Искусственные связи

Глава 1

Воскресенье в Рёнжи – больной день. Жюльен, сколько здесь жил, всегда старался во что бы то ни стало вернуться домой попозже. С утра и до самого вечера город накрывало беспросветным одиночеством. На пустынных улицах в радиусе двадцати минут пешком не было ни одного открытого магазинчика. Тем, кто отважится-таки выйти из дома, окна офисов намекали, что закрыты не только они, но и весь город. Ренжи напоминал зону отчуждения после ядерной катастрофы. Если бы не шум самолетов, взлетающих из Орли, можно было забыть, что люди существуют. Наверное, в самолетах пассажиры потягивали томатный сок, слушая, как стюардесса называет страну назначения, в которой пляжи спорят за первенство с морем. Жители Ренжи, сидящие по квартирам как затворники, спокойно дожидались, пока сядет солнце и начнется очередная неделя, словно смирились со своим пассивным растительным прозябанием на окраине международного аэропорта. Между ними как бы установился негласный договор: по воскресеньям почти не покидать домов – и никому не приходило в голову нарушить царящие в городе пустоту и безмолвие, дух вечной самоизоляции.

Жюльен жил в Ренжи с восьмого февраля. Расставшись с Мэй – когда она выставила его из квартиры-студии, которую они снимали вместе, – он попытался, хоть и без особой надежды, добиться помощи от родителей. И был прав: без толку. Они пустили в ход одну из фирменных отговорок: ставни надо красить, пришел баснословный счет из-за проблем с сантехникой, у машины мотор сломался … У них всегда был трудный период. Жюльен знал эту их привычку заговаривать зубы, пудрить мозги, оправдывать свой врожденный эгоизм чушью всех мастей. И когда за ужином он рассказал им о положении, в котором оказался, а отец ответил, что при всем безграничном желании никак не сможет помочь ему даже с частичной оплатой аренды, он не нашел в себе сил на праведный гнев. И только заверил, что все понимает. В чем-то даже искренне: он уже не в том возрасте, чтобы обвинять родителей в собственных бедах.

Планомерные обходы сдаваемого жилья вынудили Жюльена отказаться от первоначального замысла не слишком удаляться от улицы Литтре. С его резюме в «настоящем» Париже пределом возможностей была темная каморка с удобствами на этаже, и то с натяжкой. Приходилось принять горькую правду: будучи молодым «работником искусства», он не мог достойно поселиться в столице собственной страны. Каждый вечер горизонт его поисков все расширялся, пока однажды не попалось объявление: в центре Ренжи сдается в субаренду квартира-студия. На тот момент ему казалось, что это временная мера: он перекантуется там дней десять, или месяц, а потом перекочует в пригород поближе, вроде Монружа или Исси-ле-Мулино. Так что он даже не стал обустраивать свое пристанище. «Пристанище», впрочем, не самое точное слово. По духу Ренжи напоминал не пристань, а скорее нейтральные воды. Этакий зал ожидания размером с город.

Десять дней растянулись на три месяца, и Жюльен оставил всякие мысли о переезде. Не то чтобы он чувствовал себя в Ренжи как дома, вовсе нет. Ничто не выразит безразличие и апатию лучше этого городка, зажатого между автострадой, складами и аэропортом. Тем не менее в одном этот город-спутник был ему под стать. Ни слишком провинциальный, ни слишком обезличенный, Ренжи представлял собой не маленький городок, а большой город в миниатюре. Населен он был главным образом офисами, так что кофемашин здесь насчитывалось больше, чем жителей. По этой причине человеческие особи встречались довольно редко. При том что все вокруг тщательно одомашнивалось: взять хотя бы цветы, которые муниципальные власти сажали направо и налево, чтобы повышать комфорт подопечных и занимать престижные строки в рейтингах. Так что Ренжи был местом, где ничего, совершенно ничего не происходит, но где в самом воздухе витает чарующий и нелепый аромат: запах приключений, которые так и жаждут явиться на свет, но ищут отправную точку.

Хотя в тот вечер как раз таки наклевывалась эпопея: впервые за долгое время Жюльен сыграет концерт в одном баре в Пятом округе Парижа, в честь открытия после перерыва. Хозяин заведения Piano Vache Тибо Партен сообщил ему эту великую новость в триумфальной эсэмэске: «Хеллоу, мой дорогой пианист, с радостью спешу сообщить: спустя два года мы наконец поднимаем ставни и возобновляем наши spring jazzy-вечера! Ясное дело, нагрянет много американцев. Так что я подумал забабахать им подборку музыки из фильмов Вуди Аллена, как в старые времена… Как думаешь, успеешь к следующей неделе приготовить композиций десять? Если да, 100 евро тебе ок? Твой друг, Тибо».

Piano Vache располагался на вершине холма Святой Женевьевы, чуть ниже Пантеона, на узкой улочке Лаплас, где каждый вечер оседали тучи отпускников, ищущих приключений. Нужно сказать, что с тех пор, как в 2011 году на экраны вышла «Полночь в Париже», число туристов, которых привлекал этот район, постоянно росло, едва не обогнав Монмартр и Елисейские Поля. Действительно, в фильме Вуди Аллена главный герой, идеалист-американец, которого сыграл Оуэн Уилсон, мечтательно прогуливается по Пятому округу. В полночь, пока он разглядывает фасад церкви Сент-Этьен-дю-Мон, случается чудо: он переносится во времени и оказывается в Париже «безумных двадцатых» вместе с Хемингуэем, Фицджеральдом и даже Пикассо.

С тех самых пор упомянутый фасад воплощает собой парижскую сказку; для каждого, кто приезжает в Париж летом, он теперь – обязательный пункт программы. Каждый вечер десятки туристов закуривают здесь сигарету с трепещущим от адреналина сердцем. Поскольку чуда а-ля Вуди Аллен не случается, они бредут дальше, ища какой-нибудь достойный романа бар. И, на счастье Тибо Партена, заворачивают на улочку Лаплас с настолько узкой проезжей частью, что дома как будто обнимаются у вас над головой. Не успевает сигарета погаснуть, как перед туристами вырастает витрина Piano Vache с арочными окнами и ламбрекеном в стиле ретро. Название заведения на маркизе выполнено в винтажной графике: вдоль края каждого основного штриха идет тонкая линия, отчего надпись как будто пританцовывает. Все больше приходя в восторг, эти «бургеры», как называл их иногда Тибо Партен, заходят в зал с приглушенным светом и стенами, покрытыми нонконформистскими афишами, тут же им уже несут пиво, и до часу ночи Париж превращается в праздник.

Подобно почти всей мировой экономике, Piano Vache жестоко пострадал во время коронакризиса, как и другие магазины, бары, ночные клубы, бистро и рестораны. Череда самоизоляций, их отмена, отмена отмены, комендантский час, обязательные маски, пропуска для прогулок по городу и прочие предписания на фоне полного отсутствия туристов привели к тому, что Тибо Партен был вынужден объявить себя банкротом. Бар стоял закрытым почти два года, пока лицензию не отдали новому владельцу. В эсэмэсках, посланных Жюльену с 2020 по 2022 год, Тибо изощрялся в противоположных, но не взаимоисключающих обвинениях: то накидывался на «болванов в правительстве», то, в минуты бесконечной усталости и смирения, осыпал бранью «чертову корону», «ублюдочный вирус, который портит нам жизнь» и «эту *** болезнь». В приступах злобы он никогда не упрекал пандемию в том, что она убивает людей. Кажется, он больше злился из-за того, что она потопила его бар.

Что, однако, не помешало оптимизму 15 мая 2022 года вновь нагрянуть к нему. Войдя в зал, уже на три четверти полный, Жюльен подумал, что здесь почти ничего не изменилось, если не считать, что стало как будто чище: стены под покровительственно нависающими балками по-прежнему украшали граффити и плакаты с Че, но свет был ярче, а столики сверкали, будто патина грязи и пятен от разлитого спиртного испарилась сама собой. Расставляя партитуры, Жюльен приметил двух-трех зрителей, за которых будет держаться взглядом весь вечер: чтобы через равные промежутки замерять пульс аудитории. Во-первых, столик с американками, которые смеялись на публику и снимали сторис. Чуть дальше – пенсионера с оспинами на щеках, который, глядя в пустоту, заливал в себя пинту пива. Наконец, в углу, по другую сторону зала, пару, ожидающую заказ. Мужчина, очень загорелый, был в кедах и белых брюках. Он старательно держал прямую спину и каждые десять секунд поправлял прическу. Когда его подруга отворачивалась, он украдкой разглядывал ее профиль, робко придвигаясь на пару сантиметров. Очевидно, хотел обнять ее за плечи, но боялся. Девушка беспрестанно поправляла маску – вместо макияжа.

– Ladies and gentlemen, welcome to the Piano Va-a-ache!

Товарищ Партен выдал несколько фраз на английском, пересыпая свою речь ключевыми словами: трижды упомянул French style и Parisian way of life. Жюльен слушал вполуха, думая, существует ли заодно «Parisian way of пилить на электричке, чтобы заработать сотню в китчевом баре». Порассуждав затем о теме вечера, Партен незаметно подмигнул Жюльену: это был условный знак начинать музыку.

