Искатель, 2006 №11

Всю зиму Машина Времени простояла на даче Мотина, в дальнем углу широкого, заваленного чем попало двора, в закутке между тремя поленницами дров, накрытая кривой забавной шапочкой лежалого снега. Бомжи Машину не замечали, потому что видимых деталей из меди, алюминия или нержавейки не наблюдалось, а отколупывать вмерзшую будку и тащить куда-то — себе дороже.

Сам Мотин сидел на хорошо протопленной даче возле раскрашенного морозом оконца и читал фантастику. Современную фантастику он не особенно воспринимал, но понять хотел, поэтому специально съездил в город и привез дюжину книжек.

— Вот ведь пишут о чем ни попадя, — говорил он молодому приблудному коту, заходившему выпросить еды и послушать умного человека. — Все, что угодно, наизнанку вывернут. Безо всякого. Так и я могу романы писать. Вот, слушай, чем не сюжет: Батый на самом деле был освободителем Руси. Потому что в это самое время на Руси собрались могучие черные волхвы, угрожавшие всему миру. Они разделили меж собой Русь на уделы и черпали каждый в своем психоэнергию. Еще они, конечно, разрабатывали оружие страшной силы. Поэтому Батыю ничего не оставалось, как срочно собрать всю орду, какая была, и двинуться на Русь. Представляешь, сколько кровопролитных страниц можно смастрячить? А еще можно написать, что Ленин — это не Ульянов из Симбирска, а реинкарнация Степана Разина. А тот — реинкарнация Спартака. И вот поэтому он всегда помнил, что богатые — его враги, и в каждой жизни мстил им. Тут вообще три тома накатать можно, прямо у печки, не вставая.

Кот, склонив голову, внимательно слушал этот бред, дожидаясь, пока Мотин перестанет размахивать пустой ложкой и наполнит наконец теплым супом «из пакетика» треснувшее блюдце.

В первых числах марта, когда небо из стального стало бирюзовым и с крыш поползли вереницы тонких пока сосулек, Мотин решил, что пора.

В субботу он раскидал снег вокруг Машины, отбил чуть приржавевшую за зиму дверцу — наверное, в замок попала вода — и с полдня копался в стылом нутре, время от времени убегая в дом погреться чайком. Кот тоже вышел во двор, валялся на оттаявшей скамеечке и с легким недовольством косился на суетящегося Мотина.

В воскресенье с утра Мотин крепко позавтракал, покормил кота, накинул на себя вместо шубы легкий ветхий плащ и, прихватив рюкзак с лопатой, рысью пробежал к Машине. Все было отцентровано еще со вчерашнего дня, и Мотину оставалось лишь запустить энергетическую систему, а когда датчик, переделанный из дифференциального манометра, показал набор энергии в 120 мегаватт, нажал на красную кнопку.

Машину тряхнуло, потом начало плавно раскачивать. Дело привычное — сколько Мотин ни старался, ликвидировать эту болтанку он не мог. И гироскоп пробовал приладить, и с компенсирующими полями колдовал — без толку: не все еще в пятом измерении было понятно и подвластно человеческому разуму.

К счастью, болтанка длилась не больше, чем всегда, — минут пять по внутреннему времени. Машина дрогнула, как кот во сне, и замерла. Мотин сторожко выглянул в заделанное плексигласом оконце, всмотрелся. Вроде все было чисто. Тогда он подтянул дверцу на себя и отщелкнул шпингалет.

В распахнувшийся выход хлынул теплый, наполненный солнцем и травяными запахами воздух — необыкновенно чистый даже по сравнению с весенним. Мотин глубоко вздохнул и вылез из Машины.

Место было проверенное — посреди широкой равнины, поросшей невысокой, по колено, травой. До леса отсюда было с километр, или даже больше.

В лес Мотин никогда не совался. Лишь вначале по глупости подошел поближе. Захотелось, видите ли, убедиться, что за пять тысяч лет природа средней полосы действительно заметно изменилась.

Ну и убедился. Вместо тонконогих березок и корявого ельника главенствовали пальмоподобные исполины с чешуйчатыми стволами и широкими перистыми макушками. А вместо зайчиков и белочек по лесу бегали уродцы, больше похожие на плотно набитые кошельки размером с пещерного медведя-трехлетку — Мотин и таких видел, когда летал в плейосцен. Пасть у этих «кошельков» распахивалась так широко, что Мотин мог бы пролезть прямиком в желудок — если бы не тройной ряд острых зубов, не в такт покачивающихся из стороны в сторону… Мотин назвал этих уродцев звериками.

Зверики были малоподвижны, но хитры: поняв, что за Мотиным не угнаться, они трансформировались в копии Мотина же и подзывали его. Голос Мотину не нравился — но тут уж ничего не поделаешь: это был его голос.

Осмотревшись еще раз и убедившись, что звериков поблизости нет, Мотин закинул на плечи рюкзак и отправился на запад.

Мотину было сорок с хвостиком, но размеры этого «хвостика» почти не читались на разгладившемся за зиму лице. Сейчас было даже приятно иногда посмотреть в зеркало.

В детстве наибольшую обиду вызывали уши, словно бы приданные Мотину на предмет установления межзвездной связи. Он все детство проспал исключительно на боку, вжимая лопоухие локаторы в подушку, чтобы они хоть чуть-чуть прижались. То ли подушка помогла, то ли что еще, но после армии лопоухость куда-то исчезла. Сейчас Мотина беспокоили лишь залысины, начавшие штурм несколько поредевшей шевелюры. Но и то он не слишком переживал, поскольку видел вокруг себя образчики и более глобального облысения. Да и не двадцать же лет, в конце концов, чтобы девочкам нравиться. И без глупостей можно как-то обойтись…

Шагов через сто трава расступилась, обнажая широкую — метров в двести — воронку. За многие сотни лет воронка заплыла почвой и более мелкая трава покрыла ее, как газоном, но детали перекрытий, отлитые из вечного металла, упрямо выпирали из склона, сияя на солнце полированными гранями. Собственно, по этим балкам Мотин и отыскал погибший город.

В склонах воронки виднелось несколько лазов. Они вели далеко вглубь, в переплетение пустых и засыпанных землей комнат, коридоров и улиц. Туда Мотин не совался — боялся, что зверики учуют и подстерегут на выходе. Хотя было соблазнительно: там наверняка такое сохранилось…

Обойдя воронку, Мотин пошел как грибник — раздвигая траву черенком лопаты. Вот его внимание привлекла широкая кочка. Мотин деловито потыкал лопатой, и в одном месте штык стукнул о металл. В несколько ловких движений Мотин «скальпировал» кочку. В срезанном слое, как начинка в пироге, покоились широкий, золотисто поблескивающий диск с ясно видимой кольцевой нарезкой и несколько побуревших, металлических же коробочек. Отряхнув землю, Мотин сложил находки в рюкзак и двинулся дальше.

Следующий предмет торчал прямо из земли — изогнутая трубка, оканчивающаяся набалдашником из помутневшего растрескавшегося пластика. Мотин попробовал обкопать находку, потом — вытащить, потом опять обкопать — но все без толку: трубка уходила в землю слишком глубоко, как корень баобаба. Такое случалось часто, поэтому Мотин просто посидел несколько минут возле находки, выкурил сигаретку и без сожаления пошел дальше.

Через два часа рюкзак потяжелел килограммов на десять. Когда Мотин клал в него последнюю находку — широкую черную пластину, — откуда-то со стороны леса объявились три зверика. Бегать как следует они не умели, поэтому, видимо, какое-то время двигались ползком — пока не кончилось терпение, что ли. Тогда они вскочили и перешли на рысь. Мотин подхватил рюкзак и со всех ног помчался к Машине. Зверики сумели подобраться довольно близко, но теперь расстояние между ними и Мотиным опять стало увеличиваться. Поняв, что жертву не догнать, зверики стали колбаситься: они затряслись, задергались, оплывая в неопрятные бугристые шары, и начали трансформироваться. Через несколько секунд за Мотиным, призывно размахивая руками, ковыляли три двойника:

— Эй, подожди! — кричали они, — Помоги мне!

Странно, но и в людском обличии зверики бегать не умели, а только быстро шагали — быстрее, чем в обычном облике, но ненамного.

Запыхавшийся Мотин забросил рюкзак в кабину Машины, немного постоял, глядя на приближающихся двойников, а потом залез, закрылся и включил реверс.

Гоша Сизов объявился неожиданно и некстати. Днем бы раньше — хорошо, днем позже — замечательно, но он ввалился именно тогда, когда Мотин, сидя на полу, раскладывал по куску брезента свои находки.

— Черт полосатый! — орал Гоша, тиская Мотина в энергичных объятиях. — Ты чего вытворяешь, чудак-человек? Стоит отвернуться — и нету Мотина, сгинул Мотин!

Гоша орал с легким акцентом: отвернулся он почти на пять лет и все это время работал в Штатах, где российские теоретики снова были и в фаворе, и нарасхват.

— Приезжаю в Москву — первым делом к тебе: где Мотин, куда делся? А меня как обухом по голове: уволился, ушел, развелся… Ты в каком веке живешь, Мотин? Ну, сорвало у твоей Катьки крышу, ну, захотелось ей легкой жизни — и Бог с ней! Зачем все бросать-то? Пустырником заделаться решил?

— Пустынником, — поправлял Мотин, искренне обнимая друга. — Ну а что такого-то?.. Мы же поровну поделили: ей — квартиру, мне — дачу. Не наоборот же…

От Гоши пахло дорогим парфюмом и еще чем-то едва уловимым, но очень приятным — наверное, западным образом жизни.

— Да-а-чу! Да я твою халупу еле разыскал! — орал Гоша, громко выставляя бутылки с недешевой водкой и вываливая из шуршащего пакета вакуумные упаковки с фантастической вкуснятиной. — Я тут у деда какого-то спросил, а он: не знаю, и все тут! Тебя, всероссийскую звезду, и не знает! Уже и на пальцах объяснять стал, только тогда просветлел абориген. «А, — говорит, — это старьевщик который?» Представляешь, Мотин, куда тебя аборигены записали?

Гоша всегда любил пошуметь, и Мотин радовался, что американская жизнь не изменила друга. Сам-то он побоялся ехать за бугор. Из-за этого и пошла у них с Катериной трещина… А дальше — больше…

К деликатесам Мотин добавил огурчиков и сала — перед ноябрьскими праздниками помогал соседям колоть кабанчика. Гоша рассказывал о пестрой заокеанской житухе, о столичных новостях и все подпинывал разложенный на брезенте хлам — до тех пор, пока не обратил на него внимание. Тогда Гоша прищурился на брезент и, выдержав паузу, громко цвиркнул сквозь зубы.

— Мотин, — сказал Гоша, и голос его был грустен, — черт полосатый, я думал, ты какую-нибудь хрень изобретаешь, а ты что, правда в мусоре копаешься?

Мотину стало стыдно: не успел убрать железо с глаз долой… А Гоша, присев на корточки, уже брезгливо вертел в пальцах чуть тронутую ржавчиной звездочку с впаянными в центр ленточками микросхем.

— Что это за барахло?

— Не знаю, — честно сказал Мотин. — Я это только сегодня нашел. А вот это — знаю.

Он взял один из предметов — тонкую черную пластину размером с ладонь. Гоша взял такую же. Пластина оказалась тяжелее, чем он думал, — наверное, какой-нибудь сплав со свинцом. Присмотревшись, Гоша различил возле одного из углов короткую строчку мелких значков: несколько цифр и буковки, похожие на иероглифы. Ну, правильно, китайский ширпотреб какой-то.

— Ну и что с этим делать?

— Можно вместо стелек в зимние ботинки вкладывать, можно вместо электроплитки использовать, — начал перечислять Мотин, но осекся, увидев глаза Гоши. — Гоша, это вроде аккумулятора. Управляется голосом. Правда. Вот, смотри: двадцать градусов.

Пластина в ладони Гоши вдруг дохнула легким теплом — так неожиданно, что тот разжал пальцы.

— Вот, — сказал Мотин, — может, еще как-то, но можно и голосом. Моя тоже нагрелась. Хочешь пощупать?

— Пошел ты к черту, Мотин, — сказал Гоша, тараща глаза на пластину. Потом потрогал пальцем. — Теплая… Тридцать! — велел он и снова ткнул черный бок. — Елки-палки, горячей стала! Пятьдесят! Мотин, черт полосатый, что за фокусы?

— Ты только не увлекайся, пожалуйста, а то дачу спалишь, — предупредил Мотин. — Они, если с десяток собрать, атомную электростанцию заменят.

— А… как ты их сделал?

— Нашел, — честно сказал Мотин. Врать он не любил и не умел, и за это всегда получал «по мозгам». Получил и сейчас. Гоша встал на четвереньки и принялся благим матом орать на Мотина. Кричал он минут пять, правда, если отжать эмоции и безыскусные американские ругательства, смысл всего этого ора сводился к одному вопросу: где?

— В будущем, — снова честно сказал Мотин. — Я вначале налегке мотался и редко, — быстро заговорил он, чтобы Гоша опять не принялся орать, — потому что мои аккумуляторы были на всю кабину, места оставалось только вот так, — он свел ладони вместе, — и то под самым потолком, калачиком. А потом нашел эти штуки, разобрался. Теперь даже вдвоем или втроем можно, и часто. Хочешь?

Гоша все это время хотел поорать, его просто распирало от крика, но, услышав последнее слово, он засипел и сдулся, как шарик. Потрогал теплую пластину и сказал:

— Хочу.

С настройкой Мотин не мудрствовал, выбрал обычную, на какой сам ходил. Машина проявилась в том же полдне безвестного дня безвестного года через семь тысяч лет от Рождества Христова. Только через час после того, как здесь побывал, — может, фантасты и врут про парадоксы путешествий во времени, но Мотин на всякий случай не стремился встретиться с самим собой. Мало ли что.

— Чего это у тебя трясет, как в рыдване? — ошалело спросил Гоша, который даже в такой ситуации оставался технарем. — Ты гироскоп пробовал ставить?

— Пробовал, там какая-то другая беда, — сказал Мотин и отщелкнул шпингалет на дверце. — Вот, смотри, прилетели.

Гоша посмотрел.

— Черт ты полосатый… — наконец с выражением сказал он. — А там что?

— Там — лес.

— Лес… — зачарованно повторил Гоша. — Это же пальмы, да?

— Вроде того. Я в лес почти не заходил — там зверики.

— Мотин, ты — гений! — восторженно прогудел Гоша. — А в городе ты бывал?

— Да конечно, сто раз. Он вон там, метров сто — двести.

— Где? Подземный, что ли?

— Ну, как сказать… Что-то — на поверхности, что-то — под землей… Ну, развалины, в общем. Я же рассказывал.

— Мотин, — строго сказал Гоша. — Я про нормальный город. С нормальными домами. С людьми. Ты же Бог знает сколько сюда мотаешься — пора контакт устанавливать с потомками! Не все же по свалкам бродить!..

Мотин внимательно огляделся — не трусит ли мешок с зубами? — и сел в траву.

— Не с кем здесь контактировать, Гоша. Вся Земля — большая свалка. Сгинуло человечество. Давным-давно и без возврата.

— Та-ак… — Гоша сорвал травинку, понюхал и стал жевать. — Ну, а отчего? Доигрались с экологией? Или все же война? Ну, чего ты молчишь? Не знаешь?

— Знаю, — обреченно сказал Мотин. — Я ведь в первый раз сразу на двенадцать тысяч лет вперед махнул. Чтобы посмотреть, какое будущее нас ждет. Не завтра-послезавтра, не через год, а именно Бог знает когда. Считал же кто-то из западных, будто технологические цивилизации живут в среднем не больше шести тысяч лет…

— Это фон Хорнер считал. И не шесть, а шесть с половиной.

— Не важно. Вот я и хотел проверить: будет человечество жить или нет. Думал, тут дома из хрусталя и злата… А вылез — лес, еще чуднее этого, бурелом кругом, зверики через него продираются… Я вначале подумал, что в заповеднике очутился. Сменил настройку, ушел в десятитысячный год — и там то же самое, только вместо леса берег озера и зверики грызутся друг с другом. Потом опустился в четырехтысячный. Там и нашел последние города. Мертвые уже, давно разрушенные. Я еще не знал, что там тоже опасно, полез сдуру. Меня на третьей ходке так шарахнуло из какой-то пушки, что я сутки без сознания провалялся. Это счастье, что все проржавело, а то, Гоша, хана бы мне случилась. Но кое-что я нашел и понял.

— Что понял-то?

Мотин опять вздохнул, тоскливо и Глубоко.

— Это зверики нас уничтожили.

Пауза длилась с минуту. Наконец Гоша выплюнул травинку и цвиркнул сквозь зубы.

— Мотин, ты это всерьез? Их же, говорил, можно как в тире отстреливать — еле ползают.

— А мимикрия? Ты видел, как они в людей превращаются? Пока он на тебя не кинется, не поймешь. Да и раньше они более энергичные были, честно. Наверное, им земная пища не впрок идет. Хотя человечество сожрали начисто.

— Да ерунда все это, — поразмыслив, сказал Гоша. Растерянно сказал. — Можно же пароли придумать, коды доступа, сканирование какое-нибудь…

— А кто сказал, что ничего этого не было? И коды, и сканирование, и чипы за ухом. Только когда уже поздно было что-либо изменить. То есть еще, наверное, казалось, что можно: и выстоять, и победить… Но — нет. Понимаешь, все слишком быстро произошло: сегодня еще хорошо, а завтра уже весь мир расколот на тысячи кусочков и все они отрезаны друг от друга, потому что везде уже эти… зверики. Через двести лет после вторжения осталось несколько резерваций, где люди еще держались. Через шестьсот лет — несколько крепостей. Они могли противостоять любым атакам, но там уже сказался другой фактор — неизбежное вырождение.

— Все правильно, — сказал Гоша. — Замкнутые сообщества… А генетика?

— Ну что ты у меня спрашиваешь? — закручинился Мотин. — Откуда мне знать?

— Не верю я тебе, Мотин. Вот хоть ты что — не верю! Неужели нельзя было переселиться на другие планеты, к звездам улететь?

— Не летали еще к звездам…

Гоша аж вскочил.

— Как — не летали? Через несколько тысяч лет? Мы же не сегодня-завтра опять на Луну полетим, а там и до Марса рукой подать!

— Не успели подать, — опять оборвал его Мотин. Не хотелось ему этого говорить, не хотелось, но пришлось: — Это же не через тысячи лет случится, а через двести пятьдесят. Ну, были станции на Луне, и на Марсе были. Только что они без Земли?

— Что?!.. Нет… — потрясенно прошептал Гоша. — Это же… Мотин, сволочь… Ну, мы помрем, ну, дети наши… Но праправнуки… Это же… Как ты можешь жить с этим, Мотин?.. Жить и ничего не делать?

— Зверики, — сказал вдруг Мотин.

Со стороны леса семенила пара «мешков». Страшные вблизи, издали они такими не казались, даже когда зевали на ходу, разворачивая круги из сотен зубов. Зверики, смешные пародии на настоящих. Мультики-страшилки. Зверики трусили куда-то вбок, не обращая внимания на Гошу и Мотина.

Гоша внимательно наблюдал за ними.

— Слушай, у них же нюх нулевой.

— С чего ты взял? — Мотин тоже наблюдал за звериками, готовый в любой момент сорваться с места. Он бы и сразу побежал — просто, как-то неудобно было перед Гошей. Привезя его сюда, Мотин почувствовал себя как бы хозяином этого мира. Некрасиво же — хозяину и бежать…

— А ты посмотри: ветер в их сторону, а они ничего не чуют. Львы бы уже наши кости догладывали. Ты что, столько сюда летаешь и не обращал внимания?

Мотин пожал плечами.

— А ты знаешь, откуда они появились? — спросил Гоша. В его голосе вдруг проскочили злые нотки — будто это Мотин виноват в том, что человечество исчезло.

Мотин кивнул.

— Конечно, знаю. Из космоса.

Гоша помолчал, о чем-то размышляя.

— Говоришь, под землей целый город? А не сходить ли нам туда за покупками?

— Да брось ты… — Мотин давно знал этот задумчивый взгляд Гоши. Все авантюры приятеля начинались с задумчивого взгляда. — Давай лучше вокруг походим — может, компьютер какой-нибудь найдем. Может, мне просто не везло, а пойдем вместе — и найдем, а? Что нам под землю лезть? Там темно, зверики.

— Мотин, — сказал Гоша решительно, — я тебя не уговариваю. Можешь отправляться на дачу, а меня заберешь часа через три-четыре.

