Искатель, 2006 №11

Телохранитель Китайгородцев был ранен, и начальство предлагает ему до окончания лечения охранять загородное поместье бизнесмена Лисицына — огромный дом в лесу, там всего двое жильцов: престарелая мать Лисицына и его дальний родственник по имени Михаил. Китайгородцев вскоре обнаруживает, что в доме обитает еще кто-то, и этот «кто-то» удивительно похож на отца бизнесмена Лисицына, генерала, который умер десять лет назад. Но каждый раз, когда Китайгородцев видит этого чудом воскресшего человека, он почему-то тут же о нем забывает, словно кто-то заставляет его об этом забыть…

Напуганное странными провалами в памяти Китайгородцева начальство отстраняет его от работы. Оставшийся не у дел телохранитель предлагает свои услуги гипнотизеру Потемкину, который гастролирует по России. Потемкин приходит к выводу, что его телохранитель в недавнем прошлом подвергался гипнозу. Используя свой дар, Потемкин восстанавливает то, о чем Китайгородцеву было велено забыть, и называет имя человека, который гипнотизировал телохранителя — это Михаил. Оказывается, Михаил под гипнозом внушил Китайгородцеву, что тот в определенный день, 16 ноября, должен убить бизнесмена Лисицына. Отменить эту установку Потемкин не в силах.

Чтобы не оказаться причастным к убийству, Потемкин расстается со своим телохранителем, но вскоре попадает в лапы к рэкетирам, которых возглавляет человек по кличке Шварц. Чтобы его оставили в покое, Потемкин готов поделиться со Шварцем информацией о будущем убийстве…

Потемкин натерпелся такого страху, что до сих пор не мог поверить до конца в то, что остался жив.

— Его фамилия Лисицын, — рассказывал он сбивчиво. — По бизнесу в Москве. Чем занимается — не знаю. Но папа — генерал. Вроде как мертвый, а там — кто знает. В общем, дело не в папе, а в нем самом. Зовут Стас Георгиевич. Есть мать, Наталья Андреевна. Дом за городом. Большой.

— Где именно?

— Не знаю.

Окончание. Начало в предыдущем номере.

— Как же мы найдем? — засомневался Шварц.

— Это не сложно. Дом наверняка записан на него. Да это и не важно, — сказал Потемкин. — Он там не живет. С матерью отношения сложные. Так что он в Москве. А в Москве найти — не проблема.

— Киллер — кто?

— А киллер — этот парень.

— Какой?

— Вы его видели, — сказал Потемкин, замявшись. — Ну, этот, с палкой инвалидной.

— Бычара? — недобро процедил Шварц.

— Ну, пускай так будет, — не стал перечить Потемкин.

— А ты откуда знаешь? Он сказал?

— Да.

— Сам? — не поверил Шварц.

— Это гипноз, — пояснил Потемкин. — Ему дали такую установку.

— Загипнотизировали, что ли?

— Загипнотизировали.

— Кто?

— Родственник этого Лисицына. Я же говорю: отношения у них там сложные. У родственника этого — настоящий дар. Он сильный гипнотизер, я чувствую. И он внушил этому парню… которого вы знаете…

— Короче! — с досадой бросил Шварц.

— Он внушил парню, что наступит шестнадцатое число, и тот пойдет Лисицына убивать.

В салоне машины повисла тишина. Эти трое не поверили бы Потемкину, если бы они его не знали с давних пор. Но они на гастролях были рядом с ним, присутствовали на сеансах и многократно видели, что гипнотизер способен вытворять со взрослыми и еще каких-то полчаса назад вполне вменяемыми людьми. Так что им до того, чтобы поверить, осталось совсем чуть-чуть. Надо было только осознать услышанное. Оправиться от первого шока.

— Но это точно? — неуверенно спросил Шварц. — Он в натуре мочить пойдет?

— Пойдет! — сказал Потемкин. — Я в гипнозе понимаю кое-что, вы сами имели возможность убедиться. И я знаю, я на все сто процентов уверен: наступит шестнадцатое, и он пойдет убивать! Как робот! Он даже не поймет, что он творит! Придет к этому Лисицыну и убьет его!

Китайгородцев приехал на кладбище, когда рассвело. При входе продавали цветы. Он купил немудреный букет, чтобы быть похожим на пребывающего в скорби посетителя.

Где искать — этого он не знал. Была мысль обратиться в администрацию кладбища, но, когда прошел за ворота, к нему приблизился насквозь промерзший на студеном ветру сухопарый дядечка в очках и неуверенно предложил:

— Экскурсию желаете? Самые известные захоронения. Высоцкий, Есенин, Андрей Миронов, Листьев Влад и много кто еще. Останетесь довольны.

Его смущал букет в руках Китайгородцева. Может, на родную могилу человек идет, но только странно: те, кто здесь уже бывал, ворота минуют уверенно, а этот не таков.

— Мне нужна могила генерала Лисицына, — сказал Китайгородцев.

— Лисицын, — протянул дядечка и закатил глаза, вспоминая. — Генерал!

Как будто осенило.

— Да, генерал, — подтвердил Китайгородцев.

— Кажется, знаю. Не уверен твердо. Если что-то напутал — не взыщите. Сюда прошу!

Пошли по расчищенной от снега дорожке.

— Захоронений много, — говорил Китайгородцеву провожатый, то и дело к нему оборачиваясь. — Но люди в основном известными могилами интересуются. Специально приезжают, даже из других городов. Поэтому я и говорю вам: могу напутать что-то. Но вроде здесь она.

Зрительная память его не подвела. Свернул с дорожки, пошел между могилами, где не расчищено и не протоптано, благо снег еще был неглубокий, и очень скоро вывел Китайгородцева к черному памятнику с портретом человека в военной форме. Звезд на погонах было много. Настоящий генерал. Лисицын Георгий Александрович. Судя по дате смерти, он умер десять лет тому назад.

Китайгородцев положил цветы прямо на снег. А взгляд от портрета никак не мог оторвать. Этого человека он видел в том доме. Невозможно ошибиться. И поверить тоже невозможно.

Провожатый тактично напомнил о себе.

— Родственники бывают, — сообщил. — Приличные такие люди.

Он готов был удалиться, но рассчитывал на скромное вознаграждение своих трудов.

— А вы их видели? — заинтересовался Китайгородцев и вытянул из кармана бумажник.

— А как же!

— Наталья Андреевна, наверное…

— Вдова, — с готовностью сообщил провожатый, старательно не глядя на бумажник. — Пожилая женщина. Видно, что генеральша. Настоящая графиня.

Он точно описал вдову. Именно графиня. Другого слова и не подобрать.

— Сыновья опять же, — сказал дядечка.

Китайгородцев протянул ему пятьсот рублей, хотя еще секунду назад готов был расстаться только с сотней.

— А что за сыновья? — спросил он. — Их сколько вообще?

— Двое.

— Вместе приезжают?

— Порознь. Один редко совсем. Я и видел-то его раза два или три. Издалека он, не москвич.

— Это точно?

— У него машина из сорокового региона. Ну, на номерном знаке цифра есть, вы знаете.

— Знаю.

— У него там «40».

— Как же вы запомнили?

— Я сам сорокового года рождения. Просто отложилось в памяти.

— А машина какая?

— Я не помню, — сказал дядечка, приобретая виноватый вид.

— А здесь точно похоронен генерал?

— Простите, я не понял, — удивился собеседник.

— Может быть такое, что вместо генерала другого кого-то похоронили? Или даже никого. Пустая могила, предположим.

Дядечка выглядел озадаченным.

— Как же так! — сказал он. — Разве так бывает?

— Вы видели, как его хоронили? — спросил Китайгородцев.

— Нет.

— Тогда вопросов больше не имею.

Собеседник откланялся и ушел. Китайгородцев осмотрел близлежащие могилы, но ничего интересного для себя не обнаружил. Можно было уезжать.

У ворот Китайгородцева окликнул его недавний провожатый. С ним был тощий, изъеденный какой-то внутренней болезнью мужичок в потертой дубленке.

— Я извиняюсь, — сказал Китайгородцеву провожатый. — Паша видел, как генерала хоронили.

Паша сдержанно кивнул. Он выглядел суровым. Китай-городцев дал ему пятьсот рублей. Деньги Паша принял с достоинством человека, зарабатывающего на жизнь давно и трудно.

— Сам я его и хоронил, — сказал Паша. — Зима была. Земля промерзла. Долго ковырялись.

— Но это точно был генерал? — спросил Китайгородцев.

— А кому же быть еще? В погонах!

— Вы лицо запомнили?

— Чье?

— Покойника, — сказал Китайгородцев. — То же самое лицо, что и сейчас на памятнике?

— Один в один! — подтвердил Паша. — Достойные похороны были. Без слез, — вспомнилось ему.

— А что, когда не плачут, это достойные похороны? — поинтересовался Китайгородцев.

— И со слезами — тоже бывает достойно. А тут другая история. Генеральская вдова. Сразу видно. Мужественная женщина. Никаких соплей.

Китайгородцев вспомнил Наталью Андреевну. Такая могла бы не пролить слез на похоронах. Мужественная женщина. Неправильная какая-то фраза. Но верная.

В Калуге Китайгородцев оказался сразу после полудня. Он не знал имени Лисицына, но ему было известно отчество. Этого оказалось достаточно для того, чтобы узнать адрес. Чтобы не терять времени в поисках нужной улицы, Китайгородцев оставил свою машину и взял такси. Лисицын Глеб Георгиевич, как оказалось, жил на окраине города в многоквартирном доме, который даже внешне выглядел крайне непрезентабельно. Дверь подъезда повисла на одной петле. В самом подъезде было темно и смрадно. Китайгородцев нужную квартиру нашел только потому, что на двери соседней квартиры масляной краской был неровно написан номер, — на двери Лисицыных номер вообще никак не был указан. Звонка не было. Китайгородцев постучал. Никто не ответил. Зато соседи были начеку. Открылась одна из дверей на лестничной площадке, и бабуля в платке сказала, разглядывая незнакомца с бесстыжим любопытством:

— А ее нетути!