Опустив пальцы на клавиши, Жюльен почувствовал, что от вида собственных рук у него начинает кружиться голова. Вот они, широкие и негнущиеся, как лопасти старой турбины, отяжелевшие от скопившейся в них неловкости всех сортов. А если турбина не заведется? Если механизм заржавел? Больше всего его пугал безымянный: в отличие от большого и указательного, этот «палец любви» начисто лишен самостоятельной силы. Он привязан к среднему, как вторая вишенка на том же черенке, заперт в суставе и не может подняться в одиночку, чтобы замахнуться и ударить по клавише как следует. Перестанешь упражняться – и он уже что-то вроде пальца ноги, бесполезный, как сухая ветка. Ну а сам Жюльен – если не считать фортепианных уроков – сколько уже не играл на настоящем инструменте, перед настоящими слушателями? Что, если он потерял сноровку? Жюльен попытался отогнать эту мысль, но было поздно: синдром самозванца вернулся, тут как тут. Уже зашумело в висках. Сердце застучало быстрее, как сбитый метроном. Все пропало, мелькнуло у него в голове, потому что он знал: он моментально теряется, когда боится растеряться.

Take the A-Train никогда не звучит дольше пары-тройки минут, в каком темпе ни играй. Эту пьесу Жюльен знал наизусть. Поначалу пальцы частят трелями, гудят, как свисток паровоза, и лезут на диезы: поезд трогается. Затем медленно вступает вторая рука. Она небрежно кувыркается где-то слева, вдруг прыгает через клавиши и тут же скатывается обратно вниз. Из этих подъемов и спусков вырисовывается хриплая, невозмутимая фраза. Мы узнаем басовую линию, которая будет с нами до самого конца, как шатунный механизм. Правая рука начинает подергиваться. Клавиатуру она принимает за огромный батут. Она взмывает над ней, как паук-скакун, и падает на лапки, избегая неверных клавиш. Между восьмушками успевает зависнуть, свингуя и приплясывая в воздухе вместо выпущенных нот. Если попасть в струю, то пианист забывает про руки и улыбается, глядя в глаза зрителям. Он сел с ними в тот самый поезд «А», и его уже полным ходом несет джазовый вагон, звуки потряхивает, музыка бежит враскачку, а посетители пританцовывают.

Вот только Жюльен никак не мог отогнать роковую навязчивую мысль: не сходит ли его A-Train с рельсов? Еще на вступлении пальцы соскользнули не на ту клавишу и проворонили восьмушку. Никто не заметил, но из-за ошибки он напрягся, от напряжения стал потеть, отчего совсем запаниковал и даже думал остановиться и начать заново. Но инстинкт самосохранения приказал продолжать как ни в чем не бывало. Ему совсем поплохело. Пытка затягивалась, а когда он бросал взгляд на пальцы, ему казалось, что те вот-вот переломают себе кости, объезжая диезы с бемолями, как самые бездарные лыжники на слаломе. Хохот американок добил его, сократив муки. С той секунды ему казалось, что у локомотива вконец сорвало тормоза, и он понесся тараном сквозь все препоны и диссонансы, испустив дух под суровыми взглядами Партена и Че Гевары.

Тем не менее посетители по привычке похлопали, за исключением пенсионера-очкарика, который вздыхал, изображая таинственность. Что до американок, они были явно довольны получившимися сторис. Похоже, только скромная парочка не заметила провала; загорелый парень в белых штанах был слишком занят попытками сближения. Ладони, как пешки в шахматной партии, размеренными шажками приближались к руке его подруги. Та никак не реагировала. Выжидала.

Влив в себя три глотка пива, Жюльен немного очухался. Чтобы справиться с Rhapsody in Blue, нужно закрыть глаза и представить первые кадры «Манхэттена»: над геометричными небоскребами занимается черно-белый рассвет. В антураже стальных фасадов и слепящих неоновых вывесок пешеходы идут на работу, покинув дома. Они спешат, но без суеты, смешиваются на фоне витрин, такси, магазинчиков на первых этажах высотных домов. Нам думается, что каждый несет с собой свои маленькие секреты: романы, тайные свидания. Все бегут навстречу собственным перипетиям, пока солнце играет между домами-башнями в прятки. Огромное здание на углу глотает солнце, как облако: ночь посреди дня. Но вот оно выходит снова, засияв еще ярче, и мечет лучи в океан вязов: Центральный парк купается в его блеске. Затем темп ускоряется, музыка движется дальше, мелькают силуэты. Мелодия обретает устойчивость, и вот уже стемнело.

Ну что, Гершвина он тоже запорол? Публика реагировала по-разному. Американки рассчитались и ушли: не из-за того ли, что он сделал из «Манхэттена» пошлятину, а из Нью-Йорка – Пхеньян? Зато у пожилого мужчины подрагивали плечи. Что до затюканных голубков, они все боялись перейти к делу. В общем, никакой конкретики. Весь оставшийся вечер Жюльен плелся от композиции к композиции, пытаемый сомнениями и нотами. Бесплатные стаканы пива выстроились на пюпитре как дозы анальгетика. В ход шел весь репертуар Вуди Аллена: от «Энни Холл» до «Дней радио», от Сиднея Беше до Ишама Джонса, от «Разбирая Гарри» до Кармена Ломбардо. Время текло, бар понемногу пустел в ритме джаза, и, каждый раз, когда кто-то просил счет, Жюльен чувствовал свою вину.

Глава 2

Будь Сержу Генсбуру в 2022 году двадцать восемь, стал бы он играть в баре Piano Vache, чтобы дотянуть до получки? Ужасался бы так же от мысли, что потерял сноровку? Стал бы пить стакан за стаканом, чтобы заглушить страх? Вскочил бы из-за пианино, точно выпущенный алкоголем черт из табакерки, оскорбленный атмосферой этого чистоплюйского бара, где зажатая публика теряет интерес, не успеешь моргнуть? Жюльен всерьез задавался этими вопросами, пока ехал в ночном автобусе назад. Каждый раз, когда он думал над своим положением, ему невольно вспоминался Генсбур. До Ренжи оставалось еще остановок десять, но ответ и так колол глаза: Генсбур умер уже тридцать лет назад, и вместе с ним канул в небытие целый музыкальный пласт. Обугленные песни падших аристократов, ранимых пьяниц, образованных лодырей, одержимых классиками. Та музыка, писанная вручную, была на ты с Брамсом и Бетховеном и воскрешала их по щелчку пальцев, пуская водить хороводы в эпатажной пляске смерти. Музыка, под которую не потанцуешь, музыка, под которую надломленные голоса отказываются петь, разве что через силу, будто им тяжело взять ноту, тяжело пробиться из похмельного горла, где они мариновались еще до первой стопки. Петь? У Генсбура были дела поважнее. С наждачкой в горле, растрепанными до хрипоты связками, он мысленно затворился в XIX веке, откуда Гюисманс с Рембо нашептывали ему первые, уже проникнутые сюрреализмом строки, и порой сходился с ними на дне покинутости. Его рот, не нарушая поэзией композиторской традиции, открывался, выдавая текст поверх нот, как говорящее ухо.

Так что сказал бы Генсбур? Что бы он посоветовал? Продолжать играть по барам, пока однажды не выстрелишь? Пописывать свои песни в уголке, в надежде, что какая-нибудь станет хитом? Подстроиться под нынешние вкусы, податься в рэп, в поп, позаимствовать пару-тройку идеек у сегодняшних звезд? Или, наоборот, упорствовать в своих закоснелых вкусах? Признать на тысячу процентов, что ты несовременен, что ты миллениал, живущий вчерашним днем, молодой, но уже старомодный начинающий музыкант? Объявить себя проклятым поэтом, которому не грозит слава? Попробовать засветиться через какой-нибудь хайповый скандал? Или же решить, что ты – просто Жюльен Либера? Да, Жюльен Либера – музыкант с блестящей подготовкой, который робеет перед партитурами, как несчастный выскочка. Гордость консерватории, уже семь лет тянущий лямку на дерьмовой работе в ИМД, Институте музыки на дому, – конторе, полностью соответствующей своему прозвищу: «музыкальный Убер». Самозанятый, предоставляющий услуги «дипломированного пианиста и педагога» частным лицам, которые в конце занятия оценивают его на сайте. Учитель, который, несмотря на 4,8 звезды, не может выставить за дверь своих дубоголовых учеников. Гиперактивный холерик, утомленный электричками и тупой работой. Тот, кто живет в пяти минутах от международного аэропорта и не путешествует. Тот, кому под тридцать, но кто застрял в студенческой жизни. Тихоня, который считает себя певцом и никогда не танцует. Холостяк, который не вылезает из воспоминаний об упущенных отношениях. Фальшивый денди, наизусть знающий Баха, но одевающийся в H&M по скидке. Трус с манией величия, поклонник устаревших форм и давно погребенных идолов, тщетно пытающийся выдать это старье за авангард. Неуверенный гордец, мечтатель, не способный на сильное чувство, весь с головы до ног в дипломах, комплексах, сомнениях и уже затухающих амбициях.

Ночной автобус обогнул Вильжюиф. Чтобы убить время, Жюльен пролистал непрочитанные эсэмэски. Накануне ему пришло сообщение от Ирины Элеванто, координатора от ИМД: «Здравствуй, Жюльен! Ты забыл отметить в своем профиле летний отпуск. Ты не мог бы сделать это как можно скорее? В противном случае возможны недоразумения при бронировании. Спасибо! Твой координатор Ирина». Поскольку он не ответил, она повторила отправку в 14:28, потом в 16:44 и даже в 19:59, за минуту до выхода из офиса. За последние несколько остановок Жюльен набросал ответ с объяснениями. «Дорогая Ирина, – начал он вежливо, – нет, это не ошибка: я не планировал уходить в отпуск этим летом. Спасибо, что побеспокоились и хорошего вечера, ночи или утра. Жюльен».