— Там же…

— ЗДЕСЬ, Мотин, я вижу, твоим зверикам привольно. А вот ТАМ, Мотин, может находиться то, что зверикам не нравится, понял? И мы это кое-что найдем и используем.

У Мотина неприятно засосало под ложечкой и так муторно сделалось… Как будто ноги уже увязли в болоте, увязли так, что не вытащишь и остается только ждать, пока темная холодная вода не поднимется по грудь, по горло, по макушку. Принес же черт этого Гошу — ну что не сиделось ему в звездно-полосатом раю?!

— Нам хоть веревку или еще что, — без энтузиазма пробормотал Мотин. — Ну чего мы так соваться-то будем…

— Мотин, не межуйся, разберемся, — строго сказал Гоша. Он понял, что спор выигран. Да и не спором это было — и так понятно, кто кого. Гоша широко зашагал в сторону обрыва, а Мотину ничего не оставалось, как забрать из Машины лопату с рюкзаком и броситься вослед.

Гошу он догнал уже у обрыва. Приятель стоял на краю, широко расставив ноги. Взгляд из-под кудлатых бровей был устремлен вдаль. Ни дать ни взять Петр Первый на стройке Петербурга: «Здесь будет город заложен…»

— Вон, — сказал Гоша, указывая на неровное пятнышко на противоположном бледно-оранжевом склоне. — Видишь? Самое оно: от края обрыва недалеко, метра полтора. Снизу не подберешься — стена крутая, да и высоко. Это хорошо: твои уродцы, я надеюсь, карабкаться не умеют?

— Вроде, нет… А мы с тобой что, человеки-пауки?

— А мы с тобой хомо сапиенсы — я, по крайней мере, точно. Хочешь, и ты присоединяйся. Так вот: снизу мы, естественно, не полезем, будем штурмовать сверху. Один держит веревку, второй лезет.

— Так нет же веревки.

— Правильно. — Гоша посмотрел на Мотина очень выразительно. — Но теперь она нужна. Значит, что?..

— Значит, понял.

— Правильно, убираемся, — сказал Гоша. — А насчет человечества и твоей персональной роли в его спасении я с тобой дома поговорю.

Но до дома он не выдержал. Едва Машину закачало, он снова насел на Мотина.

— Знаешь, — сказал он, — ты мне первый друг, Мотин, но я тебе все равно скажу: трусоват ты, Мотин. И всегда таким был. В институте тихушничал, в Штаты со мной не полетел, с Катькой этой… Только все это, Мотин, фигня. Ты мне вот что скажи: почему ты, имея в руках такую вещь, — он стукнул по обшивке, — ничего не сделал? Ровным счетом ничего? Ну почему ты такой трус, Мотин?

Мотин закусил губу. Он мог бы многое рассказать Гоше, он многое успел увидеть, пока мотался по векам, и Гоша, послушав, наверное, понял бы, наверняка понял, что ничего он, Мотин, сделать не мог, потому что миллионы людей не смогли, а он кто такой, чтобы менять судьбы мира? Но Мотин ничего не сказал, потому что Гоша прав, и нужно было биться лбом о стену и резать себя на куски — и все равно пытаться, пытаться. Только потому, что он ЗНАЛ.

— Ты сможешь попасть в то место и в то время, когда все это началось? — зло спросил Гоша.

Хуже того, что уже случилось, быть не могло. Поэтому Мотин не стал юлить — да у него бы и не вышло.

— Могу, — сказал он. — Только мне нужна дополнительная информация.

— Но проблем, — рубанул дланью Чапаев с берегов Потомака, — добудем! Аккумуляторов-то хватит взад-вперед мотаться?

— Главное, чтобы у меня нервов хватило мотаться, — пробормотал Мотин, отворачиваясь.

Все-таки паразит этот Гоша. Думает, что людям глаза открывает, благодетель. А Мотину и так давно тошно, потому что он-то про себя лучше всех знает. И про то, что в институте остался даже тогда, когда зарплата стала как у дворника, да и ту задерживали на три месяца — потому что именно тогда пошли первые успехи по формированию темпорального поля. И про то, что не поехал в Америку, хотя звали их обоих, а не только Гошу, — потому что патриотизм, может, и квасной, но был, был — и стыдно было бросать страну, которая вырастила тебя, как нерадивая мамка, плохо, но вырастила, выпустила в жизнь… А Катерина — тут и объяснять ничего не нужно. Люди как-то устраивались, уходили вперед, им уже не с руки было общаться с тихим Мотиным, и вокруг их семьи потихоньку становилось пусто, потому что новых-то знакомых не прибавлялось… И Катерина, видя это, в панике бросилась догонять тех, ушедших, чтобы рядом хоть кто-то остался. Вначале спуталась с Добромысловым из лаборатории (впрочем, к тому времени он стал Добромысловым из ЧП «Мысль» с окладом министерского уровня), а потом и совсем ушла к нему. И может быть, правильно сделала, потому что с Мотиным у нее не было никакой перспективы, ровным счетом никакой. Да много что было за душой — только зачем тыкать во все это, к чему?

Этим вечером Мотин впервые за год изменил «горизонтальную» центровку Машины (вертикальной он называл движение по оси времени). Больших усилий это не потребовало: за прошедшие месяцы он истоптал всю местность вокруг карьера и мог даже без инструментов, на глаз, определить нужное расстояние. Покурив минут двадцать над вырванным из тетрадки листком, он потом сместил точку выхода Машины на двести тридцать метров к северу, то бишь к воронке. Гоши в это время на даче не было — он умчался в столицу и вернулся спустя четыре часа, уже в сумерках, на такси. Гоша привез из гостиницы свой ноутбук и увесистую сумку.

В сумке оказался крепкий синтетический трос, мощные компактные фонари, батареи, два универсальных складных ножа (кажется, они именуются бельгийскими или швейцарскими, Мотин точно не помнил). Еще — компас, несколько лазерных дисков с размашистыми надписями фломастером по-английски, две пары кроссовок, спортивные костюмы и еще что-то.

— Это ты по мусоркам можешь ходить в чем угодно, а на серьезное дело надо ходить в нормальной одежде, — пояснил Гоша, аккуратно пристраивая на спинку стула свои идеально отглаженные брюки — плечиков у Мотина не нашлось.

Мотину спортивный костюм был впору, только вот рукава коротковаты — но это вечная проблема: все, что ни покупал сам Мотин, тоже оказывалось или коротко в рукавах, или, напротив, широко в плечах — такая вот нестандартная фигура. Зато кроссовки пришлись впору, словно были сделаны на заказ. Мотин не стал ломаться и отказываться от обновок — знал, что Гоша прав. Да если бы даже и не был прав, все равно Гоша уговорил бы. Так что споры были пустой тратой времени, не более.

Отложив пакет с одеждой, Мотин выдвинул из-под стола ящик от старого комодика. Ящик был забит ненужными железяками отнюдь не из будущего. Мотин набрал оттуда гаек и, отрывая от куска старой тряпки длинные лепестки, стал привязывать их к гайкам.

— О, — сказал Гоша, с интересом рассмотрев действия Мотина. — Ты что, «Сталкера» начитался?

— Гоша, — вдруг обиделся Мотин, — ты в своей Америке совсем одичал, хуже, чем сторож пивбазы в Задолбайске. «Сталкер» — это кино, а книга — это «Пикник на обочине».

— Какая разница? Там ведь тоже гайки были. Зачем нам гайки? Там что, Зона?

— Там не лучше. Куча ловушек, реагирующих на биомассу. Зверики были очень активной биомассой. Теперь активная биомасса — это мы. А пароли и коды мы не знаем. Ясно?

Гоша с улыбкой выслушал и кивнул — но привязывать к гайкам хвосты не стал. Видимо, посчитал это техническим варварством. Вместо этого сел за ноутбук и занялся установкой каких-то программ.

Как только Мотин закончил возиться с гайками и переоделся, Гоша сразу же поволок его к Машине — Мотин едва успел налить заждавшемуся коту утреннего супа, давно остывшего, хотя и стоял на печке. Кот с благодарностью помахал им вслед распушившимся хвостом и уткнулся носом в миску. Героические замыслы шумного иностранца Гоши его не заботили.

Переход из одного времени в другое удивлял не столько своей теоретической фантастичностью, сколько внешней эффектностью: был влажный свежий вечер, тявкали за огородами собаки, тихонько шмыгали длинными носами сосульки, и вдруг — бац! — теплый ветер, слепящее солнце, зелень до горизонта. Фокусник Мотин выворачивает мир наизнанку.

Время оставалось тем же — полдень безвестного дня через семь тысяч лет после Рождества Христова. Машина замерла в дюжине шагов от края обрыва, как раз над выбранным ходом. Трос привязали к будке. Гоша подергал, потом навалился всем немалым весом и удовлетворенно хмыкнул — будка даже не шелохнулась. Ну еще бы — там одних только аккумуляторных пластин на полтонны. Гоша закинул за плечи сумку и полез первым, насвистывая, как Волк из «Ну, погоди!».

Маленький издалека, вблизи провал оказался необычно большим — метров восемь в диаметре. Неровно раскрошившееся бетонное кольцо, чуть выступавшее из глинистого склона, было словно жадно распахнутая пасть великана. И пахло из нее соответственно — гниловатой сыростью. Мотин уперся правой ногой в край кольца, оттолкнулся в сторону провала — и угодил прямо в распахнутые объятия Гоши. Пока Гоша предусмотрительно привязывал трос к какой-то железяке, Мотин огляделся с чувством некоторой ревности: ведь мог же и сам точно так же, а вот поди ж ты, остерегся.

Кольцо под небольшим наклоном уходило в глубь склона. Бетон изрядно обветшал, растрескался, из трещин, как из подмышек, лез темный кудлатый мох.

— Пахнет нехорошо, — пожаловался Мотин.

— Нормально. Вода застоялась. Ну что, тут подежуришь или со мной?

Мотина снова кольнуло — на этот раз небрежно и без всякого умысла брошенное — «со мной»: получалось, что его приглашали в его же мир… Ну уж нет!

— Конечно, пойду. Ты же не знаешь, что там может быть, а я уже бывал в таких местах. — Он решительно обошел Гошу, на ходу выуживая из кармана куртки фонарь.

— А ну-ка! — перехватил его руку Гоша, развернул Мотина к себе. Внимательно рассмотрел. — Блеска в глазах не вижу, но настрой мне нравится. Годится. Валяй, показывай, Хозяйка горы Медной, свои владения.

Первые метров двести и показывать-то нечего было. Тысячу лет назад здесь взорвалась бомба или что-то вроде реактора — отсюда и воронка. Взрыв случился не на периметре подземной системы и не в жилой части, а, видимо, в транспортных секторах. Если сравнивать с нашим временем — на шоссе. Поэтому, если снаружи все выглядело устрашающе ужасно, то внутри почти ничто не свидетельствовало о катастрофе: они просто шли по огромной абсолютно пустой трубе, под ногами шуршали обломки бетона и хлюпали мелкие лужицы — и все. Просто ровный кружок неба за спинами становился все меньше и меньше, постепенно перемещаясь куда-то вверх, а потом исчез совсем.

Мотин включил фонарь.

Еще какое-то время они шли молча, шаря по стенам и полу желтоватыми конусами света. Потом Гоша сказал:

— Ага, — появилась тема для разговора.

Тема лежала поперек трубы, разворотив одну из покатых стен так, что наружу вылезла ржавая решетка арматуры. Это было какое-то транспортное средство с широкой, как у бегемота, округлой мордой. Морда ушла в стену на две трети, почти по самую водительскую кабинку. Корпус когда-то был выкрашен голубой эмалью с золотым зигзагом по борту. Сейчас краска поблекла и растрескалась. Колес у экипажа не наблюдалось — очевидно, потомки использовали какой-то экзотический способ движения.

— Ну, чего встал? — поинтересовался Гоша. — Онемел от счастья? И в двух рюкзачках не унесешь, да, Мотин?

Это он подкалывал насчет того, что Мотин всякий мусор собирает, — он и сейчас тоже был с привычным рюкзаком за плечами. Но Мотин остановился не из за этого. За минувший год он уже отвык от того, что видел в свои первые полеты, и сейчас боялся, что луч фонарика высветит прижатый к ветровому стеклу бессмысленно оскалившийся череп — и все начнется сначала: следы повсеместной кровавой вакханалии, а от этого сердцебиение, бессонница. И образы торжествующей повсюду смерти, вспыхивающие в мозгу всякий раз, стоило лишь закрыть глаза…

— Интересная конструкция, — сказал от машины Гоша.

Мотин очнулся. Сглотнув, он осторожно подошел к «бегемоту». Кабина была пуста. Пуста совершенно — ни скелета, ни кресла, в котором он мог бы сидеть, ни рычагов или руля. Автоматический грузовик. Просто автоматический грузовик. Мотин облегченно вздохнул.

— Хорошее техническое решение, — одобрил Гоша, обходя грузовик. — Посмотри, какое широкое днище — почти в ширину туннеля. Они, наверное, могли двигаться в любой плоскости, как машины у «людей в черном», смотрел? Появляется встречный экипаж, и этот — вжик! — оказывается на потолке. Разминулись — опять съезжает вниз и едет нормально. Почему только машину не убрали отсюда? Она же вроде целая.

— А какой смысл? Машин в то время хватало, а вот на людей уже была нехватка. — Мотину понравилось, как рассудительно, со знанием дела он говорит. Пусть торопыга Гоша не думает, что он только железяки по свалкам собирал. — К тому же эту линию после взрыва должны были закрыть.

— Ну-ну, — сказал торопыга Гоша.

Шагов через сто за машиной от трубы косо ответвилось сразу несколько нешироких туннелей. Гоша предложил идти по главному, и зря. Еще через полкилометра дорогу перегородил бетонный наплыв — от пола до потолка, без единой щелки. Мотин так и думал, что где-нибудь впереди обязательно будет заглушка: не могли потомки оставить такую широченную дыру (в буквальном смысле слова) в своей обороне.

— Замуровали, демоны, — задумчиво прокомментировал Гоша. — Придется возвращаться.

Три из пяти боковых туннелей тоже оказались закупорены бетонными пробками. Их прошли уже намного осторожнее, и Мотин, шедший первым, через каждые несколько шагов бросал вперед гайку. Бросал умело, как дротик в дартсе. Гайка летела, вытягивая длинный тряпичный хвост. Гоша посмеивался до тех пор, пока во время одного из бросков из стен, пола и потолка коридора вдруг не высунулись сотни потемневших от времени граненых лезвий и попытались сойтись в центре. Прежде оно так, видимо, и было, и зверик, ступивший в зону действия датчика, мгновенно рассекался на куски. Но время неумолимо не только к людям, но и к тому, что они создают: «челюсть» заклинило. Мотин бросил сквозь зубастое кольцо еще одну гайку — как косточку псине. «Челюсти» даже не дрогнули.

— Ну, что? — спросил Гоша, таращась на «челюсти».

Мотин хотел было подъесть товарища — на предмет ненужности гаек, но достаточно язвительные слова как-то не отыскались, и Мотин просто сказал:

— А вот что, — и полез через «челюсти». Гоша только рот открыл…

Очутившись на той стороне, Мотин порадовался, что не стал кидаться лишними словами: уже один ошарашенный вид Гоши был лучшей наградой за все терпеливо сносимые насмешки. Полюбовавшись, как Гоша осторожно примеряется, чтобы пролезть следом, Мотин крикнул в кольцо из сотен клыков:

— Гоша, ты лучше там подожди! Если путь есть, я крикну.

Подобрав гайки, он двинулся вперед, так же метая их перед собой. Метров через тридцать гайка ударилась о стену. Тупик.

Мотин вернулся в общий коридор, к Гоше. Гоше, наверное, было немного неприятно, что он не струсил (Гоша никогда не трусил), но замешкался. Поэтому он молча выгреб из ладони Мотина несколько гаек и в четвертый коридорчик сунулся уже первым. Но только он собирался метнуть свою гайку, как из темноты впереди послышался неприятный тихий скрип.

— Назад! — гаркнул наученный горьким опытом Мотин и, не дожидаясь, пока Гоша соизволит среагировать, рывком отдернул его в основной коридор. Не удержались и растянулись оба.

— Что там? — шепотом спросил Гоша, таращась в темный проход.

Мотин пошарил вокруг себя, нашел обломок бетона и, как гранату, метнул его в темноту. Камень стукнулся. о пол и следом, с паузой в две-три секунды сухо щелкнуло.

— Пронесло, — тихо сказал Мотин.

— «Тебя бы так пронесло, — сказал Мюллер», — припомнил Гоша анекдот к месту. — Мотин, там что?

— Пойдем, покажу.

Мотин осторожно двинулся вперед, ступая так, словно под ногами был не бетон, а хрупкое стекло. Впереди, в круге света замаячило нечто, похожее на пугало с широко расставленными руками-палками. Этого нечто и опасался Мотин.

Пугало дрогнуло, и оба вновь услышали скрип.

— Анпосибл… — прошептал Гоша, оттесняя Мотина. Не мог он долго оставаться в тылу и на вторых ролях.

Он уже стоял перед «пугалом» и рассматривал его, задрав голову. А посмотреть было на что — боевой робот-охранитель эпохи заката человечества выглядел великолепно и устрашающе даже спустя тысячу лет после того, как умер его последний хозяин. Высокий — заметно выше двух метров, — он походил на отлитого из стали кентавра. Шесть когтистых лап, каждая из которых могла запросто разорвать на части человека, сейчас прочно упирались в пол. Сегментированные, словно туловища сороконожек, держатели были широко разведены в стороны и сжимали массивные, повернутые в сторону выхода жерла ручных мортир. Мозг боевой машины прятался в надежно бронированном корпусе — Мотин это уже знал, — но люди будущего, следуя давней традиции, не обезглавили свое детище: голова имелась, и в ней помещались камеры слежения, прицелы, дальномеры и прочая военная оснастка. По какому-то наитию дизайнер придал голове сходство с маской Хищника из достопамятного шварценеггеровского «Predator», соединившей в себе черты и разумного существа, и жестокого животного.

— Крас-савец… — восхищенно прошептал Гоша и вдруг отпрыгнул: словно отзываясь на звук голоса, черные прорези глаз под косо нависшим массивным козырьком черепа внезапно озарились слабым, как свет умирающей звезды, багровым огнем. Голова со скрипом дернулась, пытаясь развернуться вслед за Гошей, а одна из мортир щелкнула.

— Теперь ты понял, почему я не суюсь в близкие к нам века? — спросил Мотин ошарашенного Гошу. — Этот «красавец» стоит здесь уже несколько тысячелетий. Другая машина уже в труху превратилась бы, а этот еще стрелять пытается.

— Он ведь…

— Парализован. Мозг, наверное, работает в каком-то экономном режиме — и будет работать еще много лет, а тело давно отказало.

— Как человек. Зачем они так сделали, а, Мотин?

Мотин пожал плечами:

— Просто никто не думал, что роботы могут жить так долго. Их готовили для боя, а в бою долго не живут.

— Жалко старичка…

Они пошли дальше. Гоша обернулся и напоследок посветил фонариком. Робот скрипнул, пытаясь обернуться. Гоша отдал честь последнему защитнику исчезнувшего города и кинулся догонять Мотина.

Боковой туннель, в отличие от главного, шел не прямо, а извивался, словно его проделала змея, удиравшая от опасности. Иногда на их пути попадались толстые, в три ладони, распахнутые двери. Гоша застревал перед ними, пытаясь отыскать какие-нибудь электронные устройства, но они были или спрятаны в толще металла, или искусно замаскированы в стенах. Гоша традиционно плевался, и они шагали дальше. Мотину уже стало казаться, что они дошли до центра Земли и теперь безо всяких остановок направляются куда-то в Австралию, когда впереди показалась еще одна приоткрытая дверь, за которой брезжил серый неживой свет.

За дверью открылся полутемный и оттого казавшийся бесконечным зал. Под высоким потолком пригоршнями углей тлели светильники. Их света хватало лишь на то, чтобы обозначить контуры предметов, — но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: они очутились в пещере Аладдина.

Когда-то это был командный центр — на это указывал огромный прямоугольный экран. Все видимое пространство перед ним занимали невысокие круглые постаменты с пластиковыми креслами и какими-то конструкциями, похожими на пюпитры. Кое-где между постаментами замерли в самых разных позах роботы-охранители — даже на первый взгляд их тут было не меньше двух десятков. Мотину стало нехорошо. Скопище железных бойцов говорило о том, что когда-то тут развернулась страшная битва. Он посветил фонарем под ноги и понял, что не ошибся: залитый пластиком пол был вкривь и вкось расчерчен длинными мазками сажи. Это были следы от выстрелов.