— А где? — коротко осведомился Китайгородцев.

— На работе.

— А хозяин? Глеб Георгиевич — где?

Тут бабуля изумилась.

— А вы кто будете? — не сумела она этого своего изумления скрыть.

— Я по работе, — подпустил туману Китайгородцев. — Глеб где?

— Так ить не живет.

— Как это так?

— Так! — сказала бабуля желчно. — Бросил!

— Давно?

— Давно!

— Где же его искать?

— Он про жену забыл, а перед нами вовсе не отчитывается.

— Жена где работает?

— В школе тут, учителкой.

— Звать как?

— Нинка.

Нинка оказалась никакой не Нинкой, а Ниной Петровной, милой русоволосой женщиной лет около сорока. Визит Китайгородцева ее озадачил, первый же его вопрос — тем более.

— Где мне искать Глеба Георгиевича? — спросил Китайгородцев.

И обнаружил, как удивилась собеседница. Пожала плечами растерянно. Это не ко мне, мол, не по адресу.

— Я по просьбе Стаса Георгиевича, — соврал Китайгородцев, пытаясь нащупать верную дорожку.

Кажется, не угадал. Женщина опустила глаза. Так делают, когда берут паузу для раздумий.

— При чем тут Стас Георгиевич? — осведомилась собеседница.

Что-то не то сказал Китайгородцев.

— Что за дружба у них такая с Глебом?

В голосе женщины Китайгородцев уловил недоверие. Точно, не то сказал.

— Я подробностей не знаю, — пожал плечами Китайго-родцев.

Я всего лишь посредник. Что велели, то и делаю.

— Глеба я не видела давным-давно, — сказала Нина Петровна. — С прошлого года — это точно. Так что не по адресу!

Она подняла наконец глаза на собеседника. Взгляд был недружелюбный. Отталкивающий взгляд.

Беседовали они в пустынном школьном коридоре. Уроки уже закончились, все разошлись. И Нина Петровна уже ушла бы, если бы не этот так некстати появившийся гость. Нежеланный гость.

— Ничем не могу помочь! — сказала Нина Петровна.

Гуд бай. Ауф видерзеен. До свидания, в общем.

Она сделала попытку уйти. Но по коридору в их сторону направлялся высокий парень, и Нина Петровна остановилась.

— Я дам вам адрес, — она порылась в сумочке, достала ручку и листок бумаги. — Там жил Глеб. Спросите у соседей, может, они в курсе.

Она так торопилась написать адрес, что буквы в строчках прыгали как сумасшедшие.

— Вот, возьмите! — она ткнула листок в руки Китайгород-цеву.

Парень был близко. И Китайгородцев догадался, что Нина Петровна не хочет говорить при нем.

— Алешенька, я уже иду! — сказала женщина.

Парень забрал сумку из ее рук и издалека произнес специально для Китайгородцева вежливое «Здрасьте!».

Сын? Вполне возможно.

Из-за двери квартиры слышался какой-то шум. Там явно кто-то был. Китайгородцев даже подумал, что сейчас он наконец увидит Глеба. Но дверь ему открыла женщина — неопределенного возраста, но определенно нетрезвая.

— Здравствуйте! — сказал ей Китайгородцев, глядя строго. — Глеб Георгиевич Лисицын здесь проживает?

— Ой! — почему-то испугалась женщина.

Всплеснула руками и умчалась в глубь квартиры. Китайгородцев слышал, как она там причитает и всхлипывает. Так и не дождавшись приглашения, Китайгородцев вошел в квартиру. Здесь было относительно просторно по причине практически полного отсутствия мебели. Если бы еще не россыпь пустых бутылок под ногами.

Женщина смотрела на Китайгородцева с пьяным страхом.

— Я по поводу Глеба Георгиевича, — с хмурым видом напомнил Китайгородцев.

— А чего? — плаксиво спросила женщина.

— Зин, кто там? — послышался мужской голос из соседней комнаты.

— Сиди! — всполошилась хозяйка.

— Глеб Георгиевич? — заинтересовался Китайгородцев.

— Нет! — еще сильнее испугалась женщина и сделала такое движение, будто хотела преградить путь в комнату.

Но было поздно. Оттуда вывалился пьяный и давно не бритый мужичок в грязных тренировочных штанах. Он был агрессивен до безрассудства. Опыт подсказывал Китайгородцеву, что проблемы будут.

— Вы Глеб Георгиевич? — осведомился Китайгородцев вежливо.

Мужичок зло выматерился. Ничего толком не было понятно, кроме двух вещей: это наверняка не Глеб, и еще он в этой квартире Китайгородцева видеть не желает. Пьяная Зина испуганно поскуливала.

— Где Глеб? — спросил Китайгородцев.

— Это не я! Тут все разворовали! — заливалась слезами женщина.

— Щас я его! — посулил мужичок.

Пустую бутылку с пола он подхватить не успел. Только наклонился, а Китайгородцев ухватил его за волосы и швырнул в стену. Совсем не сильно, поэтому мужичок обездвижел не от боли, а от страха.

— Сидеть! — на всякий случай скомандовал ему Китайгородцев.

Женщина наблюдала за происходящим с ужасом.

— Так я насчет Глеба! — напомнил Китайгородцев.

— Вы от него? — спросила женщина.

— Он здесь живет?

— Ага!

— Где он?

— А я не знаю! — развела она руками.

— А если подумать? — строго глянул Китайгородцев.

— Не знаю! — вытаращила глаза женщина.

Дальше уже будет только пьяно клясться.

— Давно ушел? — спросил Китайгородцев.

— В прошлую весну.

— Со мной шутить не надо! — демонстративно осерчал Китайгородцев.

— Я не шучу! — непритворно испугалась собеседница.

— Весной? — переспросил Китайгородцев. — В прошлом году, получается?

— Ага!

— Куда ушел?

— На рыбалку!

— И до сих пор рыбачит?

— Пропал! — сказала женщина. — И не появляется с тех пор!

— Документы! — потребовал Китайгородцев и протянул руку.

— Какие?

— Паспорт!

— Чей?

— Ваш и Глеба!

На самом деле Китайгородцеву нужны были только документы Глеба. Там фотография владельца. А паспорт женщины — это для отвода глаз.

— Глеба нету паспорта!

— А где? — мрачно поинтересовался Китайгородцев.

— Откуда мне знать? С собой забрал, наверное.

— Права водительские, — подсказал Китайгородцев. — У него машина есть?

— Есть! — с готовностью подтвердила женщина. — На ней он уехал!

Значит, и водительского удостоверения в доме нет.

— Ваш паспорт! — напомнил Китайгородцев.

Женщина покопалась в куче тряпья, протянула замызганную книжицу.

Калязина Зоя Алексеевна.

— Зоя? — приподнял бровь Китайгородцев. — Или Зина?

Пьяный мужичок ее Зиной называл.

— Это он меня так зовет, — сказала женщина. — Шутит вроде.

Судя по паспорту, ей немногим больше тридцати. Надо же, что водка делает с людьми.

Прописка. Калужская. Но улица другая. Не эта, где Глеб живет.

Семейное положение…

— А штамп где? — спросил Китайгородцев. — Или вы с Глебом не расписаны?

— Не-а, — сказала женщина. — А зачем?

С вызовом произнесла. Получилось неискренне.

— Или он с Ниной Петровной до сих пор в браке? — предположил Китайгородцев.

— Как же! — с чувством сказала женщина. — Щас! Привез незнамо откуда и не жил он с нею! Ну какая из нее жена?

Она стала заводиться и постепенно забывала о своих недавних страхах. Надо припугнуть ее, чтобы оставалась ручной.

— А если Глеб вернется? — строго глянул Китайгородцев.

— Чего? — насторожилась Зоя-Зина.

— А тут пустая квартира, — гнул свое Китайгородцев. — Мебель вывезли, все пропито!

— Разворовали! — всполошилась женщина.

— Кто?

— Ой, мамочки! — запричитала пьяно Зоя.

— Куда уехал Глеб? Конкретно!

— Рыбачить.

— Конкретно! Место! Он в первый раз туда поехал или уже там бывал?

— Был! Ага!

— Как называется? Где это?

— В Борщевке.

— Борщевка? — переспросил Китайгородцев. — Это что? Деревня?

— Ага. Там река.

— Ока?

— Ясное дело, другой реки у нас тут нет.

— В самой деревне? Или где-то рядом?

— Это за деревней. Мыс ним ездили когда-то.

— Один поехал? Или с кем-то?

— Один.

— А может, и не на рыбалку вовсе?

— Этого не знаю. Но снасти взял.

Китайгородцев, разговаривая с женщиной, уже успел увидеть: в штору, закрывающую окно, воткнуты разновеликие рыболовецкие крючки. Так что про рыбалку — это может быть вполне правдиво.

— За деревней где искать? — спросил Китайгородцев. — Что за место? Что там такого есть приметного?

— Дядя Степа покажет.

— Кто?

— Спросите дядю Степу. Его там знают. Он в курсе должен быть.

В Борщевку Китайгородцев приехал уже затемно. Спросил у идущего по дороге длинного, как жердь, мужика, где искать дядю Степу.

— Я и есть, — сказал мужик.

Ну, правильно, длинный он. Видимо, читывали в Борщев-ке стихи Сергея Михалкова.

