, на открытие новой выставки.

Ла Рон от удивления выронил салфетку, которую как раз собирался расстелить у себя на коленях.

- Вы тоже там были? И слышали знаменательное заявление? Вот проклятье, и я присутствовал, а вас не заметил!

- Вероятно, из-за дождя, - улыбнулась я, подумав, что беседа перестает мне нравится и пора бы ее аккуратно свернуть. - К слову, у нас появился новый кофейный рецепт. Кофе с жженой карамелью и свежей мятой - не желаете попробовать? Очень, очень рекомендую.

- Кофе? - ла Рон вздохнул. Он был человеком неглупым и намеки понимать умел. - Желаю, конечно. Благодарю за совет, леди.

Журналист пробыл в "Старом гнезде" недолго - допил свой кофе и ушел "освещать премьеру". Что там можно было "осветить", приехав к самому концу спектакля, я не знала, но от души пожелала ла Рону успеха.

Постепенно разошлись и другие гости. Последними кофейню покинули сестры Стивенсон, две пожилые леди, в свое время вышедшие замуж за близнецов, за виконта и его брата - в один день, и ровно через год, также в один день, овдовевшие. Мэдди, беззвучно напевая что-то - только губы шевелились, и все - обходила зал, снимая старые скатерти и складывая их в большую корзину. Я тоже бродила между столиков, но не с корзиной, а с записной книжкой и карандашом - отмечала, какие букеты следует заменить, а какие еще можно оставить. С наступлением холодов цветы изрядно подорожали; сэр Аустер по-прежнему поставлял нам свежие композиции из своих оранжерей, но чем внушительней становились суммы в соглашении, тем чаще меня посещала мысль об изысканной привлекательности сухих букетов.

Когда я отметила все букеты, нуждающиеся в замене, и собралась уже было набросать заказ в цветочную лавку Аустера, вдруг послышался стук в дверь черного хода, потом - сухое приветствие Георга, потом...

- Неужели Эллис? - я ушам своим не поверила. Записку Лайзо отвез детективу всего несколько часов назад. Учитывая, сколько времени мы не общались, я рассчитывала на ответ в лучшем случае через день или два. - Мэдди, а ведь это действительно он!

Девушка только нос вздернула, всем своим видом выражая безразличие к визиту званого гостя - детектив до сих пор не сумел заслужить ее симпатии.

- Да, да, Виржиния, это действительно я. Не ждали? - Эллис появился в дверях зала бесшумно, как призрак - если, конечно, бывают призраки, промокшие с ног до головы. - Ух, ну и погодка! Ничего согревающего не найдется? И питательного, если можно. Что за день - просто безумный, право слово!

И он плюхнулся за один из немногих столиков, с которых Мадлен еще не успела снять скатерть.

- Найдется, - я не сдержала улыбку. - На кухне оставалось немного мясного пирога. Чаю или кофе?

- Чаю. Горячего, крепкого, сладкого. С молоком, - подумав, уточнил Эллис и, стянув с головы мокрое кепи, с отвращением посмотрел на него. - Эх, Виржиния, и почему у меня нет привычки таскать с собой смену одежды?

- Носите с собой хотя бы зонтик, уверяю, это сможет решить вашу сложную проблему, - ответила я со всей серьезностью, и Эллис рассмеялся. - Кстати, развейте мои сомнения - у галереи Уэста были вы?

Выражение лица у Эллиса стало страдальческим:

- О, не напоминайте. Убитый сторож, пропавшая картина, какие-то невероятные суммы - пятнадцать тысяч хайрейнов, двадцать, а еще страховка... Все молчат, мнутся, каждому есть что скрывать - ни единого правдивого слова. Тонкие души, любители искусства! Хуже только политики, право слово. И где обещанный пирог? - закончил он непринужденно.

От неожиданности я рассмеялась.

- Будет вам пирог, Эллис. Мадлен, принесешь? А мне - ванильно-миндальное молоко. Горячее, хорошо? - она кивнула и поудобнее перехватила корзину с грязными скатертями. - Спасибо, дорогая.

Пока Мэдди ходила на кухню, Эллис начал рассказ - издалека, не торопясь переходить к главному.

- Скажите, Виржиния, как вы относитесь к этому пресловутому Нингену?

- Честно сказать, никак. Дорогие картины, но не в моем вкусе. Мне нравится что-то более традиционное.

- Вот и мне тоже, - закивал он. - С другой стороны, судьба у Нингена была прелюбопытная. Появился он на свет в семье банковского служащего, в ранней юности хотел стать то ли журналистом, то ли политиком, но вот консервативные родители его устремлений не поддержали. А потом мистера Нингена-старшего обвинили в причастности к Горелому Заговору на том основании, что бедняга состоял в реакционной партии. Помните - той самой, которую потом объявили вне закона?

Я сухо кивнула. Как не помнить! Тогда, лет тридцать назад, этот судебный процесс наделал много шуму. Еще бы, нашлись последователи у мерзавцев-поджигателей, поднявших бунт около восьмидесяти лет назад, едва не спаливших Бромли дотла и перевешавших две трети аристократов... Включая почти всех Эверсанов.

- Сомневаюсь, что Нинген-старший имел хоть малейшее отношение к "горелым заговорщикам", скорее всего, он просто под руку подвернулся. Тем не менее, семейству пришлось бежать на Новый материк, точнее, на острова в Южном заливе, откуда была родом прекрасная миссис Нинген. На корабле мистер Нинген ненароком помер от лихорадки, а вот храбрая женщина с маленьким сыном на руках перенесла все тяжести морского путешествия. Маленький Эммануэль Нинген... кстати, вы знали, что имя ему дали в честь его собственной бабки? Нет? Ну и неважно. Словом, мальчик все детство провел на островах. Потом, правда, семья переехала в Марсовию, но прелесть дикого юга он не забыл. Вырос, получил неплохое образование, дослужился до управляющего банка, женился, наделал аж пятерых детишек, включая пару двойняшек... и на досуге начал рисовать. Через год хобби целиком поглотило его, не оставив времени ни на работу, ни на семью. Нинген бросил всё и всех - и уехал обратно на острова. Там он пользовался исключительной любовью местных жителей. За три года он написал около восьми десятков картин, дважды навестил оставленную семью - и потом помер при крайне загадочных обстоятельствах. Местные жители говорили, что его навестил человек "в черных одеждах, с белым лицом". Нинген обрадовался ему, как родному, и просидел с ним в хижине до утра. На следующий день островитянка, приносившая своему кумиру-художнику еду, нашла лишь остывший труп Нингена - и широкополую шляпу незнакомца. Вот такие дела, Виржиния... Что скажете?

- О... - я растерялась. - Искусство - темное дело.

- Вот и я так считаю, - с энтузиазмом согласился Эллис. - О, пирог! Мисс Мадлен, вы прелесть. Давайте его сюда скорее!

Пока детектив утолял первый голод, я потягивала сладкое молоко и размышляла. Значит, отец купил картину у этого Нингена в то время, когда тот вернулся ненадолго в Марсовию? Интересно... Пожалуй, только сейчас я осознала, какая ценность - в материальном, разумеется, смысле - находилась в моих руках. Нет, прятать в сейф эту картину не стоило - отец любил ее. Он вообще считал, что полотна оживают под человеческими взглядами и меркнут в изоляции, а спрятать картину от людей - значит убить ее.

Но в таком случае стоило хотя бы застраховать такую ценность. И поменьше говорить о ней, даже друзьям.

Тем временем Эллис расправился с пирогом и приступил к чаю с печеньем - а заодно вернулся к рассказу.

- Так вот, дело, которое мне сейчас предстоит расследовать, слишком темное даже для искусства, - детектив подпер щеку рукою. - Накануне мистер Уэст запер галерею и оставил ее на попечение сторожа с собакой. Ночь он провел в кругу семьи, причем подтвердить это могут шесть человек, включая не только сына, дочь и жену, но и двоих слуг, и одного соседа, заглянувшего вечерком попросить деньги в долг. Рано утром Уэст, как обычно, еще до завтрака ушел в галерею. Его сопровождал сын, Лоренс. Уэст открыл галерею, прошел в комнатку, где обычно отсиживался по ночам сторож, однако не нашел его. А свирепый пес дрожал под столом, как промокший котенок. Лоренс забеспокоился и предложил вызвать "гусей". Отец предложил ему сначала обойти галерею и поискать сторожа. Вдруг тот просто напился?

- Позвольте предположить, что произошло дальше, - я вздохнула и заглянула в свою кружку с молоком, будто собиралась гадать по нему, как по кофейной гуще. Впрочем, все было ясно и без гаданий. - Уэсты обнаружили, что картина пропала?

- Ну да, - охотно кивнул Эллис и состроил зловещую физиономию: - Но сначала они обнаружили мертвого сторожа. Он лежал в арке между двумя залам на полу, залитом кровью. И кровью же была сделана надпись на стене - "онпрпала", что, вероятно, означает "она пропала". Логично - картина и впрямь исчезла. Обожаю, когда констатируют факты! Впрочем, что для нас с вами факт, для бедняги сторожа могло быть откровением... либо речь шла вовсе не о картине. Но вторая надпись, на полу, куда интереснее. Она сделана куда аккуратнее. Пять букв - и тысяча догадок. "Всело".

- Всело? - от неожиданности я рассмеялась. - Это какой-то шифр? Простите, Эллис, я, кажется, в полной растерянности.

- Ну, я, признаться, тоже недоумеваю. На "весело" не слишком-то похоже, да и зачем писать такое слово в последние секунды жизни? Может, просто "село"? Куда село, что село? Или "все ло"?

Перед глазами встала ярчайшая картинка - темная галерея, алая кровь, буквы на полу, начертанные дрожащей рукой... "Всело"...

Я вздрогнула, ошарашенная внезапной догадкой.

- Вы, кажется, говорили, что сына Уэста зовут Лоренс? Так может, эта надпись означает "всё Лоренс", то есть "во всем виноват Лоренс"?