Гоша тоже, кажется, понял. Он был серьезен и не пытался лезть вперед очертя голову. Осторожно они шли между постаментами, старательно высвечивая пространство вокруг. Их путь сопровождался легким поскрипыванием и щелчками — роботы-охранители пытались защитить свой последний плацдарм…

Первого погибшего нашел Гоша. Скелет в истлевшем до лоскутов комбинезоне валялся под опрокинутым креслом. Рассыпавшаяся на черные косточки рука все еще тянулась к рифленому стволу ручного оружия. Гоша что-то заметил, нагнулся… Оказалось, что в височную область черепа была вживлена пластинка из светлого металла. На ней в свете фонаря слабо угадывались переплетения тончайших выпуклых нитей, крохотные амебоподобные узлы.

— Биоуправление? — вслух предположил Гоша.

— Что? — вздрогнул Мотин. Он думал о том, что после такой битвы должно было остаться много тел — но их не было. И что не могли защитники бросать, уходя, свое оружие — во все времена это считалось недостойным. А здесь подобия автоматов, ружей и пистолетов валялись повсеместно. Некоторые были чудовищным образом смяты и покорежены, но некоторые — абсолютно целые.

Гоша не стал повторять. Чтобы проверить мысль, он оседлал ближайшее кресло и склонился над пюпитром. Провел по нему ладонью, ощупал оборотную сторону столешницы. Ни кнопок, ни сенсоров не было.

— Я знаю, как тут все управлялось, — безапелляционно сообщил Гоша. — Виртуальная клавиатура. В наше время уже есть такие. Человек садится, дает мысленную команду, перед ним разворачиваются виртуальная клавиатура и голографический экран. Никаких проводов, никаких нагромождений электронных ящиков. Когда сеанс работы закончен, все оборудование «стирается» одной командой или взмахом руки. Вуаля!

Он, нахмурившись, посмотрел на то, что когда-то было оператором.

— Надо его похоронить, а, Мотин?

— Как ты это себе представляешь? — сварливо спросил Мотин. — Ссыплем кости в мешок и пойдем, брякая? Или будем рыть могилу прямо здесь, в пластике?

— Не кощунствуй.

— И не думаю. Не нужно его трогать. Давай лучше накроем чем-нибудь.

Но и накрыть было нечем — за сотни лет все сгнило и рассыпалось в прах. Тогда они просто постояли над останками.

— Как думаешь, — прервал минуту молчания Гоша, — это оружие еще может действовать?

— Если есть энергия, то, наверное, работает — ржавчины вроде бы не наблюдается.

Гоша поднял то, к которому безуспешно тянулся оператор, повертел в руках.

— А тут и ржаветь нечему, это какой-то пластик. Легкий, зараза, будто игрушечный, — сказал Гоша.

Ствол был удобен, как любое оружие, изготовленное опытными мастерами. Чуть пружинящий приклад мягко упирался в сгиб руки, словно охватывая его, и рукоять с массивной клавишей курка сама собой оказывалась в ладони. Широкий ремень с магнитной застежкой фиксировал ствол на предплечье, и, несмотря на массивность, из этого оружия можно было стрелять с одной руки, навскидку. Вместо прицела были две прозрачные пластинки — одна возле дула, вторая — на конце ствола, — расчерченные тонкой сеткой. Еще имелось утопленное в цевье продолговатое залитое пластиком оконце и несколько сенсоров под ним.

— Интересно, как оно работало? — спросил Гоша, защелкивая магнитный ремень. Мотин хотел было высказать гипотезу, но этого не потребовалось: едва ремень охватил руку, оконце озарилось оранжевым светом.

— Вау! — сказал Гоша, американская натура.

Это было бы нечестно, чтобы Гоша щеголял с супер-пу-пер-автоматом, а Мотин — с карманным ножиком, пусть и швейцарским, пусть и с девятью предметами. Поэтому Мотин кинулся искать подходящее оружие и для себя — и тут же на что-то с хрустом наступил.

— Слон в посудной лавке, — прокомментировал, покачивая кудлатой головой, Гоша. — Ты под ноги-то смотри. Что там разбомбил?

Мотин посветил. Прежде предмет был, очевидно, прямоугольной коробочкой раза в три меньше спичечной. Сейчас он представлял собой россыпь пластиковых осколков и блестящих кристалликов. Понять, для чего все это предназначалось, было уже невозможно.

— Слон, — повторил Гоша.

Он шагнул к Мотину, чтобы посмотреть на дело ног его — и тоже наступил на что-то.

Хрусть…

— Черт!..

Осторожно подняв ногу, Гоша по-птичьи склонил голову на то, что открылось взору. Конфигурация осколков была иной, но составляющая — та же самая: кристаллы и кусочки пластмассы.

— Посмотри на меня, Гоша, — попросил Мотин и, осветив себе физиономию фонариком, изобразил сожаление и скорбь по явной неуклюжести сотоварища.

— Понял, — поджал губы Гоша, — не дурак. Был бы дурак — не понял. Давай пошукаем еще.

Они разбрелись по залу, а когда спустя десять минут сошлись, у каждого набралось по пригоршне коробочек. Посчитали. Их оказалось двенадцать. Плюс две раздавленные.

— Странные штучки, — задумался Гоша, вертя в пальцах одну из находок. — Их почти столько же, сколько и единиц оружия. Логично предположить, что у каждого бойца было по такому предмету, верно?

Мотин кивнул, рассматривая точно такую же коробочку. Внешне она была устроена столь же просто, как, к примеру, электронная указка: на торце узкая прорезь-щелочка, а на одной из широких сторон — утопленные в корпус зеленая и красная лампочки, квадратный сенсор и еще знакомый уже индикатор зарядки — как на автомате, только многократно уменьшенный. Индикаторы не светились. Гоша с Мотиным терли коробочки в ладонях, жали на лампочки, пытались вскрыть корпус — все безуспешно. Коробочки никак не реагировали.

— Может, это электронные ключи? — предположил Мотин.

Гоша не поленился, полез в карман куртки, вынул связку ключей и продемонстрировал Мотину пластинку размером с почтовую марку:

— Вот это — мой электронный ключ от лаборатории. Образца 2005 года. А вот эта штука была сделана сотни лет спустя. Согласись, что такая универсальная вещь, как ключ, за это время могла только совершенствоваться. У них вместо ключей вообще должны были быть какие-нибудь микрочипы в пальцах или узоры на подушечках, которые каждый день меняются согласно спецкодам. А тебя послушаешь, то какой-то регресс получается.

— Да я только предположил! — обиделся Гоша. Вот ведь навалился-то! — Сам-то что думаешь?

— Думаю, разберемся! — веско сказал Гоша, пряча несколько коробочек в карман. Остальные высыпал на сиденье ближайшего кресла.

Они еще раз обошли весь зал, теперь уже по периметру, и обнаружили вторые двери. Высокая, в три метра, стальная плита была полностью утоплена в стене, и второпях можно было запросто проскочить мимо, но глазастый Гоша усмотрел запорное устройство и вертикальную — в широкую ладонь — выемку, заменявшую ручку. Гошина лапища как раз вошла в выемку, он поднажал, багровея, но через несколько секунд, шумно выдохнув, отступил.

— Изнутри закрыта, — поделился он догадкой.

Мотин и не сомневался. Если бы победили люди, они не оставили бы в зале такой разгром — и тем более не бросили тело своего товарища. Значит, отступили, и отступили без возврата. Дверь, скорее всего, намертво заварили.

Мотин провел ладонью по холодному гладкому металлу.

Пальцы ощутили тонкие, шедшие наискось бороздки. Мотин посветил и чуть отстранился — издали он видел лучше. Да, всю нижнюю часть — примерно по середину двери — металл исполосовывали глубокие тройные царапины.

Гоша присмотрелся и присвистнул:

— Не слабо. Это они что, когтями?

Мог бы и не спрашивать.

— Смотри, — сказал вдруг Мотин. Он нагнулся и подобрал какой-то предмет. Если с коробочками они могли гадать сколько угодно, то назначение этого поняли сразу: точно такой же был вживлен в висок погибшему оператору.

Такую вещь можно было потерять только с головой.

Мотин и Гоша переглянулись. Мотин ожидал чего-то подобного — вид разбросанного оружия исподволь подводил к каким-то выводам. Но Гошу, который привык больше действовать, чем размышлять, логический вывод, следовавший из находки, застал врасплох. И то, что Гоша осознал, ему совсем не понравилось. Гошу непроизвольно передернуло.

Трупов в зале не было, потому что зверики сжирали людей начисто, без остатков — лишь пренебрегая металлом. И никто не бросал свое оружие: каждый погиб с ним в руках, как и подобает бойцу.

— Черт! — с тоской вдруг выговорил Гоша и сжал пластину в кулаке так, как сжимают последнюю гранату. — Боря, неужели везде то же самое? Нежели везде?

Солнце нещадно выдавало свои киловатты, сосульки за оконцем тянулись вниз, словно сталактиты при суперускоренной съемке. Кот не успел еще соскучиться по людям, поэтому лишь приличия ради шаркнул лобастой головой о штанину Мотина, проигнорировал иностранца Гошу и лениво-заплетающейся походкой ушел в угол комнатки вылизываться. Угрюмый Гоша рухнул на застонавшую кровать, устроился полулежа, головой на стенку. Мотин по привычке вначале разложил находки на столе, а потом сел над ними, водрузив на нос очки. Сегодняшний улов был мельче, чем обычно, но намного ценнее — такого на поверхности Мотин и не мог найти. Несколько пластин для биоуправления, ромб с закругленными углами. И хотя несколько строчек, вдавленных в пластик, были на незнакомом языке, крест и полумесяц по центру ромба говорили о медицинском предназначении находки. Скорее всего, какая-то разновидность походной аптечки. Было и еще несколько предметов, но сейчас внимание Мотина привлекала пригоршня непонятных коробочек.

Он еще раз безуспешно повторил те же манипуляции, что и под землей, — коробочка никак себя не проявила. Повертев ее в пальцах, Мотин увидел пару светлых параллельных полосочек на одной из узких сторон. Покумекал, что-то вспоминая и задумчиво пялясь в отчаянно-бирюзовый проем окна. Потом вытянул из-под стола тряпичный куль со старыми находками, выбрал черную пластину аккумулятора. Повертел так и эдак и нашел — кроме основных контактов имелись и еще одни, как раз по размеру полосочек. Мотин покосился на Гошу. Тот угрюмо размышлял. Мотин проследил за взглядом товарища: на стене висела очень старая репродукция из «Огонька» — «Незнакомка» Крамского. Мотины когда-то так и купили дачку с этой репродукцией. Вообще-то тогда вся стена была заклеена пыльными картинками, и Катерина безжалостно их сорвала, оставив только эту, почему-то решив, что похожа на незнакомку. Мотин сходства не находил, и только потом, когда стал жигь один, понял, что общее было: и взгляд похожий, и улыбка, и что-то в лице. Вряд ли Гошу привлекло произведение искусства на глянцевой бумаге. Наверное, просто зацепился взглядом. Нуда ладно, пусть думает.

— Зря мы туда сунулись, — сказал Гоша в пространство. — Слишком много отличий. Вот мы были в том подземном зале. Это же информационный центр, средоточие мысли. Видели мы эту мысль? Нет. Смогли понять? Нисколечко. Значит, нужно десантироваться в ту эпоху, которая близка нам, где можно добыть понятную нам информацию.

Мотин заинтересовался:

— Это ты куда собрался?

— Это я предлагаю махнуть лет на сто после катастрофы. Даже еще ближе.

— Ни за что.

— Неконструктивный подход, батенька, — не отрывая взгляда от незнакомки, осудил Гоша. — Язык еще не изменился, способы сохранения информации понятны и доступны, сохранились — и не разбавились до мифической мутности — свидетельства очевидцев. Да, батенька, надо ближе.

Мотин приладил коробочку контактами к аккумулятору. Щелк! — она словно приклеилась, и тотчас же индикатор затлел — пока серым.

— Я туда больше не сунусь, — сказал Мотин.

— Трусишь? — поинтересовался Гоша.

— Жить хочу, — не стал скрывать Мотин.

Гоша тяжко вздохнул, пересел за стол, уставился на индикатор, стремительно наливающийся оранжевым.

— А серьезно?

— И серьезно — хочу. Первые сто лет — это Третья мировая война, помноженная на гражданскую, плюс «37-й и другие годы». Просто чудо, что обошлось без химии или ядерно-го оружия.

— Я тебе верю, Мотин, — сказал Гоша. — Но выхода-то у нас нет. Нельзя, сидя на даче, помочь миру, это ты понимаешь?

— Понимаю. Но жить все равно хочу.

Индикатор набрался багрянца, и коробочка отвалилась от аккумулятора, словно перепившая крови пиявка. Мотин направил коробочку на окно (мало ли что) — но ничего не случилось. Тогда осторожно повел из стороны в сторону, и тотчас же вспыхнула зеленая лампочка, а в барабанную перепонку словно бы кто легонько ткнул пальцем — не больно, не слышно, но ощущаемо.

— Ага, — сказал Гоша. Ему, очевидно, тоже «ткнуло».

Лампочка тут же погасла, едва рука Мотина сместилась чуть в сторону. Он вернул ее в прежнее положение — и вновь огонек, вновь «толчок» в ухо.

— Там что? — спросил Гоша.

Мотин выглянул в окно и пожал плечами. Из окна была видна часть двора: лавочка, за ней изрядно растраченная поленница и высокий забор. Что пробудило к жизни коробочку — абсолютно непонятно.

Мотин подумал-подумал да и направил коробочку на кота. Кот на это действие не отреагировал, зато лампочка опять зажглась.

— Ага, — сказал Гоша. — А ну-ка, на меня.

Оставшись довольным результатом, Гоша потребовал нажать на сенсор.

— Может, во дворе? — слабо возразил Мотин, был награжден уничижительным взглядом, злобным рыком, и коробочка немедленно перекочевала в лапищи Гоши. Гоша ткнул сенсор и чуть не выронил коробочку — так неожиданно и мгновенно развернулся над ней полупрозрачный диск размером с суповую тарелку. В диск был «вплавлен» странный узор из слабо светящихся зеленоватых линий, квадратов, кривых и зигзагов. Посреди этого хаоса светилось несколько зеленых точек.

— Теперь мысли есть? — спросил Гоша. Он повел коробочкой, узор сместился, а на диске появилась еще одна точка, передвигающаяся меж линиями.

— Теперь-то — да, — сказал Мотин.

Потом они вышли во двор и долго курили у калитки дачи, исподтишка направляя коробочку на редких прохожих. Не стоило большого труда определить, что сканер — а это был именно сканер — работает в радиусе ста пятидесяти метров, не делая различия между людьми и животными.

Когда возле калитки валялось уже с дюжину окурков, Мотин сказал:

— Ладно, полетим. Но если это, — он ткнул пальцем в так ни разу и не загоревшуюся красную лампочку, — не то, что мы думаем, я сразу же поворачиваю обратно.

— Но проблем, — сказал Гоша.

— Так и должно быть? — спросил Гоша спустя час и триста тридцать лет.

— Погоду я не угадываю, — голос у Мотина дрогнул, и, возможно, не от холода.

Гоша поежился, шумно вздохнул и поднял куцый воротничок крутки — хотя тот и не собирался защищать от холодного дождика, сеявшегося с серого, затянутого тучами неба.

Он вынул из кармана сканер, вызвал развертку. Сканер послушно нарисовал в воздухе линии и прямоугольники, но огоньков на карте не оказалось — и это было странно, ведь Машина возникла на далекой окраине подмосковной Апрелевки. В Апрелевке Мотин бывал несколько раз, последний — году в 98-м, и даже, кажется, в этих местах, — но сейчас ничего узнать не мог. Машина стояла в центре низинки, заваленной разнообразным мусором. Под пологом из переплетенных конструкций еще лежали серые грязные сугробы. По левую руку, метрах в трехстах, возвышалась слепоглазая коробка многоэтажки.

— Ну что, народный герой, — спросил Гоша, — ответишь ты мне: где должен быть народный герой?

— Вместе с народом, — правильно ответил Мотин, не спеша вылезать из Машины.

— Ол райт, мой друг, ол райт. Так пойдем же искать народ!

Мотин нехотя выбрался на природу и затрусил вверх по скользкому склону, цепляясь за мокрые ржавые железяки. Наверху оказалось не лучше. Дул влажно-стылый и чем-то неприятно попахивающий ветерок — как сквозняк в пустом старом доме, а еще казалось, что дождь здесь сеет сильнее.

Гоша огляделся и скорбно вздохнул. Мир был неопрятен и изрядно запущен. За девятиэтажкой в отдалении виднелись растушеванные туманом и легкими сумерками другие дома, такие же облезлые, обшарпанные, пустоглазые. Прямо по курсу сбились в стадо грязные коробочки гаражей. Правее их виднелся перекосившийся, черный от дождя заборчик — там, наверное, когда-то были огороды. Дальше простирался пустырь, покрытый свалявшимися космами прошлогодней седой травы и редкими кустиками сорняков. За пустырем была роща, еще голая, пустая. Между гаражами и огородами шла грунтовка. Кажется, за гаражами она закруглялась в сторону домов — но не слишком торопливо, как хотелось бы. Гоша подумал и уверенно направился в сторону домов напрямик. Видимо, забыл в своей Америке, что значит передвигаться по весенним российским полям.

Правда, через пять минут он вспомнил, но возвращаться было уже поздно, и Гоша упрямо пёрся вперед, неся на кроссовках по пять килограммов родной земли. Соскучился по ней, родимый… Мотин не скучал, но тоже терпеливо тащил приставшие к ногам килограммы — и даже не очень вначале испугался, когда появились зверики, настолько это было закономерно — дождь, холод, грязь… ну как тут без звериков?

Наверное, замаскировавшись под кучи мусора, эти трое уже какое-то время наблюдали за людьми, потому что возникли внезапно и слишком близко — метрах в двухстах, даже меньше, потому что через секунду пискнул сканер, а он улавливал на более близком расстоянии.

— Успеем! — заревел Гоша и заработал кроссовками, как гребной пароход — колесами. И в самом деле — до домов оставалось метров тридцать. Но зверики оказались не в пример проворнее тех, что он видел в далеком будущем. Эти походили на гиен-мегацефалов, с непомерно большими, огромными мордами, с распахнутыми от плеча до плеча широкими зубастыми пастями, с мощными когтистыми лапами… Они сразу же сорвались в бешеный галоп, и Мотин понял: от таких не уйдет и Брумель. Мотин сорвал с плеча ружье и, не целясь, выстрелил в вырвавшегося вперед гиганта. Заряд вонзился в землю прямо перед звериком, взметнув такой роскошный веер грязи, что Мотин даже порадовался: не убил, так извазюкал…

Что-то прошелестело над ухом, и тусклая фиолетовая молния канула в грудь зверика, разорвав его буквально в клочья. Мотин оглянулся: Гоша застыл в нелепом полуприсяде, а ружье в его ручищах было действительно как игрушечное.

Клочья разлетелись во все стороны. Зверик пытался трансформироваться, живучести у него было — дай бог каждому, но и оружие у Гоши с Мотиным оказалось тоже дай бог каждому… Куски шлепались в грязь, с шипением скользили по ней, бугрясь, пучась, судорожно пытаясь превратиться в маленькие подобия зверика — но не могли и опадали под беспощадные лапы летящих следом. Мотин выстрелил снова, на этот раз уже целясь. Молния вбилась в распахнутую пасть — и снова во все стороны брызнули ошметки еще живой, злой, рвущейся вперед плоти, не понимающей, что хозяин уже мертв, мертв, мертв…

Оставшегося они размолотили из двух стволов, залпом. Потом выбрались на грязную асфальтовую дорожку и, беспрестанно озираясь по сторонам, затрусили по улице. Про победу оба почему-то молчали…

Возле первого же канализационного люка они остановились. Сканер пискнул, указывая, что где-то под ними движется живое существо. Хотелось бы верить, что не крыса, а человек.

— Смотри, — сказал Гоша, — под нами целый город.

Линии на сканере — одни поярче, другие тусклее — плотно переплетались, показывая несколько этажей подземных переходов.

Гоша достал из сумки фомку и, закряхтев от натуги, попытался сдвинуть влажный рифленый кругляш. Как бы не так.

— Заварили намертво, — сообщил он, вставая с колен.