— Вы по рыбалке, говорят, специалист? — издалека зашел Китайгородцев.

— Рано ишшо рыбалить, — веско сказал дядя Степа. — Лед не встал путем.

— А летом рыбалите тоже? — ввернул только что услышанное словечко Китайгородцев.

— И летом. Летом — красота!

— Мне Глеб рассказывал, — мечтательно произнес Китайгородцев. — Лисицын Глеб — помните такого?

Темно было, а все равно Китайгородцев увидел, как взволновался дядя Степа.

— Он в прошлую весну приезжал к вам, — проявил осведомленность Китайгородцев.

Дядя Степа ничего не отвечал. Будто воды в рот набрал.

— Так я по этому самому вопросу, — сказал Китайгородцев. — Про тот его приезд буду с вами говорить.

— Вы из милиции? — хриплым голосом спросил дядя Степа.

— Совершенно верно.

— Удостоверение покажьте!

Отступать было нельзя. Китайгородцев извлек из кармана удостоверение сотрудника частного охранного предприятия и, не выпуская из своих рук, продемонстрировал собеседнику. Издалека. В темноте не очень-то и разберешь, что такое там написано. Но фотография видна, и печать на месте. Дядя Степа совсем расстроился.

— Где рыбачил Глеб? — спросил Китайгородцев.

— Там, — дядя Степа указал рукой куда-то в темноту. — Где всегдась.

— Посмотрим? — предложил Китайгородцев.

— Машиной можем не проехать. Снег потому что.

— А пешком далеко?

— Километра два, наверное.

— Пройдемся! — решительно сказал Китайгородцев.

Дядя Степа не посмел перечить.

Снег пока был неглубокий, но прогулка оказалась не из легких. Темно, дорога скверная, продвигались медленно. Да и дядя Степа не спешил, шел неохотно, будто впереди маячил эшафот.

— Так что тут было-то в тот раз? — спросил Китайгородцев доброжелательным тоном многоопытного исповедника.

— Ничего. Я был не при делах.

— Это как?

— Во мне не понуждались. Сами рыбалили, в обчем.

— А раньше Глеб в компанию вас брал?

— Вместе рыбалили, — подтвердил дядя Степа.

— Чем объяснил в тот раз, что будет без вас?

— Ничем. Сами с усами. А у меня своих делов полно. Так что я отдельно, и они отдельно.

— Они — это кто?

— Братья.

— Какие братья? — насторожился Китайгородцев. — Их сколько было, этих рыбаков?

— Двое. Брательники они. Глеб и Стас.

— Вы их обоих знаете?

— Видал, — коротко ответил дядя Степа.

— Они вместе приехали?

— Поврозь. Глеб сначала, потом этот, из Москвы, на своей машине.

— Что за машина была?

— Импортная. Вся блестит такая.

У «Бентли» Стаса Лисицына цвет был — «серебристый металлик».

— Стас один приехал? — уточнил Китайгородцев.

— Ага.

— А Глеб был на своей машине? — спросил Китайгородцев.

Он ничего особенного не имел в виду и следующим вопросом предполагал установить наконец, какая у этого Глеба машина, но с дядей Степой вдруг случилось странное.

— Для сохранения! — пробормотал он. — Токмо для его!

Получилось как-то невпопад. Китайгородцев ничего не понял.

— Я про машину спрашиваю! — повторил он.

— Я же верну! — клятвенно заверил дядя Степа. — Мне оно зачем?

— А где машина? — повторно за последние три минуты насторожился Китайгородцев.

— У меня, — горько признался провожатый. — Я выдам. Добровольно. Я и не пользовался вовсе. Так, по округе тока покатался.

— У вас машина? С того дня?

— Ну!

— Баранки гну! — изобразил сердитость Китайгородцев. — Рассказывай, как в тот день было!

— Я с ними не рыбалил! — вякнул в свое оправдание дядя Степа.

Но Китайгородцева уже нельзя было заболтать.

— Что видел? — возвысил он голос. — Быстро!

— Я к ним не подходил! — заторопился дядя Степа. — Издали видел, как рыбалили!

— Их двое было? — еще раз уточнил Китайгородцев.

— Ага! Потом уехал, — сказал дядя Степа как-то удрученно.

— Кто?

— Этот, из Москвы.

— А Глеб?

Дядя Степа в темноте развел руками.

— Чего такое там случилось? — настойчиво добивался Китайгородцев. — Куда подевался Глеб?

— Да Глеб тут вроде вовсе ни при чем, — неуверенно ответил дядя Степа.

— Ни при чем? А его с той весны больше не видели? И его машина у тебя?

Напоминание об этой треклятой машине деморализовало дядю Степу. Не нашелся, что ответить строгому собеседнику.

— Где Глеб? Что там случилось?

— Меня там не было вобче! — взмолился дядя Степа.

— С тебя нет спроса! — выдал ему индульгенцию Китайгородцев. — Спрос сам знаешь с кого будет.

Дядя Степа кивнул с обреченным видом.

— Уехал и уехал, — сказал он. — Не моя забота. У меня своих дел полно. Так, видел тока, что стоит машина, а некогда было подойти.

— Машина чья? Глеба?

— Евойная. Вечер стоит, утром тож стоит, и днем опять. Мне интересно! Я пошел! — судорожно вздохнул дядя Степа.

Лучше бы не ходил. Сейчас он сильно раскаивался в своем тогдашнем безрассудстве, как можно было догадаться.

— Я пришел. Стоит машина. И нету никого.

— А Глеб? — удивился Китайгородцев.

— Нету Глеба! — заметно занервничал дядя Степа.

Его наглая ложь была невыносима. Он юлил, как мелкий жулик на допросе. Оставалось только понять, что такое он в тот день увидел на речном берегу.

— Что было с Глебом? — напористо спросил Китайгородцев.

Не надо, мол, юлить, я тебя насквозь вижу.

— В каком он виде был? Жив? Мертв? Как выглядел?

— Да не было его! — с готовностью сказал дядя Степа и руки к груди прижал.

Вот это ему легко было говорить. Без труда далось. С такой легкостью сообщают то, что позволяет умолчать о чем-то другом, о неприятном и опасном. А в следующую минуту ему и вовсе полегчало, потому что они вышли к реке.

— Вот! — сказал дядя Степа. — Евойное постоянное место!

Бережок. Укромное место, кустарником прикрытое. Несмотря на поздний час, можно было рассмотреть — белый снег не позволял сомкнуться мгле.

— Машина где стояла? — спросил Китайгородцев.

— Тута! — указал провожатый.

— Чья машина?

— Глеба.

— А вторая?

— Здесь, — дядя Степа указал место чуть поодаль.

— И ты хочешь мне сказать, что он на своем «Бентли» — по такому бездорожью?

— На ком? — не понял дядя Степа.

— На машине на своей шикарной. На иномарке.

— Так ить джип! — внушительно произнес дядя Степа.

— Джип был?

— Ага! Красивый, падла! — уважительно молвил дядя Степа.

Внедорожник мог, конечно. Внедорожник — это вам не «Бентли».

— Тута костерок у них, — показывал дядя Степа. — Тута вот рыбалили.

Ночь близка, снегом все засыпано, да и времени очень много прошло. Никаких следов тут не сыскать.

— А ты откуда за ними наблюдал?

— Я же не это! — обиделся дядя Степа. — Я без подглядок! У меня дела свои! Не хуже ихних дел!

— Рыбалил?

— Ну!

— Где?

— Во-о-он там, — показал рукой дядя Степа.

В темноте не очень разглядишь, но понятно, что не близко. И оттуда увидеть то, что происходит здесь, на берегу, невозможно. Две машины на пригорке, поднимающийся над кустарником дым от костра — это можно было рассмотреть. Но рыбаков за кустами не увидишь. Если только с противоположного берега…

— А там в тот день кто-нибудь был? — указал за реку Китайгородцев. — Видел кого?

— Нет, не было.

— Ну что ж, пошли, — сказал Китайгородцев.

— Куда? — обмер дядя Степа.

— К тебе. Машину осматривать, которую ты себе забрал.

— Я ж не себе!

— А кому? Дому престарелых? — внушительно осведомился Китайгородцев.

Машину Глеба дядя Степа хранил в сарае. Песочного цвета «жигуль». Одиннадцатая модель. Развалюха, каких в Москве уже не встретишь. Китайгородцев осмотрел салон. Ничего, что могло бы заслуживать внимания. Открыл багажник. Запасное колесо, канистра для бензина и в картонной коробке — целая коллекция инструмента и запасных частей. Это не новехонькая иномарка, которой под капот можно не заглядывать. На этой машине в дальнюю дорогу без запчастей лучше не отправляться.

Китайгородцев не поленился и вывалил содержимое коробки на пол — чтобы проще было изучать.

— Все в наличии! — тотчас сообщил дядя Степа. — Вот как было, так все и осталось. Я даже гаечки махонькой не взял!

Китайгородцев никак не мог приступить к изучению содержимого коробки, потому что дядя Степа нависал над ним пожарной каланчой.

— К стене! — скомандовал Китайгородцев. — И чтоб ни с места!

Дядя Степа подчинился и отступил.

Теперь Клтайгородцев в безопасности. А то, не ровен час, огреет дядя Степа железякой. До сих пор непонятно, что такое приключилось с Глебом и каким образом его машина досталась дяде Степе. А железок много в гараже. Хоть даже среди инструмента из запасов Глеба. Правда, ничего такого здесь нет, что удобно в руку ложится. Ключи гаечные — это мелочь легкая. Все остальное тоже не без изъяна. Чего здесь не хватает? Чего-то нет.

— А где баллонный ключ? — спросил Клтайгородцев.