- За идиота меня держите? - мрачно отозвался Эллис и в два глотка расправился с остывшим чаем. - Указание на убийцу - первое, что пришло мне в голову. Кстати, слугу в доме Уэста зовут "Вэстли" - немного похоже на это "всело", да? Почерк у убитого, к слову, прескверный - я и то лучше пишу - ничего не разберешь... Ну, да это мои трудности, не берите в голову. Распутаю потихоньку дело, никуда не денусь. Уже свидетелей начал опрашивать... Думаю задействовать и Зельду. Она знакома со многими скупщиками краденого - вдруг картина где-нибудь всплывет?

Я хотела было рассказать Эллису о том, что являюсь счастливой владелицей одной из "Островитянок" Нингена, но тут звякнули восточные колокольчики над дверью.

"Неужели мы забыли запереться? - пронеслось в голове. - Кто бы это мог быть? Может, посетитель случайно оставил какую-нибудь вещь?"

- Простите, кофейня уже закрыта... - начала я говорить, разворачиваясь - и осеклась.

- Мне казалось, двери вашего дома всегда открыты для меня.

- Это не дом. Это кофейня, леди же сказала, - живо отреагировал Эллис и только потом обернулся к вошедшему. - Добрый вечер, а вы кто, собственно?

Я поднялась и выпрямилась так, что даже спина заболела от напряжения.

- Вы.

- Я. Доброй ночи, юная леди.

...Он ничуть не изменился. Та же манера одеваться - в темное, но не черное; сейчас - зеленое в черноту слегка приталенное пальто старомодного вида, серые - ближе к саже, чем к пеплу - брюки, начищенные до блеска ботинки, перчатки, трость и неизменная шляпа с узкими полями и прогнутой тульей. Те же очки с маленькими круглыми темно-синими стеклышками, которые он носил даже по вечерам - "обожженные глаза, чувствительные, слезятся все время", говаривала леди Милдред. По-прежнему гладко выбритый подбородок - по-лисьи острый; чуть больше стало морщин на лбу - и на этом знаки солидного возраста заканчивались, словно даже время боялось спорить с этим человеком.

Глаза - светло-карие, в желтизну. А взгляд - как и прежде, тяжелый.

Я почувствовала, что он давит на меня все больше - будто на плечи ложатся, одно за другим, мокрые горячие одеяла.

- Вы прекрасно сохранились.

- А вы расцвели, как нежная лилия. Только вот окружают вас сорняки.

Я думала, что Эллис сейчас скажет что-нибудь по обыкновению едкое, но он только молчал и щурился, пристально вглядываясь в позднего гостя.

Язык у меня отнимался, но молчать было нельзя, как нельзя было показывать слабость. Ни малейшую.

- Это не "сорняк". Это человек, которому я обязана жизнью, - удивительно, но слова лились легко и непринужденно, несмотря на лед, кажется, сковавший всё нутро. - Мистер Алан Алиссон Норманн, детектив.

- Хорошо, - кивнул гость и снял наконец шляпу. И выяснилось, что время все-таки коснулось его - погладило по волосам, прежде темно-русым, а теперь почти целиком седым. - Меня представлять не стоит.

Эллис заулыбался белозубо и радостно.

Меня прошибло разрядом чистого ужаса - будто молнией.

- Не стоит, не беспокойтесь. Я и так догадался. Рад знакомству, маркиз Рокпорт.

И в этот самый момент Мэдди угораздило появиться на пороге зала с подносом, на котором высился дополнительный чайник, накрытый полотенцем. Увидев подозрительного незнакомца, она от неожиданности разжала руки...

Грохот поднялся славный.

А я как никогда была близка к тому, чтобы выписать кому-то вознаграждение за разбитую посуду.

- Что ж, я пойду, пожалуй, - Эллис с видимым сожалением поднялся и, прижав руку к груди, уважительно поклонился мне - прежде такого за ним не водилось. - Благодарю вас за приглашение, леди. Великая честь для меня - быть знакомым с вами, да, великая честь!

И, незаметно для Рокпорта, подмигнул. Я опомнилась запоздало и наконец сообразила, что за игру ведет детектив.

- О, мистер Норманн, это мне нужно благодарить вас за то, что вы так быстро откликнулись на мою просьбу. Вся эта история с картинами Нингена - ужасно запутанная, в одиночку мне было не разобраться. А женское любопытство - тот страшный огонь, в котором может сгореть полжизни.

- Да, да, - закивал Эллис послушно, опустив глаза. - Страшнее него только мужская ревность... или, например, страсть к коллекционированию. Обращайтесь еще, леди, рад буду помочь. Доброй ночи!

Мадлен, уже сложившая осколки на поднос, плюхнула в чайную лужу тряпку, глядя на нас круглыми от любопытства глазищами. Такого вежливого, уступчивого и услужливого Эллиса девушка видела впервые.

Увы, Рокпорта нельзя было обмануть безыскусным спектаклем. Когда Эллис вышел из кофейни, напоследок заверив маркиза в высочайшем своем уважении, тот обернулся ко мне хмуро:

- Значит, этот человек снова пытается втянуть вас в свои неблаговидные дела, юная леди?

- Что значит "снова"? - парировала я. - Эллис... то есть мистер Норманн никогда меня никуда не втягивал. Напротив, он всегда приходил мне на помощь. И когда появился этот ужасный парикмахер с навязчивой идеей, и когда служанку в моем доме убили... Если бы не он, я была бы уже дважды мертва!

Рокпорт вздохнул и снял очки, ловя мой взгляд. А я нарочно перечислила только те свои расследования, которые освещались в прессе. Если маркиз сейчас начнет возражать и вспомнит, к примеру, дело о Патрике Мореле - значит, за мной следили. А это будет прекрасным поводом разорвать всяческие отношения.

- Это ваше "Эллис", Виржиния. Почему вы назвали его по имени?

Рокпорт бы не был самим собой, если бы не нанес удар по самому слабому месту.

- Оговорилась. В Управлении его зовут "детективом Эллисом", да и в газетах писали нечто подобное, - совершенно честно призналась я. Зачем врать попусту? Умолчание лучше любой лжи, ведь в нем практически невозможно уличить человека.

- Занятная оговорка, - Рокпорт шагнул ближе, потом еще и еще, все так же не сводя глаз с моего лица, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от меня.

Теперь приходилось смотреть на него снизу вверх, и от этого чувство уязвимости крепло и прорастало корнями в мою душу. Святые небеса, а я и забыла, как он высок! Пожалуй, будет выше Лайзо на полголовы, а то и больше, просто из-за худобы и темных одежд кажется ниже ростом.

- Виржиния, надеюсь, вы не позволяете себе ничего лишнего с человеком... его положения?

Я оскорблено поджала губы и скрестила руки на груди.

- Лорд Рокпорт, вы переходите все границы, предполагая подобное в отношении леди. И слова ваши можно толковать двояко. Уж не желаете ли вы сказать, что будь мистер Норманн человеком нашего круга, обладай он титулом, вы бы одобрили... - голос мой упал до стыдливого шепота, а потом влетел в возмущенном: - Святая Роберта, это немыслимо! Жду ваших извинений.

- Прошу прощения, - не моргнув глазом, откликнулся Рокпорт. - Поверьте, все мои слова и поступки продиктованы исключительно мыслями о вашем благе, Виржиния.

Мэдди успела убрать битое стекло, вытереть лужу и смести чаинки в ведро, а теперь старательно натирала тряпкой уже чистый пол, с любопытством вслушиваясь в наш диалог. Я пообещала себе позднее рассказать подруге о том, кто такой этот человек в старомодной одежде, из-за которого так изменилось поведение и Эллиса, и мое.

- Охотно верю. Однако впредь воздержитесь, пожалуйста, от опрометчивых заявлений. Поверьте, я бы не сделала то, что не одобрила бы леди Милдред.

Взгляд Рокпорта стал острым, как стальная кромка.

- А как же Иден? Ваш отец? Одобрил ли бы он то, что вы сейчас делаете?

Это был нечестный удар. Я отвернулась.

- Вам лучше знать. Вам он уделял больше времени, чем мне или моей матери. Можно подумать, что вы были его семьей, а не мы. И он не спросил ничьего мнения, когда решил заключить эту абсурдную помолвку.

- Виржиния, мы уже много раз обсуждали...

- Молчите.

- Юная леди, вы, кажется...

- Молчите, - я прижала пальцы к губам, будто бы в жесте бессознательном, болезненном. Глухо всхлипнула, продолжила хриплым шепотом: - Прошу прощения, я сейчас не могу с вами говорить. Оставьте меня, пожалуйста. Поговорим позже, если вам будет угодно.

Очень хотелось незаметно сомкнуть в кольцо "на удачу" большой и указательный пальцы - так делала Мэдди, когда что-нибудь просила.

...долгая пауза - и затем вздох:

- Как вам будет угодно, Виржиния. Сейчас уже поздно. Но мы вернемся к этому разговору. Непременно. Доброй ночи!

- Доброй ночи и вам.

Я медленно выдохнула и прикрыла глаза - так велико было облегчение... а в следующую секунду прокляла свою невезучесть.

- Леди, автомобиль к двери подан, как велено было. Изволите пройти?

Веселый, обволакивающе-приятный голос Лайзо прозвучал для меня сейчас похоронным колоколом.

Маркиз Рокпорт, уже распрощавшийся было, медленно развернулся и уставился на Лайзо тяжелым взглядом поверх очков. Губы сложились в тонкую презрительную линию.

- Кто это, Виржиния? Ваш новый... водитель, о котором бродит столько интересных... слухов?

Кажется, спина у меня в ту же секунду покрылась холодной испариной.

"Что делать? - метались лихорадочно мысли. - Возмутиться снова - как вы можете верить слухам, ах! Нет, не пойдет... Упасть в обморок? Нет, это только возбудит подозрения... Накричать на него? Что делать, что?"

Решить я ничего так и не успела. Обернулась на Лайзо - и застыла, пораженная.