Ну вот, подумал он, отправляя сообщение: теперь его дерьмовое лето закреплено официально. Двадцать восемь лет – тот возраст, когда над судьбой уже начинает застывать печать, когда она схватывается, как лава, смыкается над головой, ловя людей в западню их наклонностей. Нынешний день завершался так же бессмысленно, как предыдущие: в спорах усталости со скукой.

Но было и другое сообщение. За несколько часов до концерта в Piano Vache ему впервые за много недель написала Мэй. Наводя порядок в их бывшей квартире, она нашла кое-какие его вещицы, и предлагала за ними заехать. Прочтя сообщение, Жюльен пообещал себе, что скажет нет или ничего не ответит, словом, отправит ее в игнор. Но через сорок минут обещание было забыто, а он стоял у подъезда дома 26 по улице Литтре. Он заметил, что его фамилию у кнопки домофона она уже закрасила, и ему стало не по себе. Под «Карпантье» на месте «Либера» расплывалось чернильное пятно: теперь и не догадаться, что здесь когда-то что-то было. Он позвонил. Раз, другой, третий. Ничего.

Жюльен вдохнул поглубже, усиленно стараясь ни о чем не думать. Главное – не попадаться в ловушки Мэй. К слову, раз уж на то пошло: совсем не факт, что она откроет. А вдруг она нарочно выбрала день, когда ее не будет дома? А вдруг откроет кто-то из ее подруг? Или еще хуже: вдруг подругой окажется мужчина?

– Да? – доносится из домофона запыхавшийся голос.

Это она. Жюльен назвал себя, и снова повисла тишина, как будто Мэй выбирала, как лучше отреагировать, пока не остановилась на кисловато-приторном ворчании.

– Так это ты трезвонил? Я была в душе, – прибавила она с упреком, замаскированным под пояснения. – Ладно, сейчас оденусь и открою.

Прежде чем повернуть к лифтам, Жюльен осмотрел себя в зеркале холла. Вылитый ходячий труп, с бледными кругами под глазами и усталым взглядом. По крайней мере, Мэй не подумает, будто он прихорашивался. Правда, присмотревшись, он заметил в уголке правого глаза корку – признак утренней спешки. Он убрал ее пальцем и направился дальше. Но вместо того, чтобы нажать кнопку лифта, сделал пару шагов назад, к зеркалу, и окинул себя взглядом.

Зеркало отражало не только холл, но и брусчатку улицы Литтре. Справа внизу виднелся угол первых ступенек лестницы, покрытой турецким ковром, на котором будто цвели восточные цветы. Отражаясь в зеркальной поверхности, они словно отделялись от основы, по которой были вышиты. Чем дольше в них вглядываться, тем отчетливей делалось впечатление, что лепестки раскрываются. Округлые, воздушные, они будто увеличивались в размерах, становясь объемными. И вдруг возникал целый пейзаж из цветов.

Это зеркало и эти цветы обрели такую важность именно из-за Мэй. Без нее Жюльен едва бы их заметил. Но существовала фотография, сделанная тем утром, когда они впервые вошли в дом 26 по улице Литтре. Они спускались из квартиры-студии после встречи с хозяином. В восторге от предвкушения совместной жизни, они остановились в холле у выхода. Начиналась новая страница их отношений. Они знали друг друга меньше полугода, и вот решились на этот шаг. Еще пара недель, и свидания в кафе, встречи в метро на полпути от дома каждого, секс в туалетах баров, ночные эсэмэски останутся позади – как, возможно, и приступы ревности, и прочие размолвки. Все эти привычные вещи скоро сменятся другими заботами: заказать мебель, устроить новоселье, распределить домашние обязанности, научиться гладить, собирать стеллаж, обустраивать быт – и множество прочих, прозаических, но волнующих мелочей, которые входили в их жизнь здесь, на пороге нового дома.

Но пока они просто прохаживались по холлу многоэтажки. Зеркало висело перед ними как свидетель неведомого будущего, от которого кружилась голова и рождались все новые вопросы.

– Смотри, какие мы красивые! – воскликнула Мэй, указывая на отражение.

Перевод: нужно увековечить момент, то есть сфоткаться и выложить в Сеть. Жюльен мысленно вздохнул. Этот ритуал мог длиться часами, а он чувствовал острую потребность снять напряжение за кружкой пива в ближайшем баре. Но, не желая устраивать сцену, покорно смирился. Пока она извлекала из ножен айфон, он приобнял ее, как делают пары, чтобы показать, как они счастливы, и собрать побольше лайков.

– Приготовься: раз, два, три …

Вышло не очень – ракурс был выбран неудачно. Селфи в зеркале – искусство и правда тонкое: если держать телефон прямо напротив зеркала, он займет весь кадр; чтобы он не заслонял лиц, нужно держать его слегка под наклоном, где-то у подбородка. Будучи перфекционисткой, она решила переснять.

Вторая попытка. Теперь проблема была уже не в положении камеры, а в позе Жюльена, которую Мэй сочла слишком вялой.

– Положи руку мне за бедро, – велела она, – иначе непонятно, что мы неразлучная пара.

Он подчинился приказу. Третья попытка и третье препятствие.

– Улыбка, – сказала она с легкой досадой. – Слишком она у тебя натянутая: ты же не восковая статуя! Расслабься. И вообще, не обязательно улыбаться. О, придумала! Наклони голову и смотри в камеру, чтобы побольше тени во взгляде.

Потом была четвертая попытка («Лицо слишком серьезное»), затем пятая («Сдвинься капелюшку влево»), двенадцатая, пятнадцатая и так далее, пока не получилось идеальное фото.

– Ну вот! – воскликнула она наконец. – Шедеврально! Видел, какие мы красивые?

Да, они были прекрасны, особенно она. На ней был черный пиджак и такая же блузка; по плечам водопадом струились светлые волосы. У Жюльена, слева, вид был мечтательный. Задумчивый взгляд, рубашка чуть расстегнута – он отдаленно напоминал Мишеля Берже, только без его шевелюры. Портрет и правда удался: выглядел как настоящее отражение, как будто телефон слился с зеркалом, а оно превратилось в огромный экран, запечатлевший смотрящие в него лица.

Мэй тем временем старательно делала из селфи «конфетку». Ни на что не отвлекаясь, она с головой ушла в последние приготовления перед публикацией поста. Пальцы с безумной скоростью проверяли возможности платформы. Настройки освещенности. Цветокоррекция. Эффект тилт-шифт. Работа с тенью. Выбор фильтра. И, наконец, подпись: самая трудная часть.

– Ты за «Бонни и Клайд» или лучше «Подельники»?

– Бредово немного, нет? И вообще, – добавил он, скрывая нетерпение, – не хочешь сесть где-нибудь и спокойно все обдумать за стаканчиком?

Мэй была согласна: подпись нужна получше. Она загуглила: «красивые романтичные таинственные фразы». Ее затянул сайт с подборкой цитат о любви. Эту антологию алгоритм составлял по ключевым словам («чувства», «страсть», «желание»), в результате чего александрийский стих Расина или Бодлера соседствовал с юморесками Пьера Депрожа: «В любви, как в картах: если нет партнера, вся надежда на хорошую руку». Мэй целую вечность крутила перед собой хоровод изречений, пока наконец не заметила подходящее: «Страсть – это лишь предчувствие любви, лишь тоска страждущей души по бесконечности. Оноре де Бальзак». Теперь она наконец-то могла явить зеркальное селфи миру. Все официально: этим фото Мэй Карпантье (@may_crptr) уведомляла сто тридцать семь своих подписчиков, что 27 июня 2017 года она была влюблена в отражение их пары.

Пять лет спустя и лестничная клетка, и восточные цветы оставались на прежних местах. Однако волосы у Жюльена успели отрасти, усилив сходство с Мишелем Берже, а у Мэй прибавилось – сильно прибавилось – подписчиков. Правда, зеркало опустело. В нем теперь ничего не отражалось. Селфи против симулякров. Фотография против призраков прошлого. По сути, вся история их отношений свелась к тому же: к победе тени над изображением и ночи над тенью.

Глава 3

– Семь этажей за десять минут! Ты что там, в лифте заснул?

Дверь в квартиру-студию была приоткрыта. На пороге Жюльен едва не споткнулся о коробки с вещами. Мэй, стоя в другом конце комнаты, курила. На голове – тюрбан из полотенца, как будто она одевалась в спешке. Он машинально отметил, какое на ней платье. Короткое, приталенное, со странным рисунком: перепутанные бежевые веревки, которые от колыханий синего муслина сплетались в узлы и расплетались. Странный наряд для воскресного дня, подумал он. И вообще – странный стиль, совсем не тот, к какому он привык. Но вскоре он понял, или убедил себя, что понял, что именно Мэй сообщала ему платьем: она сменила образ, она теперь другая, страница перевернута. Вдобавок она даже не потрудилась нормально поздороваться. Не глядя ему в глаза, даже не повернувшись в его сторону, она старательно затягивалась сигаретой. Когда та дотлела, Мэй раздавила окурок о железную решетку перил, перегнулась и кинула его на улицу. И, желая поскорей покончить с разговором, сразу перешла к сути, как будто это Жюльен заставил ее ждать.

– Вот, – она указала на журнальный столик у дивана. – Я собрала твои вещи. Тут вроде бы все: учебник по фортепиано, ноты Хорошо темперированного клавира, наушники, карточка медстраховки.

Жюльен притворился, что разглядывает вещи. По одной сложил их себе в портфель. Стоящая поодаль, возле панорамного окна, Мэй лицом всячески выражала нетерпение. Тихонько покусывала губы, постукивала ногой, странным, почти яростным жестом закурила новую сигарету… Было совершенно очевидно, что ей не терпится поскорее его выставить. Требовалось срочно что-то придумать. Если он ничего не предпримет, сцена кончится так же, как началась: с чувством упущенной возможности. Потому он рискнул.