— Я не знаю, — пожал плечами дядя Степа. — А што ли нет?

— Ты, когда катался на машине этой, колесо хоть раз менял?

— Нет.

А если нет — тогда и отсутствия баллонного ключа дядя Степа мог даже не заметить. Ник чему ему.

— Подумай! — требовательно глянул Китайгородцев. — Может, видел где?

— Не видел, — сказал дядя Степа. — И не брал. Я гаечки не взял!

Глеб возил повсюду целую коробку запчастей, многие из которых ему еще долго-долго могли бы не понадобиться, а баллонный ключ, который есть в любой машине, даже в иномарке новенькой, — отсутствовал. Это ли не странно? Это очень странно! И еще этот ключ — удобная очень железяка. В руку хорошо ложится.

Дядя Степа знал больше, чем говорил. И непонятно было, как из него это его знание выудить. Китайгородцеву вспомнился гипнотизер Потемкин. Вот для кого в подобных случаях не было преград. Он лишал человека способности сопротивляться, заставлял забыть о воле, хитрости, стыде и чувстве долга — обо всем, что могло помешать красноречию погруженного в гипнотический транс человека. Потемкина поблизости не было. Но в багажнике машины Китайгородцева присутствовал дорожный неприкосновенный запас: водка и тушенка. Китайгородцев не владел даром гипноза, но водка могла если не развязать язык скрытному дяде Степе, то хотя бы лишить способности крепко держать оборону и тщательно контролировать речь и собственные мысли.

Дядя Степа жил один. Это существенно облегчало задачу. Китайгородцев заговорил об ужине. Хозяин дома не осмелился перечить, хотя и предупредил, что с продуктами у него не очень. Китайгородцев принес из машины неприкосновенный запас. Даже вид дармовой водки не вернул дяде Степе хорошего настроения. Неуютно ему было рядом с этим странным гостем. Страшно даже. Дядя Степа тосковал.

Для водки из имевшейся в наличии посуды Китайгородцев выбрал две металлические эмалированные кружки. Так можно было незаметно наливать водки дяде Степе побольше, а себе поменьше — с тем, чтобы хозяина как можно быстрее довести до кондиции.

Спустя час они ополовинили вторую бутылку. Дядю Степу развезло. Он был вменяем и говорил вполне членораздельно, но координация движений уже нарушилась, тушенку в банке он вилкой ковырял неловко и даже разбил пустую бутылку из-под водки, нечаянно зацепив ее рукой. Осколки он хотел сразу же убрать, склонился низко, попытался какой-то рваной тряпицей смести стекла под стену, да порезался. Потекла кровь. Дядя Степа чертыхнулся, голову поднял и встретился глазами с Китайгородцевым.

— А ведь Глеба замочили, — сказал Китайгородцев веско.

Хозяин занервничал.

— Железкой по башке, — продолжил Китайгородцев. — Ты кровь там видел?

— Где? — спросил дядя Степа и судорожно вздохнул.

Видел.

— В Караганде! — невесело пошутил Китайгородцев. — Ты не юли. Картина там более или менее ясная. Кровищи много было?

И он посмотрел в глаза собеседнику так, как смотрят, когда все всем понятно и никаких тайн друг от друга не осталось. Дядя Степа нервно дернул плечом.

— Где именно кровь была? Ближе к костру или к реке? — наугад спросил Китайгородцев.

Просто он хотел дать понять, что лично ему уже давно все известно и он уточняет детали, которые, по большому счету, особой ценности для следствия не представляют. Собеседник попался на этот дешевый трюк.

— У костерка, — промямлил дядя Степа и пьяно всхлипнул. — Песочком так присыпано, но без тщательности, так что можно и узреть.

— Узрел? — понимающе сказал Китайгородцев.

— Угу. Чего теперь мне будет?

— За что?

— За недонос.

— Ничего, — великодушно пообещал Китайгородцев. — Отмажу я тебя.

— Щас вы на посулы щедрые, конечно, — не поверил в такое счастье дядя Степа.

— Для тебя главное сейчас — со мной не ссориться, — подсказал Китайгородцев. — Не мешать мне. Не юлить. Тогда ты будешь в полном шоколаде. Ну ты же понимаешь, что если я злой, тогда тебе гораздо хуже, чем я добрый?

— Угу.

— Труп видел? — быстро спросил Китайгородцев.

— Не-а.

— А куда он делся?

— Я думаю, в реку.

— Почему так думаешь?

— Следы такие по земле, — пьяно повел рукой дядя Степа.

— Волокли? — догадался Китайгородцев.

— Оно и есть. Так что по башке сначала, а потом в воду.

— Брат — брата?

— А чаво? — пожал плечами дядя Степа.

Это жизнь, мол. Тут такие сюжеты бывают — куда там Гоголю с Толстым.

— Ты сам момент убийства видел?

— Я ничего не видел! — твердо сказал дядя Степа.

Вот тут он был чист и лишнего на себя брать не хотел.

— То есть кровь ты увидел уже на следующий день… Или в день убийства?

— На следующий.

— А в тот день ты видел — машина уезжала. Джип. Быстро удирал?

— Спешил, — кивнул хозяин.

— Времени сколько было? Который час?

— Не помню. Вечер.

— Кто еще мог видеть? Другие рыбаки? Или на лодке кто-то плыл? Не может быть такого, чтобы только ты и эти братья.

— Черный был.

— Не понял, — вопросительно глянул Китайгородцев.

— Подъехал на машине и стоял.

— Где?

— На берегу.

— Рядом с братьями?

— Поодаль.

— Кто такой?

— Черный, — повторил хозяин.

— Кавказец, что ли?

— Почему кавказец?

— Ты говоришь: черный. А я не понимаю — кто. Почему он черный? Лицо черное? Может быть, он негр?

— Негры в телевизоре, у нас тут не бывает, — покачал головой дядя Степа. — А почему черный?..

Сейчас он будто сам удивился, с чего это ему пришло в голову такое определение давать. Пытался сообразить, пыхтел пьяно, волновался — но все без толку.

— Давай-ка еще водочки! — попытался помочь ему Китайгородцев.

Налил полную кружку, придвинул собеседнику. Дядя Степа выпил, крякнул, закусил.

— Повторим! — предложил Китайгородцев.

Он вылил остатки водки из второй бутылки.

— Пей! — сказал он дяде Степе. — Он был черный! Может, одежда черная была?

— Ик! — икнул собеседник. — Может, и одежда.

Это все не то. Не приближало к разгадке.

— Он сидел в машине? Или он вышел из машины, этот черный? — попытался зайти с другого боку Китайгородцев.

— Он вышел. Он стоял. Он смотрел.

— Куда смотрел?

— На реку.

— А мог он видеть братьев?

— Ну как я могу помнить? — взмолился дядя Степа. — Пошто он мне был нужен?

Времени с того дня прошло много, и подробности стерлись в памяти. Над памятью ни сам дядя Степа не был властен, ни Китайгородцев.

Почему черный? Из-за одежды, это как пить дать. Ну откуда в здешней глухомани взяться неграм?

Одежда черная. Михаил носит черную одежду. И Наталья Андреевна.

— Мужчина? Женщина? — быстро спросил Китайгородцев.

— Ась?

— Черный был — кто? Это мужчина?

— Мужик! — уверенно сказал дядя Степа.

— Ты точно это помнишь?

— А то!

— С бородой?

— Не помню.

— Вспоминай! — настаивал Китайгородцев.

— Ну не помню я!

Ему бы память разбудить. Заставить вспомнить. Потому что тот черный мог видеть, что там произошло. Помочь может Потемкин. Он этого дядю Степу как книгу прочитает. Залезет в мозги к дяде Степе и вытащит оттуда все, что дядя Степа уже успел забыть.

Надо позвонить. Надо попросить Потемкина о помощи. Без Потемкина здесь не разобраться.

В кармане у Потемкина затрезвонил мобильник. Потемкин вздрогнул. Он задремал в темном и теплом салоне машины и вдруг его из этой дремоты так неожиданно выдернули.

— Не трожь мобилу! — нервно сказал Шварц и протянул руку — давай, мол, телефон.

Потемкин послушно выполнил приказ. Мобильник не умолкал. Шварц нервничал.

— Надо бы ответить, — сказал Потемкин.

— Ты ждешь звонка?

— Нет.

— А чего такое — SOS?

— Там написано SOS? — встрепенулся Потемкин.

— Ну!

На экране мобильника высветилось кодовое слово, которым сам Потемкин когда-то зашифровал одного из своих абонентов.

— Это он!

— Кто? — не понял Шварц.

— Этот парень, который будет убивать! Он мне звонит!

Звонки вызова прервались.

— Это точно? — спросил Шварц.

— Да.

— Отзвони ему! — потребовал Шварц. — Скажи, что позже наберешь его. Скажи, что за рулем сейчас.

— Я не вожу машину.

— Он про это знает?

— Знает.

— Хорошо, просто скажи ему, что занят, — распорядился Шварц. — Прощупаем быка. Узнаем, чего хочет. Ты только не чуди! — посоветовал он и кулаком ткнул гипнотизеру в лицо.

Не больно ткнул, всего лишь предупреждая, что малейшее неповиновение создаст огромные проблемы. А чтобы было доходчивее, еще и нож достал. И только после этого протянул Потемкину мобильник.

Потемкин набрал SOS. Китайгородцев откликнулся мгновенно:

— Иосиф Ильич? Здравствуйте! Я вам звонил!

— Я не сразу услышал, — ответил Потемкин. — Я сейчас занят.

— Вы мне очень нужны! Вы где?

Шварц уже тянул руку, намереваясь забрать мобильник.

— Подъезжаю к Москве, — сказал Потемкин. — А вы где?