От головокружительной красоты Лайзо, от его опасного шарма, от колдовской притягательности не осталось ровным счетом ничего. На месте обаятельного гипси теперь стоял сущий идиот. Нижняя губа у него была слегка оттопырена, как у капризного ребенка; брови чуть-чуть задраны в совершенно естественном выражении глуповатого удивления; глаза немного косили; щеки, кажется, стали круглее - ума не приложу, как он этого добился! Да и вся фигура Лайзо как-то перекосилась: ссутуленные плечи, одно выше другого, горбатая спина...

Лайзо тихо шмыгнул носом и, опасливо покосившись на Рокпорта, спросил бесхитростно:

- Ежели, это, леди сейчас автомобиль не нужон, я, это, на улице обожду. Не серчайте, я ж по дурости вперся, а тута господа... Прощеньица прошу.

Рокпорт моргнул, потер переносицу, оглянулся на меня недоуменно - и поинтересовался:

- Этот человек - Лайзо Маноле? Ваш водитель?

То, что минуту назад я притворялась взволнованной и заплаканной, сейчас вышло мне на руку. По крайней мере, дрогнувший голос вряд ли выглядел подозрительно.

- Да, он.

- Мне его описывали иначе, - взгляд у Рокпорта стал задумчивым.

- И как же? - удивление и интерес даже изображать не пришлось, само вышло.

- Более, гм, впечатляюще, - искренне - какая редкость! - признался маркиз.

Лайзо тем временем неловко переминался с ноги на ногу, посматривая то на меня - глазами побитой за дело собаки, то на Рокпорта - испуганно.

Я с трудом сдержала смешок.

- Что вы, мистер Маноле всегда был таков, сколько я его знаю. Зато лучше водителя не найти, да и чинить автомобили он умеет. Его порекомендовал мне один весьма надежный человек... Лорд Рокпорт, сожалею, но сейчас я действительно не могу с вами разговаривать. День был ужасный. Еще после того происшествия на выставке у меня страшно разболелась голова. Так, что я даже не смогла поехать в театр - пришлось остаться в кофейне... Прошу меня извинить.

Выражение лица у Рокпорта смягчилось.

- Так во всем виновато ваше самочувствие... Да, я помню, Иден тоже страдал от головных болей. В таком случае, прошу извинить меня за настойчивость, Виржиния. Может, поговорим завтра?

- Приезжайте к ужину в особняк на Спэрроу-плейс, - слабо улыбнулась я. - Расскажете мне о вашем путешествии в Алманию. Наверное, это было очень интересно.

- Непременно расскажу, - Рокпорт кинул последний взгляд на пялящегося в пол Лайзо и, что-то решив для себя, шагнул к двери. - Доброй ночи, юная леди. Как бы то ни было, я очень рад был увидеть вас.

И, тепло улыбнувшись на прощание, он вышел из кофейни.

На сей раз я лично закрыла дверь - заодно и убедилась, что снаружи никто не подслушивает. Обошла зал, задернула все шторы - и обернулась к Лайзо. Тот, к счастью, не стал терзать мой измученный ум и вновь стал самим собою.

- Что это было, мистер Маноле? - я нахмурилась и подпустила в голос суровости.

Лайзо улыбнулся - беспечно и широко:

- Да так, шутка одна, леди. Пусть кое-кто голову поломает.

Мы смотрели друг на друга некоторое время - а потом вдруг расхохотались одновременно и, право, я не веселилась так уже лет пять. Грудь стало колоть от недостатка воздуха, щеки разгорелись, в затылке появилась странная легкость, а смех все не кончался и не кончался. И когда я уже испугалась, что мне станет дурно, Лайзо вдруг протянул руку и коснулся моих волос. Легонько, самыми кончиками пальцев - по растрепавшимся вихрам.

А ощущение было такое, будто меня окатили холодной водой.

- Что?..

- Перышко запуталось, - странно улыбаясь, Лайзо отступил на шаг, в полутень от бумажной ширмы. - Если вы и впрямь плохо себя чувствуете, леди, не лучше ли нам поехать домой?

- Да, пожалуй, - растерянно согласилась я. Нет, самочувствие у меня было хорошим - и даже слишком. Но оставаться в кофейне дольше я просто боялась. Вдруг еще что-нибудь случится? И так впечатлений уже довольно для одного вечера.

Мэдди, похоже, давно уже стояла в дверях зала, тиская взволнованно мокрую тряпку, и даже не пыталась сделать вид, что занята работой - смотрела на нас и слушала разговор, не скрываясь. Мне следовало бы рассказать хоть что-то о Рокпорте сейчас, да и Лайзо не повредило бы чуть больше услышать о моем женихе... Но я чувствовала, что в таком состоянии могу наговорить больше, чем нужно, а потом пожалеть об этом.

Лайзо был прав - пора возвращаться домой.

Когда мы проходили через кухню, Георг перед тем, как попрощаться, спросил:

- Маркиз Рокпорт не говорил, зачем он вернулся?

Я покачала головой.

- И о помолвке пока не заговаривал?

- Нет.

- Тогда зачем... - начал было Георг, а потом нахмурился и отвернулся. - Впрочем, это не мое дело. Доброй ночи, леди Виржиния.

- Доброй ночи, Георг.

Мэдди проводила меня до самого автомобиля. Я сначала хотела предложить ей поехать ко мне и ночевать сегодня в особняке - просто так, в порыве заботливости, но потом вспомнила, что нынче в кофейне оставалась миссис Хат, которая уже час как мирно спала на втором этаже и пропустила все веселье.

...Наверное, в автомобиле я задремала. Просто на мгновение прикрыла глаза, давая себе отдых от впечатлений, затылок коснулся мягкого подголовника... И тяжелый, беспокойный полусон-полузабытье слетел с меня лишь тогда, когда машина дернулась, попав колесом в яму на дороге.

Потом, кажется, меня осторожно вели по лестницам наверх, поддерживая под локоть. В спальне пахло вербеной и немного дымом - камин топили. Магда помогла мне умыться розовой водой, ополоснуть гудящие от усталости ступни, переодеться в ночную сорочку - и уложила спать, заботливо, по-матерински подоткнув одеяло.

"Надо было мне взять какую-нибудь книгу о Нингене или хотя бы подборку газетных статей", - успела я подумать уже сквозь дрему.

Наверное, поэтому сны этой ночью были такими странными.


...Жара на острове делает воздух густым, как карамель, царапающим горло. Не спасает даже влажный ветер с океана, да и слаб он - в час тишины и безмолвия.

Жара.

Вдоль полосы прибоя бредут двое. Длинные пологие волны омывают их босые ноги, горькие брызги оседают на подвернутых штанинах. У того, что идет справа, кожа цвета выбеленной временем кости - мертвенная, слегка желтоватая; у его льняной рубахи длинные рукава, полностью скрывающие руки, и высокий зашнурованный ворот. На голове - широкополая черная шляпа, настолько нелепо-чуждая здесь, под ослепительным солнцем, у голубой воды и золотого тонкого песка, что это даже смешно.

Второй смугл, и рукава у него закатаны до самых плеч. Пальцы - намозоленные, широкие ногти - в пятнышках въевшейся краски. Волосы у него черные в красноту и прямые, как у островитян.

Я - призрак, молчаливый и любопытный. Солнце светит сквозь меня, волны не касаются моих ног. Я нагоняю странную пару и держусь потом в шаге позади, чтобы можно было слушать чужой разговор.

-... Мне кажется, что я болен, Сэран, - говорит смуглый. - Я сплю всю ночь и утро, до самого полудня, а все равно просыпаюсь без сил. Я думал, дело в жаре, уехал в Марсовию, навестил дочерей... Но стало только хуже. Вчера я заснул прямо в мастерской, за работою, и едва не погубил картину.

Бледный молчит. Его волосы выбиваются из-под шляпы - до того светлые, что кажутся прозрачными. Они легче осенней паутины и наверняка на ощупь нежней шелка - так и льнут к ветру, ласкаются...

- Ты должен оставить свои картины. Они губят тебя.

- Тебя послала Вивьен? Скажи ей, что я не вернусь. Детям лучше вовсе без отца, чем с таким сумасшедшим, как я.

- Сестра здесь ни при чем. Я просто беспокоюсь о тебе. Если не хочешь бросать живопись совсем - хотя бы отдохни от нее. Год, два... Она тебя убивает.

- Нет.

- Да, Ноэль. Да. Я вижу это ясно, как видел много раз прежде - ты сгоришь, как сгорали другие художники. Настоящие. Те, кто знал, что вложить душу в картину - это не просто слова.

Тот, кого назвали Ноэлем, наклоняется и подбирает ракушку. Смотрит на нее, очерчивает пальцем край - а потом сжимает в кулаке.

Хруст - и белая крошка высыпается из кулака на песок.

- Может, это просто старость? Все изнашивается с течением времени. Несколько лет назад из этой раковины можно было бы сделать скребок или даже нож. А теперь она стала хрупкой. Совсем как я...

Тот, кого зовут Сэран, берет руки Ноэля в свои - резкий, сюрреалистический контраст, темная бронза и белое серебро - и, склонившись, сдувает с безвольных ладоней белую крошку.

- Оставь свои картины, Ноэль, - Сэран смотрит в песок. - Они выпивают твою душу по капле. А человек без души жить не может.

Ноэль смеется, но смех у него ненастоящий - колкий, царапающий, испуганный.

- Сэран, это уже слишком! Ты нарочно меня пугаешь?

И он отвечает без улыбки:

- Да. Конечно, нарочно... Посмотри, не Таи ли машет тебе рукою? Та девушка, что каждое утро приносит еду из деревни?

Ноэль щурится, глядя вдаль.

- Да, это она, - он запинается. - Сэран...

- Иди, - бледный легонько толкает его в спину. - Таи не стала бы приходить зря. А я догоню позже. Мне хочется еще побыть здесь... я так редко вижу солнце.