– Скажи, Мэй, – начал он с притворной небрежностью, – ты не против, если я сделаю себе кофе? У меня все утро были занятия, так что я еле на ногах держусь.

Неприкрытая уловка. Кофеен в этом районе полно: только перейди улицу. Но отказать Мэй не решится. Как он и задумывал, она затушила сигарету, оставила-таки свой пост у окна и прошла с ним в кухонный угол. Пока жужжала кофемашина «Неспрессо», Жюльен чувствовал, что у него отрастают крылья: наконец-то он перехватил инициативу. Он дома, в квартире, где они прожили почти пять лет, и уйдет, когда сам пожелает. А до той минуты больше не даст себя унижать девушке, которая выживает его отсюда. Жюльен видел только один выход: если все пропало и Мэй нарочно молчит, нужно загнать ее в угол.

– Раз уж мы тут стоим, у тебя сигаретки не найдется? – спросил он тоном «я-играю-в-простачка».

– Ты теперь куришь?

– Конечно нет. Но, – продолжал он в притворно наивном порыве, – вероятно, я вижу тебя в последний раз. Чем не повод для первой затяжки?

Как он и думал, Мэй поморщилась на словах «последний раз» и еще сильнее – на слове «первой». Она сделала вид, что не расслышала его слов, и протянула ему сигарету. Он выждал, прежде чем прикурить. По его прикидкам, если затягиваться как можно медленнее, у него будет еще минут пять-шесть, прежде чем проститься навсегда. Чего он надеется добиться за время этой отсрочки? Что она передумает расставаться? Что поцелует его в порыве страсти? Что расплачется и станет просить прощения? Что оскорбит его, вывалит все, что накипело? Или, как обычно, ничего не произойдет? И этот короткий тайм-аут лишь оттянет миг, когда расставание станет окончательным? А может, ему просто хочется постоять с ней рядом, пока тлеет его единственная в жизни сигарета?

– Скоро переезжаешь? – спросил он, показывая на коробки.

– В сентябре. Но я на три месяца уеду из Парижа, поэтому собираю вещи.

– И куда едешь? – продолжил он, решив и дальше засыпать ее вопросами.

– Прости, конечно, но с какой стати я должна сообщать тебе новый адрес? К чему ты вообще клонишь?

Всего четверть сигареты, а с запретных тем уже слетели печати. Миссия выполнена.

– Не хочу тебя задеть, – заговорил Жюльен мягче, еще добавив в голос простодушия, – но я просто поинтересовался, куда ты собралась ехать. Но если мне ничего нельзя спрашивать… Или ты вдруг решила, что я помчусь на край света тайно следить за тобой? Тогда это у тебя какие-то не те мысли. Тут уж я ничем не могу помочь. Впрочем, не волнуйся: даже если бы это и пришло мне в голову, я все равно на мели. Из-за переезда.

Указать противнику на его собственные противоречия и под конец решающим выпадом вызвать в нем чувство вины. Неотразимая комбинация. Мэй чуть отступила. Она сняла с головы полотенце, обнажив каре светлых волос. Ее черед закуривать.

– Для твоего сведения, я проведу лето в Нью-Йорке. С одним молодым человеком по имени Себастьен, – выговорила она с ухмылкой, замаскированной под вздох.

Нью-Йорк и Себастьен. Город, куда они в последний раз ездили вместе, и человек, который займет его место. Какая новость хуже? С одной стороны, Нью-Йорк … Они отправились туда два года назад, как раз перед первой самоизоляцией, встречать Рождество в молодежном хостеле-общежитии «Вандербильт»: 60 долларов за ночь в общей спальне с душем на этаже. О, он прекрасно помнит те бесконечные прогулки, те вечные споры с утра до вечера! Музеи и бары, которые они обходили в ритме ссор. Районы, которые осматривали, параллельно исследуя территорию своих разногласий. Мэй наскучило общество простого трудяги, считающего гроши, ей надоело постоянно искать компромиссы между серьезными запросами и скромными средствами – и прочее, и прочее, одно к одному, и, главное, всё ни к чему – одни пустые надежды и смирение. Его уже не устраивало, как она смотрит на него свысока, тем самым втаптывая еще ниже, как тянет из него силы бесконечным валом упреков и противоречивых требований, как выставляет виноватым в ее собственных разочарованиях, как навьючивает на него свои неподъемные фантазии и душит, ради того, чтобы самой дышать полной грудью. Так, в перерывах между спорами и конфликтами, ссорами и примирениями, вкраплениями любви и воплями ярости, сексом и перепалками, оба давали обещания, которые нельзя сдержать: по возвращении в Париж Жюльен сразу попросит повышения в Институте музыки на дому, попробует устроиться в оркестр, а Мэй снова станет ему доверять, и оба научатся смотреть на жизнь с надеждой. Конечно же, эти клятвы утонули еще в прибрежных водах Нью-Йорка: из-за эпидемии и взаимного отдаления.

Странно, но больше всего его возмутило другое слово – «Себастьен». Хотя, с точки зрения здравого смысла, в нем не было ничего невероятного: если у Мэй появился приятель, то по всем законам логики он должен быть конкретной личностью. Так что зовись он Себастьеном, Петером или Джоном Эманюэлем, это бы ничего не изменило. Мелочь – как вздрогнуть посреди землетрясения. Но эта дрожь привела его в куда большее негодование, чем само землетрясение, и он ничего не мог с этим поделать. Почти как в том фильме «Оскар» с Луи де Фюнесом, где его герой, узнав, что дочь беременна, вскрикивает: «Только не это! Только не говорите, что назовете его Блезом!» В двенадцать лет Жюльен ухахатывался над этой сценой: как будто именно имя Блез стало последней каплей, переполнившей чашу недоразумений, путаницы и вздора. А теперь, оказавшись ровно в том же положении, он понимал, что Луи де Фюнес отнюдь не переигрывал, изображая чувства своего героя. Плохая новость – это одно; но, когда знаешь, что у этой плохой новости есть конкретное имя, что она существует не только умозрительно, а укоренилась в этом мире как предмет – тогда ясно, что шокирует сама ее реальность и это совсем другое.

– Нью-Йорк? Могла бы хоть что-нибудь новое выбрать, – сказал он, скрывая главную причину своего возмущения.

– Представь себе, я ничего не выбирала. К тому же ты очень-то не стремился мне помешать, – парировала она, и дым окружил ее губы ореолом.

На этот счет возразить действительно было нечего. Вот уже три месяца, как она его бросила, а он все это время молчал как покойник. Ни малейших поползновений вернуть ее: ни сообщений, ни пламенных писем, ни предложений обсудить все за бокалом, ни попыток вызвать ревность, ни даже пьяной эсэмэски с проклятиями. Ничего: он просто молча исчез. Не то чтобы Жюльен перестал о ней думать, злился или похоронил все надежды завоевать ее снова – не в этом дело. Просто всякий раз, когда он собирался как-то объявиться, от самой мысли сделать шаг ей навстречу он уставал заранее. Пришлось бы бороться, цепляться, выслушивать и убеждать, обсуждать прошлое и будущее и источать энергию и ликование, как во времена их первых свиданий. Все должно было снова стать ярким, как тогда, а яркость спонтанно не возникала. У него внутри все как будто слиплось в какую-то пассивную глыбу. Мэй его бросила – ей и флаг в руки. А он, со своей стороны, будет готов к любому исходу: предложит она встретиться или потеряет его из виду, позовет или сотрет, забвение выберет или тоску. Вся история их отношений, в сущности, сводилась к этой нерешительной позе: все пять лет оба ждали, что другой наконец перестанет ждать. Бежали дни, и ожидание стало задавать фон и ритм их отношениям. Слепое, бесцельное, беспредметное. Требующее таких перемен, что ни одному событию его не утолить. Зияющее ожидание – так ждут до смерти. Жюльен с Мэй любили друг друга. И вот они смотрели, как их любовь скучает у них на глазах, пока предстоящее не скукожилось до мига, а будущее – до пустоты.

Четыре месяца спустя ожидание дало плоды. Они стояли друг перед другом, в антураже коробок с вещами и уже погасшей сигареты.

– Ну а ты? Что будешь делать летом? – спросила она наконец, когда он уже собирался ставить чашку в раковину.

– Ничего особенного, – ответил он сухо. – Во всяком случае, никуда не еду.

– Но планы есть?

– И да и нет … Недели две-три назад я начал работать над альбомом. Пока это только наброски, но я сочиняю слова для песен, составленных из фрагментов мелодий Баха. Название альбома – «От Баха до наших дней», отсылка к знаменитому учебнику по фортепиано. Если кратко, пытаюсь совместить классику и музыку для широкой публики. Я уже давно вынашиваю этот проект. Но теперь рассчитываю засесть за него как следует.