— В Калужской области.

— Я вам перезвоню!

Шварц отключил мобильник.

— Он в Калужской области, — сообщил Потемкин. — И он сказал мне, что я ему очень нужен.

— Это пруха! — пробормотал Шварц. — Конкретно повезло! Че, пацаны, сделаем бычару? Сдадим на мясо?

— Гы-гы-гы! — засмеялись все счастливо.

Фартило им.

Проинструктированный заранее Потемкин позвонил Ки-тайгородцеву через полчаса. Дядя Степа уже спал, навалившись грудью на стол. Китайгородцев ждал звонка и ответил сразу.

— Я уже могу говорить, Анатолий, — сказал Потемкин. — Что там у вас?

— Про этого Стаса… С которым я… которого я должен…

— Я понял! — сказал поспешно Потемкин. — Так что с ним?

— У него есть брат. Или был брат. В общем, они тут рыбачили в прошлом году. На Оке. И этот Стас, кажется, брата своего… Не знаю, не уверен… Исчез брат. И там, где он исчез, кровь осталась. Понимаете?

— Нет, не понимаю. Я-то тут при чем?

— Был свидетель. Тот, кто мог все видеть. Как оно происходило. Но приметы неизвестны. Есть человек, который этого свидетеля видел своими глазами. Но он все забыл. Времени много прошло. Я хотел у вас спросить. Ведь можно, наверное, с помощью гипноза как-то? Заставить его вспомнить. Он говорит, что там был черный. А Михаил — он в черном всегда ходит!

— Какой Михаил? — не сразу сообразил Потемкин.

— Тот самый! Который меня гипнотизировал! Он мог быть здесь! Он мог это убийство видеть! Надо только выяснить, он ли это был!

— А как выяснить? — заинтересовался Потемкин. — Кто-то его видел?

— В том-то и дело! Есть такой человек! Только он слабо помнит!

— А он готов помочь? Он где вообще?

— Он здесь. Рядом. Спит. Он пьяный. Но до утра проспится. Вы будете в Москве? Можно, я его к вам привезу?

Потемкин прикрыл ладонью телефонную трубку и шепотом спросил у напряженно вслушивающегося в разговор Шварца:

— В Москву его позвать? Или сами к нему поедем?

— Сами!

— Где вас искать? — произнес в трубку Потемкин. — Я сам вас разыщу.

— Я даже не знаю, есть ли здесь железнодорожная станция, — неуверенно сказал Китайгородцев.

— Я не на поезде. Я на машине буду.

— Тогда проще, — сказал Китайгородцев.

Он подробно рассказал, как его найти. Потемкин, слушая собеседника, повторял за ним каждую фразу.

— Когда вас ждать? — спросил Китайгородцев.

— Когда меня ждать? — механически повторил вопрос Потемкин и вопросительно посмотрел на Шварца.

Шварц неопределенно пожал плечами.

— Я не знаю, — ответил Потемкин Китайгородцеву. — Завтра, думаю, я к вам приеду.

Шварц жестом показал: надо заканчивать разговор.

— До завтра! — сказал Потемкин.

— До завтра! — эхом отозвался Китайгородцев.

Китайгородцев проснулся от шороха. Вскинулся, озираясь. Слабый утренний свет пробивался из-за замерзшего окна. В комнате никого не было. И не должно быть. Прошедшей ночью Китайгородцев устроился на ночлег в этой комнате, задвинув входную дверь громоздкой лавкой. Сейчас за дверью слышались какие-то звуки. Ничего особенного. Похоже на звон пустой посуды. Китайгородцев открыл дверь. Дядя Степа действительно изучал содержимое кружек на столе. Нигде ни капли водки. Дядя Степа был мрачнее тучи. Увидел Китайгородцева и расстроился еще сильнее. Неприятные воспоминания будил в нем этот непонятный гость.

— Водка есть, — подсластил пилюлю Китайгородцев. — В машине. Мы с тобой сейчас опохмелимся, но только по чуть-чуть. По капельке. Потому что у нас сегодня гости…

А почему он сказал — «гости»? Почему во множественном числе?

Почему я сказал «гости»? Потемкин едет. Он один. Один? На чем он едет? На машине. Он сказал, что не на поезде. Я на машине буду. Вот как он сказал. У него разве есть машина? У него машины нет. И водить он не умеет, это точно. Почему же тогда на машине? На чьей? Такси нанял? Дороговато ему встанет в Калужскую область за свой счет прокатиться. Он бы мне сказал: вези в Москву этого клиента. И я бы дядю Степу к нему привез. А он сам сюда собрался, к нам. И это точно не такси. И еще он все время за мной повторял, когда я рассказывал, как к нам приехать. Он каждую фразу повторял. Когда так делают? Когда рядом есть кто-то, кто тоже должен знать. С ним кто-то рядом был. Тот, кто везет его на машине. Поэтому я и сказал: гости. Я что-то такое уже заподозрил, только не понял сначала. Теперь надо вспомнить, что я успел сказать Потемкину. Борщевка. Дядя Степа. Моя машина будет во дворе, легко увидеть. Так легко найдут. Какие варианты? Уехать. Это отпадает. Мне нужен Потемкин, потому что я без него не разберусь. А шестнадцатое все ближе. Сегодня какое число? Тринадцатое. Черт побери, уже тринадцатое. Уезжать нельзя. Надо дождаться Потемкина.

Они подъехали не таясь. На своей «Ауди», которая была знакома Китайгородцеву. Ее они поставили так, что перекрыли выезд, и Китайгородцев не мог воспользоваться своей машиной. Вышли на мороз, прихватив с собой Потемкина. Гипнотизер было замешкался, и его выдернули из машины грубо, нисколько не церемонясь с ним. Дядя Степа наблюдал за происходящим через окно. Эти гости ему как-то сразу не понравились.

Потемкин и его сопровождающие вошли в дом. Без стука. Просто распахнули дверь, которая не была заперта. Дядя Степа уже сидел на лавке, как красна девица на выданье.

— Где он? — спросил Шварц.

— Ушел, — бесхитростно сообщил дядя Степа, даже не поинтересовавшись, о ком речь.

— Куда? — спросил Шварц, поняв, что они не ошиблись и пришли по адресу.

— Мне не докладывал, — сказал дядя Степа.

Это было сущей правдой. Китайгородцев проинструктировал его, как следует отвечать, но не сказал, где будет сам. В эти минуты Китайгородцев прятался в сарае рядом с домом. Это он для себя избрал такой путь отступления. Там хранились «Жигули» Глеба, и Китайгородцеву достаточно было только распахнуть ворота, чтобы выехать прямиком на расчищенную от снега улицу. У него был выбор: уехать или остаться. Когда он увидел, с кем приехал Потемкин, понял, что уезжать не будет. Китайгородцев посчитал, что сможет справиться.

Он покинул свое убежище, приоткрыв створку ворот. Обогнул сарай, чтобы никто не смог увидеть его от дома, дом обошел, нашел окно той комнаты, где провел ночь и где он шпингалеты заблаговременно выдвинул из гнезд, так что теперь достаточно было толкнуть легонько створки, чтобы они распахнулись. Китайгородцев через окно проник в комнату. В соседней комнате были слышны голоса. Невежливые гости напористо допытывались у хозяина, куда подевался Китайгородцев. Китайгородцев шагнул через порог. Здесь был Потемкин. Был дядя Степа. И были двое бандитов. Третьего Китайгородцев не увидел, и это его насторожило. Он встал к стене, чтобы никто не смог оказаться у него за спиной.

Появление Китайгородцева из комнаты, которую гости уже успели осмотреть, неприятно их поразило. Они синхронно достали ножи.

— Стоять! — велел им Китайгородцев и вскинул руку с травматическим пистолетом, который он отнял у одного из охранников Лисицына.

Бандит, который стоял ближе к Потемкину, рванул к себе гипнотизера, прикрылся им, будто щитом, а острием ножа ткнул Потемкину в шею.

— Будем базарить? — спросил Китайгородцева второй бандит. — Ты видишь — расклад не твой.

Словно в подтверждение его слов, и третий их подельник наконец объявился. Вошел в комнату и встал в дверях. Похоже, что он был в засаде на входе в дом. Теперь, когда Китайгородцев видел их всех троих, ему было проще. Мог действовать, не опасаясь, что ударят в спину. Он выстрелил в того бандита, который удерживал Потемкина. Резиновая пуля врезалась бандиту в лоб, от сильнейшего удара тот опрокинулся навзничь и не встал. Он был без сознания. Китайгородцев уже целился в лицо тому, который стоял в дверном проеме. Тот трусливо отступил, но скрыться не успел. Пуля попала ему в грудь. Удар был сильный, как хук профессионального боксера. Бандит не удержался на ногах и рухнул как подкошенный. Оставался еще третий, и у него был нож, но, деморализованный видом такой быстрой и такой безжалостной расправы, он теперь уже был Китайгородцеву не соперник.

— На пол! — крикнул Китайгородцев. — Лежать! Стреляю!

Кричал это бандиту, а они все трое одновременно бросились на пол: и бандит, и гипнотизер Потемкин, и дядя Степа. Страх был силен. И никто не хотел быть следующей жертвой.

— Вставайте, Иосиф Ильич, — предложил Китайгородцев.

Гипнотизер осмелился только приподнять голову. Выглядел он испуганным.

— Вы могли меня, — пробормотал он. — Чуть-чуть мимо, и не ему, а мне… Меня… Да?

— Да, — не стал кривить душой Китайгородцев.

Был бы настоящий пистолет, он, возможно, не решился бы стрелять. А из травматического выстрелил, не задумываясь. Потому что даже в случае ошибки он бы Потемкина не убил. Травма — это возможно. Но не гибель. Стоило рискнуть.