Ноэль кивает ему, а потом бежит вдоль прибоя - в ослепительно-белое нигде, к невидимой Таи, которая ждет его и машет рукою. Горькие брызги летят во все стороны, штаны уже промокли до колен. Он весь - солнце, соль и ветер.

Сэран долго смотрит ему вслед; губы беззвучно шевелятся. Я не слышу - угадываю слова.

- ...Поздно... Но если понадобится, я сожгу все эти проклятые картины, одну за другой, Ноэль, чтобы вернуть тебе душу. Даже если потом ты будешь меня ненавидеть.

Порыв ветра, нежданный в этом испепеляюще-жарком затишье, срывает с его головы нелепую шляпу и треплет белые волосы. Океан блестит ослепительно. Соль и свет въедаются в кожу.

Жара.

Невыносимо.

Закрываю глаза...


Проснулась я лицом в подушку, под двумя одеялами. Воздуха отчаянно не хватало - отсюда и кошмары об удушливой жаре. За окном было темно. Кажется, до утра оставалось еще далеко. Я встала, прошла к окну и выглянула наружу.

Туман. Ничего не видно.

Прохладный воздух в комнате освежил меня и изгнал последние призраки жутковатого сна. Через некоторое время взволнованность сменилась равнодушием, а затем - вновь апатичной усталостью. Я прилегла на кровать поверх одеял и сама не заметила, как уснула - на сей раз до утра. Проснулась рано. Укрытая - видимо, Магда заглянула ночью в комнату, услышав шаги, и позаботилась обо мне.

Неплохое начало нового дня.

До завтрака я разобралась с несколькими деловыми письмами, проглядела кое-какие счета и только затем позволила себе насладиться утренней безмятежностью за чашкой кофе и свежей газетой. На первых полосах не нашлось ни одной интересной статьи, они были полностью посвящены политическому скандалу - канцлер Алмании срочно отзывал своего посла. В интригах такого рода я не понимала ровным счетом ничего, да и не любила их, потому пролистала сразу до последних страниц, к экономическим новостям и светским сплетням.

Одна заметка сразу привлекла мое внимание.

В ней говорилось - какая неожиданность! - о краже только недавно обнаруженной картины Нингена. Подробности дела не совпадали с тем, что сообщил мне Эллис - неудивительно, вряд ли мистер Остроум, как подписался автор статьи, имел отношение к следствию. А вот история приобретения картины показалась мне весьма любопытной, хотя и изрядно мистифицированной.

"Неизвестный источник" мистера Остроума - кстати, не ла Рон ли скрывался за этим псевдонимом? - утверждал, что на картину указал... сам Нинген. Точнее, его призрак. Якобы мистеру Уэсту явился покойный художник и посетовал, что с его картиной обращаются неподобающим образом. На резонное возражение, что "Островитянка и цветы" спокойно висит себе в галерее и находится в прекрасном состоянии, погибший двадцать лет назад Нинген вздохнул и признался, что речь идет о другой картине.

А затем - назвал имя нехорошего человека, хранящего "Островитянку у каноэ" вопиюще "негодным образом". Ну, дальше дело было за малым - наведаться к пребывающему в счастливом неведении владельцу неизвестного шедевра и выкупить картину за бесценок.

Так мистер Уэст получил еще одну "Островитянку" в свою коллекцию.

Пожалуй, в этом абсурдном рассказе была доля истины. Наверняка владельцу галереи кто-то шепнул, что картину в нингеновском стиле видели на каком-нибудь развале. Надо потом спросить у Эллиса, как все было на самом деле...

Вот неприятность!

Я совсем забыла о Рокпорте! Ведь теперь он наверняка станет следить за нами с Эллисом, уберегая мою честь от выдуманных посягательств на нее. Под таким надзором и не встретишься толком... Разве что можно пригласить детектива в кофейню прямо в разгар дня. В "Старом гнезде" принято, чтобы хозяйка беседовала с гостями. Я часто подсаживаюсь за чей-нибудь столик, переброситься словом-другим, так что ничего предосудительного, даже с точки зрения маркиза Рокпорта, в беседе с Эллисом при таких обстоятельствах не будет.

Но не успела я обдумать эту идею, как Магда принесла мне записку от леди Клэймор.

"Прямо с утра?" - удивилась я, мельком взглянув на настенные часы, и пробежала глазами текст, написанный мелким аккуратным почерком. Закончила - и перечитала снова, уже внимательно.

Глэдис предлагала мне наведаться в гости. Заехать на ланч - и не к кому-нибудь, а к мистеру Уэсту.

"Это наверняка окажется интересно", - гласила приписка в конце, и тут я была всецело согласна с Глэдис. Какой замечательный шанс - узнать историю появления утерянной картины из первых рук, не привлекая Эллиса!

А уж потом, усыпив бдительность маркиза скромным и тихим поведением, можно будет вернуться к привычному образу жизни.

И - сейчас мне этого уже почти хотелось - поучаствовать в расследовании.

- Марта, - окликнула я служанку, невольно улыбаясь. - Будь добра, скажи мистеру Маноле, чтобы он подготовил автомобиль. Через полчаса мы едем к Клэйморам!


Домочадцы мистера Уэста говорили исключительно вполголоса, скромно потупив очи долу. У достопочтенной супруги лицо было заплаканное; во время беседы она время от времени прерывисто вздыхала, шептала трагически "Прошу извинить...", доставала вышитый голубой платок и промокала набежавшие слезы, чем-то напоминая при этом страдающую тяжелой простудой. Младшие дочки, очаровательные близняшки одиннадцати лет в скучных темно-серых платьях моды пятидесятилетней давности, тоже шмыгали носами и по большей части молчали. Сам мистер Уэст выглядел так, словно его минуту назад огрели по голове чем-то тяжелым, и он никак не мог прийти в себя - отвечал невпопад, моргал часто, ронял под стол то чайную ложечку, то салфетку.

Пожалуй, самым разумным из всех казался старший сын Уэста, Лоренс. Этот милый юноша двадцати лет явно больше пошел в мать, чем в отца. Кареглазый, но при этом светловолосый - сочетание редкое и красивое. Сложение у него было скорей спортивное, нежели изящное - я легко могла представить Лоренса на утренней пробежке в парке, или уверенно держащимся в седле во время скачек, или даже боксирующим. Взгляд у него был цепкий, однако дружелюбный и приятный; Лоренс немного напоминал мне Эллиса, привыкшего везде и всюду прибегать к анализу ситуации, даже когда в этом нет нужды.

С отцом юноша вел себя покровительственно и, пожалуй, по-дружески; с матерью держался почтительно; младших сестер опекал, но ненавязчиво, не подчеркивая при этом свое старшинство.

Словом, с какой стороны не взгляни, Лоренс Уэст был человеком достойным и весьма интересным.

Тем временем разговор от предметов отвлеченных постепенно переходил к самому главному - к тому, ради чего мы пришли. К истории об "Островитянке и каноэ".

- Значит, обнаружение картины было делом случая? - несколько разочаровано протянула Глэдис, откладывая лорнет. - А как же все эти громкие статьи в газетах, призраки и знаки судьбы?

- В судьбу и призраков я не верю, а газеты лгут, - спокойно ответил Лоренс. - Всего неделей раньше мы все обрадовались бы той шумихе, которую поднимает столичная пресса, но сейчас она только вредит. Сплетни о картине бередят наши душевные раны... - Лоренс искоса взглянул на поникшего отца и продолжил непринужденно: - ...бередят наши душевные раны и мешают расследованию.

- Хорошо, пусть газеты лгут, - с легкостью согласилась я. Лоренс пока не сказал ничего нового: знакомство с Луи ла Роном научило меня делить все, написанное в газете, по меньшей мере на три. - Но как вы нашли картину на самом деле?

- Очень просто. Полагаю, ни для кого не секрет, что всякий владелец галереи или художественного салона время от времени посещает выставки, аукционы и даже блошиные рынки...

- Свободный поиск случайных шедевров? - пошутила Глэдис, но Лоренс в ответ кивнул:

- Да, именно так. Никогда не знаешь, в какой куче... э-э, старья найдешь, к примеру, портрет графини Юстальской кисти неизвестного художника времен войны за Желтую Лилию. Или, скажем, изумительную миниатюру работы братьев Климбург, или "Житие" с иллюстрациями самого Джорджио Маседо... Простите, я увлекся, - Лоренс смущенно улыбнулся. Уши у него слегка порозовели. - Словом, отправляясь на блошиный рынок близ Гарден-сквер, я всегда гадаю, вернусь ли с пустыми руками - или с сокровищем. В тот день мы с отцом хотели просто прогуляться, погода стояла великолепная, не чета нынешней... Мы шли между рядов, иногда останавливались, чтобы взглянуть на какую-нибудь картину или иллюстрированную книгу, но чаще всего попадались вещи или совершенно испорченные временем, или очевидно дешевые, не стоящие внимания. Немного в отдалении от основных прилавков, прямо на траве, под ясенем, сидел старик и продавал одну-единственную картину...

- Это была она. "Островитянка". Я сразу ее узнал, хотя состояние картины было ужасным.

Я вздрогнула, не сразу узнав голос мистера Уэста. Хозяин дома впервые заговорил с того момента, как обменялся со мною и с Глэдис подобающими случаю приветствиями и вежливыми банальностями.

- Да, картина была повреждена. Ей требовалась срочная реставрация, - подтвердил Лоренс. - Однако неповторимый стиль Нингена был узнаваем даже несмотря многие, многие следы времени. Отслоение красочного слоя, трещины, кракелюры, утрата отдельных фрагментов картины, - Лоренс загибал пальцы, перечисляя дефекты тем тоном, каким доктор перечисляет симптомы трудноизлечимой болезни. - К счастью, мы работаем с прекрасными реставраторами. Слышали ли вы когда-нибудь о мастерской мисс Дюмон?

- Джулии Дюмон? Конечно, слышали! - с энтузиазмом откликнулась Глэдис, отвечая за нас обеих. - Поразительно для девушки с ее состоянием, ее положением в обществе выбрать стезю скромного реставратора...