Зачем он это сказал? К его историям с альбомами Мэй всегда относилась недоверчиво. Точнее, поначалу она в них верила, пока верил сам Жюльен, сочиняя бессонными ночами первые песни, не сомневаясь, что они кого-нибудь заинтересуют. Но поскольку этот кто-то, судя по всему, не существовал в природе, Мэй постепенно разуверилась. Чем больше Жюльен упорствовал, чем сильнее забрасывал карьеру пианиста ради своих набросков, тем больше она раздражалась, глядя, как он тонет в своей одержимости. Она пыталась кое-как вернуть его к действительности. Как-то вечером, когда Жюльен ругался из-за очередного отказа, она почти наорала на него: «В конце-то концов, – злилась она, – неужто тебе еще не надоело, чтобы забить на все на это? Продюсерам ты не нужен, может, они ошибаются и вели бы себя по-другому, будь у тебя связи, но пока все так, как есть: они не видят в тебе творческого потенциала. И, кстати, не исключено, что они правы. Певец – тот выкладывается на сцене, прыгает, ширяется, руками машет, кайфует от того, что заводит толпу. С чего ты так упрямо хочешь стать Генсбуром современности? Ты не способен говорить о собственных переживаниях! Я ни разу не слышала, чтобы ты играл хоть что-то, кроме классики с джазом. Нет, честно, – кончила она, как бы вынося вердикт, – лучше подыщи место, которое тебе подходит. Оркестр в филармонии … Консерватория … Церковный хор …»

– Вот как? И о чем же будут песни? – спросила она, вероятно, чтобы убедиться, что его проект никак не связан с их расставанием.

– Точно не знаю, наверное, обо всем понемногу, – подытожил он суховато, чтобы свернуть с темы, а главное, чтобы не пришлось раскрывать настоящего названия его будущего альбома: «Вместе и порознь».

Мэй колебалась, не закурить ли новую сигарету, но в последний момент раздумала. Провожая его до двери, она замедлила шаг. Жюльен почувствовал, что она хочет что-то сказать, и не решается. Стоя на площадке, он смотрел на нее, не прерывая молчания. Платье на ней и правда было необычное: нарисованные канаты сплетались, сбегали и поднимались вдоль швов, завораживая. Они вились лианами, и казалось, что они движутся, опутывая все тело. Чем больше они путались перед глазами Жюльена, тем настойчивее Мэй молчала. На миг ему показалось, что еще чуть-чуть, и ее губы, а затем и все лицо сведет в оскале. Ничего не случилось. Лифт приехал, и его двери сомкнулись.

Глава 4

«Вместе и порознь». Ничто не выражало взгляда Жюльена на мир точнее этой фразы. Это заглавие явилось ему посреди бессонной ночи как вдохновение, когда их пара доживала последние дни. Мэй, раскинувшись звездой на другой половине кровати, спала без задних ног. Она была чертовски красива, когда не позировала. Почти детской красотой – то есть никак не связанной с сексуальностью. Что ей снилось? Из каких мыслей сплетались ее грезы? Не узнать, – должно быть, там целый мир, один из многих миров: материк памяти с нечеткими контурами, бездонный колодец, где блуждают смутные запахи и зашифрованные образы, вселенная, наконец, полная комет и утраченных сокровищ, не выразимых словами. Подумать только, что Жюльен пять лет делил с ней постель, и ни разу ему не пришло в голову понаблюдать за ней, когда она спит. Теперь, когда она не могла его слышать, как много он хотел ей сказать, сколько слов, которые улетучатся с приходом дня. Можно ли расстаться со спящей женщиной? А остаться с ней, когда она откроет глаза? Но именно так и шла их жизнь: в темноте они бок о бок, в своих разрозненных внутренних мирах, ищут солнце, от которого ничего не осталось.

В общем, «вместе и порознь». На этом мысль Жюльена останавливалась. Она цеплялась за два противоположных, но сводящихся к одному слова. В таком виде его озарение напоминало рекламный слоган какого-нибудь приложения для знакомств или соцсети. Для Жюльена между разными интернет-платформами была явная связь. Вместе и порознь они могли выразить краткое содержание его будущего концептуального альбома. История двух человеческих существ, которые неловко пытались любить друг друга в царстве лайков, смайлов, крэшей, таргетов и стикеров. Рассказ о страсти, где все началось как мэтч, а кончилось как трэш. О разрыве, запрограммированном с самого начала. О современной нелюбви в стране смартфонов.

Полунамеками в текстах будет проскальзывать пережитое вместе с Мэй. Одни песни напомнят об их бесконечных спорах, упреках, жалобах и взаимных придирках; с каждым куплетом голоса будут наслаиваться, и под конец смешаются в винегрет из бессмысленных выкриков. Вторые раскроют однообразие привычек: как постепенно стираются вспышки страсти, а тела отдаляются оттого, что слишком слились. Третьи, наконец, расскажут о том, что после. Беспорядочно всплывающие воспоминания под патиной ностальгии. Сожаления и облегчение, что он теперь один. Лихорадка разнообразных, часто противоположных чувств: ревность и свобода, жажда скорей перевернуть страницу и стыд за то, что рука поднялась ее перевернуть … Но эти отголоски – только повод. Как виделось Жюльену, цель его альбома совсем в другом: нужно через их историю запечатлеть все разрывы, порождаемые современным миром. Они с Мэй – только пример. Набросок рока. Побочные жертвы своей эпохи, эпохи Твиттера и Тиндера, которые разделяют людей, думая, что сводят вместе.

Впервые, думал Жюльен, он напишет песни себе под стать: мрачные, грустные тексты, почти стихотворения, в которых он вывернет свое нутро, выплеснет ярость и обиду. Что до самой музыки, до мелодий и ритмов, тут он даст себе волю. С попытками заигрывать со слушателем, с бессмысленными уступками последним веяниям покончено. Для «Вместе и порознь» он сочинит такую музыку, какую сам бы хотел услышать: выразит себя как есть, без позерства и притворства, не сдерживая своей страсти к Иоганну Себастьяну Баху. Нечто подобное делал Генсбур в свой самый продуктивный период, когда он гениально придумал взять темы у Бетховена, Шопена и Брамса и превратить их в хиты. Так родились культовые песни, которые исполняли Джейн Биркин, Франс Галль и он сам. Правда, как ни странно, Бахом Генсбур никогда не увлекался, хотя и высоко его ценил. Удивительный парадокс … Решить осовременить творцов былых времен и забыть самого современно звучащего. Разве не Бах был одним из главных изобретателей популярной музыки? К примеру, его кантаты оказались поразительно живучи. Местами они звучат почти танцевально, и обладают беспрецедентной для XVIII века энергетикой. Слова, конечно, малость устарели: они то славят Евангелия, то деяния германских правителей. Но Жюльен не сомневался: стоит заменить рефрены о Христе стихами о нелюбви 2022 года, и музыка Баха зазвучит современнее аккордов Анжель, оригинальнее битов Некфё.

Единственной загвоздкой было найти отправную точку. Усадить себя за работу. И вот тут-то у Жюльена все стопорилось. Пытаясь взяться за песню, он никак не мог отогнать мысли о трех предыдущих альбомах, которые сочинил за последние годы и которые все парижские продюсеры забраковали один за другим. Жюльен начинал понимать и ненавидеть этих людей: псевдорасслабленные типы в футболках, ведущие себя как бизнесмены в костюмах с галстуком. Они изображают приятных ребят, общаются с тобой на ты, гладят по шерстке и хлопают по плечу, на какой-то миг становясь тебе лучшими друзьями. Но хотя на вид они застряли в вечной молодости, их расслабленность – это их оружие. Стоит спросить, понравились ли им твои песни, как маска тут же рассыпается в пыль. Добродушие испаряется так же мгновенно, как появилось, и на смену ему вдруг приходит банкирская холодность. Они начинают объяснять, что твой стиль точно не зайдет, что он слишком старомодный или слишком новаторский, слишком стандартный или слишком странный, слишком простой или слишком сложный – словом, забей ты на это дело; тебе никогда не стать певцом, дают они понять с ноткой сожаления в голосе, как будто всему виной рок, а им и самим грустно, что так. Лучше тебе тихонько продолжать карьеру пианиста, предлагают они на прощание, чтобы в конечном счете казалось, что им небезразлична твоя жизнь. Они стараются хорошо выглядеть, даже когда захлопывают дверь у тебя перед носом. И будут гордиться своим великодушием, хотя на самом деле впрыснули в тебя худший из ядов: желчь ненависти и жажду мести. Они догадываются, что, вернувшись в свою халупу, ты будешь проклинать их во веки веков – то есть до следующего дня, когда решишь снова пойти их очаровывать. Но они остаются учтивыми. Как стражники рая, как сфинксы у врат славы, сторожевые псы несправедливого миропорядка, они всеми силами скрывают шестерни той системы, у которой на побегушках. И Мэй права: связей у Жюльена не было, а таких, как он, много.

Как писать альбом, когда в голове сидит, что все будет впустую? Каждый вечер, вернувшись с частных уроков, он обсасывал эту тревожную мысль. На этот раз у него нет права на ошибку. После долгих лет упрямых проб он разыграет последнюю карту. Решающая попытка. Еще один провал – и он завяжет окончательно. От этой мысли он впадал в ступор. Возвращаясь в свою квартиру-студию, Жюльен прежде всего открывал пиво и совал в духовку замороженную пиццу. Боясь запороть песню, он заставлял себя сперва передохнуть, чтобы снять напряжение и забыть на время про синдром самозванца со всеми его губительными маниями. Он включал свой макбук и заходил в интернет под тем предлогом, что ему нужно внимательней переслушать какую-нибудь кантату Баха. Вот только главная страница предлагала ему вместо этого взглянуть на ролики, о существовании которых он бы ни за что не догадался: «Попугай в прямом эфире сдает убийцу своей хозяйки», «Съемщик мстит хозяевам, громя квартиру», «Парень разбил телефон прохожего о землю», «Студент смотрит порнушку в лекционном зале», «Радиоведущий разыгрывает президента по телефону», «Журналиста рвет в прямом эфире», «Шимпанзе смеется над анекдотом», «Бомж выиграл 300 млн в лото», «В России парень спрыгнул с двадцатого этажа и не поранился», «Неонацист узнает, что он еврей». И начиналась привычная песня: он признавался себе, что и правда никогда не видел, как нацик узнает о своих еврейских корнях, что это должно быть забавно, да к тому же видео длится всего три минуты. Неонацист исчезал, но тут же появлялся калейдоскоп скрытых камер. Жюльен жал на кнопку и так, потихоньку, перепрыгивая с ролика на ролик, вдруг открывал целые пласты человеческой жизни, о которых никогда прежде не слышал и которые, честно говоря, его не очень-то интересовали. Например, технику под названием Anthill Art, которая состоит в том, чтобы вливать в муравейник расплавленный алюминий: в результате получается скульптура, откопав которую можно лицезреть этот энтомологический город впечатляющей глубины и явить на свет все его ветвящиеся коридоры, которым природа назначила быть скрытыми от глаз.