Сигнал уходил из зоны досягаемости, и, судя по скорости, это действительно был человек.

Они успели ткнуться еще в два люка, которые также оказались закрытыми, и снова напоролись на звериков. Вновь пискнул сигнал, а когда Гоша включил развертку, у него на запястье слово бы расцвела гроздь рубинов — одна из сторон призрачного диска оказалась заляпанной красными огоньками. Ну вот и выяснилось: зеленые — это люди и земные животные, красные — монстры-зверики.

На этот раз они не побежали, а, подпустив поближе, успешно расстреляли целую шестерку монстров. Но то ли зверики как-то беззвучно общались друг с другом, то ли у них был такой тонкий слух, что они расслышали негромкий шелест выстрелов, — в конце улицы показалось еще несколько монстров. И еще несколько. И еще. Одинаково серые, они запрудили всю улицу клубящейся, быстро увеличивающейся массой — словно дрожжевое тесто лезло, вскипая, вперед. По такой мишени можно было стрелять не целясь — все равно в кого-нибудь попадешь. Мотин и Гоша выстрелили. Было видно, как взметнулся веер ошметков, но уже в следующий миг невозможно было понять, попали они или нет — в массе не было просвета, она так же грозно накатывала на них. Мотин почувствовал, как вздрагивает асфальт под ногами. Сканер пищал не переставая: зверики подтягивались со всех сторон.

— Да сколько же вас… — процедил Гоша и выстрелил опять.

Беспрестанно стреляя, они свернули в один из проулков, который, если верить показаниям сканера, был еще чист. Здесь неширокое дорожное полотно было зажато коробками ветхих кирпичных трехэтажек и завалено ломаной мебелью, ржавыми, осевшими на рваных шинах автомобилями и всяким бытовым мусором.

В одном месте посреди асфальта зияла воронка, а метрах в тридцати от нее стоял потемневший, облезлый БТР. Пулемет и скорострельную пушку с него сняли. Дальше, на перекрестке, замер еще один. И еще. Видимо, войдя в Апрелевку с запада, со стороны Кубинки, колонна бронетранспортеров сразу вступила в бой. Исход его был перед глазами… Сейчас Мотину и Гоше как нельзя кстати пригодился бы один из этих БТРов. Да что там БТР — любой «Запорожец» с полным баком горючего!..

И тут Мотин заметил: дверь в один из полуподвалов была придавлена столбиком от забора. Это потом он сообразил, что странно было увидеть в разграбленном городе такую заботу о каком-то подвале. А тогда просто инстинктивно кинулся к двери, именно к ней — и не ошибся.

Дверь не была приперта. Кто-то очень аккуратно и прочно прибил столбик так, что он не убирался, а открывался вместе с дверью, упираясь в кирпичи ровно тогда, когда в образовавшуюся щель мог протиснуться человек средних габаритов. Когда дверь закрывали изнутри, столбик снова «прижимал» ее снаружи, словно никто и не заходил. Мотин без труда юркнул внутрь, следом со стоном втиснулся Гоша.

Оступаясь на россыпях битого кирпича, они пробежали по узкому коридорчику и очутились в большом подвале с низким потолком. Свет тонкими струйками сочился сквозь редкие заколоченные оконца, освещая толстые, покрытые черной слизью трубы и ржавые вентили — такого добра хватало и в XX веке. Почему же потомки решили сберечь именно это барахло?

— Так, Сусанин, — сказал, переводя дыхание, Гоша, — теперь выкладывай: чего тебя сюда понесло?

Мотин хотел ответить, но не успел: за спиной раздался грохот — это слетела с петель дверь. В следующий миг в подвал с ревом ворвался зверик. Гоша выстрелил первым — реакция у него все же была лучше, — и рев оборвался. А в коридоре уже слышалась громкая возня: очевидно, два зверика сунулись разом и застряли…

— Тут должен быть проход под землю! — крикнул Мотин, целясь в зверика, с натугой протискивавшегося в подвал.

— Хорошо бы! — ответил, стреляя, Гоша: сканер показывал, что к подвальной двери спешило никак не меньше трех десятков звериков.

Торопливо заглядывая под трубы, раскидывая какие-то дощатые щиты, они побежали в глубь подвала. А зверики все лезли и лезли по телам убиенных сородичей, тупо ломились, словно ослепленные видом добычи.

— Смотри! — крикнул Гоша. Он откинул очередной щит, и под ним оказалась узкая, наклонно уходящая вниз жестяная труба. Мотин заглянул вниз, но ничего не увидел. Полез за фонариком, но Гоша перехватил руку, зашипел прямо в лицо, тараща и без того круглые дурные глазищи:

— Быстро, быстро вниз!

И столько в этом шипении было злости, что Мотин мгновенно позабыл о страхе и ногами вперед ухнул в дыру, успев, правда, подумать, что не дай бог где-то впереди труба обрывается в пропасть или жесть выпирает зазубренными лезвиями. Холод продрал Мотина, ибо воображение у него было отменное, и вот так. обгоняя холод страха и дрожь в позвоночнике, он стремительно прокатился, соскользнул, пролетел длинную трубу и пробкой из бутылки вылетел прямо на груду вонючего волглого тряпья, заменяющего путешествующим посадочную площадку. Он еще барахтался в тряпье, когда сверху под непрерывный писк сканера сошел Гоша. Сошествие оказалось чувствительным.

Они скатились с кучи, и в этот миг из трубы вылетел еще один человек.

— Не стреляйте, я свой! — заблаговал он еще на лету.

Приземлился человек не в пример ловчее и ловчее же извернулся в сторону, тотчас же вскочив на ноги, — видать, был привычен к подобным эскападам. Мотин успел рассмотреть, что был он средних лет, сухощав и светловолос.

— Я свой! — повторил человек, предупредительно вытягивая перед собой руку, и… сиреневое пламя, необычно яркое в сумерках подземелья, опалило его, разрывая на куски.

Гоша стоял, окаменевший.

— Мотин… охренел… — выговорил он. — Своих…

Мотин опустил ружье, попытался сглотнуть и не смог — воздух застрял, как булыжник. Тогда он нащупал в кармане фонарь и посветил. На месте человека бугрились, пытаясь соединиться воедино, куски темной плоти.

— Черт полосатый… — сказал Гоша. — Как ты его?..

— Не знаю, — хрипло прошептал Мотин, потому что нормально говорить не мог — булыжник еще крепко сидел в горле. — Просто там, наверху, сейчас не могло быть людей. И еще у него куртка была как у тебя. Синяя, «адидас». Совсем новая. Понимаешь?

— Ну да, — сказал Гоша. — Ага. Куртка. Конечно, понимаю. Откуда здесь взяться «адидасу»?

По трубе прошел длинный шорох, и сверху вылетел еще один «человек». Он, видимо, был «в курсе», потому что уже в воздухе стал видоизменяться, раздуваться как шар, выпуская когти, зубы, шипы… Гоша выстрелил, но заряд лишь хлестанул по распухающей руке-лапе, не задев тела. Зверика отбросило, он перекувырнулся в воздухе, как кот, мягко рухнул-присел на оставшиеся лапы и тут же снова прыгнул. Мотин снял его в полете, а Гоша тем временем разнес в клочья еще одного «новорожденного».

А потом наступила тишина. На сканере было видно, что зверики толкутся около трубы, но никто больше не пытался ринуться вниз. Мотин уселся на какой-то ящик, с надеждой глядя на Гошу — затащил, мол, сволочь, так ломай теперь голову, как выбраться. Гоша осмотрелся и присвистнул. В пылу боя они не обращали внимания на окружающее, а посмотреть было на что: они очутились в мире, о котором городские жители имеют самые смутные представления. На этом уровне располагались бытовые коммуникации — теплотрассы и водопроводы. Вдоль широкого коридора тянулось несколько рядов толстых труб, постепенно исчезающих в сумрачной перспективе. Над трубами по стенам были протянуты гирлянды кабелей в мощных — с кулак и больше — кожухах. Под потолком еле теплились редкие светильники. И еще: тут было чисто. По сравнению с безобразно захламленными улицами — чисто безупречно. Лишь кое-где валялись пустые ящики и вскрытые контейнеры.

— Надо идти, — сказал Гоша, косясь на сканер.

— А эти?

— А эти могут пастись тут сколько угодно. А вот мы — не можем.

— Нет, — покачал головой Мотин. — Так нельзя. Давай один пройдет вперед на разведку, а второй покараулит трубу.

— Идёт, — легко согласился Гоша. — Кто будет следопытом?

— Давай я.

— Идёт, — опять согласился Гоша.

Мотин включил свой сканер, приладил его скотчем к дулу и затрусил по коридору.

Это был первый, самый верхний ярус, но имелись и более глубокие, просвечивающиеся на развертке сканера бледными зеленоватыми линиями. В реальности на это указывали трубы, которые вдруг загибались вниз и уходили под пол или, наоборот, прорастали из него толстыми стеблями и вновь тянулись параллельно полу; об этом говорили вентиляционные решетки, в глубине которых слабо серел далекий свет. А через сто метров Мотин вышел и к железной лестнице, ведущей вниз. Обрадовался, но рано: оказалось, что уже на первом пролете ее перегородили толстенной стальной решеткой, да еще приварили к ней частую сетку. Мотин осторожно потрогал влажный ржавый металл, задумчиво потер меж пальцев ржу.

— Не ждали тут гостей, — сказал он. — Или наоборот: ждали.

Вернулся Мотин минут через десять.

— Ну? — спросил Гоша, не отрывая взгляда от сканера.

— Там три лестницы, и все намертво перекрыты.

— А дальше?

— А дальше я не ходил.

— Ну и что тогда вернулся? — раздраженно поинтересовался Гоша, наблюдая за суетой красных огоньков.

— Да я… проверить… как ты…

— Нормально я тут. Не теряй времени.

Пристыженный Мотин взял ружье наизготовку и опять потрусил в глубь коридора. Ему пришлось пройти с полкилометра, прежде чем коридор пересекся с другим таким же. Мотин оглянулся. Гоши уже не было видно, однако сворачивать все равно не хотелось — словно их связывала ниточка, которая может оборваться, если повернуть. Мотин потоптался, представил, какой недовольной будет физиономия приятеля, если он сейчас возвратится, и повернул направо.

— Это я удачно свернул, — сказал он себе через пять минут: пол в коридоре оказался проломлен взрывом так, что обойти дыру или перепрыгнуть ее было невозможно. Но и идти дальше не требовалось — это был готовый проход на второй ярус. Высоты тут было — метра четыре или пять. Высоковато, но ведь есть веревка.

— Гоша, у нас есть веревка? — спросил он, отдышавшись — обратно бежал сломя голову.

— Нет, а что?

Мотин с досадой сплюнул.

— Ясно, — сказал Гоша. И туг зверики полезли снова.

Труба не позволяла фантазировать по поводу выбора тактики, поэтому зверикам ничего не оставалось, как вновь тупо лезть в дыру, только на этот раз не по одиночке, а один за другим. И еще: они больше не маскировались под людей, поняв, что это не имеет смысла: зверики просто меняли форму настолько, чтобы без труда проходить в узкую трубу.

Первых трех Мотин и Гоша сняли без труда, еще в воздухе, но зверики валили как горох из дырявого мешка, и четвертого они расколошматили только на земле, а тем временем сверху свалился уже пятый и тут же шестой, а следом седьмой.

И нервы у обоих не выдержали, и, не сговариваясь, Мотин с Гошей бросились бежать, отстреливаясь на ходу. Уже через полминуты они поняли, что это было ошибкой: захватив «плацдарм» внизу, зверики получили возможность атаковать более эффективно. К тому же они не раздувались до своих обычных размеров, а трансформировались в подобия узкотелых торпед, и теперь, чтобы попасть с одного выстрела, приходилось стрелять уже не наобум, а целясь.

Они почти добежали до перекрестка, когда Мотин споткнулся. Это действовал закон подлости, который не впервой проявлял себя по отношению к Мотину: если должно было случиться что-то гадкое, то оно случалось.

Выронив ружье, Мотин полетел кубарем. Гоша, уже обогнавший его, обернулся, взревел и, рухнув на колено, выпустил длинный веер зарядов. В глубине коридора словно взорвался грязевой вулкан. Из фонтана ошметков вылетел лишь один зверик, не снижая скорости запрыгнул на трубу, оттуда на потолок… Ему оставалось сделать еще один прыжок, но Гоша снял его с потолка длинной очередью.

Коридор опустел. Гоша подошел к Мотину, протянул дрожащую ладонь. Мотин с трудом поднялся. Кто-то раскромсал самую громкую композицию «Рамштайна», перемешал и ссыпал кусочки под черепную коробку Мотину. Гоша что-то сказал, судя по выражению лица — выругался, может, даже по-английски, только Мотин не расслышал как. Тогда Гоша показал свое ружье. Индикатор зарядов едва светился.

Но закон подлости еще не проявил себя до конца. В конце коридора мелькнуло несколько серых теней, послышался перестук когтистых лап. Гоша закинул свое ружье за спину и подхватил мотинское. Через минуту, когда короткий поединок закончился, в ружье Мотина не осталось зарядов. Гоша содрал с дула сканер, сунул Мотину и потащил за собой.

На второй ярус Гоша первым отправил Мотина. Тот повис на руках, а Гоша, лежа около пролома, перехватил их, сократив расстояние до пола второго яруса еще на пол метра.

— Готов? — беззвучно спросил Гоша.

Мотину ничего не оставалось, как кивнуть и понадеяться, что на этот раз закон подлости не сработает.

Гоша шагал первым, поводя из стороны в сторону конфискованным у Мотина ружьем. Мотин хромал следом и чувствовал себя бутербродом, который пытается уползти от едока. За минувшие полтора часа они спустились еще на два уровня. Мотин давно считал, что их прогулка затянулась, но Гоша упёрто шел вперед.

Теперь их путь пролегал по ярусам, появившимся явно после нашествия звериков. Если самый верхний изначальный предназначался для городских коммуникаций, то эти служили для передвижения и жизни тех, кто обитал под землей. По большей части это были узкие забетонированные коридоры, вентиляционные ходы и пустые комнатки. Иногда коридоры выводили на подземные площади, и тогда Гоша застывал на добрых пять минут, выбирая из десятков ходов тот, куда им предстояло нырнуть. Занятие чисто эмпирическое, поскольку все ходы были одинаковые, а куда они ведут, было непонятно — ни указателей, ни знаков. Единственное, что радовало, так это то, что заблудиться они не могли: Гоша включил курсограф, который отсчитывал все шаги и повороты, передавая информацию на ноутбук.

Большинство комнаток были пусты, некоторые — завалены малоупотребительным хламом. Иногда попадались абсолютно дохлые, распотрошенные компьютеры. Однажды нашли целый, но вся информация оказалась стертой, и Гоша, провозившись минут десять, бросил бесполезное занятие, смачно озвучив свое отношение к местной технике.

На одном из перекрестков Мотин обнаружил обрывок последней страницы «Известий». Номер был датирован 20 марта 2246 года. Информация о погоде, астропрогноз, цветная фотография какого-то Ивана Моргунова и фрагмент интервью, в котором Иван рассказывал о новой театральной постановке во МХАТе. Страницу когда-то втоптали в грязь, грязь застыла, и как Мотин ни старался, он не смог отколупнуть лист.

— Не надо, — остановил его Гоша. — И так понятно, что номер выпущен до катастрофы. Нам не нужен мусор, нам нужна библиотека.

— И где она?

— Здесь люди сто лет в землю вгрызались. На этих ярусах никто не живет, ты же видишь.

В этом он оказался не прав. Тут все же жили. Пискнул сканер, а через несколько секунд вверху, там, где переплетались железные лестницы, громыхнуло, и гибкие тени заскользили вниз.

— Трое! — констатировал Гоша, увлекая Мотина в ближайший коридорчик. Вспышки выстрелов сияли, как молнии, но когда все было кончено, Гоша уже не чувствовал себя громовержцем: батарея ружья была полностью разряжена.

— Пим! — пискнул сканер. Еще несколько красных точек выползали на край туманного диска, демонстрируя, что где-то парой ярусов выше кралась смерть.

— Бежим, — сказал Гоша. Страха в его голосе не было, хотя оба понимали, что без оружия их шансы выжить бодро пикируют к нулю. Просто Гоша предлагал оптимальный вариант разрешения ситуации. И Мотина, несмотря на хромоту, этот вариант устраивал.

— Стой! — выдохнул Мотин.

Хорошо Гоше: он там в своих Америках наверняка с тренажеров не слезает, а Мотин их только по телевизору и видел. Дыхалка вот ни к черту, и ноги словно из киселя.

Пока Мотин сидел на сыром полу, наполняя воздух судорожными всхлипами, Гоша заглянул в ближайшую комнатку и возвратился оттуда с двумя солидными железяками.

— Гоша, — честно выдохнул Мотин, — я себя-то еле таскаю…

— Перебьешься, — сказал Гоша. Он тоже немного запыхался, но голос у него был таким, что Мотин понял: точно, перебьется. И железяку взял.

Передохнув еще несколько минут, они снова побежали. Гоша явно не выбирал дорогу, а просто старался запутать следы, поэтому они то громыхали по железным лестницам вниз, то перебирались по узким мостикам через провалы, то блуждали по лабиринту коридоров. Бегство могло продолжаться еще очень долго, но тут сканеры вновь наперебой запищали. Гоша выругался длинно, непонятно и, очевидно, очень грязно, но тут же оборвал фразу восторженным «вау!»: точки на диске были зеленого цвета.

Нет, это были не люди, это была надежда.

Мотин и Гоша какое-то время наблюдали за тем, как точки ползут от одного края диска к другому. Но, когда расстояние сократилось до ста метров, точки прочно замерли.

— Ну что, если гора не идет к Магомету, то?..

Мотин перекрестился.

— Ты чего?

— Не знаю, — сказал Мотин. — Волнуюсь. Я же ни с кем из будущего не контактировал. Пришел — собрал — ушел.

— А зря, — наставительно сказал Гоша. — Теперь был бы опыт общения.

Следя за показаниями сканера, они осторожно двинулись вперед. Коридор вывел их на одну из небольших лестничных площадок. Один железный зигзаг уходил вверх, второй — вниз. На площадку выходили еще два коридора.

— Ну, куда теперь? — спросил Мотин.

Аборигены находились где-то рядом, но видно их не было.

— Эй! — крикнул Гоша. — Люди, выходите!

Легкое эхо метнулось в вышине и пропало.

— Люди по-русски не понимали, — констатировал Гоша.

— Пароль скажете? — поинтересовался чей-то молодой сильный голос. Язык был русским, с каким-то своеобразным выговором.

Гоша дернулся на звук, но голос его тут же остановил:

— На месте! Считаю до трех!

— Э-э, полегче там! Не знаем мы вашего пароля! Мы не местные!

— Не местных тут быть не может, — парировал голос. — Раз!

— Да честно же! Вы что! В войну и то проверяли, прежде чем к стенке поставить!..

— Два!

— Ребята, ну правда же!.. Вы пули для зверья приберегите!

— Без тебя разберемся, для кого что беречь.

Голос замолк — очевидно, аборигены совещались.

— Эй, мы же свои! — подстегнул мыслительный процесс Гоша. Мотин тем временем исподтишка поглядывал наверх и наконец заметил легкое движение между плотным переплетением железных конструкций.

— Может, пообщаемся?

— Откуда вы? — наконец поинтересовался голос.

— Из Москвы, — не стал углубляться в темпоральные сложности Гоша. — Слышали про Москву?

Снова повисла тишина. Наконец голос произнес, не меняя приказного тона:

— Я сейчас спущусь. Но вам лучше не дергаться.

— Как скажешь. — Гоша даже бросил железяку.

По лестнице осторожно спустился человек в чем-то бесформенно-сером. Лицо скрывал капюшон, но сейчас Мотин и не старался рассмотреть черты аборигена. Его больше интересовало, что за оружие держал тот в руках. Оно походило на «Калашников», только с непомерно широким дулом. Такое оружие могло стрелять пулями от крупнокалиберного пулемета. Солидно — но насколько эффективно против звериков? Уж в чем, в чем, а в живучести тварей Мотин хорошо убедился.

— Из Москвы, говоришь? — спросил абориген. — Не далековато ли?

— Это двадцать километров-то — далековато? — усмехнулся Гоша. Может, он и волновался, но вида не показывал.

Абориген промолчал.

— Ну что, в гляделки играть будем? — поинтересовался Гоша.

Абориген вытянул из-за голенища нож и бросил Гоше.

— Доказывай.

— То есть? — не понял Гоша.