- О, не такого уж скромного. В своем деле она - богиня, - вздохнул Лоренс, и мне тут же захотелось уточнить, сколько лет этой Джулии, насколько она красива и часто ли Лоренсу приходится с нею общаться. - Я уже, кажется, упоминал, что картина была сильно повреждена? Так вот, реставрация длилась почти год. И весь этот год мы держали в секрете то, что обнаружили последнюю "Островитянку" Нингена.

Дзинг! - Глэдис дрожащей рукой опустила чашку на блюдце, едва не расколотив его.

- Год назад? Кажется, раньше мистер Уэст говорил иное?

- Не судите его, - Лоренс отвел взгляд. - Это я виноват. "Выставка для избранных", "легенда о призраке Нингена", "недавно найденный шедевр" - это все мои, так сказать, идеи. Дело в том, что в последнее время наша галерея нуждается...

- Лоренс! - внезапно повысил голос мистер Уэст, и юноша замолчал так резко, будто ему пощечину отвесили. - Да, мы подумали, что немного шуму перед выставкой - это хорошо. Понимаете, иногда интерес к искусству приходится поднимать методами, далекими от... от... - тут пыл у Уэста закончился, как и красноречие.

- Далекими от чистого искусства? - подсказала Глэдис. И, пожалуй, только давняя подруга, такая, как я, могла различить в ее тоне ироничные нотки. - Ах, понимаю, понимаю. Нынешняя молодежь ужасна. Теперь принято слушать не оперу, а мюзиклы, читать не книги, а модные журналы, любоваться игрою не на театральной сцене, а на политической. Словом, обществом правит дурной вкус и жажда зрелищ.

- Да, да, да! - оживился мистер Уэст. Кажется, он не понял, что Глэдис посмеивалась не только над "нынешней молодежью". - Именно! Вы, как всегда, произносите мудрые слова, леди Клэймор... - и он внезапно сник: - Впрочем, что толку говорить об этом теперь. Картина утеряна, и вряд ли когда-нибудь мы о ней услышим.

Я поспешила ободрить его:

- О, оставьте этот мрачный настрой. Ведь за дело взялся лучший детектив Бромли.

На мгновение мне показалось, что в глазах Лоренса появилась тень тревоги... или сомнения:

- Лучший? Неужели?

- Если речь идет о мистере Норманне - несомненно, он лучший. Нет дела, которое он не может раскрыть, - подтвердила я уверенно. - Когда-то он спас мне жизнь, и я доверяю ему всецело. Уверена, мистер Норманн найдет ответ и на вашу загадку.

- Это было бы прекрасно, - улыбнулся Лоренс. - Может, еще чаю? Кстати, вон те пирожные из кондитерской на улице Генерала Сойера. Они просто изумительны, попробуйте их обязательно. Кстати, леди Клэймор, вы читали утренний выпуск "Зеркала Бромли"? Пишут, что граф де Ларнак собирается привезти в Королевскую галерею коллекцию своих картин, на месяц.

- Нет, не слышала о таком, - рука Глэдис сама собою потянулась к серебряному лорнету. - А у вас сохранилась утренняя газета? Можно взглянуть на статью?

- Да-да, конечно. Петерсон! - крикнул Лоуренс, подзывая слугу. - В коллекции де Ларнака тоже есть картина Нингена. Правда, не одна из "Островитянок", а "Человек судьбы". Это малоизвестное полотно. К сожалению, до сих пор история не разобралась, кто изображен на нем. В подписи стоит только "С.", и некоторые искусствоведы толкуют эту букву как начальную в слове "судьба". Другие считают, что это первая буква имени человека, послужившего прототипом для картины.

Воспоминание о сегодняшнем сне вспыхнуло ярко, как фейерверк в ночном небе. Я ощутила озноб, как будто в спину пахнуло холодным ветром, и, поддавшись порыву, спросила:

- Может, Нинген нарисовал кого-то из своих родственников? Например, брата жены, или...

В глазах Глэдис появилось такое недоумение, что я осеклась.

- Милая моя, что вы такое говорите, - она подняла лорнет и посмотрела на меня сквозь желтоватые стеклышки, ловящие отблеск светильников. - Все знают, что у Вивьен Марье-Нинген не было братьев.

Некоторое время царила тишина, а потом мистер Уэст внезапно очнулся от скорбного полузабытья и рассеянно произнес:

- Нет, кажется, был. Старший брат. Но он умер во младенчестве, ему даже имя не успели дать... Леди Виржиния, вам дурно?

- Это все погода, - улыбнулась я через силу. - Просто плохая погода. Не обращайте внимания. Лоренс, так что вы говорили о коллекции де Ларнака?..

Лоренс с готовностью подхватил тему, мистер Уэст, немного оживший к середине чаепития, поддерживал сына, как мог. Я старалась не ударить в грязь лицом и не показать себя полной невеждой в живописи - хотя, без сомнений, знания мои были прискорбно скудны.

И только Глэдис молчала еще очень долго, разглядывая меня сквозь блестящие стекла лорнета.


Туман над городом густел, кажется, с каждым часом. Если утром Бромли был похож на стеснительную невесту, прячущую лицо за легкой вуалью, то к вечеру он превратился в мерзнущую старуху, все плотней кутающуюся в толстую белую шаль. Я стояла на пороге особняка на Спэрроу-плейс и не могла разглядеть не то что другой стороны площади - даже собственного автомобиля, хотя знала, что Лайзо подогнал его к воротам. Грохочущие по мостовым кэбы, тоскливый голос мальчишки, продающего за углом вечерние газеты, собачий лай и глухое ворчание автомобилей - все это было невообразимо далеким, нездешним... и в то же время близким и родным. Как полустершиеся воспоминания о детстве.

Я медленно вдохнула холодный воздух и провела рукой по лицу. На серой замше перчатки остались темные пятна - влага. Святая Роберта, ну и сыро же нынче! И с каждым днем все холоднее. Надо будет напомнить Георгу, чтобы он добавил в меню что-нибудь согревающее. Глинтвейн с зернами кофе наверняка будет пользоваться спросом. Можно будет представить это, как особый осенний рецепт или новинку...

Мысли о делах кофейни всегда успокаивали меня и приводили в хорошее расположение духа. Вот и теперь я, позабыв о минутной слабости, наконец стала спускаться. Металлический наконечник трости отстукивал на каменных ступенях что-то бодрое и воинственное, прекрасно подходящее для визита к маркизу Рокпорту. Только сердце колотилось все так же заполошно, но в этом скорей были повинны три чашки крепчайшего черного кофе, чем волнение...

Конечно-конечно, какое волнение? Это ведь всего лишь встреча со старинным другом семьи - и моим женихом по совместительству.

Лайзо терпеливо ждал у автомобиля - в тяжелом свитере грубой вязки, немного напоминающем те, что так полюбились летчикам. Я даже остановилась на секунду, позабавленная неожиданной ассоциацией, а потом задумалась: ведь правда похож - только шлема из кожи и специальных очков не хватает. Ла Рон как раз недавно написал прекрасный репортаж о смельчаках, покоряющих небо; один из номеров "Бромлинских сплетен" был едва ли не целиком посвящен аэропланам и пилотам. Помнится, даже Мэдди тогда проявила интерес к прессе и надолго засела за газету, внимательно разглядывая фотографии. Некоторые из них были совсем расплывчатыми, дурными - и не поймешь, то ли это облако, то ли аэроплан. А с других - улыбались летчики, первопроходцы небесных путей, и в этих улыбках, светлых и лихих, жила Вечность.

- Смеетесь надо мною, леди? - спросил Лайзо вместо приветствий, но тон у него был не обиженный, а веселый.

- Нет. Радуюсь чудесной погоде, - чопорно ответила я, вперив взор в густой, унылый туман, и Лайзо расхохотался. У меня по спине мурашки пробежали: что, если б нас сейчас увидел Рокпорт? Или его люди? В таком тумане толком никого и не разглядишь. Вон тот силуэт - это "гусь", прохожий, или?..

Святые небеса, о чем я думаю!

Нет, нервы у меня точно испортились - мерещатся уже шпионы и заговоры. Да и даже если так, неужто пристало графине Эверсанской и Валтерской бояться - только подумайте! - своего собственного жениха? В конце концов, ничего предосудительного не происходит...

И если б происходило, маркиза это бы касалось в последнюю очередь!

Рассердившись на себя, я молчала всю оставшуюся дорогу. Ехать, к несчастью, было далеко. Когда-то давно "Оленьи угодья", как еще называли владения Рокпортов по зверю, изображенному на гербе, располагались и вовсе за чертою города, но постепенно столица разрослась и поглотила их. О том, как велико было поместье в те времена, напоминал только огромный сад, окруженный древней каменной стеною. Тяжелые кованые ворота были распахнуты настежь.

- Леди, нам точно надо сюда? - уточнил Лайзо, остановившись у въезда.

Я, прищурившись, вгляделась в туманный полумрак - туда, под арку скрещенных дубовых ветвей, по осени уже голых, почерневших от дождя... Если мне не изменяла память, аллея вела от ворот к небольшой мощеной площади перед домом, но все равно въезжать под сень вековых деревьев было жутковато - до озноба.

Впрочем, идти по дорожке одной, оставив машину - мысль и вовсе никуда не годная. Сомневаюсь, что выдержу сейчас долгую прогулку - ноги и так будто стеклянные, каждый шаг - как по канату.

- Да, сюда. И, пока мы не приехали, мистер Маноле... Маркиз Рокпорт очень не любит дерзких людей. И слуги у него очень наблюдательные, исключительно верные своему нанимателю.

Лайзо - вот умница! - понял все абсолютно верно.

- Я, это, в автомобиле подожду, леди. Подремлю, если вы не возражаете.