Китайгородцев осмотрел травмированных им людей, после чего сказал их более везучему подельнику:

— Займись своими дружбанами! Грузи в машину, дуй в Москву! Ничего с ними, кажется, страшного. У одного сотрясение мозга как максимум. У другого ушиб. Жить будут.

Шварц смотрел настороженно.

— Но врачам их покажи, — посоветовал Китайгородцев. — Есть знакомые? Такие, что не сдадут?

Шварц неуверенно пожал плечами.

— В обычный травмпункт лучше не лезь, — сказал Китайгородцев. — Оттуда могут позвонить в милицию. Начнется разбирательство — я не буду молчать о том, как вы тут ножиками махали. Так что думай.

Под присмотром Китайгородцева Шварц усадил своих друзей в машину и укатил. Китайгородцев возвратился в дом.

— Я под принуждением, — сказал ему Потемкин, стараясь не смотреть в глаза. — Они заставили меня. Они собирались меня убить. Я перед вами виноват.

— Не надо об этом, — остановил Потемкина Китайгородцев. — Мне нужна ваша помощь. Помогите мне.

Про гипноз — это дяде Степе было в диковинку. Потемкин очень быстро сообразил, что с этим человеком надо быть проще. Ни про Фрейда не заикаться, ни про гипнотический транс, ни про раппорт.

— Сейчас будем вспоминать, — приговаривал Потемкин, усаживая дядю Степу на скамью спиной к стене. — Сейчас все вспомнится, надо только очень захотеть. Руки на колени! Кисти рук — на колени!

Дядя Степа подчинился, хотя и не понимал, чего от него хотят. Потемкин приподнял кисти рук дяди Степы, тут же отпустил, кисти шлепнулись обратно на колени.

— Расслабьтесь, — попросил Потемкин. — Я хочу, чтобы руки падали свободно. Расслабьтесь!

Несколько раз поднимал и отпускал руки дяди Степы. С каждым следующим разом тот выглядел все более безвольным. Руки уже существовали отдельно от него. Потемкин понял, что с внушаемостью у этого человека все в порядке. Мягким кошачьим движением он вдруг извлек из кармана блестящий шарик, подвешенный на нитке.

— Смотрите на шарик, только на шарик, вы все время будете смотреть на него, — заунывным голосом затянул Потемкин. — Вы расслабились, вы никого здесь не замечаете, вы слышите только мой голос. Вы голос слышите, вам хорошо, вам спокойно, вы расслабились еще, и вы смотрите, смотрите на шарик. Веки становятся тяжелыми. Тяжелыми. Тяжелыми. Глаза сами закрываются, но вы еще можете удержать их открытыми, вы смотрите на блестящий шарик, глаза держать открытыми, пока я не разрешу закрыть их.

Дядя Степа старательно таращился на шарик, но было заметно, что ему все труднее делать это, он уже едва справлялся с охватывающей его дремотой, и только голос гипнотизера удерживал его, не позволяя окунуться в теплые объятия сна.

— Глаза устают. Веки тяжелеют. Хочется закрыть глаза. Сонливость, сильная сонливость. Из последних сил вы держитесь, невозможно сопротивляться, хочется спать. Веки тяжелые, веки слипаются, так приятно спать! Спать! Спать! Можно спать!

Дядя Степа смежил веки. Он спал. Потемкин еще стоял над ним какое-то время, потом спрятал в карман выполнивший свою задачу шарик.

— Вы рыбак. Вы любите рыбачить, — сказал Потемкин. — Вы любите рыбу ловить?

— Да, — ответил дядя Степа, но глаз не открыл.

— Чем вы пользуетесь, когда рыбу ловите? Удочкой?

— Да.

— А чем еще? Сетями пользуетесь?

— Да.

— Получается, вы браконьер. Вы понимаете, что вы — браконьер?

— Понимаю, — невозмутимо ответил дядя Степа.

— Вы здесь знаете все рыбные места, — сказал Потемкин. — К вам, наверное, иногда обращаются за помощью другие рыбаки. Многие к вам приезжают?

— Многие.

— Глеб приезжал?

— Глеб приезжал, — подтвердил дядя Степа.

— Сколько раз?

— Я не считал.

— А последний раз вы помните, когда видели его?

— Весной.

— Вместе рыбачили?

— Поврозь.

— Почему?

— Не захотел.

— Кто? — спросил Потемкин. — Он или вы?

— Он.

— В чем причина? Как он объяснил?

— С брательником хотел.

— Так и сказал?

— Ага.

— Брат его здесь был?

— Приехал, — сказал дядя Степа.

— Вы его видели?

— Видал.

— А кто еще мог видеть? — подводил к главному Потемкин. — Кто был еще на берегу?

Еще до того, как ему заняться дядей Степой, Китайгородцев объяснил гипнотизеру при разговоре с глазу на глаз, в каком направлении надо двигаться, чтобы в потемках дяди Степиного сознания разыскать нужное.

— Черный был, — сказал дядя Степа. — Его я видел.

— А черный — почему?

Тут случилась заминка. Дядя Степа молчал, и, поскольку его глаза по-прежнему были закрыты, казалось, что он спит.

— Там был черный цвет? — подсказал Потемкин.

— Был.

— Что было черное? Лицо? Одежда? Волосы?

— Одежда была такая.

— Черная была одежда?

— Да. Прям сплошняком.

— Он весь был черный?

— Ага.

— Его лицо вы запомнили?

— Борода, — сказал вдруг дядя Степа.

— Борода лопатой! — не выдержал молчавший до этого момента Китайгородцев.

Тут же испугался, что дядя Степа от его возгласа пробудится, но Потемкин жестом показал: все нормально, он вас не слышит, он слышит только мой голос.

— Борода была, как лопата? — спросил Потемкин. — Большая борода?

— Не-е, — протянул дядя Степа.

И все-таки это был Михаил. Китайгородцев уже почти поверил.

— Поп, — сказал дядя Степа.

— Что? — не сообразил Потемкин.

И дядя Степа повторил:

— Поп.

— В черном — поп! — пробормотал Потемкин и обернулся к Китайгородцеву, будто хотел проверить, может ли быть верна его догадка.

Поп. Священник.

— Я видел священника в том доме! — вспомнилось Китайгородцеву.

— Это был священник? — спросил Потемкин у дяди Степы.

— Ну! Говорю же: поп!

— Он ваш? Он здешний? Вы его знаете?

— Нет.

— Точно? Незнакомый? Откуда же он тут взялся?

И снова случилась заминка. Не знал дядя Степа, что ответить.

— Как он появился на берегу? Вы видели? — допытывался Потемкин. — Или он уже там был, когда вы пришли рыбачить?

— Нет, не было.

— Значит, он позже появился?

— Ну!

— Пешком пришел? Или приехал на машине?

— Приехал.

— Машина какая у него?

— Черная.

Вот и еще выплыл черный цвет.

— Марка какая? — спросил Потемкин.

— Кажись, «Волга».

— Не иномарка?

— Не-е.

— Кто еще был с ним в машине? Там были другие люди?

— Нет.

— Что делал священник?

— Смотрел.

— Куда?

— На реку.

— А что такого там было интересного?

— Ничего, — ровным голосом ответил дядя Степа. — Река.

— Куда потом подевался священник? В какую сторону поехал?

Пауза. Молчал дядя Степа.

— Вы видели, куда потом он направился?

— Нет.

— Почему? — удивился Потемкин.

— Ушел.

— Кто?

— Я.

— Вы ушли? — догадался Потемкин.

— Ушел, — повторил дядя Степа.

— А священник оставался там?

— Ага.

— И братья оставались?

Заминка.

— Или Стас уже уехал? — заподозрил Китайгородцев. — Вы его спросите… Он говорил мне… Он видел, как Стас уехал на своем джипе… И когда священник стоял на берегу… Тогда получается, что все уже произошло, если Стас уехал…

— А Глеб уже один остался? — спросил Потемкин у дяди Степы. — Стас уехал?

— Уехал.

— И вы ушли, — сказал Потемкин. — Так что на берегу оставались только священник и Глеб. Вы Глеба видели, когда уходили?

— Нет, — ответил дядя Степа. — Там низина. Там кусты.

— И еще! — заторопился Китайгородцев. — Надо выяснить, что вперед произошло: Стас уехал или приехал священник этот.

— А сейчас вы вспомните, — сказал повелительно Потемкин, будто нисколько не сомневался в том, что он требуемые сведения получит беспрепятственно, — священник приехал на берег и только после этого уехал Стас или священник приехал, когда Стаса уже не было?

Заминка.

— Стас был? — спросил Потемкин. — Джип был? Или джипа уже не было?

— Не было.

— Точно не было?

— Точно, — подтвердил дядя Степа.

Надо священника искать, понял Китайгородцев. Священника на черной «Волге».

Оставалось еще расспросить дядю Степу про следующий день. Когда он пришел на то место, где накануне рыбачили братья. Потому что до сих пор было неясно, обо всем ли дядя Степа Китайгородцеву искренне рассказал.

— На следующий день вы снова пошли на реку, — сказал Потемкин. — Вы это помните?

— Да.

— Зачем пошли?

— Рыбалить.

— Получилось? Много рыбы наловили?

— Нет.

— Почему?

— Дак ить увидел я.

— Что вы увидели?

— Машина.

— Чья?

— Глебова.

— И что?

— Пошел туда.

— Зачем?

— Здоровкаться. С ночевкой, думаю, Глеб просидел.

— Вас это удивило?

— Ага.

— Он раньше с ночевкой не рыбачил?

— Было.

— А удивились почему?

— Весна. Ночью холодно.