— Покажи кровь.

— Ага, — сообразил Гоша. — Неприятные процедуры. Но, как я понимаю, нужные.

Он покосился на широкое лезвие и тронул лямку рюкзака.

— Не дергайся! — рявкнул абориген.

— Спокойно, брат. Я просто свой нож достану. На твоем, извини, микробов, как под ободком унитаза.

Дуло автомата проследило за всеми манипуляциями Гоши. Гоша раскрыл одно из лезвий, поколебался и осторожно провел по указательному пальцу. Конечно, ничего не случилось.

— Может, на слово все же поверите?

Абориген молча покачал головой.

Гоша вздохнул и уже всерьез полоснул по пальцу.

— Узри, неверующий!

Абориген узрел.

— Перевязать можно?

Абориген подумал.

— Меня Роксой зовут, — сообщил он. — А там — Гайка. Спускайся, Гайка. Это люди.

По лестнице загрохотали ботинки.

— Вы вниз как попали?

Гоша рассказал.

— Гайка, они нам восточный выход запалили. Дорогу запомнили или сломя голову бежали?

— Помним.

— Это хорошо. Надо будет потом пробежаться, за вами дырки заштопать… А вы зачем в наших краях?

— Людей ищем.

— Ну вот, нашли. И что?

— Помощь нам нужна.

Рокса хотел было спросить, какая, но тут пискнули сканеры. Два дула мгновенно взяли гостей на прицел.

— Черти полосатые, выследили!..

— Это что?

— Это зверики. Пять экземпляров. За нами идут. Тут их встретим? — деловито поинтересовался Гоша.

Рокса не стал любоваться чужеродной техникой, а воспринял ее как само собой разумеющееся — мало ли что там в Москве. Бегло посмотрел, сразу же разобрался в схеме, оценил расстояние.

— Сдурели? — сделал он вывод. — Пятеро против двоих? Бежим!

Он первым кинулся в ближайший коридорчик. Тот, кого назвали Гайкой, пропустил гостей вперед и побежал замыкающим. Почти полкилометра они мчались по извилистому пути, потом Рокса вдруг остановился у неприметной деревянной двери, открыл ее плоским длинным ключом. Изнутри дверь оказалась укреплена толстым стальным листом и металлическими полосами. В комнате они не задержались. Рокса разбросал мусор, коробки, и люди увидели прямоугольный проем на уровне пола. Рокса опять юркнул первым.

Короткий ход, больше напоминающий вентиляционный колодец, закончился маленькой, словно посылочный ящик — два на два, — комнаткой с толстой, наподобие сейфовой, дверцей. Тот, которого звали Гайкой, втиснулся последним, и Мотин ощутил себя подготовленным к отправке.

Гайка старательно придавил рычаг, запирающий дверцу, и спокойно сел на корточки, привалившись к ней широкой спиной.

— Минут двадцать переждем, а потом побежим дальше, — пояснил Рокса, тоже устраиваясь на жестяном полу.

Мотин с деланным интересом оглядел комнатку — скудный свет, льющийся через квадратный проем в потолке позволял это сделать. Наверное, это действительно была вентиляционная система, а здесь когда-то стояли какие-нибудь моторы — посреди комнатки сохранился невысокий — в ладонь — бетонный постамент с торчащими из серой плоскости неровно обрезанными металлическими пластинами. Мотин чуть потеснил Гошу и заглянул в потолочное отверстие. Далекое голубое оконце было расчерчено квадратами решетки.

— Не маячь, — приказал Гоша, и Мотин волей-неволей втиснулся к сидящим.

Прежде он лишь вскользь рассмотрел неожиданных спутников — постеснялся пялиться. Но сейчас, когда они сидели лицо в лицо, Мотин против воли то и дело поглядывал на них. Рокса оказался тонкокостным, но жилистым. Ему было лет двадцать пять, не больше, вид портили неожиданно густая седина в жестких черных волосах и ранние морщины на худом лице, которые тут же объявлялись, стоило парню открыть рот. наморщить лоб, прищуриться. Чуть выше удивленно вздернутых бровей, рядом с виском белел косой шрамик. Когда Рокса улыбался — а улыбался он на удивление часто, — было видно, какие у него хорошие зубы: белые, крупные, крепкие. Одет Рокса был в просторный темно-серый комбинезон с капюшоном, носивший следы многочисленных надругательств: тут и застиранные, но не выведенные пятна, и наспех, по-мужски, зашитые порезы, и пара заплаточек из такой же темной плотной материи. Яркие краски в этой эпохе были не в чести: броский цвет виден издалека, да и форсить не перед кем — видимо, мода все же издала свой последний писк и скончалась на веки вечные.

Гайка, хотя и был раза в два шире в плечах, заметно уступал Роксе в возрасте. Да что там уступал — был совсем еще мальчишкой, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Если Рокса уже мог похвастаться бледной щетинкой на щеках, то Гайке встреча с бритвой — или что тут у них? — еще только предстояла. Был он круглолиц, розовощек и, в отличие от лохматого Роксы, аккуратно пострижен «под ежик». Паренек был обряжен в такую же темно-серую униформу, которая, несмотря на внушительные габариты владельца, тоже сидела на нем довольно просторно — очевидно, это было единственным требованием к модельерам будущего: одежда не должна стеснять движений. Гайке было неудобно, что он занимает столько места, и он ежился, прижимая к себе массивную трубу гранатомета. Впрочем, это мог быть и не гранатомет — просто оружие походило на него.

— Так вы из Москвы прибежали? — спросил Рокса.

Мотин посмотрел на Гошу: ну, выкручивайся, раз начал.

— Ну, почти, — сказал Гоша. — На самом деле издалека.

Рокса наморщил лоб:

— Из Серпухова?

— Дальше.

Рокса и Гайка переглянулись. Рокса широко улыбнулся:

— Из Африки, что ли?

Гоша почесал кудлатую макушку.

— У вас тут клятвы в ходу?

Рокса и Гайка вновь переглянулись.

— Есть такое. А как клясться нужно — по-серьезному или по мелочи?

— По-серьезному.

— Если по-серьезному, то землей нужно. А что?

— Я могу просить вас поклясться землей?

Гайка кашлянул. Но Рокса без лишних слов приложил узкую ладошку к полу, испытующе посмотрел на Гошу — не шутит ли? — и, удостоверившись, что незнакомец серьезен, произнес:

— Землей, чистой как кровь, клянусь слышать и молчать. Ну?

— Мы прилетели из прошлого.

— Вот черт! — расплылся в широкой улыбке Рокса. — Я так и знал, что вы какие-то особенные! У вас шмотки странные и эта штука, которая пищит. Гайка, они, оказывается, из прошлого! И как там?

— Нормально. — Гоша не понял, смеется над ним этот чумазый боец или нет, и не знал, как реагировать. Наверное, ожидал, что начнутся охи-ахи.

— А у нас вот такая ерунда, — словно извиняясь, сказал Рокса.

— Мы знаем. Поэтому и прилетели. Если поможете, этой «ерунды» не будет.

— У вас что, какое-то секретное оружие есть? Оружие — это было бы хорошо.

— Не совсем. Только нам вначале нужно узнать, когда и где впервые появились… как вы называете этих!

— «Мешками». Старшие еще зовут оборотнями, но сейчас так почти никто не говорит. А появились… Вряд ли кто это знает. Когда я родился, уже четыре поколения воевали. Нас же почти сразу под землю загнали, как крыс.

— Но ведь все равно должно же было что-то остаться. Газеты, фильмы, книги какие-нибудь. Архивы у вас есть?

— Сначала объясни, что такое «архивы».

— Это место, в котором собраны разные старые бумаги: документы, журналы, письма.

— А-а, — сообразил Рокса. — Так это вам в библиотеку надо бежать.

Теперь переглянулись Гоша и Мотин. Стоило ли проходить через такие испытания, чтобы услышать банальный ответ? Теперь оставалось еще спросить, как в «Операции «Ы»: а скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?

— Ну, это так называется — «библиотека». Мы так-то не знаем, что это. Может, это лаборатория какая была, может, еще что. Может, архив ваш. Рассказывали, что когда наконец поняли, что дело серьезное и по домам не переждать, должна была начаться нормальная эвакуация. Дед говорил, что раньше на случай войны имелись бомбоубежища, только они были рассчитаны на немногих и на время — а тут нужно было прятать целые города. Все кинулись под землю, ну и тащили, что считали важным для себя. Кто-то — телевизор, кто-то — книжки. Из телевизора хоть схемы можно было вытащить, приспособить куда-то, а книжки-то? Бумага, и то не чистая. Человек умрет, или «мешки» его съедят — куда эту бумагу девать? Выкидывали. Это потом, когда ситуация чуть прояснилась, книжки стали в одном месте собирать.

— Ясно. А далеко до библиотеки?

— В принципе, не особенно. Минус пять на полтора, да, Гайка? Часа за два добежим.

— А как вы считаете?

— Как все. Пять уровней вниз и полтора километра по горизонтали.

— У нас просто считают расстояние, без вот этого, — Гоша помахал рукой вверх-вниз.

— Плоский мир, — улыбнулся Рокса. — И что будет, если вы определите, где появились «мешки»? Оружие есть? Если есть, могли бы и нам дать: мы бы!.. — очень ему хотелось, чтобы отыскалось чудо-оружие, с помощью которого можно было разом покончить со звериками.

— Нам бы попасть туда, — просительно произнес Гоша.

— Ясно: нет оружия, — вздохнул Рокса.

— Рокса, если мы узнаем все, то сможем покончить с «мешками», честно говорю. Могу землей поклясться.

— Я верю. Гайка, веришь? Вот и Гайка верит. Ладно, что нам языки точить — поможем.

Какое-то время они сидели молча.

— Слушай, — спросил Гоша, — а если ты думал, что мы — это «мешки», то чего с нами разговаривал?

— В смысле?

— В том смысле, что разве они могут разговор поддерживать?

— Запросто могут. Эти уроды помнят все, что помнили люди, которых они сожрали. Только они все равно не умные. У них это как… — Рокса пощелкал пальцами, вспоминая слово, и не вспомнил. — Ну, как собаки. Они же не разумные, точно?

— Ты имеешь в виду инстинкты?

— О! — обрадовался Рокса. — Точно! Пока этот гад не видит двери, он не знает, как ее открыть. А увидел — бац! — и открывает. Если, конечно, тот, кого он сожрал, знал, как открыть. А если нет — будет царапать, зубами грызть — как тварь, одним словом. И говорить не умеет. А спросишь — ответит. И по-умному еще ответит, зараза. Так что без пароля никак. Правда, и пароль не всегда помогает.

— Слушай, — сказал Гоша, — раз такое дело… Возьми мой сканер. Возьми, возьми, у нас еще есть.

Рокса не заставил себя упрашивать. Гоша в трех словах объяснил, как пользоваться новинкой, и Рокса, счастливо улыбаясь, затянул ремешок у себя на запястье. Мотин наблюдал за процедурой, открыв рот.

— Ты чего? — прошипел он, забыв о правилах приличия. — Это же парадокс времени! Ты отдаешь вещь из будущего, меняешь его и…

— На себя посмотри, — оборвал его Гоша. — Уже год таскаешь всякий хлам и ничего. А ребятам такая штука жизненно важна. И вообще: если мы все сделаем как надо, никаких парадоксов не будет. Прихлопнем зверье — не будет и сканеров, чтобы их распознавать. Логично?

Мотин не ответил. Рокса настороженно слушавший диалог, потянул за ремешок:

— Так что, нельзя брать?

— Да можно, можно, — успокоил его Гоша.

Мотин посопел, но тоже кивнул. Опять помолчали.

— Здорово, наверное, жить без «мешков»? — спросил Гайка. Рокса фыркнул глупому вопросу: конечно здорово!

— Ну, я в смысле: еды много, наверное. Бегать не надо, в городах можно жить, да?

— Хорошо у нас, хорошо, — заверил Гоша, — и у вас хорошо будет.

— Ладно вам, потом поговорите, — прервал Рокса. — Бежать уже можно. Нам тут до реки недалеко, а вдоль нее быстрее добежим.

Это действительно была настоящая река: широкая, метров в десять, полоса непрозрачно-серой воды, заключенная в обрамление бетонных берегов. Редкие лампы под высоким сводом бросали на плавно перекатывающуюся рябь слабые бледные блики, звуки шагов стали гулкими, как в бассейне.

Реку от берега отделял полуметровый парапет.

— Черт… — пробормотал Мотин.

— Что-то не так?

— Пахнет тут…

Рокса пошмыгал носом:

— Нормально пахнет. По реке раньше сплавляли баки с химкомбината. Мы его лет пятнадцать как бросили.

— У тебя, Мотин, обостренное чутье, — сказал Гоша. — Но, если быть объективным, действительно, просто жутко воняет.

— Воняет, это когда через залы с трупаками идешь. А здесь только химией немного пахнет.

— Это как — с трупаками?

— Всякое бывает, — неопределенно сказал Рокса. — Не каждого же похоронить можно…

Вдоль реки была проложена узкоколейка. Делали ее наспех, рельсы клали прямо на каменный пол, лишь через несколько метров наворачивая стальные пластины, чтобы путь не «вело». Состав по таким путям не прошел бы, но малотоннажные вагонетки гнать можно.

Когда-то это была оживленная артерия — рядом с путями то и дело попадались штабели пустых контейнеров, брошенные автопогрузчики, небольшие, вроде автомобильных, цистерны.

Метров через триста они свернули от реки в перпендикулярный туннель. Стены резко сдвинулись, и сразу стало неуютно — хотя и раньше особого комфорта не ощущалось. Под ногами жирно заблестели лужи. От луж сильно тянуло чем-то резким.

— Как вы вообще тут ориентируетесь — это же заблудиться в два счета можно…

— Побегаете с наше — вслепую будете дорогу находить. Обычно, кто приходит, месяца через два уже свободно бегает.

Мотин вновь отметил, что Рокса принципиально не говорит «ходить», а именно «бегать». Не просто перемещаться, а скрываться, нападать. Даже сейчас, когда просто шли быстрым шагом, они, если следовать терминологии этого века, бежали.

— Нет уж, два месяца мы тут торчать не собираемся, да, Мотин? Нам и дня за глаза хватит. А если все нормально пойдет, то и вам бегать не придется.

— Хорошо бы, — произнес Рокса.

— Ну вот, — сказал Рокса, когда они остановились передохнуть, — больше половины уже пробежали.

Перед ними был зал, заваленный всевозможным металлическим мусором. Мотин сразу же вспомнил недавно прочитанный роман. Там по сюжету на Земле не было металла, а потом все железо разом объявилось. Глупость, конечно: не было бы железа — не было бы магнитного поля, а значит, и жизни не было бы. Но в целом то, что они сейчас видели, очень напоминало последние страницы романа, где герои бродят по колено в железе.

— Что здесь такое?

— Если весь мир — одно большое помойное ведро, то это… — Рокса выжидающе посмотрел на Гошу и Мотина, но, не дождавшись никаких предположений, закончил: —…то это — ведро поменьше. Грязь и мусор.

— А мне больше напоминает кладбище почему-то, — тихо сказал Мотин, озираясь.

Редкие, тлевшие в треть накала лампы не давали достаточно света, но все равно можно было разглядеть, что завалы, меж которых они двинулись, состояли из тысяч сваленных вместе вещей. Влажно блестели, выставив черные трухлявые клыки, обломки досок, толстостенные трубы, раскуроченные деревянные и пластиковые корпуса, мосластые детали непонятных механизмов. Под ногами хрустела стеклянная крошка.

— В общем-то правильно, — шедший впереди Рокса на миг оглянулся. — Кладбище и есть. Батяня рассказывал, что был период, когда людей конкретно загнали под землю. Они жили в канализации, как первобытные люди в пещерах. Утром уходили на охоту, вечером возвращались с добычей. То, что не годилось в хозяйстве или ломалось, выкидывали в такие вот залы, чтобы не загромождать проходы. Так в каменном веке выкидывали обглоданные кости. Тут одно дерьмо. Мальчишками мы иногда лазали на эти мусорки.

— Только железо? — спросил Мотин.

— Что — железо? — не понял Рокса.

— С поверхности приносили только железо? Тут один металлолом.

Рокса встал, предупреждающе подняв ладонь, и остальные, не сговариваясь, замерли тоже. Под куполом пещеры — если это был купол — повисла тишина, которую пыталось пробить еле слышное ритмичное «кап-кап». Если не вслушиваться — то и не услышишь.

— Показалось, — обмер Рокса и шагнул дальше. — Нет, приносили и всякую ерунду. Ну, не в смысле — настоящую ерунду, а в смысле, что не особо нужное. Игрушки там, книжки. У меня, помню, целая библиотека была, штук пятнадцать. Гайка, вон, помнит. Помнишь, Гайка?

Гайка, не оглядываясь, кивнул.

— «Робинзона Крузо» помню, — продолжал Рокса, подныривая под широкую трубу, косо пересекавшую узкую тропку меж железных холмов. — Подфартило мужику: целый остров под ногами и ни одного «мешка». И экология такая, что нам и не снилось. Сказка! Еще учебник помню. «Природоведение» за 2-й класс. Обложки нет, замусоленное, зато картинки цветные. Батяня посадит меня на колени, книжку развернет: это зебра, зебра живет в Африке. А какие, на фиг, зебры, какие Африки, если я кроме подвалов с крысами ничего не видел… А все равно повторял: зебры, Африка. Так и выучился. И про слонов знаю, и про бизонов.

— Мелкий видел зебр, — решил вдруг пообщаться Гайка. — Только давно, года три назад. Он тогда с байраковскими хотел до Москвы добежать. Там, говорили, под всем городом подвалы накопаны — да не чета здешним: сухие, с нормальными лестницами, с электричеством. Как будто специально к войне готовились. Только Байрак до Москвы не дошел. Они тогда до Троицка по Десне доплыли, думали, оттуда ближе будет до Москвы. Но ничего не вышло. Они двоих потеряли и обратно повернули. В больших городах от «мешков» не протолкнуться.

Гайка посчитал, что рассказ закончен, и замолчал. Рокса терпел дюжину шагов, потом не выдержал:

— Ну а зебр-то он где видел?

— Когда обратно бежали. Они в обход Анкудинова двинули и вот там как раз целое стадо увидели. Полосатые, говорит, и траву едят.

— Врет Мелкий, — сделал вывод Рокса. — Зебры только в Африке живут, верно, герои? Ты, Гайка, хоть знаешь, сколько от нас до Африки?

— Они из зоопарка могли сбежать, — вступился за Гайку Мотин. — В Москве раньше зоопарк был. Ну, в наше время то есть.

— А что такое зоопарк? — сразу же спросил Гайка.

— Зоопарк — это…

— Там зверей разных держали, — встрял Рокса. — Ну найдете вы библиотеку, и что?

— Там должна быть информация, когда «мешки» появились на Земле.

— А дальше?

— А дальше мы переносимся в нужную точку и — бац! — прихлопываем заразу в зародыше. Классно? Не будет первых «мешков» — не будет и всех остальных. И настанет на Земле мир и благодать.

— Классно, — согласился Рокса, опять настороженно озираясь. — Всех?

— Абсолютно, — подтвердил Гоша.

— Классно, — повторил Рокса.

Этот зал почти не отличался от остальных. Такой же высокий потолок, источающий влагу, которая срывалась время от времени в сумрак звонкими тонкими каплями. Такой же серый то ли от плесени, то ли от влажной пыли продолговатый и выпуклый светильник над вмурованной в стену металлической дверью. В двери было распахнутое бронированное оконце размером с ладонь. Металлические прутки, которым оконце было заделано, сильно погнулись, заслонка съехала набок, и совсем не хотелось думать о том, кто разворотил неслабую преграду и что после этого здесь началось…

Рокса аккуратно прикрыл дверь, а Гайка, навалившись, провернул штурвал запирающего механизма. Штурвал шел без скрипа, но очень туго.

По сравнению с другими захламленными залами, здесь было довольно просторно и не нужно было пробираться меж высокими грудами мусора. Только у стены по левую руку высился непонятный и длинный — через весь зал — завал, словно мощный бурелом, из которого торчали сухие ветви и коряги. Не удержавшись, любопытный Гоша подошел чуть ближе и посветил. В неровном желтовато-белом овале тускло заблестели переплетения металлических рук и ног: завал был сооружен из роботов, сложенных неровными штабелями. Наверное, их тут было несколько сотен, если не тысяч.

— Кладбище домашних животных… — негромко прокомментировал Гоша, водя лучом по завалу. — Куда дальше?