Время шло, а он ничего не делал. Между тем часы показывали уже девять вечера. Вдохновение угасало. Тревоги перетекали в лень, работа не продвигалась ни на йоту. В качестве кульминации он переходил на странички ютуберов. Часто экран предлагал ему пересмотреть знакомые скетчи. Он был уже выжат, а потому все-таки смотрел. Так, неделя за неделей, он кружил по интернету, пытаемый шутками. В итоге он почти наизусть знал ролик «Быть из Ш’ти» от Нормана, где комик с хитринкой рассказывает, что вся дурная слава этих жителей севера Франции идет из телешоу и стереотипов, но их не нужно принимать за скотов, что они такие же люди, как все, и не заслуживают подобных обобщений, что всем нам нужно любить друг друга и поделиться его видео, кликнув сперва на этот голубой кружочек, ведь он такой милый.

Просматривая это видео, Жюльен не засмеялся ни разу. Он терпеть не мог эту моду брать самые заезженные стереотипы и ругать их, предварительно посмеявшись. Так зачем же он превратил этот скетч в ежевечерний ритуал? И сколько миллионов таких Жюльенов во Франции кликают на ненавистные ссылки, точно роботы? Этот вопрос обычно мелькал на кромке сознания ближе к полуночи, за тысячным просмотром комедийного ролика про ревность в отношениях. Воспаленные глаза уже ничего не видели, и он шел спать. А едва засыпал, его начинали преследовать все просмотренные ролики. Они впитались в сетчатку и теперь сливались в причудливые гибриды. Перегретый мозг нарезал избранное из череды мелькавшего на экране «избранного». Сны его были полны попугаев, евших марольский сыр, разгневанных шимпанзе и евреев-неонацистов. Так что голова у него раскалывалась еще полночи.

Глава 5

«На этой неделе ваше экранное время увеличилось на 8 % по сравнению с предыдущей, составив в среднем 6 часов 56 минут в сутки». Вот оно, наследие Мэй. Она вечно в сети, вечно закидывается обновлениями ленты и сторис, нон-стоп на связи со своими подписчиками и инфлюенсерками, – и в память об их паре оставила ему единственное, о чем он хотел бы забыть: зависимость от экрана. С тех пор как он начал жить один, еженедельные отчеты с каждым понедельником становились все хуже. Уведомление всплывало ровно в полночь, но в отличие от боя часов в «Золушке», оно знаменовало не окончание сказочного вечера, а начало дерьмовой недели. Жюльен замечал его только наутро. С каждым разом цифры неуклонно росли, но этот рост не обогащал его, а наоборот: восемь процентов времени теперь отошли к экранам, они крали его у Жюльена, будто взимали налог на прожитое. При этом уведомление старалось его не задеть – оно никогда не говорило: «Вы провели за смартфоном больше времени, чем на прошлой неделе». Нет, «экранное время» увеличивалось само собой, будто это болезнь, опухоль, которая в нем растет; да, именно так: Жюльена захлестнуло волной посредственности, он заболел раком внимания, был отравлен тайным ядом, грибком, растущим внутри и пожирающим его дух.

Плюс восемь процентов. По шесть часов пятьдесят шесть минут семь дней подряд. Семь умножить на семь дает сорок девять часов: три тысячи минут, или целых двое суток. Считай, выходные. Свободная часть его повседневной жизни, которую он приносит в жертву ничему. Неизбежно настанет день, когда экранное время заполонит собой все. И тогда никого не останется. Смартфон, как чудище, пожрет его целиком. И он отдастся ему без малейшего сопротивления, не проронив ни слова, превратится в вещь, и больше не будет Жюльена Либера: только мутант, отдаленно напоминающий человека, робот, терзаемый машинами для страданий.

К середине июня Жюльен и правда провел целое воскресенье, до головокружения обдолбавшись роликами. В тот день он даже не пытался искать вдохновения. Вернувшись домой, он сразу раскрыл свой «мак», готовясь к круговерти видений на экране. Откупоривая банку пива, другой рукой открыл соцсеть на новостях и часами листал ленту, позволяя наползать друг на друга картинкам, комментариям, роликам. Это была на удивление беспорядочная и абсурдная каша: вот зачем ему показывают этого котенка в ванной, который мяучит, как болван? Не успевал он об этом подумать, как экран уже совал ему какого-то инфлюенсера, клеймящего несправедливость, потом звезд, выставляющих напоказ свою роскошную жизнь в море пошлостей, и снова – котята, газетная хроника, возмущенные ею анонимы, другие анонимы, возмущенные их возмущением, что всегда вызывает новые волны комментариев от людей, которым необходимо высказаться по любому поводу, о политике, о термодинамике, о дорожных авариях, о рецептах …

Последним ударом, добившим его в шесть вечера, стало открытие «избранного» из роликов с Тик-Тока. Это китайское приложение разнеслось по всему Западу благодаря пресловутым «челленджам», подталкивающим пользователей повторять хореографические миниатюры под нынешний хит. Подборка попалась Жюльену где-то на четвертом пиве. Сотни человеческих фигур начали исполнять перед ним один и тот же танец. Похоже, эти марионетки уже не понимали, что именно они копируют. Подражатели подражали другим подражателям. Одни повторяли за вторыми, а те за первыми. Глядя на нарезки, можно было подумать, что это одно человеческое существо, которое каждые десять секунд меняет лица. Становясь то восьмилетней девчушкой, то стариком, который, желая повеселить внуков, топтался с видом растерянного клоуна. Из-за этого зрелища Жюльен и сам понемногу становился меньше, уходя назад в детство; и в конце концов увидел себя – как он превращается в такую же безумную марионетку.

Бывает миг, когда мы долистываемся до того, что перестаем быть собой, и все сливается воедино. Картинки бегут так быстро, что перестают двигаться. Шум в видео стрекочет так, что становится тишиной. Человек-зомби сдается: его мозг – это флешка, которую он подключил к ноутбуку. Роли поменялись. Мы отдаем машине всю свою энергию, становимся ее отражением, и отныне она заведует помыслами своего владельца. Она за него думает, говорит и двигает руками. Командует, чего он должен хотеть. Задает ритм его мыслям и упреждает желания. Она куда живее и завладевает всем его существом, превращая его в дряблого моллюска. В начале были человек и компьютер. Затем они присвоили друг друга и уже дышат вместе, образуя общую сущность, и сливаются воедино, порождая человьютор.

Вот в какой точке был Жюльен: точке распада, где исчезал он сам. Как каждый вечер за последние три месяца, он профукал свой день. Пока он постепенно вытекал из себя, ему в голову заваливались все танцоры Тик-Тока. Они влетали в глаза, как пираты, берущие судно на абордаж. Вальсировали по нейронам, отплясывали внутри черепа, закатывали тусовку по ту сторону лба. Прыгая как попало и топчась по извилинам, они без малейших зазрений совести разносили ему мозг.

Жюльен, совсем обездвиженный, уже не сопротивлялся. Завороженный экраном, он чувствовал, как кипит изнутри. Ему хотелось выплеснуть все, не шевельнув и пальцем, отплясывать как сумасшедший, но продолжать растекаться перед компьютером. Он сгорал от праздника, которого не было.

Глава 6

«Вы уже слышали про Антимир? Единственную игру, которую вы полюбите больше жизни?»

Была уже ночь, когда эта реклама высветилась между двух незначительных постов в новостной ленте Жюльена. Обычная реклама… Он никогда не обращал на нее внимания: раздраженно глянув, сразу пролистывал с удвоенной скоростью. Всегда одно и то же: платное продвижение на платформе. Или товары по скидке с завышенными начальными ценами, или чудо-приложения, от которых на самом деле никакого толку, особенно что касается игр: Empire of Middle Age, Vampire Network, Fight Story in a Castle, Infinite Japan War, – такой брендинг заранее отбивал всякую охоту. Трейлеры этих онлайн-игр всегда состояли сплошь из визуальных клише. Короткие ролики секунд на десять, где дурацкий персонаж гоняется за гротескного вида врагами с пластикой смурфиков, и все это в готическом или псевдорыцарском антураже.

Но название «Антимир» что-то смутно ему напомнило. Кажется, это какая-то ролевая игра или соцсеть со странным описанием: «метавселенная». Ему попадалось немало статей на ее счет, и, похоже, про эту штуку часто и ожесточенно спорят. Наверное, родители упоминали за обедом во время последней встречи, когда опять зашел спор, «каким все будет завтра». Скорей из любопытства, чем из искреннего интереса, Жюльен щелкнул на рекламу. Появился какой-то парень за рабочим столом. Вид самоуверенный; как будто он здесь не товар продавать собрался, а набивать цену самому себе, ради чего готов оскорбить потенциальных покупателей, не моргнув глазом. Если совсем начистоту, он внушал антипатию, причем с самых первых секунд.