- Будьте готовы выехать через два часа, - добавила я. Впрочем, если подумать - и двух часов в обществе маркиза будет слишком много. В крайнем случае, сошлюсь на дурноту из-за плохого сна и погоды. Тем более это недалеко от истины. - И, да, чуть не забыла. Лучше отказывайтесь от напитков или еды, если их вам предложат в этом доме, и следите за тем, чтобы в автомобиль не уронили какую-нибудь ценную вещь. Случайно.

Лайзо бросил на меня быстрый взгляд из-за плеча и вновь уставился на дорогу. Брови у него были нахмурены.

- Маркиз настолько неразборчив в средствах?

- Он умеет пользоваться ситуацией, - ответила я словами леди Милдред. Если вспомнить, и отец тоже говорил нечто подобное... только с восхищением, а не с опаской, как бабушка. - И, боюсь, настроен к вам не слишком дружелюбно.

- Злой лис сто цыплят загрыз, а сто первым подавился, - пробормотал Лайзо.

- Что-что? - повысила я голос. Еще не хватало, чтоб этот несносный гипси вообразил, что может тягаться с маркизом Рокпортом!

- Ничего, леди, - покладисто ответил Лайзо. - Говорю, как прикажете - так и сделаю.

Я сильно сомневалась в правдивости его слов, однако времени на раздумья уже не оставалось. Мы подъехали к самому особняку. И, похоже, меня ждали давно - на ступенях стоял слуга. Лайзо проехал по площади полагающийся по этикету круг и остановил автомобиль прямо напротив порога. Сам вышел первым, открыл для меня дверцу, помог выйти... А дальше моим вниманием завладел слуга Рокпорта. После почтительных приветствий он проводил меня через холл, по лестницам и запутанным переходам, в уютный небольшой зал со старинным камином, отделанным красноватым камнем.

Меня окутал призрачно-знакомый запах - сандал, мирт, апельсиновое масло и еще что-то тяжелое, дурманное, восточное - и голову повело. Рыжее пламя, плясавшее в камине, стало вдруг близко-близко...

- ...Виржиния?

- Добрый день, маркиз, - улыбнулась я через силу. Еще не хватало свалиться тут в обморок! Кажется, Эллис в таких случаях советовал дышать глубже и размеренней, не делать резких движений, а при первой возможности - садиться. Так и поступлю. - Смотрю, вы не изменяете привычкам. Полумрак, благовония...

- Мы можем перейти в другой зал, - Рокпорт протянул мне руку, предлагая пройти к столу.

- Не стоит, - пальцы у маркиза были холодными, а хватка - крепкой; как и всегда, он не просто проявлял вежливость, а поддерживал по-настоящему. - Ведь именно в этой комнате вы часто беседовали с моим отцом, верно?

- У вас прекрасная память, Виржиния, - маркиз с улыбкой отодвинул для меня стул. - И прекрасный вкус. Это платье подходит вам в совершенстве, хотя я никогда не подумал бы, что темный пурпур - ваш цвет. А серьги и ожерелье кажутся мне знакомыми.

- Это любимый аметистовый комплект леди Милдред. Она часто надевала его.

- Аметист - камень искренности и добрых намерений, - вновь улыбнулся Рокпорт. Даже теперь, в полумраке, он предпочел остаться в очках. - Это хорошо. Нам о многом нужно поговорить.

Звякнул колокольчик. Немолодая служанка в черном платье бесшумно вошла в комнату, разлила по чашкам чай и так же незаметно вышла - тень, не человек.

- Может, расскажете немного о своем путешествии? - предложила я, когда молчание затянулось. - Никогда не была в Алмании. Какая там сейчас погода? Тепло? Много ли солнца?

- Больше, чем у нас. А вот на политическом небосклоне - сплошные тучи. Того и гляди, грянет гроза, - маркиз попробовал чай, нахмурился и потянулся к сахарнице. Один кусочек, другой, третий... На шестом мне стало смешно, и я отвела взгляд, глупо улыбаясь. - Тут нет ничего веселого, юная леди. Я говорю совершенно серьезно. На материке сейчас вообще крайне неблагоприятная ситуация. Алмания копит оружие, с каждым месяцем расходы на содержание армии увеличиваются, бродят слухи о новом изобретении - неких таинственных военных машинах-крепостях. А простые люди между тем беднеют, кое-где встает призрак голода. Засуха сильно ударила по этой прежде богатой стране. Аксонии, конечно, тоже досталось, но нас выручают поставки из колоний, особенно в Западном Бхарате. А вот у Алмании колоний нет, но аппетиты большие, - маркиз говорил медленно, как будто старался с особой аккуратностью подбирать слова. То ли старался объяснить мне все как можно проще, то ли не хотел сказать ничего лишнего. - Канцлер умело подогревает воинственные настроения в народе. Раньше Алмания была одной из самых гостеприимных стран, а теперь иноземцев там не любят.

- Так вы поэтому прервали поездку?

Я дышала глубоко и мерно, однако дурнота все усиливалась. В ушах стоял противный звон, сердце колотилось, и любому стало бы уже ясно, что духота и благовония здесь ни при чем.

"Сказать ли маркизу? - меня одолевали трусливые сомнения. - Нет. Рано".

- Скажем так - слишком недружелюбная стала атмосфера, - маркиз произнес это таким голосом, каким обычно рассказывают анекдот. - Однако я успел и отдохнуть, и встретиться со своими алманскими приятелями, и даже привез домой несколько сувениров. Есть у меня подарок и для вас, Виржиния, - Рокпорт отставил чашку и посмотрел на меня тепло. - Позволите вручить вам его прямо сейчас?

- О... - я растерялась. Дома мне казалось правильным вести себя с женихом вежливо, но отстраненно, ни на шаг не отступая от этикета. Но теперь, после беседы о таких, казалось бы, глупостях, как политика, во мне начало оживать полузабытое чувство родства. Все напоминало о тех временах, когда меня, еще совсем маленькую девочку, больше похожую на куклу в нарядных платьях, брали в гости к лучшему другу отца - и там, в полутемной комнате, наполненной запахами благовоний, я пила из большой кружки настоящий Взрослый Чай и слушала Взрослые Разговоры... От чужого, опасного человека - маркиза Рокпорта, я не хотела принимать ничего. Но дядя Рэйвен - другое дело. - Конечно, с удовольствием! - откликнулась я наконец.

Рокпорт снял очки - синие стекла поймали отблеск пламени - и в первый раз за вечер прямо посмотрел мне в глаза.

- Честно сказать, там даже два подарка, - он коротко позвонил в колокольчик. - Думаю, вам понравится.

На зов явилась все та же немолодая служанка, выслушала указания маркиза, вышла и вскоре вернулась с подносом, на котором лежала старинная книга и небольшая плоская шкатулка.

- Первый подарок - для хозяйки кофейни, - пояснил Рокпорт, передавая мне книгу. Она оказалась очень тяжелой - сколько же серебра пошло на инкрустацию обложки? И застежка сложная, сразу и не поймешь, как раскрывается... Сразу видно, что древняя! - Это старинный сборник алманских рецептов. Тут напитки и десерты. Все написано, к сожалению, весьма архаическим языком, но я приказал приложить к каждому рецепту лист с переводом. Впрочем, алманский язык вам знаком, насколько мне помнится, так что это простая предосторожность.

- Да, знаком... но не слишком хорошо. Я редко говорю на нем. Спасибо за заботу, маркиз.

Застежка наконец поддалась. Я раскрыла книгу наугад и с благоговением провела кончиками пальцев по шершавому, прохладному пергаменту. Слева витиеватыми буквами был написан рецепт - практически нечитаемый из-за устаревшей грамматики и архаичных словечек, а справа умелая рука художника изобразила роскошный пирог. От времени краски немного поблекли, но все равно рисунок выглядел объемным, живым - кажется, склонись над страницей - и ощутишь умопомрачительный запах выпечки, меда и ягод.

- Пожалуй, стоит выучить староалманский, чтобы прочитать это без перевода, - прошептала я. - Спасибо!

- Вижу, первый подарок вам понравился, - удовлетворенно кивнул Рокпорт и взял с подноса шкатулку. - Надеюсь, понравится и второй. Тот, что для моей невесты, графини Эверсан-Валтер.

Обращение неприятно кольнуло собственнической ноткой. Подавив совершенно неуместное желание одернуть маркиза, я улыбнулась и заглянула в шкатулку.

Серьги, колье и браслет. Невесомые серебристые листья и цветы, перевитые с тонкими цепочками, сверкающая крошка - иней, и мелкие темно-синие камни-кабошоны - роса полуночи.

Я медленно и очень осторожно закрыла шкатулку, а затем... вернула ее Рокпорту.

Каждая леди хоть немного разбирается в драгоценностях. Даже та, что их не любит - как я. Сапфиры и бриллианты и вовсе трудно спутать с чем-либо. Они дороги и сами по себе, а в подобной тонкой работе...

По меньшей мере - четыре тысячи хайрейнов. Может, и больше.

- Вы молчите, леди. Вам не понравилось?

- Очень, - голос у меня сел, я кашлянула и продолжила уже тверже, стараясь не обращать внимания на все усиливающееся головокружение: - Очень красивая работа. Изумительная.

- Почему бы вам ее не примерить?

Святые небеса, он так надо мною издевается? Куда подевалась его наблюдательность именно теперь, когда я с трудом могу складывать слова в предложения, а нервы из-за недосыпа натянуты, будто струны?

- Это очень любезно с вашей стороны. Однако не думаю, что сейчас подходящее время... - я замялась, не зная, как объяснить деликатней.

Но Рокпорт меня опередил:

- Вижу, что вы не хотите принимать этот подарок, леди, - спокойно констатировал он, и я испытала ни с чем не сравнимое чувство облегчение... правда, слишком рано: - Но почему? Вам ведь понравился гарнитур.

Я вдохнула всей грудью и медленно выдохнула, представляя, что сказала бы на моем месте леди Милдред.

- Мне кажется, что такой подарок будет слишком обязывающим.