— Там должен быть лаз, — Рокса небрежно махнул куда-то в темноту.

Зал оказался большим. Когда они подошли к стене противоположной входу, Мотин оглянулся. Светильник над дверью виделся отсюда бледным продолговатым пятнышком, вокруг которого распространялся небольшой ореол — нет, даже ореольчик — серого света.

Рокса наклонился к лазу — неровной и не слишком большой дыре. Это была, судя по всему, природная трещина, которую неведомые обитатели подземелий попытались по мере сил расширить. Впрочем, и Гайка, и даже Гоша вполне могли пролезть через лаз, не говоря уже о более субтильном Мотине.

— Что? — спросил Гоша, потому что Рокса не торопился лезть.

— А на сканере — пусто, — сказал Мотин.

— Тихо!.. — Рокса прислушался. — Сканер — это хорошо. Только еще и чутье нужно иметь. Не нравится мне что-то… Там дальше не слишком хороший район, можем напороться на «мешки». Гайка, лезь первым, посмотри что к чему. Тут до соседнего зала метров пятнадцать ползти, не больше, — пояснил он Мотину и Гоше. — Если все тихо, дай знать, понял?

Гайке, видимо, не слишком хотелось лезть. Он сопел и топтался, хмуро поглядывая на Роксу.

— Понял? — с нажимом повторил тот.

Гайка наконец нехотя кивнул, выключил свой фонарь и сунулся в лаз. Двигался он быстро: Мотин, заглянувший следом, увидел лишь неясное шевеление где-то впереди.

Мотину стало не по себе. Путешествие под землей он переносил без особого труда, но при одной только мысли, что придется вот так же ввинчиваться в каменную нору, у него по телу пошел жар. Ни поднять голову, ни развернуться, а вокруг каменный монолит, тысячи тонн гранита, и если зажмет, то хоть вырви жилы, хоть сотри до костей ладони — уже не вырваться из тисков…

Мотин почувствовал себя приговоренным к расстрелу за несколько минут до финала — и даже как-то нехорошо обрадовался, когда Рокса, взглянув на часы, неодобрительно покачал головой:

— Долго что-то… Уже почти десять минут. Знаете, я сейчас до конца пролезу, выгляну — и, если все тихо, вас позову. Чует мое сердце, увлекся наш Гайка разведкой…

— Так, может, там…

— Если «может», то Гайка такой бы шум устроил! Нет, скорее всего, ничего страшного. Но лучше не рисковать. Если что… — Рокса помялся, — возвращайтесь через ту дверь. Помните лестницу, по которой спускались на этот уровень? Дойдете до нее и спуститесь еще на два уровня ниже, а потом пойдете в том же направлении, что и сейчас. Так будет втрое дольше, но поспокойнее. Пока не позову — в лаз не суйтесь, поняли?

— Есть, товарищ командир! — бодро откозырял Гоша.

Рокса нырнул в лаз, как в прорубь, — видимо, протискиваться через игольное ушко для него не в новинку. Мотин прислушался к затихающему шороху.

— Как думаешь, там все в порядке?

— Надеюсь. Ребята толковые, обстановку знают.

— Да, нормальные ре…

Мотин не договорил. Пол вдруг качнулся, сбрасывая их с себя, грохнул взрыв, и из дыры, как из жерла вулкана, вырвалось облако каменой пыли.

Ошарашенный, оглушенный, Мотин попытался подняться, но ноги отказали, и он сел, тряся головой, словно пытаясь вытрясти из ушей противный звон. Гоша подполз на четвереньках к лазу, из которого все еще валили клубы пыли.

— Рокса! — отчаянно орал Гоша так, что даже сквозь звон было слышно. — Рокса!

Где-то на другом краю лаза опять что-то дрогнуло, глухо сместилось, будто каменный великан потер ладони — и вновь наступила тишина.

— Рокса!!!

Гоша сорвал с себя куртку и втиснулся в лаз — Мотин лишь ошарашено наблюдал за этим: видимо, его все же немного контузило, потому что мысли, взболтанные взрывом, никак не хотели укладываться на места и роились серой взвесью бессвязных обрывков: Рокса… взрыв… Гошка полез… опасно… не хочу один… почему взрыв?..

По щеке кто-то мягко провел тонким теплым пальцем. Мотин почувствовал, коснулся щеки. На ладони осталась текучая багряная полоска. Мотин, все еще отрешенно глядя на лаз, прижал ладонь к ране и так сидел, не зная, что делать.

Рыча, как трактор, из лаза показался Гоша. Вывалился, сел рядом, отплевывался черной слюной.

— Метров семь можно пройти, а дальше — все, амба: завалило начисто. Рокса что говорил: лаз метров пятнадцать, да? Если так, то можно даже не дергаться: мы с тобой не шахтеры, пойдем в обход. Ну, чего молчишь? Что с щекой?

— Камнем задело, — тихо ответил Мотин. Так тихо, что самому показалось: рыба в воде рот открыла. Но Гоша услышал.

— Твой сканер где?

— Тут. — Мотин нащупал в кармане пригоршню деталек и тупо протянул Гоше. Понятно, почему болел бок — словно ребро сломал.

— Ясно, — сказал Гоша. — Придется в обход идти, соображаешь?

— А Рокса, Гайка? С ними что?

— А ты как думаешь? — насупился Гоша. Хотел было встать, но перехватил отстраненный взгляд приятеля и, глухо зарычав, сунулся к нему лицо в лицо. — Мотин, не один ты чувствительный, уясни это! Там семь метров камня, черт полосатый! Хоть один тронешь — тоже останешься в дыре, понял?

— Но, может, они живы…

— Живы — замечательно! Значит, где-нибудь встретимся. Мотин, ты пойми, мы тут ничего сделать не можем, а сидеть и гадать — дело тухлое. Надо в обход идти. У тебя руки-ноги целы? Тогда идем.

Мотин с трудом поднялся. Как же так? Как можно бросить людей, с которыми только что делили еду, которые жизнью рисковали, чтобы отвести их туда, куда нужно? Да даже не поэтому, а потому что они люди?!

Он думал об этом, а ноги сами, словно заведенные, волочили тело вслед за Гошей. Гоша, мотая кудлатой головой и тихо матерясь, доковылял до дверей и налег на штурвал. Колесо вязко прошло несколько градусов и встало. Гоша матюгнулся еще громче и даже по-английски, но знание второго великого и могучего не помогло: штурвал больше не сдвигался.

Гоша обвел окрестности бешеным оком, явно намереваясь отыскать в хламе рычаг понадежнее, — и тут за дверью послышались тихие шаги. Гоша прильнул к смотровому оконцу.

— Рокса?! Живой, черт полосатый! Мотин, Рокса жив! А Гайка? Гайка где? Его не ранило?

Рокса подошел плавным скользящим шагом — так индейцы ходят на охоте.

— Рокса, чертяка, живой… Там так рвануло, что я подумал: хана вам, ребята…

— Это граната. Пришлось пожертвовать. Вы оба живы?

— Да мы-то оба, Мотину вон щеку немного посекло камнем, а так — живы. Дверь заклинило.

— Никак? — Рокса дернул со своей стороны раз, другой. — Крепко. Молодец, Гайка.

Откуда-то снизу послышалось сопение, и в поле зрения появился Гайка — он, очевидно, все это время тихо сидел под дверью.

— Гайка… — ничего не понимая, благостно прогудел Гоша, — живой. Что там у вас стряслось?

— Побежали, Гайка, — тихо сказал Рокса, без надобности поправляя и так крепко сидящую портупею. — Нам еще далеко бежать.

— Э, ребята, вы чего, ребята? — Гоша по-прежнему ничего не понимал, но уже забеспокоился: в этом мире, конечно же, умели шутить, но вряд ли шутили ТАК. — Дверь-то помогите открыть!

— Если Гайка заклинил — уже ничем не откроешь, — сообщил Рокса.

— Извините, — сказал Гайка, пряча глаза и пятясь.

— Дурак, — улыбнулся Рокса, кивая на Гайку. — Извиняешься. А они бы тебе «извините» не сказали. Да, герои?

Они точно не шутили.

— За что? Мы же такие же, как вы. Мы же люди.

— Это ты так думаешь, герой. А на самом деле ты такой же враг, как и они. Только ты хуже.

— Идиот, что же ты делаешь! — Гоша в неистовстве вцепился в решетку. — Мы же хотим спасти мир! Человечество спасти!

— Герой… — усмехнулся Рокса, отступая. — Ты дурак или на самом деле ничего не понимаешь? Это ты Гайке мозги мог запудрить… Да что Гайке — я тоже вначале клюнул. А потом, пока шли, задумался. И очень нехорошая картина мне представилась. Ведь вы, герои, хотите время изменить, так? Чтобы «мешки» никогда не появились, верно? Вроде бы замечательно, вроде бы чудесно. Только вот скажи, герой: если время действительно изменится и «мешков» не будет, смогу ли родиться я? Вот то-то, не знаешь. А если даже и рожусь, если даже буду благодаря вам жить там, наверху, под солнышком, жить свободно и счастливо — это ведь все равно буду уже не я. Разве ты этого не понимаешь?

Гоша ничего не ответил и лишь ошарашенно смотрел на парня.

— Может, и не понимаешь — какая сейчас разница? Главное не в том, понимал или нет, главное в том, что делал.

— Рокса, сучонок, — с тоской выговорил наконец Гоша. — Пока вы по норам прячетесь, мы же…

— Пока мы воюем, у нас есть шанс, что мы будем жить! В грязи ли, в голоде ли, под страхом смерти — но будем! — зло оборвал его Рокса. Он не хотел говорить и тем более не хотел говорить долго. Он сделал свое дело, и теперь нужно было бежать. Поэтому в голосе, доселе спокойном, появились нотки раздражения. — А ты своей победой нам всем подписываешь смертный приговор, понял? Ты изменишь историю, а будет ли в новой место для меня, для Гайки, Вадима Мелкого, для всех, кто корячится тут? Я с десяти лет таскаю пушку, на мне шрамов — как у тебя волос на умной голове, у Вадика все родные полегли на этой войне. А ты хочешь все это зачеркнуть? И наши жизни, и то, через что мы прошли? Получается, что все это зря? И то, что мой отец умер в сорок, и то, что мой дед… Да что они — ты все поколения, что жили после появления «мешков», вычеркиваешь, всех, под корень. Я же не дурак, герой, я же соображаю.

— А про человечество ты не думал, гад? Не про тех, кто сгинет через лет триста-четыреста, а про тех, кто мог бы жить и через пять тысяч лет?

Рокса дернулся было, но взял себя в руки. Длинно сплюнул и утер губы.

— Ты мне высокие слова не говори, герой. Те, кто умер, — их уже нет, и я их не знаю. А те, кто будет после нас, — их еще нет. Какое мне дело до того, чего нет? Так что человечество — это те, кто сейчас и здесь. Те, кого я знаю. Кого я помню. А ты их хочешь убить. Я лучше всю жизнь — сколько мне осталось — от «мешков» бегать буду, понял, герой?

Он отшагнул назад, в зыбкую тень прохода.

— Так что для меня что ты, герой, что «мешок». Только «мешки» я убиваю, а тебя — не могу. Ты же все-таки человек. Я поэтому и вернулся, чтобы убедиться, что вы живы. Помирайте своей смертью. Прощай. И ты, Мотин, тоже прощай! — крикнул Рокса и подтолкнул Гайку.

Гоша завыл, затряс решетку, но они уже уходили, уходили безвозвратно, таяли в сумраке коридора, и не было такой силы — Гоша знал это, — которая заставила бы их вернуться.

Гоша отпрянул от двери, словно его дернуло током, заметался, закружился по залу, пиная металлический хлам. А на Мотина, наоборот, навалилась апатия. Он отошел на несколько шагов в сторону и уселся под высокой стеной из переплетенных металлических и резиновых рук и ног, трубок, мятых голов и корпусов, такой несуразный, потерянный, НЕНУЖНЫЙ ЗДЕСЬ.

— Ну что, — произнес Мотин без торжества, — видишь? Не один я такой, когда говорил, что не нужно вмешиваться.

— Вижу, что много вас, — ответил Гоша, остервенело поддев пустую черепную коробку кибера. Коробка улетела далеко, ударилась о завал и загремела по полу. Вот и поговорили.

Несколько минут так и было: Мотин тихо сидел, а Гоша метался, кидался на стены, даже убежал опять к заваленному лазу, сунулся туда снова — словно за эти минуту каменная пробка вдруг исчезла.

Потом, немного успокоившись, вернулся к Мотину.

— Ну, — спросил требовательно, — что думаешь?

— Думаю, что случится быстрее: мы умрем без воды и еды, или вначале съедим друг друга, — исподлобья глядя на Гошу, попытался тихо пошутить Мотин. Сказал он это преувеличенно четко и негромко выговаривая слова — чтобы не дай бог дрогнул голос, проскочили истерические нотки. Мотин понимал, что ситуация безнадежна. Это только в кино в последний момент может примчаться кавалерия и всех спасти, а вот в жизни если амба наступает, то уже точно и без кавалерии. Но вот ведь какое дело: теперь — именно теперь — ему не хотелось ныть и обвинять. Да, Гоша был виноват, что втравил его в эту историю — и тем не менее… Порезал бы дома палец — простонал бы, пошипел. А сейчас Мотину не хотелось показывать свою слабость. Какой смысл портить истерикой последние часы?

— Типун тебе на мясистый отросток, — пробормотал Гоша. Задрав голову, он попытался рассмотреть, что там на темном потолке. — Воздуху нас не закончится, даже если бы эти уроды задраили оконце намертво: все равно тут должна быть какая-то вентиляция. Так что скорее всего, мы будем жить достаточно долго, хотя и не совсем счастливо — если только не научимся варить вот этот суповой набор, — кивнул он на залежи роботов. — Черт, неужели там никакой дыры нет?

Мотин механически посмотрел вверх и, конечно, ничего не увидел, кроме вяло клубящейся тьмы.

— Знаешь, они ведь не зря нас именно здесь оставили. Значит, знали, что других выходов нет. В их ситуации нужно было действовать наверняка.

— Шкурники, — процедил Гоша, сплевывая. — Только о себе и думают. А то, что мир летит в тартарары, — это их не касается.

— А ты не думал, что мир — не это вот подземелье, не город, не планета и даже не вселенная с триллионами звезд, триллионами существ и триллионами лет? Мир — это только то, что внутри нас. Даже не нас, людей, а конкретно меня одного. Потому что если умру я, исчезнут все галактики, все измерения, все времена — и даже это вонючее подземелье. И какая мне разница, что на самом деле все наоборот, что это я вычитаюсь из мира? Можно разводить какую угодно философию, Гоша, можно создавать любые конструкции мироздания, но по большому счету мир — это то, что внутри нас. Нет меня — нет мира. Зачем мне мир, в котором нет меня? Так что я их не оправдываю, но понимаю. Что толку их судить? Вот ты бы смог поступить, как они? Если бы на их месте очутился, а?

— Смог, — крепко сказал Гоша. Как гвоздь вбил. — Смог. Я и на своем смогу, если надо будет, понял?

— Понял, Гоша, понял… Только знаешь… Иногда намного легче свою жизнь отдать, чем чужой пожертвовать. Мне кажется, Рокса это прекрасно понимает.

Гоша хотел что-то влёт ответить, но словно подавился фразой — и промолчал. Такое с Гошей редко бывало, чтобы последнее слово оставалось не за ним. Потоптавшись, Гоша крякнул и сел рядом с Мотиным. Сейчас, пока не хотелось есть, пока тускло светила лампа над дверью, безнадежность еще только плескалась у ног, как темная вода при начинающемся приливе. Уже начинающемся.

— Свинство, — вяло сказал Гоша. Просто так сказал — не нравилась ему тишина. Тишина давила. Гоша стал выбивать каблуком какой-то смутно знакомый бравурный ритм.

— Подожди… — сказал Мотин, с интересом посмотрев на Гошу. Потом вскочил и, щурясь, забегал вдоль завала, всматриваясь в металлический хаос.

— Что, уже проголодался, родимый?

— Ты ученый или на печке сидишь? — прикрикнул Мотин на Гошу. — Рокса говорил, что сломавшихся роботов просто выбрасывали, понял? Не чинили, не переделывали, а выбрасывали, понял? — Он ухватился за торчащие из верхнего ряда руки и повис, пытаясь свалить робота вниз.

И Гоша понял. Подскочил, вцепился, и вместе они выволокли из железной кучи-малы плечистого робота. Робот походил на халатно выполненный скелет Терминатора: вместо пяти пальцев было по четыре, вместо изящных ступней — широкие трехпалые рогатки, словно лапы звероящера. Грудная клетка из темного пластика треснула, а пластиковый же лючок, открывавший вход во внутренности робота, болтался на одном винте. Видимо, старичок на своем веку поработал изрядно — места, где сгибались мосластые конечности, белели стершимся металлом.

Они подволокли «старика» поближе к наддверной лампе и вернулись за еще одним.

— Этого, головастого, не берем, — оценивающе сказал Мотин. — Это точно кентавр. А в кентаврах по полтонны весу. Не вытащим. Давай вон того, субтильного.

Через полчаса перед дверьми лежало восемь тел — словно трупы, приготовленные похоронной командой для предания земле. Только им предстояло пройти совсем противоположный процесс.

У некоторых роботов на бедре обнаружились «бардачки». Одни были пусты, в других нашлись отвертки, тестеры, еще что-то, назначение чего Мотин пока не знал. Разложив инструментарий по правую руку, Мотин завис над первым роботом. Гоша устроился было рядом, но Мотин смуро посмотрел на приятеля — не мешайся. Наверное, в первый раз за все время после их встречи Гоша послушался, отошел и сел туда, где раньше сидел Мотин. Гоша, конечно, был головастый мужчина, но он специализировался на материях, имевших мало общего с грубыми железяками. Программирование — это да, тут он был ассом. Но для того чтобы взяться за программирование, нужно было вначале набрать хороших тел.

— Мотин… Боря, ты же не думаешь, что я… такая сволочь?

— Не думаю, — рассеяно подтвердил Мотин, подкручивая киберу узкую четырехпалую ладонь к запястью.

— Это хорошо, Боря. У нас, Боря, просто нет выбора. Вот ты же не хочешь всем этим заниматься, верно? И будь твоя воля, ты бы сразу переложил все это на кого-нибудь еще, верно? Но переложить-то не на кого, Боря. Мыс тобой только двое в этой упряжке. И, кстати, если все у нас получится, мы тоже будем наказаны забвением: никто не будет знать, кто их спас. Не будет вторжения — не будет и повода для славы… Хм… — вдруг ухмыльнулся чему-то Гоша.

— Гоша, давай про «получится» пока не говорить, — ворчливо заметил Мотин. — Помоги, оттащим вот этого и вот этого — они точно сдохли.

И Гоша опять без лишних слов подчинился.

Через час из восьми роботов осталось четыре. К ним добавили еще восемь, и опять Мотин ползал от одного распростертого тела к другому, что-то вынимая из одного и вставляя в другое, соединяя клеммы, спаивая схемы, перетягивая упругий пластик мышц и стыкуя шестерни там, где конечности были металлическими.

Еще через полтора часа под светильником лежало десять тел: девять из железа и пластика и одно из плоти и крови. Мотин повернул к Гоше бледное, покрытое блестящей пленочкой грязного пота лицо:

— Я отдохну пять минут, а потом мы возьмемся за программирование, хорошо?

Гоша кивнул. Он откинулся на завал, пристроил голову поудобнее на чьем-то гнутом пластиковом плече, торчащем из кучи и закрыл глаза.

Очнулся он резко, словно кто дернул за веревочку — даже сердце защемило. В зале ничего не изменилось. Все так же клубилась где-то в вышине темная муть, так же скудно светила лампа над дверью. Мотин, чуть приоткрыв рот и тихонько похрапывая, спал, прижавшись к бочкообразному корпусу крайнего кибера.

Гоша посмотрел на часы. Светящиеся стрелки «Роллекса» сошлись на двенадцати. С того момента, как они оказались взаперти, минуло уже больше шести часов.

Гоша облизал пересохшие губы, с трудом сглотнул. Ясненько, нужно поскорее выбираться отсюда… Без еды они какое-то время протянут, а вот без воды — вряд ли. Поскольку то, что просачивалось через камень и изредка капало на пол, едва ли можно было пить.

Гоша обошел распластанные тела, внимательно рассмотрел крепко спящего Мотина, а потом, вздохнув, придвинул к себе ноутбук.