– Если вы смотрите этот ролик, значит, попусту теряете время, сидя в соцсетях. Раз уж вы здесь, позвольте представиться. Меня зовут Адриен Стернер, и я известен тем, что создал первую метавселенную в натуральную величину. В ней я воспроизвел нашу настоящую реальность целиком и в мельчайших подробностях. Все улицы всех городов всех стран мира повторены один в один, лучше, чем в любой трехмерной модели. Короче говоря, мне удалось создать Планету Б, где все лучше, чем у вас. На ней вселенная принадлежит вам и возможно все, что угодно, абсолютно все, я подчеркиваю: в Антимире вашему анти-я доступен любой каприз, любая мечта, которую этот мир не позволяет осуществить. С моей помощью вы позабудете о скуке. Поскольку нынешнюю вашу жизнь увлекательной не назовешь, я рад предложить вам новую. Дорогу вашему анти-я, и добро пожаловать в Антимир!

Сперва Жюльен едва не записал этого Стернера в водолазке в типичные шарлатаны – с таким же нахрапом клоуны из рекламы рассказывали, как за десять минут заработать 50 000 евро, – да еще эта привычка совать «все» чуть ли не в каждую фразу, вдалбливая свою агитку. Но видео продолжилось кадрами с воздуха, на которых трехмерные пейзажи нью-йоркских кварталов, парижских бульваров, автострад и железнодорожных путей выглядели реалистичнее настоящих. Сразу не скажешь, что это: панорамы из фильмов Яна Артюс-Бертрана или компьютерная графика. Вероятно, в том и была задумка: заставить пользователей сомневаться, тем самым продемонстрировав, что попасть в эту вселенную – все равно что родиться заново.

Родиться заново… Выплеснуться в параллельный мир, создать теневой профиль в этой игре для прыщавых подростков, повыпендриваться там пару-тройку часов, чтобы разгрузить голову, пока вдруг не одолеет сон, – почему бы и нет, в конце концов. Жюльен щелкнул на кнопку «Регистрация», не считая, что принимает важное решение. Он доканчивал воскресный день так же, как и начал: в полнейшем безразличии. Конечно, проснется он немного усталым, но это, безусловно, того стоило, ведь впервые встретилось что-то, не похожее на его привычный интернет-контент.

Как должен выглядеть его аватар, его анти-я? Игра просила выбрать ему лицо, рост, вес и прочие параметры внешности. Первой мыслью было сымитировать собственную. Он стал тщательно выводить свои черты, изгибы ушных раковин, подобрал нужный оттенок голубого для глаз, добился, чтобы темные волосы ложились такими же волнами; в итоге результат поражал точностью. Жюльен разглядывал его, и ему казалось, что персонаж не просто похож на него, но что это и есть он сам, просочившийся внутрь компьютера. Будто их с этим цифровым оттиском делали по одному лекалу. Аватар подмигивал ему с экрана, словно ожившее отражение. Анти-Жюльен не был создан по его образу; он был этим образом.

Уже подведя курсор к кнопке «Далее», Жюльен передумал. Его раздражало, что его двойник почти красавец. Слишком все гладенько. Глянцевая внешность без изъяна и без обаяния. Жюльену было бы скорее по душе, если бы в это псевдоотражение закралось уродство, проступил бы шрам, след какого-то порока, неожиданно большой нос или ввалившиеся щеки, – словом, что-нибудь цепляющее взгляд, нелепое, жутковатое. У самого Жюльена ничего такого не было. Ни непомерно большого, ни слишком мелкого. Всё на своих местах. Лицо отличника, забросившего учебу. Нужно было подпортить эту идеальную копию, добавить в нее странности, чтобы все вместе смотрелось карикатурно. Для начала – седые волосы, потом вытянуть и загнуть подбородок, как рог у месяца. Щеки в рубцах, лоб в трещинах, и – почему нет? – мерзкие усики. Вот что он хотел увидеть! Не лицо, а рожу, от которой смешно сразу. Малого, который одной своей физиономией распугает других игроков.

Оставалось придумать имя. Жюльен не хотел терять время. Поскольку идей не было, он щелкнул на гугл-новости, ища случайное слово, которым и назовется. Первой вылезла заметка о мрачном происшествии: в Мозеле ревнивый муж из мести убил любовника жены. Убил из мести … Из мести он … Местион. Неплохо. Но из-за пива пальцы промазали по кнопкам, так что вместо «т» вышло двойное «с». Игра попросила также выбрать название города, в котором он хотел бы явиться на свет. Не раздумывая, Жюльен сделал, чтобы Мессион оказался на улице Нотр-Дам в Ренжи, как и он сам, дабы сравнить тот мир с оригиналом, который знал назубок.

В завершение нужно было принять пользовательское соглашение. Жюльен промотал его на экране со скоростью титров, не пытаясь вчитываться в каждый пункт. Взгляд остановился только на странном абзаце, где было написано, что эта программа – не игра в строгом смысле слова, что здесь запрещено раскрывать свою настоящую личность и все пользователи должны во что бы то ни стало сохранять анонимность, а в случае нарушения их профиль будет удален. Требование показалось ему странным, но он не стал раздумывать, почему и зачем оно нужно; у него еще будет уйма свободного времени, чтобы хорошенько во всем разобраться. А сейчас нужно было скорее щелкать на «Поехали!».

Первым, что он увидел в Антимире, была ошеломляюще реалистичная гостиничная комната. Если коротко, она выглядела куда реальнее той однушки, которую он на самом деле снимал в Ренжи. Приходилось признать, что как минимум на этот счет Стернер в ролике не преувеличил. Платформа действительно воспроизводила мир в мельчайших подробностях. Спрашивается, какому – очевидно чокнутому – графическому дизайнеру хватило времени настолько тщательно срисовать реальность? Зачем, к примеру, так обставлять кухонный уголок? И все для того, чтобы его анти-я мог набить электронный желудок? Кто постарался поставить на рабочую поверхность соковыжималку настолько хитрой конструкции? Даже сам Жюльен никогда не мечтал о подобной – если ему хотелось апельсинового сока, он покупал в магазине бутылку, и все. Разве игра станет более увлекательной оттого, что Мессион сможет закинуть в измельчитель несуществующие фрукты?

Мессион вышел прогуляться. Улица Нотр-Дам была точь-в-точь как та, что виднелась у него из окна. Он узнавал ее вплоть до самых мелочей. Маленькие домики. Квартал, застроенный многоэтажками. Автосервис «Ситроен». Киоск на площади. Вот только там, на скопированной улице, было множество людей. На угловой террасе бистро сидела толпа гномов и поедала электронные пиццы, набивая желудок пиксельной моцареллой. Они даже вино попивали, эти воскресные домовые. И вообще, всюду кипела, шумела, бурлила жизнь. В соседнем скверике молодежь пинала мяч. Парочки целовались на скамейках. Семьи гуляли. Парни кадрили девушек. Все, чего недоставало настоящему Ренжи, соединилось здесь, в виртуальном празднике жизни.

Контраст был поразительный. Жюльен протер глаза, подошел к окну и посмотрел на улицу внизу. Ничего подобного. Единственный прохожий тащит за собой собаку. Фонари озаряют эту юдоль одиночества и запустения. Горя понапрасну, они расточают свой свет на улицу, где ничего нет. А пешеходы гуляют не здесь. Ночные клубы, рестораны, романы, улыбки, песни и все прочие признаки жизни цветут в компьютерах. Жюльен вернулся к экрану. Мессион проходил теперь мимо центра имени Раймона Дево. В Антимире здание выглядело так же: большая стеклянная стена и ряды зеленых стульев. Но было и отличие: за три месяца Жюльен ни разу не видел, чтобы кто-то переступал порог этого культурного центра. Здесь же десятки людей сидели на стульях и слушали лекцию. Они – больные люди! – просвещались через своих аватаров. Жюльен не мог опомниться. Он только глупо повторял, тараща глаза: «Ну психи! Ну болван!»

Болван среди психов. Это он здесь главный дурак. Ходит кругами по пустому району каждые выходные. Тупица высшей пробы, отдавшийся тошноте вперемешку со скукой в темнице своей квартирки, когда другие, не такие простачки, как он, сбегают от действительности наружу, сюда.

Но кто все эти люди? Может, его соседи? Не здесь ли тайное место встречи всех обитателей Ренжи? Запираясь по воскресеньям, здешние жители предпочитают существовать через посредника, укрывшись от внешнего мира? Это было немыслимо. Соседей Жюльен знал. Тридцатилетние люди, поглощенные тем, чтобы менять подгузники кричащим младенцам и жаловаться, что другие шумят. Пенсионеры, враждебные к любым технологиям. И чуть-чуть молодежи, вовлеченной в круговерть студенческой жизни. Все не из тех, кто стал бы развлекаться, часами просиживая за экраном, разве что они хорошо шифруются … В конце концов, да, может быть, их строгий вид – это только маска. Но все это по большому счету неважно – нужно было скорей наверстывать потерянное время.