— Что вы увидели на берегу? Глеб там был?

— Нет.

— Другой кто-либо был?

— Нет.

— Совсем никого?

— Ага.

— Куда же делся Глеб?

— В реку.

— Вы видели?

— Следы, — сказал дядя Степа. — Кровяка там. Возле костра. От костра следы. Тащили волоком.

— Там место глубокое?

— Не очень.

— Вы пробовали искать Глеба?

— Попытку делал, — признался дядя Степа. — Измерсси весь, потом болел.

— Что-нибудь нашли в воде?

— Нет.

— Глеба там не было?

— Не было.

— Течением унесло?

Заминка. Как бывало обычно, когда Потемкин говорил что-то не то.

— Могло его течением унести?

— Там место тихое, — сказал дядя Степа.

— Там такая заводь, — пояснил долго молчавший Китайгородцев.

— Куда же подевался Глеб? — спросил Потемкин, обращаясь к дяде Степе.

— Не знаю.

— Может, не было его в воде?

— Не знаю.

— А подозрения какие-то у вас есть? — допытывался Потемкин.

— Убили, — коротко ответил дядя Степа.

— Почему так думаете? — пытался понять причины такой его уверенности Потемкин.

— Другого быть не может. И кровь. Машину бросил. И сам смурной был.

— Кто?

— Глеб.

— Накануне? — предположил Потемкин.

— Ну!

— Вы с ним общались?

— Ну! Плохой он был. Без радости. Тяжелый разговор.

— У вас с ним сложился тяжелый разговор?

— С брательником.

— У них с братом был тяжелый разговор?

— Да.

— Вы слышали?

— Об чем?

— О чем они говорили.

— Не было такого.

— Какого не было?

— Не слыхал я.

— А говорите — был тяжелый разговор.

— Мне Глеб сказал. Сегодня сами. Без тебя. Разговор у их.

— Предполагался разговор?

— Ага.

— Еще что говорил Глеб?

— Ничего. Не до меня ему. На нервах.

— Это только в этот день? Или между братьями всегда были плохие отношения?

— Без радости друг к дружке, — сказал дядя Степа.

— В чем причина?

— Тот при деньгах, а этот в бедности.

— Вы с ними общались когда-нибудь? Водку вместе пили?

— С Глебом.

— А Стас? — спросил Потемкин.

— Энтот больно заковыристый. Барин, одно слово.

Очень похоже, подумал Китайгородцев. Он со Стасом общался. Такой водку с дядей Степой пить не будет.

— Что Глеб рассказывал? — спросил Потемкин. — Какие отношения у них с братом?

И снова дядя Степа повторил:

— Без радости.

— Завидовал он брату?

— Не любил, — по-своему сформулировал дядя Степа. — Вражда у их. Мне Глеб сказал, что у него супротив брата есть фига.

— Что есть? — не понял Потемкин.

— Фига.

— Это что?

— Я, грит, такую фигу покажу ему, чтоб он не задавался.

— Это он в тот день вам сказал? Когда вы с ним увиделись в последний раз?

— Всегда.

— Я не понял, — сказал Потемкин.

— Всегда такое говорил.

— То есть не один раз?

— Не один.

— Да что ж за фига у него такая? — спросил Потемкин, хмуря брови. — Чем он угрожал? Чем мог насолить Стасу?

— Наследство.

— Чье наследство? — насторожился Потемкин.

Дядя Степа молчал. Он снова оказался в тупике.

— Это Глеб так говорил? — пришел ему на выручку Потемкин. — Про наследство.

— Ага.

— Может, это как-то связано с родителями? — предположил Китайгородцев. — Мать у них жива. Отец… Спросите у него, что Глеб рассказывал о своем отце?

— У Глеба был отец? — спросил Потемкин. — Вы что-то слышали о нем?

— Генерал! — ответил дядя Степа.

— Он жив? — заторопился Китайгородцев. — Что говорил Глеб?

Может быть, сейчас все выяснится? Может, Глеб когда-то проговорился о том, что генерал Лисицын жив?

— Отец Глеба живой? — спросил Потемкин.

— Схоронили, — коротко ответил дядя Степа.

— Так это про генеральское наследство говорил Глеб? — пытался выяснить Потемкин.

— Не-е, про евойное.

— По чье?

— Про Стаса.

— Что говорил Глеб? Конкретно! Вспоминайте слово в слово!

— Наследник, грит, отымет все наследство.

— У Стаса?

— Ну!

— У Стдса есть наследник?

— Ну!

— Кто он? Где его искать?

Заминка.

— Вы знаете? — спросил Потемкин. — Был разговор?

— Нет.

— Наследник один? Или их много?

— Не знаю.

— Имя какое-нибудь Глеб называл?

— Нет.

— А вы сами кого-нибудь на примете держите?

— Нет.

— В тот день, когда Глеб исчез, он, может быть, как раз и собирался показать фигу Стасу?

— Я не знаю.

Потемкин еще какое-то время пытался выудить из дяди Степы хоть что-то, но впечатление складывалось такое, будто он с разбегу бьется о глухую стену. Китайгородцев понял, что это все впустую. Что дядя Степа знал, тем он уже поделился.

— Достаточно, — махнул рукой Китайгородцев.

Потемкин стал выводить дядю Степу из состояния гипнотического транса. Меньше чем через минуту дядя Степа открыл глаза. Взгляд его блуждал. Он вряд ли помнил, что с ним происходило каких-нибудь пять минут назад. Китайгородцев склонился над сидящим дядей Степой.

— Водку с Глебом приходилось пить? — спросил Китайгородцев.

— Бывалоча, бухали.

— А про Стаса, про его брата, говорили за столом?

— Этого не помню. Бухали так, что туман в башке.

— Но он тебе говорил, что хочет брату фигу показать?

Тут что-то с дядей Степой произошло. Он так сильно удивился, что это его удивление тотчас нарисовалось на его лице.

— Ага! — растерянно признался он.

Никак не мог сообразить, откуда Китайгородцев это знает.

— А говорил, что наследник отнимет у Стаса все наследство?

— Говорил, — в очередной раз испытал потрясение дядя Степа.

— Наследник кто? — почти ласково спросил Китайгородцев.

— Я не знаю.

Конечно, он не знал. Если бы знал, сказал бы еще раньше, под гипнозом.

Дядя Степа показал дорогу к ближайшей церкви. Здешний батюшка был молод и интеллигентен.

— Я к вам за помощью, — сказал ему Китайгородцев. — Помогите мне, пожалуйста.

Батюшка смотрел ему прямо в глаза. Китайгородцев подумал, что надо быть осторожным, чтобы благожелательность во взгляде собеседника не сменилась подозрительностью.

— В прошлом году, весной, я встретил здесь, неподалеку, священника, — сказал Китайгородцев. — И имел с ним беседу. У меня было много проблем… Много сомнений… Даже неверия… Он мне очень помог тогда… Объяснил… Мне стало легче. Но сейчас настал такой период… Он опять мне нужен. А я не знаю, где его искать. Не спросил в тот раз. Я думал, что мне больше не придется… Я ничего о нем не знаю, даже имени. Помню только, что у него машина такая черная была. Кажется, «Волга».

Все так же батюшка смотрел Китайгородцеву в глаза, и ему вдруг отчего-то стало невыносимо тяжело. Хотелось отвести взгляд. Китайгородцев уже понял, что собеседник не поверил ему, распознал эту наспех слепленную ложь. И он не выдержал, опустил глаза. Пауза затягивалась и уже была невыносимой. В церкви сейчас не было других людей. В абсолютной тишине пугающе громко потрескивали свечи.

— Возможно, я знаю, о ком вы говорите, — внезапно сказал батюшка.

Китайгородцев дрогнул. Но не посмел поднять глаза.

— Это отец Алексей, по-видимому. Он приезжает к нам иногда, и у него машина черная, вы правы. «Волга».

— Где мне его искать? — пробормотал Китайгородцев.

Батюшка рассказал подробно. Голос его звучал благожелательно. Может быть, Китайгородцеву все-таки удалось обмануть его?

— Вы запомнили? — мягко спросил батюшка.

Китайгородцев решился посмотреть ему в глаза. И в первую же секунду понял, что никого он здесь не перехитрил.

— Вы мне не поверили, — сказал Китайгородцев.

Не спросил, а именно сказал. Для него теперь сомнений в этом не было.

— Да, — подтвердил священник.

— Почему же не прогнали?

— Я не могу, — сказал батюшка. — Я вижу ваши глаза. У вас нехорошее что-то в жизни происходит. Вам плохо. Вы пришли за помощью.

— Да, это правда. Простите меня.

— Бог простит!

Перекрестил на прощание.

— Поедешь с нами, — сказал Китайгородцев дяде Степе, садясь в машину. — Это километров пятьдесят отсюда. Скажешь, этого ли человека ты видел прошлой весной.

Дядя Степа не перечил. Он сейчас был как манекен — без собственных желаний и поступков. Хочешь — в углу его поставь, хочешь — в машину усади. Все ему едино, все снесет безропотно.

Сгущались сумерки. Короткий предзимний день догорал. Пока доехали до нужного им места, уже совсем стемнело.

Церковь была заперта. Сторожа нет и не у кого спросить.

Китайгородцев постучал в дверь ближайшего к церкви дома. Шаги. Звякнула щеколда. Дверь распахнулась.

— Здравствуйте, батюшка! — сказал растерявшийся от неожиданности Китайгородцев.

Этого человека он узнал сразу. Видел его в доме у Лисицыных. Михаил привозил его, и батюшка читал молитву в маленькой домовой церкви.

Священник тоже Китайгородцева узнал. И было заметно, как он насторожился.