Роботы были разнотипными, о стандартах потомки не особенно беспокоились. Откинув щиток на боку, Гоша придирчиво изучил открывшиеся ему линейки схем. Внешне они выглядели неповрежденными. Нашелся и разъем для подключения. Когда экран ноутбука засветился и всплыла табличка «Обнаружено новое оборудование», Гоша перекрестился и щелкнул «enter».

То, что появилось в новом окошке, заставило Гошу зашипеть от восторга: так шипел бы археолог, которому в руки попал свиток из Атлантиды: абсолютно ничего не понятно, не с чем сравнить, но настолько удивительно, что просто дух захватывает! Он покопался среди своих дисков, выбрал один и вставил в дисковод ноутбука.

— Итак, — сказал Гоша, — приступим!

В отличие от Гоши, Мотин просыпался медленно. Ему снилось, что он идет по коридору школы. Почему-то там, где должны быть окна, выходящие во внутренний двор, была глухая стена, и в коридоре — необычно длинном — стояла почти полная тьма. Мотин мог разглядеть впереди лишь слабое серое пятно — там, где наконец-то должен был быть свет, и темно-серые прямоугольники сбоку — где были двери классов. В коридоре было страшно, но еще страшнее было заходить в класс. Поэтому Мотин торопливо шел и шел, стараясь не сорваться на бег, потому что тогда… Он не знал, что будет тогда, и не хотел знать — настолько плохо это было. Он двигался бесшумно, и в коридоре стояла полная, мертвая тишина, но Мотин просыпался, и сознание уже улавливало какие-то тихие посторонние шумы, а уловив, вплетало их в зыбкую ткань сна. За дверьми классов раздались поскрипывания, шорох: в разных комнатах кто-то одновременно начал двигаться к выходу… Сердце Мотина заколотилось от страха, он прибавил шаг, поминутно оглядываясь на двери. Ему нужно было найти окно или лестницу — что-то, что ломало эту черную геометрию бесконечного коридора, что-то, что могло вывести его прочь. А звуки становились все громче, все отчетливее, все ближе. Кажется, это был шепот, чей-то зловещий шепот…

— Мотин, подъем! — гаркнуло над ухом.

Мотин ахнул и проснулся — но шорохи и шелест остались в реальности. Ошалевший, он озирался вокруг, не понимая, почему кошмар не заканчивается, почему снова темнота, звуки, ощущение страха?

— Парад проспишь, — сообщил Гоша. Выглядел он дико: дико всклокоченная шевелюра — видимо, не один раз залазил в нее своими лапищами, — дико распахнутые глазищи, безумная улыбка.

— Что с тобой? — пробормотал Мотин, неловко поднимаясь — тело, пока спал, одеревенело.

— Мотин, черт полосатый, видел бы ты, что там у них внутри наворочено! — мечтательно проговорил Гоша.

— Где? — Мотин отстранил Гошу (точнее, попытался отстранить, но в итоге пришлось самому обойти) и подскочил к шеренге роботов. Киберы лежали так же неподвижно, но металлического хлама вокруг них заметно прибавилось. Причем высокотехнологического хлама: схем, предохранителей, каких-то ампул наподобие старых радиоламп и еще бог знает чего. И еще: на груди семи роботов тускло горели зеленые огоньки-индикаторы.

— Встать! — гаркнул Гоша, и семь киберов послушно зашевелились. Двое остались на полу.

— Эти вообще дохлые, — махнул на них Гоша. — Зато вот эти гвардейцы нам еще послужат.

«Гвардейцы» стояли, широко расставив голенастые ноги, чуть покачивая массивными корпусами. Мятые, истертые временем и боями. Самый высокий был на голову выше Гоши, самый низкий — по грудь Мотину.

— Ого! — сказал Мотин. — Как ты со всем этим разобрался?

На щеке у Мотина крепко отпечатался штамп — перевернутый порядковый номер робота. Увидев это, Гоша благодушно заржал:

— Тебя тоже завербовали в команду! А разобрался легко и просто. Сначала думал: гейм овер. Но потом оказалось, что не нужно испытывать ненужный пиетет перед гением потомков. Практически все, чем начинены эти гвардейцы, существовало и в наше время. Парням из будущего потребовалось лишь скомпоновать все это вместе и сделать максимально надежным и компактным. Скажем, предусмотрена возможность отдачи звуковых команд, как ты только что убедился — это не было чудом и в наше время. Или синтезатор речи — пока что новинка, но лет через пять-семь любой желающий сможет говорить с компьютером. Аты вот можешь сейчас. Гвардейцы?! — рявкнул Гоша.

— Слава Мотину! — гаркнули в ответ роботы, бия себя в пластиковую грудь. — Слава Сизову!

— Вот, Мотин, маленькая компенсация за нашу грядущую неизбежную безвестность. Крохотный глоточек того почитания, которое мы никогда не получим. Отсвет славы, так сказать. Пусть хотя бы эти железные граждане и хотя бы сейчас считают нас необычайно нужными и несказанно великими.

— Не смешно, — прокомментировал Мотин, обходя строй.

— Ну? А мне казалось, что очень даже остроумно. Гвардейцы?!

— Слава Мотину!!!

— Не очень?

— Не очень.

— Ну и ладно. А теперь будем выбираться из этих не самых гостеприимных стен. Кстати, теперь я знаю, куда нам идти. Куда нам идти НА САМОМ ДЕЛЕ.

— То есть? Рокса, что — соврал?

— Не глупо соврал, а умно подстраховался, — уточнил Гоша. — А я вот списал из системы вот этого, нет, вот этого бойца карту подземелий. Так что теперь нам и карты, так сказать, в руки! Гвардейцы, оборот на сто восемьдесят градусов! Перед вами преграда. Ликвидировать преграду. Отойдем, — добавил он, — сейчас тут будет жарко.

Когда Мотин собирал киберов, он свинтил с их конечностей оружие — по той простой причине, что все оно было разряжено, а пополнить заряды они не могли. Вместо этого укрепил пилы, циркулярки, лезвия — старое доброе холодное оружие.

Получив команду, киберы не кинулись скопом, как подумал было Мотин. Те, кто был вооружен топорами и лезвиями, остались на месте, уступив фронт работ двум, оборудованным циркулярными пилами (на самом деле они лишь отчасти напоминали «болгарки» и вряд ли предназначались именно для резки стали). Завизжал металл, во все стороны ворохом полетели яркие искры.

Гоша, довольный, потер руки.

Потом они подремали.

Потом Мотин залез на завал и, покопавшись там минут двадцать, отыскал несколько аккумуляторов.

Потом залез еще раз и нашел новую циркулярку — потому что у одного из киберов она вышла из строя.

После того как Мотин с Гошей подремонтировали кибера, оба почувствовали себя рыбами, выброшенными на сушу: пить хотелось уже так, что распахнутые рты словно судорогой свело, и то, что в подземелье было свежо и сыровато, никак не влияло на самочувствие. Животы прилипли к позвоночникам. Потихоньку наваливалась вязкая слабость. Часы показывали 12.30, но было уже абсолютно непонятно, день это или ночь. Судя по ощущениям, они находились под землей уже более двух суток (и каких!) — вместо тех нескольких прогулочных часов, что намечались вначале.

Гоша уже не ходил взад-вперед в ежеминутном ожидании победы, а, экономя силы, сидел рядом с Мотиным, тупо наблюдая за роботами, согнувшимися около двери, и за бесконечно летящими снопами искр. Искры гасли на лету, гасли, касаясь сырого пола, но им на смену летели мириады новых, новых, новых…

Кажется, оба незаметно задремали, провалившись в то пограничное состояние между явью и навью, когда потусторонние образы еще не заполняют мозг, но детали реального мира уже стираются, исчезают, гасятся — и момента, когда лопнул последний миллиметр упрямого металла, когда толстая плита стала падать, они не увидели, очнувшись только в следующий миг, когда дверь рухнула, с грохотом припечаталась всеми своими сотнями кило о пол. Мотин и Гоша встали и, словно лунатики, молча, без восторгов и криков прошли мимо роботов, в руках которых довывали, снижая обороты, горячие вонючие циркулярки. Прошли по двери, обходя участки, дымящиеся густо-багровым. Прошли еще один длинный и узкий коридорчик, и, только когда оказалось, что дверь, выводящая в «зал-развязку», почему-то легкомысленно приоткрыта, Гоша очнулся и, оглянувшись, позвал роботов.

Последующие часы слились в одну темную однотонную ленту, время без событий. Они брели в окружении позвякивающих и погромыхивающих роботов, спускались по лестницам, пандусам, блуждали в узких закоулках, поднимались на новые ярусы. Подземелья казались бесконечными, и не верилось, что весь этот гигантский муравейник появился за какие-то пятьдесят-семьдесят лет. Казалось, что люди просто спустились в вечные гномовские копи и захватили их, перестроив по своему усмотрению.

Путешествие представлялось вечным, и Гоша с Мотиным даже не сразу поняли, где очутились, когда шедший первым робот распахнул очередную металлическую дверь и они вошли в зал, где в беспорядке стояли столы и стеллажи, шкафы и контейнеры. Это тоже была свалка, такая же, как свалка роботов, такая же, как десятки свалок, что они видели на своем пути. Только здесь повсюду лежали книги, подшивки газет и журналов, стояли компьютеры, валялись ворохи компакт-дисков.

В пачке оставалась одна сигарета, ее берегли так же, как набитый информацией рюкзак Мотина, а раскурили, только выйдя на поверхность. Один из роботов легонько запалил паяльную лампу, и Гоша прикурил. На дворе был поздний вечер, почти ночь, и моросил дождик — то ли тот же самый, то ли новый. Они сидели под навесом из неровного штабеля бетонных плит, которые так и не стали стеной здания. Прямо перед ними раскинулось темное поле, за которым виднелись силуэты гаражей, а дальше — многоэтажки Апрелевки. Свалки, скрывавшей низинку с Машиной, видно не было.

От первой же затяжки закружилась голова. Мотин откинулся на бугристый бетон, закрыл глаза.

— Понимаешь, Боря, — сказал Гоша, словно продолжая только что прервавшийся разговор, — относись ко всему этому проще. Ты сейчас вот сидишь и мучаешься по поводу этого сучонка Роксы и Гайки, который вроде бы лучше, но все равно сучонок. Ах, что с ними будет!.. А ты вспомни, когда у себя на даче сидел, ты очень мучился по поводу Бангладеш?

— При чем тут Бангладеш? — спросил Мотин. Он сделал еще одну затяжку и тут же передал сигарету Гоше — слишком неприятно закрутило в животе. Не хватало еще, чтобы вывернуло наизнанку…

— Ну, в Бангладеш неделю назад наводнение было. Погибло пятьсот человек, без крова осталось тысяч двадцать. Это же по всем каналам крутили.

— Я телевизор не смотрю.

— И напрасно, мой друг, и напрасно. А то бы проникся вселенской скорбью и сочувствием. Каждый день гибнут тысячи людей, миллионы умирают естественным способом. Тебе же их не жалко? Нет. Ну так и не грузись.

— Циник ты, Григорий.

— Прагматик, Борис, прагматик. Ну что, стало легче?

— Нисколечко.

— Ну и… Давай так: вначале сделаем свое дело, хорошо сделаем, а потом уже помучаемся совестью, а?

— Я тебя, Гоша, иногда не понимаю, — пожаловался Мотин. — Вроде бы все логично и правильно, а душа не приемлет.

— Потому что я вещи называю своими именами. А это не всем нравится. Ну что, пойдем?

Сигаретку он дотянул до фильтра и запрятал в щель меж плит. Идти через поле не хотелось, оба знали, каково это, но выбора не оставалось.

Сканер пискнул на полпути к низинке. Со стороны города неслось с дюжину звериков, пока что невидимые в темноте.

— Опасность! — прогудел головной кибер.

— Атаковать и уничтожить, — велел Гоша.

— Слава Мотину! Слава Гоше! — заверещали на разные голоса роботы и, включив визжащие циркулярки, резаки и паяльные лампы, ринулись на звериков, выбегающих из мрака.

Впервые за год обитания у Мотина кот чувствовал себя обделенным. Совершенно забыв о нем, люди вывалили на пол ворох несъедобных и странно пахнущих предметов, а когда кот попытался привлечь к себе внимание, хозяин смахнул на блюдце остатки гаргантюанской трапезы и выставил кота за дверь…

Мотин перекладывал рыхлые листы газет, делая пометки в растрепанном блокноте. Гоша колдовал над ноутбуком, проверяя найденные диски. Время от времени они перекидывались короткими фразами и вновь погружались в работу. Через полтора часа Мотин бросил блокнот на стол.

— Вот, — сказал он. — Кажется, это то, что надо. Четвертого мая в Сибири за Енисеем упал метеорит. Взрыв был немалый, но, к счастью, места оказались малообитаемые — до ближайшего города больше трехсот километров. Хотя рядом проходила трасса. Как потом выяснилось, в тот вечер погибло несколько человек — водителей проезжавших в том районе машин. Еще в нескольких лесхозах в домах повылетали стекла от взрывной волны, а около десятка человек контузило. Пресса подняла шум, дескать, второй Тунгусский метеорит, трали-вали, то да сё. Тем временем в тайгу почти одновременно двинулись ученые, милиция и пожарные. Одни — за остатками метеорита, вторые — на поиски пропавших водителей, третьи — тушить лесной пожар. Во время тушения пропали еще двое пожарных, и появились вот эти фотографии, — Мотин продемонстрировал газетный лист с несколькими цветными снимками. Качество оказалось великолепным — и фотоаппаратура, и типографская печать в будущем были на высоте. На фоне выгоревшего леса красовались закопченные перекошенные машины — что-то похожее на трейлер, две легковушки неопознанной марки и машина, похожая на грузовую «Газель». Присмотревшись, Гоша различил на почерневшем капоте похожий на корону символ и надпись «Святогор».

— С этого, видимо, все и началось, — закончил Мотин. — Потом стали пропадать люди и…

— Метеорит, который был космическим кораблем? Не слишком ли шумное появление? Думаешь, после такого взрыва что-то уцелело? Этот твой метеорит… где он тут у меня? — Гоша обернулся к монитору, постукал по клавиатуре. — А, вот: «удар был зафиксирован всеми метеостанциями планеты, сила в эпицентре — восемь баллов, мощность взрыва равнялась трем Чернобылям…» А раньше сравнивали с атомными бомбами, сброшенными на Хиросиму…

— Координаты есть?

— И координаты, и снимки из космоса. Вот, смотри.

— Вуаля, — сказал Мотин. — А у меня информация иная. Люди стали пропадать в ста двадцати километрах южнее падения метеорита. Но там ни пожара, ни взрыва не было…

— …Значит, был второй корабль или шлюпка, — подхватил Гоша. — А взрыв первого был отвлекающим маневром.

— Вряд ли. В тот день на солнце была мощная вспышка. — И что?

— Вспышка могла стать причиной, почему чужой звездолет потерял управление и упал.

— Может, — не стал спорить Гоша. — Какая теперь разница. Главное, что мы знаем: когда и где. А теперь давай-ка отдохнем: у нас впереди еще много дел.

К вечеру следующего дня все было готово.

Мотин сделал новую центровку Машины, а Гоша полдня перебирал пушку. Пушка была великолепная. Одного вида было достаточно, чтобы понять: именно таким орудием и можно разнести в пух и прах нечисть поганую. Ствол почти в человеческий рост был отлит из какого-то легкого и невероятного полимера. На глаз пушка весила килограммов триста, на самом деле — чуть больше двадцати. В дуло можно было целиком засунуть голову и прокричать: «Смерть зверикам!» Блок управления орудием выступал компактной коробкой и был чрезвычайно прост — любой мальчишка, игравший в «Квэйк» или «Дум», мог за две минуты овладеть управлением, а еще через минуту сравнять с землей пирамиду Хеопса, да живется ему спокойно в царстве мертвых. Гоше с Мотиным пришлось несколько раз вылетать в отдаленное будущее, прежде чем отыскался этот зверобой: люди быстро поняли, что против звериков требуется оружие точечного поражения, а не многодюймовые орудия. Так что было вообще счастьем, что отыскался этот ствол и два ракетных снаряда. Снарядов, вообще-то, было три, но Гоша, перекрестившись, тут же испытал пушку в действии. Снаряды оказались вполне рабочими, о чем через несколько тысяч лет будет свидетельствовать воронка размером с футбольное поле.

«Я бы этих скотин и голыми руками смог», — время от времени мечтательно приговаривал Гоша и еще яростнее набрасывался на вычищенные детали, вновь компонуя из них смертоносное орудие. Мотин его боевого энтузиазма не разделял, на душе было муторно, а тут еще начал болеть живот… С первыми звездами они выпили по стопарю («Фронтовые сто грамм!» — сказал Гоша. Теперь, когда решение было принято, он уже не относился к Мотину так, словно из-за него погибла Земля.) Посидели еще, просто так, ни о чем не говоря, а потом Гоша решительно поднялся.

— Ну, пора, — сказал он, хотя на самом деле время не имело никакого значения.

Они вышли из домика. Ночной воздух был сырым и холодным, высоко и неровно прилепленный месяц слабо очерчивал контуры заборов и крыш соседних дач. Где-то на другом краю поселка с расстановкой лаяла собака, а звук был ясный и чистый, как будто из соседнего двора.

— Ну, ты идешь?

— Сейчас, — сказал Мотин. — Я, кажется, трубу не закрыл. Выдует комнату, пока летаем.

Мотин убежал, а Гоша, воспользовавшись паузой, достал «Мальборо». Можно было перекурить и в будущем, но Гоша почему-то сразу решил, что там курить нельзя. Не то что нельзя, а некрасиво — таскать свои окурки в будущее… Посасывая сигаретку, Гоша автоматически выдернул из березовой бакулки топор и тюкал им по заборному столбу. Хороший топор, острый, заточенный специально для злобных пришельцев… «Есть мнение прекратить ничем не спровоцированную агрессию! Возражений нет, переходим ко второму вопросу».

Гоша подумал и сунул топор внутрь Машины, на всякий случай. Не зря генералиссимус Суворов поучал: «Пуля — дура, а штык — молодец».

Вернулся Мотин.

— Давай покурим, — предложил он.

— Да я только что выбросил.

— Ну ладно тебе, давай.

— Трусишь поди, Мотин, — проницательно сказал Гоша, изгибая бровь. — Ты не боись, я сам все сделаю. Твое дело — как в такси: доставить по адресу.

— Есть немного… поколачивает… — признался Мотин, бездумно шаря глазами по окрестностям. — Слушай, может, завтра слетаем? Нам ведь без разницы…

— Это тебе без разницы. А мне завтра в Москву, — отрезал Гоша. — Я у тебя и так уже третий день загораю.

— Ну ладно тебе, ладно, — смутился Мотин. — Может, еще курнем?

Втиснулись еле-еле: пушка занимала места, что здоровый мужик, а пространства в Машине было только на двоих. Хорошо, что лететь недалеко — за двести сорок восемь лет, по пространственным меркам — как от трех вокзалов до Арбата.

Весна в тот год будет, видать, теплой — стояла середина апреля, а свежая зелень уже бушевала вовсю, словно в конце мая. И теплынь была — хоть загорай. Правда, под луной не слишком загоришь — проявились они в начале десятого вечера, в фиолетовых сумерках, на поляне среди леса.

Поляна оказалась небольшой — неисторическая полянка, не для битв, меняющих облик планеты. Травка да цветочки, а вокруг — заросли кустарника и высокая стена леса. Лес стоял так плотно, что близкое шоссе никак себя не проявляло. Мотин долго подгонял Машину по часам, как новичок на экзамене — нервничая, дергая аппарат взад-вперед и во Времени, и в Пространстве, но, наконец, проявил ее.

Тем не менее посадка была выполнена удачно: Машина заняла место прямо посреди поляны… Небо над лесом быстро темнело, и тонкие проколы звезд становились ярче.

Гоша выбором оказался недоволен. Нахмурился. Но критиковать не стал, сказал только недовольно:

— Дежа вю какое-то. Как будто в каком-то кино видел все это… — И, вынув орудие, стал его заряжать.

Мотин промолчал. Закусив губу, он пристально всматривался в небо. А перед глазами было совсем иное.

…Они вышли из дачки, Гоша размашисто шагал впереди, легко держа на плече великанскую пушку и пытаясь что-то насвистывать, хотя свистеть никогда не умел. Мотин семенил сзади, в неизменном легком плаще и шляпе.