- Мы почти что одна семья, Виржиния, - мягко ответил Рокпорт - без улыбки. - Граф Валиант подарил в прошлом году супруге замок у озера Кэт, а виконт Сэйлем преподнес дочери весной бриллиантовую диадему. Или вы считаете и это предосудительными поступками?

- Я для вас не дочь и не супруга, - резко возразила я и сама пожалела об этом. Спокойнее, спокойнее... Надо вести себя так, как вела бы леди Милдред.

- Какие холодные слова, - вздохнул маркиз, вновь пряча глаза за непроницаемо синими стеклами очков. - Официально мы помолвлены. И, помнится, прежде вы не возражали против того, чтобы помолвка однажды переросла в брак.

- Только если я не встречу того, кого полюблю, - вспылила я, не выдержав. - Простите. С одной стороны, вы правы, официально мы помолвлены, и вы можете дарить мне любые подарки, приглашать меня в театр и прочее, прочее - никто не подумает дурного. Но с другой... Мы с вами прекрасно знаем, что эта помолвка - ненастоящая. И мы также знаем, почему она была заключена.

Маркиз, кажется, превратился в каменное изваяние - безмолвная фигура в темных старомодных одеждах, слепой блеск синих стекол и побелевшие губы.

- Да, - произнес он после долгого молчания. - Я знаю, почему Иден настоял на этой помолвке, хотя вам тогда было только шесть лет. И помню, почему даже леди Милдред не стала возражать против нее. А вот вы - помните? Знаете ли, как все было на самом деле, или отец рассказал вам лишь часть того, чего опасался?

Кажется, разум у меня стал мягким-мягким, как мокрая глина, и каждое слово глубоко отпечатывалось в нем. Горло почему-то перехватило, хотя я уже давно перестала остро откликаться на воспоминания об ушедших родителях.

Прошлого не вернуть.

- Кто-то пытался истребить всю семью Эверсан. Яд в воде. Но умер один... один дед. Были еще угрозы...

- Не только угрозы, - мягко прервал меня Рокпорт. - Еще и покушения. Двадцать семь за неполных десять лет. И последнее, увы, увенчалось успехом. В этом есть и моя вина, Виржиния.

- Вы спокойно признаете это? Есть причины? - голос у меня заледенел, хотя внутри я буквально кипела. Гнев, дурные воспоминания, боль - жгучая перцовая смесь в моих жилах. - Насколько я помню, тогда вас вообще не было в стране, зачем же вы наговариваете на себя сейчас?

- Именно потому, что меня не было, я и виноват, - мрачно и совершенно непонятно ответил Рокпорт. Я чувствовала, что запутываюсь все больше - в его словах, в собственных чувствах. Действо начинало отдавать абсурдом. Все виделось теперь будто со стороны. - Не думайте, что я оправдываюсь, Виржиния. Нет. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить себя, но именно поэтому буду заботиться так, как не заботился бы никто.

Я окончательно потеряла нить разговора и уцепилась за последние слова.

- Да уж, никто больше такого не делает! - голос у меня звучал громко и напористо - я старалась спрятать за злостью беспомощность. - Никто не врывается в мою кофейню за полночь, не угрожает моим друзьям, не пугает слуг и не читает мне мораль!

- Не сердитесь, Виржиния, - вздохнул маркиз. - Это для вашего же блага. Просто позвольте мне заботиться о вас. Возможно, тот человек, который десять лет потратил на то, чтобы добраться до ваших родителей, еще жив.

Меня накрыло изматывающим, леденящим приступом страха. Пальцы стали непослушными, и я сцепила руки в замок, скрывая дрожь.

- Хотите сказать, он может попытаться меня убить?

- Возможно.

- Быть того не может! - я вскочила из-за стола. От резкого движения чашка опрокинулась, а шкатулка с драгоценным гарнитуром полетела на пол. - Прошло четыре года! Четыре! И никто не тронул ни меня, ни леди Милдред!

Рокпорт наклонился и поднял шкатулку, затем бережно поставил ее на стол и только потом ответил, так и не подняв глаз.

- Первые два года после смерти Идена я потратил на то, чтобы найти убийцу. Увы, безуспешно, но кое-чего добиться удалось - преступник вынужден был залечь на самое глубокое дно, скрыться, исчезнуть. А вас, так быстро повзрослевшую девочку, взяла под крыло леди Милдред. В спокойствии прошло еще два года. Что было потом, вы помните. И, кроме всего прочего, я не думаю, что сразу после похорон вы могли воспринимать реальность... адекватно. Ребенком, Виржиния, вы часто прятали чувства за бесконечными "правильно" и "должно", переживая обиды и горести глубоко в своем сердце. И что же я вижу теперь, вернувшись из путешествия? Леди из стали, подобную покойной Милдред? Нет, не верю, что вы могли так измениться. Но теперь, - голос его смягчился, - вам нет нужды больше быть сильной. Я рядом с вами, Виржиния. Вы не одна.

Я, словно наяву, почувствовала неимоверную тяжесть, мраморной плитой опустившуюся на плечи.

Таким мрамором были укрыты могилы родителей.

И бабушка...

- Виржиния.

Нет. Наверное, маркиз все же ошибается. Будь я прежней - и эта тяжесть меня раздавила бы.

Интересно, через что прошла леди Милдред, прежде чем стала... собой?

- Нет уж, благодарю покорно. Делайте, что вам угодно. Вспоминайте прошлое, - я сглотнула. Во рту было солоно, губы отчего-то болели. - Ловите призраков, убийц, ищите себе вину и оправдание - но только без меня. Спасибо за беседу, но мне пора. И, да, подарки оставьте себе. Прошу извинить.

Пол качался, как палуба корабля, а стены норовили врезаться в меня. Что за проклятый дом!

- Виржиния, погодите! Простите меня, я...

Почувствовав чужую хватку на своем плече, я резко развернулась и, как учил меня Эллис, ударила - кулаком в горло.

Конечно, не попала.

Конечно, Рокпорт перехватил руку, потянул ее вверх, заставляя меня подняться на цыпочки и, дрожа, как натянутая струна, заглянуть ему в глаза. Не знаю, что он увидел в моих - но это что-то заставило его разжать пальцы.

Я молча развернулась и вышла - сама не заметила, как песком сквозь пальцы просочилась по запутанным анфиладам комнат, коридорам, лестницам и выскочила на порог особняка.

Моросил мелкий дождь. Туман поредел.

Черный автомобиль стоял на прежнем месте, а Лайзо действительно спал, свернувшись клубком на заднем сидении. Я пересекла площадь, наклонилась и постучала кулаком по стеклу, а потом еще и пнула дверцу. Лайзо вскинулся, сонно щурясь. Узнав меня, он быстро выбрался из автомобиля, открыл для меня дверь - да так и замер.

- Леди, простите, коли не в свое дело лезу... Но где накидка ваша? И шляпка с тростью?

- Что? - я словно очнулась от забытья и покачала головою. - Все в порядке. У меня же не одна накидка, да и зонтик-трость есть еще.

- Понятно, что есть. Чай не из наших, не из голодранцев, - тихо отозвался Лайзо, заводя двигатель, и, обернувшись ко мне, вдруг побледнел: - Леди, да на вас лица нет. Что случилось-то? Может, я подсобить могу?

- Нет. Не можете, - я покачала головой, чувствуя, что леденею. - Да и не ваше это дело. Просто езжайте отсюда как можно быстрее.

- Как скажете, - Лайзо с деланным равнодушием отвернулся и уставился на дорогу. Автомобиль наконец-то тронулся с места. - Только, это, леди... Вы зря по дождю-то побежали, у вас теперь все лицо мокрое. Возьмите-ка, - он, торопливо и не глядя, положил мне на колени что-то. - Матушка вышивала, сама, своими руками. Не побрезгуйте.

Я опустила взгляд. На темно-пурпурных юбках лежал белый батистовый платок с нежной зелено-голубой вышивкой. Оливковая ветвь и голубка.

- Верну вам его позже, - невнятно пробормотала я, чувствуя, что горло сдавливает. - Вы очень любезны.

Лайзо, не отрываясь, смотрел на дорогу, словно меня и не было. И, пожалуй, где-то в самой глубине души я ощущала смутную благодарность за это почти настоящее равнодушие.

Дома мне в таком состоянии делать было нечего. Все валилось из рук, смысл документов при чтении ускользал от разума. Промаявшись час, я решилась на крайние меры - поехала в "Старое гнездо", хотя не собиралась там появляться до завтрашнего дня. И, готова поспорить, никогда еще посетители не пили столько кофе, приготовленного собственноручно графиней!

Конечно, не обделяла я и себя.

- Леди, а которая эта по счету чашка? - осторожно осведомился Георг после очередной моей кофейной паузы. - Помнится, еще с полгода назад вы постоянно жаловались на сердце...

- Пустяки, - я улыбнулась. Судя по тому, как закашлялся Георг, беспечность удалась мне плохо. - Здесь больше половины молока. Это совершенно безвредно.

- Разумеется, разумеется, - ворчливо откликнулся он.

О Рокпорте Георг не стал спрашивать, к счастью. Но, так или иначе, мысли мои крутились вокруг сегодняшней встречи. Я уже сожалела о своем поведении. Вряд ли маркиз желал причинить мне боль. Так стоило ли хлопать дверью и гордо отказываться от подарков?

Впрочем, драгоценности я не смогла бы принять в любом случае.

"Как все сложно и запутано, - крутилось в голове невеселое. - Куда там расследованиям Эллиса..."

Вечером еще оставалась смутная надежда, что на следующее утро ко мне вернется прежнее самообладание и я придумаю, что делать дальше. Увы, она не оправдалась. В первую очередь потому, что за целую ночь глаз я так и не сомкнула.

Утро встретило меня головной болью и посыльным от маркиза Рокпорта. Даже не знаю, что было хуже. Но посыльного, по крайней мере, можно было отправить обратно - с нераспечатанным конвертом и неоткрытой коробкой. А против дурного самочувствия я знала лишь одно безотказное средство - работа, работа, работа.