Мессион продолжил исследовать свой район. Он дошел до площади Генерала де Голля, где в настоящем Ренжи располагалась «Наковальня» – скверная закусочная с говорящим названием: мясо здесь было тверже стали. Глядящее с грифельной доски меню демонстрировало все виды орфографических ошибок. Блюдом дня была «говядина по-бурдгунски» за двадцать три евро или «рогу в горшочках» за девятнадцать. Жюльен ходил туда ужинать только в самых критических обстоятельствах – когда умирал с голоду, а супермаркет был уже закрыт. Надменный официант мариновал его целую вечность, вероятно, презирая за слишком юный возраст, – по крайней мере, он куда охотнее лебезил перед клиентами за пятьдесят. Жюльен заказывал «блюдо от шеф-повара»: «питух в вине» за двадцать один евро. Минут через сорок ему приносили миску с куском не до конца размороженного мяса в окружении грибов, консистенцией и цветом напоминающих бородавки. Остаток вечера он был занят тем, что пилил этого бетонного петуха, снимая пробы с наиболее съедобных частей. Он спешно старался проглотить эту наковальню, пока официант, исполняя роль молота, не возникал над ним, прося рассчитаться.

Но в Ренжи из Антимира «Наковальни» не было. На ее месте Мессион обнаружил ночной клуб Skylove, явно набитый битком. На тротуаре десятками толпились игроки. Перед входом парковались коллекционные автомобили; из них выходили накачанные аватары – они проходили мимо очереди и позировали перед фото-баннерами, целуясь с роскошными девушками, не имеющими ничего общего с посетительницами «Наковальни».

Жюльену стало любопытно. Как может выглядеть фиктивный ночной клуб в копии совершенно не тусовочного городка? Единственным местом в Ренжи, где можно потанцевать, был «Лофт Метрополис», примыкающий к мосту Пондорли над автострадой: по совету одного друга-музыканта, который провел там «самый паршивый вечер, какой только можно вообразить», Жюльен никогда туда не совался. Час был уже поздний, но Мессиан смешался с переминающимися перед Skylove посетителями ночного клуба. Он прождал минут десять – тут игра ничем не уступала реальному миру – и наконец оказался лицом к лицу с охранником. Всплыла подсказка: повстречавшись с другим игроком, можно начать с ним диалог с помощью специального чата; нужно только щелкнуть ему на лицо, и внизу экрана тут же появится диалоговое окно.

Вышибала с милым именем Гневакомок отказал ему во входе. Мессиан решил завязать разговор:

– Эй, почему мне нельзя внутрь? Я хочу развлечься!

Гневакомок ответил почти сразу:

– Чел, ты меня со шлюшкой своей попутал? Думал, со мной можно крутить как хочешь? Я тут вышибала, так что тебя, жопомордого, вышибу на раз! Твое мурло только того и просит. Тут вышибон с порога! Стобалльный вышибон, абсолютный рекорд! По части желчи Гневакомок был романтиком. Незнакомец изрыгнул целую поэму в ответ человеку, которого видел впервые. Он потратил почти минуту, сочиняя всю эту брань, – не жалел времени, искал вдохновение, думал, подбирая слова поязвительней. Жюльен засомневался, всерьез ли пишет все это пользователь, скрывающийся за Гневакомком. Не зная точно, он решил ему подыграть. В конце концов, это был его первый опыт общения:

– Господин вышибала, пжл, позвольте войти. Не стоит встречать по одежке. Под ней у меня нежное сердце, и все, о чем я прошу, – лишь немного веселья.

И снова … С минуту в чате висело сообщение «Гневакомок пишет …», пока последний не выслал ему свежие лирико-памфлетические шедевры:

«Клал я на твое нежное сердце! Я тебе его по самые гланды засуну – говорю, как есть. Мне видно только твою больную бошку! Сам-то глядел в зеркало? Ты что, член на подбородок приклеил? А волосню с мошонки на лысину? Отшибленный начисто! Ты, парень, дырка от бублика! И вообще, ты типа гулять намылился, а бабла-то у самого сколько?»

Тут Жюльен дал задний ход: чем парировать этот денежный вопрос, он понятия не имел. На страничке «Справка» он узнал, что в Антимире есть собственная криптовалюта, клиаголды, то есть «чистое золото» – виртуальные, но вполне конвертируемые в евро деньги. Он об этом даже не подумал и потому решил продолжать беседу, подтрунивая над Гневакомком в его же стиле:

– Ноль. Большой и круглый. Ноль, как извилин в твоей голове. Как число волосинок на твоей лысине.

– Значит, мы тут большую шишку строим, хотя беднее сортирной мухи? Ты чё ждал? Что тебя пустят в Скайлав, понтовацца и за цыпами ухлестывать? И чем ты поить их будеш, скайлавских телок? Водой из бачка? Шотом «Туалетный утенок»? Настойкой прямиком из канализации, откуда, по ходу, твой прикид бомжа-психопата?

«Сортирная муха», «за цыпами ухлестывать», «прикид бомжа-психопата» – Гневакомок говорил на хорошо знакомом Жюльену языке. Языке хейтеров. Это жаргон всех анонимных троллей, которые наводняют комментарии на Ютубе, Твиттере и повсюду в Сети океанами беспричинной злобы, изрыгая первые приходящие в голову пошлости. Но хуже всего, что, несмотря на жуткую орфографию и немотивированную резкость, Гневакомок явно выискивал небанальные оскорбления, использовал неожиданные образы, – словом, корпел над стилем своих словесных нечистот. От этой мысли Жюльен невольно рассмеялся. Впервые он смеялся за компьютером.

Глава 7

Скоро полночь. Еще несколько минут, и закроются последние рестораны. Жюльен начинал чувствовать голод: он только что приговорил последнюю банку пива, лишнюю банку, из-за которой проявились скверные побочные эффекты всех предыдущих, как это бывает с кумулятивными ядами, так что они в любую секунду могли превратить его желудок в дыру. Он открыл доставку еды от Убера и заказал двойной чизбургер из «Бледи Спот», который во Френе. В разделе «Особые запросы» он написал, что ему не нужно ни соуса, ни помидоров, всячески настаивая на своем желании: «Пожалуйста, будьте так добры, не добавляйте вообще никакого соуса, даже кетчупа! (Я позволил себе уточнить так подробно, потому что прошлый раз вы мне его все-таки положили.) Заранее спасибо!» Его заказ приняли ровно в полночь, то есть в ту секунду, когда еженедельный отчет сообщил, что его экранное время увеличилось всего на пять процентов: замедление роста – пожалуй, хороший знак. У курьера Кевина были еще заказы в очереди, так что на улице Нотр-Дам он появится чуть меньше, чем через час. Не вопрос, подумал Жюльен, раз уж он нашел себе развлечение, идти спать пока точно рано.

По другую сторону экрана Мессион продолжал исследовать Антимир. От прилетевшего кулака Гневакомка он пошатнулся, кровь выступила в уголке глаза каплями, а затем потекла по щекам ручьями алых пикселей. Солидно помятый аватар шел теперь куда медленнее. Жюльен этим воспользовался и, как турист в собственном городе, стал любоваться виртуальным Ренжи. Они и правда все учли, думал он на каждом углу, слабо представляя себе, кто же эти «они». Но замечание было верное. Те самые «они» ничего не забыли. Ни рекламные баннеры со скидками на рыбу в местном супермаркете, ни автобусные остановки, ни столбики вдоль тротуаров, ни цветочные горшочки на балконах … Все было на месте, том же «своем месте», что и на настоящей улице, и так же изобиловало ненужными подробностями, почти осязаемыми предметами и обманчивыми текстурами.

Жюльен наблюдал за Мессионом, как смотрят перед сном кино, только теперь он придумывал фильм собственного сочинения, нанизывая приключения по ходу, спонтанно, по велению своих прихотей, – и эту сказку сооружали, колотя по клавиатуре, его пальцы. Справка по Антимиру была написана сравнительно просто. Жюльен быстро научился ориентироваться в пространстве. Правда, Мессион ковылял, что замедляло дело. Но Жюльену это время ожидания ничего не стоило, к тому же он получал неподдельное удовольствие от прогулки по обычно наводившему скуку району. Возможно, дело было в том, что он бродил сидя, откуда и вся острота ощущений: он снаружи и внутри, стоит и откинулся на спину. Он грезил наяву, с открытыми глазами.

Прибыл Кевин с чизбургером. Последний, что неудивительно, весь сочился кетчупом, горчицей и прочими менее распознаваемыми субстанциями – возможно, соусом «самурай» или хариссой. Можно было подумать, что работники «Бледи Спот» намеренно уместили между двумя булками весь ассортимент самых острых соусов, чтобы как следует стереть вкус самого бургера. Жюльен думал даже написать жалобу или потребовать возврата денег. Но не решился. Лучше не рисковать, а то в следующий раз приедет бургер с перцем вместо котлеты.

Он уже примерился для первого укуса, как вдруг Мессион едва не упал. Шкала здоровья показывала, что он совсем без сил. Ему, прямо как севшему телефону, нужно было восстановить энергию. К счастью, напротив была припаркована машина. Жюльен задумался, можно ли ее украсть. Если верить справке, достаточно было нажать на «Аlt+v» и дальше пользоваться клавишами со стрелками. Оказавшись за рулем, он рванул с места, разбив правое зеркало о строительный забор.

Куда ехать? За неимением плана, Жюльен сворачивал на каждом указателе, который попадал в его поле зрения: «Парк развлечений Плеймобил», «Дом одежды Киаби», «Исправительный центр коммуны Френ», «Ашан», «Супермаркет электроники Дарти», – и мысль о том, как выглядят в Антимире эти известные ему наизусть места, к которым в реальности он относился с исключительным безразличием, будоражила его и манила. Так он оказался на кольцевой автотрассе А86, и гнал против часовой стрелки, пока в какой-то момент ему не надоело. На развязке Круа де Берни ему остро захотелось устроить аварию. Нужно было просто врезаться на скорости во что угодно. Так он и сделал: Мессион направил свою псевдо-«феррари» прямо в ограду парка Со.