— Боря… — Шепот был практически не слышен, Гоша точно его не мог расслышать, да и любой другой бы не смог, — а Мотин, взвинченный и без того, скорее почувствовал голос, чем расслышал его. А обернувшись, он понял, отчего так: в густой тени от высокой поленницы, согнувшись в три погибели, стоял второй Мотин.

Мотина окатило морозной волной страха. Ему вдруг показалось, что это — зверь-оборотень из будущего каким-то образом пробравшийся к ним. Но это, без сомнения, был он сам: в легком плащике, продрогший от вечернего морозца, но… трясущийся не только от этого. Глядя на себя в зеркало, Мотин никогда не видел таких глаз, как сейчас.

— Ну, ты идешь? — гаркнул от Машины Гоша.

— Сейчас-сейчас! — ответил Мотин — и, шепотом, уже себе: — Ну?..

— Гоша погиб, — прошептал второй Мотин.

— Как? — выговорил Мотин, втискиваясь в тень рядом с двойником.

— Мы думали, у нас будет какое-то время, но все произошло слишком быстро. Честно… Когда эта тварь кинулась на Гошу, у него просто не было шансов…

— Сволочь ты, Мотин, — сказал Мотин себе. — Как ты мог Гошку бросить?

Второй Мотин зубами заскрипел:

— Ничего я сделать не мог: когда все случилось, я в Машине ждал, а Гоша на поляну выскочил. И то: если б я на миг задержался — не стоял бы тут. Честно. Там, Боря, все не так делать надо, слышишь?

— Мы сейчас пойдем и зверя этого на кусочки, — зло сказал Мотин. — А ты всю оставшуюся жизнь будешь, как… как… — он запнулся, потому что вдруг понял, что этот трясущийся бледный индивид — не просто человек с его лицом, не просто двойник, как те зверики, а он сам, один в один, постаревший всего на час, не больше… И Мотин не стал заканчивать фразу.

— Говори, — выдохнул Мотин. — Только быстро. Гошка ждет.

— Поверь мне, Боря, выход у тебя только один, — торопливо зашептал второй Мотин. — Только не знаю, получится ли у тебя…

— Знаешь, — сказал Мотин, глядя на бледного себя, когда тот закончил объяснять, — теперь у меня точно получится. Раньше могло не получиться. А теперь — точно.

Его тоже начало трясти — то ли от злости, то ли от понимания того, что должно произойти, и потому — от безнадежности. А может, просто от банального страха, потому что он все еще был таким же Мотиным, как и стоящий перед ним…

— Давай перекурим, — сказал он, подойдя к нетерпеливо переминающемуся Гоше. Выглядел Гоша как Кудеяр-разбойник: редеющие иссиня-черные кудри дыбом, нос с горбинкой и сумасшедший взгляд; дорогая дубленка нараспашку. Господи, Гоша… Может, мне одному? Нет, не отговорить. Да и не получится у одного…

— Да я только что выбросил, — сказал Гоша.

…— Так, — строго сказал Гоша. — Ты тут не спи. Сколько времени осталось?

Мотин посмотрел на хронометр.

— Пять минут плюс-минус минута.

— Раззудись плечо, — сказал Гоша, снимая дубленку и забрасывая ее в кабину. — Э-эх!

Он вскинул орудие к плечу. Над стволом развернулся слабо мерцающий прямоугольный экран, расчерченный частой сеткой координат. Гоша поиграл сенсорами, и по экрану поползли сиреневые искорки — это скользили по своим орбитам многочисленные космические спутники.

— «Где же ты, где, звездочка алая?..» — сквозь зубы пропел Гоша, и звездочка появилась — действительно темно-красный, как затухающий уголек, диск.

— Раз… — сказал Гоша.

Гоша не знал, как выглядел экипаж диска, и мог только догадываться, насколько это было страшно, когда необыкновенно сильная вспышка на Солнце расстроила систему защиты клеток и зверики, вырвавшись на свободу, помчались по кораблю, сея смерть, смерть и смерть. Это ведь был обычный транспортный звездолет, дальнобойщик, следовавший из пункта А в пункт Б, и те парни, что управляли кораблем, вряд ли проходили обучение в инопланетном спецназе, и вряд ли у них под сиденьем хранились бластеры-шмастеры…

— Два, — сказал Гоша.

Ему очень не хотелось стрелять по кораблю, пока там есть живые люди. Зеленые, красные, тонкокожие или в тяжелых панцирях — любые, какая разница? И поэтому он выжидал долгие-долгие секунды. Наконец ровное движение диска оборвалось, он дернулся навстречу Земле и, кувыркаясь, начал падение в тропосферу планеты. Пожалуй, пора.

— Три, — сказал Гоша.

Он плавно нажал на спуск — совсем как двадцать лет назад на военных сборах под Чебаркулем, где их учил стрелять кряжистый седоусый прапорщик Проценко. Отдачи почти не было, словно вся кинетика ушла в звук — глухой мощный рык, — и ракета, оставляя за собой нитку молочного тумана, вонзилась в небо: «а смерть его — на конце иглы…» Ракета уходила все выше и выше, за темные облака, за самолетные трассы, уходила на первый контакт, на встречу двух цивилизаций… Извините, что так вышло, парни, извините…

На миг стирая блеск Млечного Пути, небеса озарила бледная зарница. На прицельном экране было видно, как диск звездолета раскололся пополам, словно простая овсяная печенюшка. Части мгновенно затянула багряная пленка огня: осколки уже вонзились в плотные слои атмосферы. Еще несколько секунд, может быть — полминуты, — и они начисто сгорят, так и не достигнув земли. А жители планеты — от Варшавы до Барнаула — могли полюбоваться внеплановым звездным дождем, салютом, извещающим начало новой жизни. Или, если быть точным, — безоблачное продолжение старой.

— Извини, Рокса, — прошептал Мотин.

— Черт, — сказал Гоша. — Черт, черт, черт…

Один из осколков постепенно отставал от общего роя. Какая-то сила заставляла его притормаживать, снижая скорость, и, увеличив изображение, они увидели, какая: тоненькие голубые струйки атомного пламени, бьющие из маневровых дюз. Спасательная шлюпка скользнула в сторону и начала снижаться по пологой дуге. Гоша произвел захват цели и снова выстрелил.

…Все-таки вечных вещей не бывает. Это Гоша понял, когда орудие рявкнуло вновь: звук был другой, более глухой и короткий. И хотя ракета точно так же легко умчалась ввысь, те секунды, что она летела в цель, Гоша с замиранием сердца наблюдал за шлюпкой, заклиная ракету долететь. Но не все наши молитвы достигают небес: ракета взорвалась в сотне метров от шлюпки. Мощный удар смахнул ее с неба, словно пыль со стола, — но не уничтожил. Бешено кувыркаясь, шлюпка неслась вниз. Автоматика работала; суматошно, вразнобой фыркали голубые струйки тормозных двигателей, пытаясь выровнять полет. Уже где-то в километре от земли это удалось, но топливо было истрачено все до последней капли, и шлюпка камнем рухнула за черный гребень леса. Должен был взметнуться столб огня, громыхнуть взрыв, да такой, что вся округа пойдет ходуном, — но ничего этого не произошло. Гоша с обидой уставился на Мотина, но тут же в его глазах сверкнула искра:

— Мотин, давай на пять минут назад и вон туда, — указал он перстом в сторону падения.

— У нас же оружия нет… — Все время Мотин думал, что же такое можно сделать, чтобы не поступать так, как говорил Мотин-второй, но не находил ответа.

— К черту оружие, — сказал Гоша. — Я его порву, как Тузик грелку. Ну, ты со мной?

— Куда я денусь, — сказал Мотин и полез в Машину.

…Небо над иззубренным краем горизонта снизу вверх наискосок прошила тоненькая белая нитка. В небе полыхнуло, и миг спустя сиреневая молния пронеслась откуда-то с запада, рождая запаздывающий трескучий звук, и вонзилась в лесную чащу. Земля слабо вздрогнула, разметавшись ворохом комьев.

— Черт, — сказал Гоша. — Как на войне… Не зря мы по сто махнули, а, Мотин?

Мотин подогнал Машину так, что она, оставаясь в безопасности, оказалась на максимально близком расстоянии от места падения шлюпки. Вышло что-то около двадцати метров — молодые кусты боярышника и сосны. Взрывная волна опасно накренила несколько деревьев и повалило одно. Машина вздрогнула, но устояла. Из воронки валил мутный пар.

— Господи, благослови! — сказал Гоша, пытаясь вылезти. — Пора!

— Погоди, — придержал его Мотин, потому что уже знал, что сейчас произойдет. — Я подгоню еще ближе.

Гоша обязательно должен находиться возле тебя, а ты — возле Машины.

Машина прыгнула «по горизонтали» — оставаясь в том же временном промежутке, но на двадцать метров в сторону. Теперь от воронки их отделяла лишь неширокая полоса кустарника.

— Ого! — раздалось откуда-то сбоку. — Вот это шибануло!

Гоша так и присел:

— Это еще кто?

— Тс-с…

Зато тот, кто шел, не таился — как кабан вломился в кустарник, как-то необычно, но явно беззлобно заругался на цепкие ветки, ухватившие за куртку, — это, наверное, был какой-то сленг — и вывалился на поляну: молодой полноватый мужчина в пестрой курточке и грязноватых синих штанах с обвислым задом. Если бы не странный выговор, его можно было принять за обычного водилу. А может, он и был обычным водилой — только не нашего века.

Он потоптался на краю воронки, глядя на облако пара, все еще висевшее у ног. Шлюпка полностью канула в бурлящую грязь, и только покатый бок, словно черный валун, торчал наружу. Человек наклонился, всматриваясь. То, что он увидел, ему не слишком понравилось, потому что он отступил и заозирался. Подобрал толстую ветку, отбросил, увидел другую — потолще и подлиннее…

Тут оно и вылезло.

Это был совсем не тот зверь — медлительный мешок с зубами, которого Мотин видел в далеком будущем, — и даже не тот полный сил хищник, с каким они столкнулись в Апрелев-ке. Это было вообще бог знает что. Вначале Мотину почудилось, что из облака пара поднимается трава — только быстро, как в кино при специальной съемке. Но уже в следующий миг он увидел, что это не травинки, а, скорее, волосы или проволочки — длинные, черные, суматошно трепещущие и переплетающиеся меж собой. А потом это появилось целиком, выбралось-выкатилось из грязи рыхлым волосяным комом.

— Мужик, сюда! — заорал благим матом Гоша, высовываясь из кустов. А на того напал ступор. Как сомнамбула, он успел сделать несколько нетвердых шагов навстречу Гоше и даже успел неловко отмахнуться от потянувшегося к нему вороха волосин, но все это так медленно, как будто вся поляна погрузилась вдруг под воду… Волосы дотянулись, обвили водителя, тонкими нитями заскользили по куртке, шее, лицу. Мужчина дернулся, но стрекочущий ком волос успел полностью окутать ноги, человек споткнулся, и уже не было его, а был только безобразный шевелящийся и… быстро редеющий ворох: «волосы» один за другим исчезали в теле жертвы.

А Гоша уже выскочил к воронке и, страшно крича, рубил распухающее тело, приседая при каждом ударе, рубил, хакая, рубил, высоко вознося над собой топор и снова опуская, почти падая на корточки — хак! хак!

Мотин видел, как отрубленные куски — густо-волосатые на срезе — шевелились в траве, тянулись друг к другу нитями «волос» и сплетались, слепливаясь вновь, уже не в человеческое тело.

— Гоша, назад! — закричал Мотин, но Гоша не видел того, что видел Мотин, и рубил, рубил, рубил, стоя уже не над телом, а над грудой мяса, перемешанного с лоскутами окровавленной одежды. Тогда Мотин пересилил страх и, подбежав, вцепился в Гошу.

— Быстро к Машине, быстро, Гошенька, — заблаговал Мотин, и Гоша поддался — то ли решил, что дело сделано, то ли не ожидая такого натиска от Мотина, то ли еще почему…

Они уже добежали до Машины, почти добежали, когда сзади затрещали кусты и зверь, размером с медведя, но похожий на мешок с зубами, грубо сшитый из разных лоскутов, оказался рядом с ними. Да, в отличие от своих потомков этот двигался не в пример быстрее… Мотин запрыгнул в кабину. Направление он задал сразу же, как только они материализовались около поляны, и теперь оставалось лишь нажать кнопку. Нет, вначале — втащить Гошу. Мотин ухватил друга за рубаху и что было сил дернул. Гоша ввалился в кабину, а следом, вбивая его еще дальше, влетел зверь. Распахнулась пасть с сотнями зубов и…

Мотин нажал на красную кнопку.

Словно ветер сдул небо со звездами, и кусты, и поляну за ними, и вокруг уже была серая, быстро темнеющая муть Времени.

Машина уносилась в будущее, и Мотин не собирался ее останавливать: она должна была лететь и лететь, оставляя позади миллионолетия, до тех пор, пока не развалится на части или пока не исчезнет, достигнув того момента, когда исчезнет и сама Вселенная.

Но вначале — и гораздо, гораздо раньше — должна была наступить смерть Мотина.

«Мерзко-то как!» — успел подумать Мотин, и относилось это не к виду за бортом и не к ситуации, в которую втравил его почти покойный Гоша, а к тому, что вот сейчас, буквально через несколько секунд, его, Мотина, начнут жрать, чавкая и разрывая на куски.

И тут тьма за плексигласовым окошком вспыхнула ярчайшим голубым сиянием, и что-то оборвалось. Мотин, ослепленный, вначале не понял, что именно, а потом увидел: остановилось время. Замерло в прыжке чудовище, замер Гоша, перестала вибрировать Машина.

Сияние прошло сквозь стены кабины и сформировалось в две окутанные светом фигуры — мужчину и женщину. Никто на Земле не видел еще таких прекрасных людей, и, если бы сияние не помешало разглядеть черты, Мотин наверняка бы потерял голову.

— Посмотрите, Мотин, — сказала женщина чарующим голосом, — люди Земли собрались, чтобы поблагодарить вас за спасение.

Мотин осторожно продвинулся меж ними к окошку. То, что он принял за свет, оказалось миллионами человеческих фигур, свободно висящими в пространстве. Люди были везде, они приветственно махали Машине и Мотину, выглядывающему из окошка.

— Теперь, когда благодаря тебе хищник выброшен из временного промежутка, изменившего мир, людям больше ничто не грозит. Прошло полмиллиона лет после нашего спасения. Человечество процветает и расселилось на тысячи миров Галактики. Мы свободно путешествуем меж звезд, и нет предела нашему могуществу. Что вы хотите в награду, Мотин?

Не зная, что сказать, ошеломленный Мотин огляделся.

Гоша! Он все так же стоял, откинувшись назад, пытаясь отстраниться от настигшей его смерти. В глазах Гоши застыли смертельный ужас и боль. Вся левая рука, которой он попытался прикрыться, по самое плечо находилась в пасти чудовища, а капли крови, веером слетевшие с руки, недвижно висели в воздухе. Мотин содрогнулся.

— У вас есть «Скорая помощь» или что-то вроде этого? Спасите, пожалуйста, Гошу! И, если можно, пусть он ничего не помнит о нашем путешествии…

— И это все? — спросил человек из будущего, потому что Мотин замолчал.

— Ну, еще… Аккумуляторы не забирайте. Тоже — если можно… И… там, в прошлом, еще один я остался. Парадоксы времени: как с этим?

— Не беспокойтесь. Не будет парадоксов, — сказал человек, и грустная улыбка пробилась сквозь сияние. — Трусоваты вы в своих желаниях, Мотин — спаситель человечества. Вы бы учли на будущее: у вас иная поведенческая доминанта. Но будь по-вашему.

…Гоша, примчавшийся вдруг из своей Америки гостил у Мотина еще два дня, и вся каморка накрепко пропиталась его рокочущим голосом и «чертями полосатыми».

— Черт ты полосатый! — гудел Гоша, разливая по стопарям дорогую водку. — Лучший теоретик России, ас, гений, Пушкин — и сидишь на даче, строишь из себя пустырника!.. Обижайся — не обижайся, а я тебе, как другу, скажу: всегда ты, Мотин, трусоват был! Если бы не трусил, сейчас бы под тобой целый институт был, занимался бы своим драгоценным Временем, а не… — Гоша поддел брезентовый мешок под столом, тот бряцнул в ответ. — Слушай, а знаешь, что мне тут один абориген сказал, когда я тебя искал? А, говорит, это старьевщик который?

— Да нет, что ты… — смутился Мотин. — Скажешь тоже… Это я мотоблок хочу собрать, огород пахать.

— Огород? — выпучил глаза Гоша. — Слушай, ты тут совсем с ума сойдешь! Я послезавтра в Москве буду, я там всех на уши поставлю. Они на коленях приползут, будут обратно тебя в институт зазывать. Это я тебе говорю! У тебя связь какая есть? Никакой? На, бери мой сотовый и жди звонка. Смелее надо быть, Мотин, смелее! Ну, будь!..

…Когда Гоша уехал, Мотину еще какое-то время казалось, что из всех углов эхом идет Гошинский ор. Мотин развернул брезент, разложил на нем все штуки, а сам сел по-турецки. Ему очень хотелось разобраться, для чего будет служить металлическая звездочка со схемами в центре. Взяв ее, Мотин по привычке накинул на нос очки и… Мир вдруг расплылся блеклыми цветными пятнами, расплылся так стремительно и сильно, что закружилась голова. Мотин снял очки. Ничего не понимая, он поднес звездочку поближе к глазам. Сейчас, на таком расстоянии, тонкие стежки схем должны были исчезнуть, но он по-прежнему видел каждый из них… Мотин удивленно вздохнул и неожиданно почувствовал то, чего не замечал в круговороте общения с Гошей: тело словно скрепили стальными обручами. Оно стало каким-то компактным. Мотин, не веря ощущениям, вскочил на ноги, задрал рубаху. Животик исчез, на его месте заметными кубиками проступали очертания пресса. И ничего, ровным счетом ничего не болело. Если бы Мотин пошел к докторам, те бы наверняка подтвердили, что у сорокапятилетнего пациента организм двадцатилетнего юноши. Но к докторам Мотин идти так и не решился.

Но и это еще не все. На следующий день, ближе к вечеру, в дверь мотинского домика постучали. На пороге стояла молодая испуганная женщина.

— Простите, что я к вам… Куда добежала… У других дачи закрыты, а у вас — дымок… — невнятно начала она.

— Что-то случилось? Да вы проходите, не стойте!

— Да дура я, — прямо сказала женщина, делая шаг, отозвавшийся каким-то хлюпающим звуком. — Ой! Пошла через пруд — там тропинка была — и провалилась.

— Быстро разувайтесь! — всполошился Мотин. — К печке садитесь, сейчас я еще подкину. Сапоги сюда, сами — сюда… Где у меня носки шерстяные были?.. А тропинкой той наши уже не ходят, с неделю не ходят — зима теплой была, лед тонкий. Вы не местная, наверное?

Носки он не нашел, только кота всполошил. Отдал девушке валенки, проложенные пластинами — с легким подогревом.

Чайник, к счастью, был горячий, и малиновое варенье тоже отыскалось. Мотин закончил кружиться по комнатке, уселся и увидел, что женщина необыкновенно красива: почти так же, как те, из будущего, только сияние не было видимым. Но оно все равно было — Мотин почувствовал его душой. Теплое, золотистое, как мартовское солнышко в полдень. Мотину сразу стало неловко.

— Может, телевизор включить? — снова вскочил он: телевизор стоял под кроватью.

— Нет-нет, не нужно!.. У вас так уютно…

Мотин задернул покрывало на кровати, с сомнением оглядел комнатку. Ему она уютной не казалась: жилье как жилье.

— Правда-правда. Я всегда мечтала вот так посидеть: чтобы дрова в печке трещали, кот грелся…

Мотин снова сел.

— А вас как зовут? — запоздало поинтересовался он и, кажется, покраснел.

— Люба, — ответила гостья еще подрагивающим от озноба голосом.

— Любовь, — осторожно повторил Мотин и вдруг, словно что-то поняв, переглянулся с котом. Но кот лежал, прижавшись к теплому боку печки, и щурил глаза, делая вид, что ему глубоко наплевать на малопонятные сложности человеческих взаимоотношений.

— Ой, — сказал Мотин удивленно, — что-то пищит! Слышите?

— Это же ваш сотовый звонит, — сказала Люба.

— Какой еще сотовый… — нахмурился, вспоминая, Мотин. И вспомнил.

А телефон, небрежно брошенный на кровать и заваленный драным мотинским полушубком, все наигрывал и наигрывал, придушенно, но упрямо выводя писклявыми нотками: «Тореадор, смелее в бой!..»