Около пяти вечера я отправила Эллису записку, интересуясь ходом расследования. Лайзо привез ответ сразу же. На обороте моего послания было написано лаконичное: "Занят". Сердце кольнуло неприятным чувством: вдруг детектив боится теперь говорить со мною, чтобы не навлечь на свою голову гнев маркиза?

Словно угадав мои мысли, Лайзо отвернулся и произнес в сторону тихо, словно бы обращаясь к самому себе:

- Ну и бардак в том Управлении! В доме для скорбных умом и то порядка больше. Все бегают-бегают, пишут-пишут, бумагу зря переводят. А всего-то большой чин с проверкой приехал, эка невидаль... Леди Виржиния, мне вас здесь дожидаться или позже приехать? Если позже, то к которому часу? - добавил он почтительно, обернувшись.

- Подождите тут, в кофейне, - подумав, приказала я.

Остаток дня тянулся мучительно медленно. Мне порою казалось, что вот-вот я упаду и засну прямо посреди зала. Но стоило, к примеру, подняться наверх, в комнаты Мэдди, и прилечь на диване, как сонливость исчезала, а тягостные мысли наваливались с новой силой.

- Это вам, наверно, шум мешает, - сочувственно откликнулась миссис Хат на мои сетования. - Вы поезжайте в особняк, леди Виржиния. Сегодня дождь, гостей немного, в одиннадцать и так, и этак закроемся. Чего вам себя мучить?

Довод был разумный. Однако даже дома сон не шел ко мне. Мешало абсолютно все - будто бы слишком жарко натопленная комната, неумолчный шелест унылого осеннего дождя, призрачный запах табачного дыма... В половине первого я не выдержала и поднялась; побродила немного по комнате, думая, не послать ли Магду за снотворным в аптеку, но потом просто накинула на плечи шаль и спустилась в гостиную.

Дом спал. Ни возни на кухне, ни топота в комнатах для слуг - почти совершенная тишина, оттененная лишь шепотом дождя и тиканьем старинных напольных часов. Как сомнамбула, я несколько раз обошла гостиную по кругу, а потом меня потянуло на улицу. Вспомнился липкий, удушливый сон о тропическом острове и море, о художнике и его загадочном госте. Уснуть снова мне тогда помог свежий воздух. Отчего бы не выглянуть на улицу сейчас?

Окно высветила вспышка далекой молнии. И - бесконечность спустя - глухо заворчал гром, как большой, не вовремя разбуженный зверь.

...Я выскочила на порог, как была - простоволосая, босая, в одной шали, накинутой поверх пеньюара.

Дождь меня оглушил.

Холодный, обволакивающий, всепроникающий, он просочился, кажется, до самого сердца. Легкая ткань быстро промокла и облепила ноги; плотная шаль медленнее вбирала воду, но зато и тяжелела с каждой секундой, и через минуту мне уже казалось, что мои плечи укрывает не одна, а целый десяток шалей. Ветра почти не было, словно и его дождь загнал в какую-то подворотню, как бродячего пса. Безлюдная площадь перед особняком замерла в безвременье. Дома выглядели покинутыми триста лет назад; черные окна слепо глядели в серую хмарь; вода смыла с города человечьи запахи, оставив лишь речную сырость, затхлый каменный холод, кисловатость земли и резковатое, пряное благоухание палых листьев.

Дождь шептал о чем-то неумолчно - и в этом шелестящем звуке растворялись мысли, абсолютно все, оставляя меня опустошенной. Или обновленной? Это было похоже на колдовство. Я уже и не помнила, что мучило меня всего час назад.

- Не боитесь, что вас кто-нибудь схватит, леди?

- Уж скорее я что-нибудь подхвачу. Простуду, например, - ворчливо, как Георг, откликнулась я. - Что вы здесь делаете, мистер Маноле?

- Мать навещать ходил, вернулся вот, - просто ответил он и шагнул ближе - так, что теперь можно было его видеть, а не только слышать. - А вы, леди?

Я промолчала, чувствуя себя донельзя глупо. Лайзо был одет по погоде - плащ с капюшоном от дождя, сапоги. А я... Мне совершенно некстати лезли в голову мысли об этикете и правилах поведения для благовоспитанных леди... Конечно, нет никакой уверенности, но наверняка там был пункт о том, что графиня не должна представать в мокром пеньюаре и потрепанной шали перед посторонними мужчинами.

- Мне... - начала я - и осипла разом. Щеки обожгло смущением.

Но Лайзо ответил неожиданно мягко и деликатно, тем тоном, каким говорят очень-очень хорошие врачи - или священники по призванию.

- Вам не спится?

Я кивнула, кутаясь в промокшую шаль, и запоздало сообразила, что жеста Лайзо может и не увидеть.

- Да. Бессонница, ничего особенного.

- Ничего особенного, значит, - задумчиво произнес Лайзо и шагнул еще ближе. Я отступила к двери. - А что ж вы тогда второй день места себе не находите? И сегодня, вон, чуть в кофейне не упали. Разве ж это хорошо?

- Плохо, - легко согласилась я, нашаривая дверную ручку. Лайзо стоял уже слишком близко, и даже не по меркам этикета - по моим личным ощущениям. - Завтра же пошлю Магду в аптеку за снотворным. Мистер Маноле, что вы де...

Лайзо бесцеремонно, будто с какой-то лавочницей имел дело, положил мне руку на шею, кончиками пальцев касаясь той самой бьющейся жилки. Я обмерла от подобного вопиющего нахальства. Но в следующую секунду Лайзо уже отступил.

- Так вот в чем дело, - произнес он со странным удовлетворением. - Леди, полно вам на холоде стоять, - распахнув дверь, Лайзо осторожно подтолкнул меня к проему. - Присядьте тут на минуточку, ладно? Я тотчас вернусь, одна нога здесь, другая там. Только подождите обязательно!

И был таков.

- Мистер Маноле? - тихо окликнула его я. - Святые небеса... И что с ним делать?

Только оказавшись в теплом холле, я поняла, насколько замерзла на улице. Ноги у меня с трудом гнулись от холода. Едва-едва доковыляв до лестницы, я тяжело опустилась на ступени и стянула с плеч пропитавшуюся водой шаль. Попыталась отжать - и на полу появилась солидных размеров лужа. То-то Магда утром обрадуется!

Разумеется, о том, чтобы дожидаться Лайзо, и речи не было. Но само собой получилось так, что пока я управилась с шалью, прошло с добрых четверть часа, и несносный гипси успел вернуться. Да не просто так, а со свечой, стаканом какого-то отвара и маленькой серебряной баночкой, похожей на табакерку.

- Ну-ка, выпейте, - Лайзо протянул мне стакан. - Не бойтесь, это травы вроде тех, что мать вам давала. Она мне рассказывала, что с вами, леди было. Ну же, не бойтесь... Али хотите еще ночь промаяться?

Доверять Лайзо у меня не было ни единой причины. Однако лекарство Зельды когда-то действительно помогло... "Не отравит же он меня, в конце концов", - разозлилась я на себя и быстро выпила отвар. Вкус и впрямь был знакомый - похоже, Лайзо не обманывал.

- Вот и славно, вот и славно, - разговаривая со мной, как с маленьким ребенком, нахальный гипси забрал стакан и поставил его на ступень ниже, а затем отвинтил крышку у загадочной "табакерки". Сильно запахло лавандой и еще чем-то цветочным. Жасмин? Нет, не совсем похоже... - А теперь протяните-ка левую руку, - я подчинилась машинально. - Да левую же! - Лайзо беззвучно, как Мэдди, рассмеялся и сам взял мою руку. Перевернул ее ладонью вверх, зацепил из "табакерки" прозрачной мази и принялся осторожно втирать ее мне в запястье против часовой стрелки.

Одурманенная бессонницей и дождем, я наблюдала за этим действом с глупой улыбкой.

- Что это?

- Это для сна, - туманно ответил Лайзо. Голос у него был довольный. - Сам делал, не бойтесь, лучше бальзама во всем Бромли не сыскать. Ну-ка, теперь на виски...

Отступать было как-то глупо. К тому же Лайзо не стал затягивать неловкий момент - быстро коснулся висков скользкими пальцами, словно рисуя букву или символ, а потом поднялся на ноги.

- Идите спать, леди, - странным голосом произнес он. Волнуется? Отчего бы? - Ежели еще беспокоиться будете или уснуть не сможете - скажите мне. Я не хуже матери травы знаю, а кой-что у меня и получше выходит... А вы идти-то сможете? Или вас понести?

- Ну, это уже слишком, - деланно возмутилась я, хотя сейчас чувствовала только усталость - никакой злости. - Благодарю за заботу, мистер Маноле, но в своем доме я вполне могу ходить сама.

- Ну, как знаете, - в словах Лайзо мне послышалось сожаление. - Вот, держите еще, а то по темноте упадете, а я виноватый буду, - он отдал мне свечу. - Доброй ночи!

Хотя я внимательно проследила за тем, чтобы Лайзо ушел в крыло для слуг, и лишь потом поднялась по лестнице, меня не оставляло ощущение пристального взгляда в спину. Не злого, не опасного - просто внимательного. И, пожалуй, только это помогло мне дойти до комнаты - не хотелось падать перед невидимым зрителем. А уже в спальне я все-таки вызвала Магду и велела ей принести сухую сорочку и забрать мокрую одежду.

Магда долго причитала и охала - как это так, леди ночью под дождь вышла! - но помогла мне быстро переодеться и лечь в кровать. Свеча так и осталась гореть на столе. Я хотела было подняться и задуть ее - не вызвать же Магду снова - однако сама не заметила, как заснула...

"Надо бы сказать утром Лайзо спасибо", - мелькнула благодарная мысль, однако чаяниям этим не суждено было сбыться. Стало не до того.


Утренние газеты разнесли по Бромли невероятную новость - мистер Уэст арестован по обвинению в подлоге, афере с застрахованной картиной и лжесвидетельстве.


"Бромлинские сплетни"

Выпуск от ... дня ... месяца ... года

Загрузка...