— Здравствуйте, — сказал отец Алексей.

Он замешкался на секунду или две, не зная, как будет лучше: пригласить гостя в дом или разговаривать за порогом. Потом все-таки решился и пригласил:

— Проходите, пожалуйста.

Комната, в которую вошел Китайгородцев, была пуста, а из соседней выглядывал целый выводок детей, их было пять или шесть. Батюшка закрыл дверь той комнаты, отгородился.

— Сюда прошу, — указал он на стул.

Сам тоже сел, руки положил на стол, сплел пальцы, чем снова выдал свое волнение.

Лампадка освещала образа в углу неярким светом. Иисус строго смотрел на Китайгородцева. В его взгляде Китайгородцеву привиделась настороженность.

— Вы помните меня? — спросил у священника Китайгородцев.

— Разумеется. Как ваш друг?

Это он про Хамзу спросил.

— Он жив, — сказал Китайгородцев.

— Бог милостив.

Отец Алексей смотрел выжидающе. И напряжение его не отпускало. Китайгородцев это видел.

— Я ищу Михаила, — сказал Китайгородцев.

— Здесь? — удивился собеседник.

Китайгородцев не смог понять, искреннее ли это удивление.

— Мне надо знать, где его найти, — сказал Китайгородцев.

— То, что не в этом доме, я могу поклясться. А что, он куда-то исчез?

Все-таки неискренен он был, теперь Китайгородцев это обнаружил.

— Да, он исчез. И Наталья Андреевна тоже. Даже Стас Георгиевич не в курсе того, где они могут быть.

— А что, он интересовался? — спросил собеседник и прикрыл глаза веками.

— Я не от него! — поспешил откреститься от Стаса Лисицына Китайгородцев.

Но это, кажется, уже не имело значения. Собеседник сейчас чем-то напоминал Китайгородцеву черепаху, которая все глубже и глубже втягивает голову под панцирь в случае опасности. Батюшка чувствовал опасность.

— Я ничем не смогу вам помочь, — сказал отец Алексей.

— Скажите хотя бы, где его искать.

— Вы преувеличиваете степень моей близости к семье.

Теперь было понятно, какую тактику он изберет. Ничего не знаю, я в их дом не вхож, и для меня их пропажа — такая же загадка, как и для вас, поверьте мне. Эту уже выстроившуюся в голове у батюшки конструкцию Китайгородцев готов был разрушить сразу, пока она не закостенела. Потому что если батюшка выстроит защитные редуты окончательно, он потом и стоять будет до конца, и к истине уже будет не пробиться.

— Я степень вашей близости хорошо себе представляю, — сообщил Китайгородцев. — Я, например, в курсе той истории, что случилась здесь, недалеко, в прошлую весну. Под Борщевкой. Помните?

Китайгородцев обнаружил, как дрогнул батюшка. Значит, надо бы еще добавить информации, продемонстрировать осведомленность.

— Братья там рыбачили, — сказал Китайгородцев. — И что потом было…

Он намеренно оборвал на этом фразу, чтобы память собеседника сама восстановила череду событий.

Батюшка застыл. Он был в шоке. Не ожидал такого разговора.

— Ко мне у вас какие есть вопросы? — спросил он после долгой паузы.

— Где Михаил?

— В таком случае, при чем тут Борщевка? Вы шантажируете меня?

— Нет-нет! — успокаивающе поднял руки Китайгородцев. — Только Михаил! Про Борщевку — это я так, для красного словца.

И тут же сам обнаружил, как коряво получилось. Конечно же, шантаж. Никак иначе батюшка теперь не будет это воспринимать.

— Местонахождение Михаила мне неизвестно! — произнес отец Алексей.

Его голос вновь обрел твердость. Быстро же он взял себя в руки.

— И даже предположений никаких? — поинтересовался Китайгородцев.

— Абсолютно никаких!

Тупик. Никуда этот разговор не приведет.

— Вы наверняка не в курсе, — сказал Китайгородцев, — Михаил хочет, чтобы я убил Стаса Георгиевича.

Отец Алексей недоверчиво посмотрел на собеседника.

— Вы не можете не знать о том, что Михаил обладает даром гипноза, — наугад сказал Китайгородцев.

Собеседник никак не отреагировал. Возможно, что действительно знает.

— Он под гипнозом внушил мне, что я должен убить Стаса.

— Я не верю! — нахмурился священник.

Казалось, что он даже рассердился. Был оскорблен тем, что его пытались купить на такой дешевый трюк.

— Я бы и сам не верил, — признался Китайгородцев. — Я об этом даже и не подозревал. Случайно обнаружилось. Там, в машине, — он кивнул за окно, — гипнотизер Потемкин. Сеансы гипноза дает, гастролирует по всей России. Это он смог выяснить, что Михаил задумал. Хотите, я позову? Он подтвердит.

Батюшка покачал головой. Не хотел. И похоже, что до сих пор не верил.

— Михаил не только это со мной проделывал, — сказал Китайгородцев. — Он еще дважды под гипнозом заставлял меня кое о чем забыть…

Собеседник не проявил видимого интереса. Потому что и это тоже он считал враньем.

— Я видел того, кто в доме у Лисицыных живет, — сообщил Китайгородцев. — Кого они прячут.

Батюшка воззрился на него.

— Михаил хотел, чтобы я это все забыл, — сказал Китайгородцев, уже понимая, что батюшка на самом деле о многом знает. — Но мне помогли вспомнить, — он снова указал за окно, где в машине сидел Потемкин. — Теперь вы понимаете, что про убийство Стаса — это не мои фантазии?

Батюшка пребывал в смятении.

— Вы, оказывается, знали, что Михаил там прячет человека? — дозревал Китайгородцев.

Батюшка знал. А Стас не знал, но подозревал и жаждал заполучить доказательства. И это может означать только одно…

— Это Глеб?! Он жив?!

Отец Алексей резко откинулся на спинку стула, будто ему вдруг стало нехорошо.

— Я ничего не знаю и ничего вам не скажу!

— Так вы не знаете или не скажете? — Китайгородцев продемонстрировал, что он все понял правильно.

Собеседник сделал жест рукой, словно умоляя ни о чем его не спрашивать.

— Стас искал Глеба, — сказал Китайгородцев. — Он и меня поселил в своем огромном доме, чтобы сделать из меня шпиона. Он хотел, чтобы я подтвердил: Глеб — там, Глеба прячут в доме. Он сам мне говорил об этом.

— Про Глеба? — уточнил батюшка, не поднимая глаз.

— Он имени не называл. И вообще не прямо об этом сказал. Так, намеками. Я думаю, он хотел его убить. Ведь в Борщевке у него не получилось?

Китайгородцев выразительно посмотрел на собеседника. Батюшка разглядывал столешницу перед собой, но пауза затягивалась, и он поднял наконец глаза.

— Это не моя тайна! — раздельно и твердо произнес батюшка.

Стало понятно, что больше он не скажет ничего. Но эта его фраза Китайгородцеву окончательно все объяснила.

Глеб жив. Батюшка об этом знает. И он сам, вполне возможно, к спасению Глеба руку приложил.

— Я прошу вас, уходите! — сказал батюшка.

— Мне нужен Михаил…

Священник покачал головой. Не скажет.

— Уходите! — повторил он.

— Еще один вопрос! — сказал Китайгородцев. — И я уйду, — пообещал он, чтобы сделать собеседника более сговорчивым. — У Стаса Георгиевича есть семья? Жена, дети. Какие-нибудь наследники.

— Этого я не знаю! — с чистым сердцем ответил отец Алексей.

Кажется, он даже испытал облегчение оттого, что ему не пришлось ни увиливать от ответа в этом случае, ни лгать.

— Я остановился в Борщевке, — сказал, уходя, Китайгородцев на всякий случай.

Настроение было под стать ноябрьской московской действительности: сумрачно и мерзко. Вечер. Машины по Тверскому бульвару едва ползли. Шварц вел машину и злился. И оттого, что пробка автомобильная казалась бесконечной, и оттого, что день сложился так нелепо. Еще утром они думали, что схватили удачу за хвост и что они в полном шоколаде, а вечером зализывают раны, и понятно, что лузеры они никчемные. А тут еще расцвеченный огнями пафосный ресторан «Пушкин». Богатые люди выходили из дорогих машин и скрывались за дверями ресторана. Шварц тоже мог туда зайти, это не вопрос, но он не мог зайти так же вальяжно, как эти уверенные в себе люди. Они зарабатывают кучу денег каждый день, а Шварц только мелочь по карманам тырит, иначе и не назовешь то, чем он по жизни занимается. Чтобы не расстраиваться, Шварц отвернулся. И уперся взглядом в пацана, который шел мимо застрявших в пробке машин, веером держа в руках диски с базами данных всего на свете: зарегистрированных в ГИБДД автомобилей, прописанных по московским адресам горожан, обладателей телефонов мобильных и стационарных…

— Иди сюда! — всполошился Шварц.

Пацан, почуяв клиента, ускорил шаг.

— Беру! — сказал Шварц.

— Что именно?

— Все!

Пацан засуетился.

— Тут самое свежее! — тараторил он. — Старого не держим!

Стрельнул взглядом по сторонам — нет ли какой угрозы. Не заметил ничего подозрительного, склонился к Шварцу и сообщил доверительным тоном:

— Есть база данных налоговой. Телефоны, адреса, доходы абсолютно всех. Артисты и министры! Наверняка и ваши данные там есть.

— Давай!

Сзади уже сигналили. В другое время Шварц непременно показал бы этим торопыгам неприличный жест. Но сейчас ему было не до них.

Ни один из зарегистрированных на имя Стаса Георгиевича Лисицына телефонов не отвечал, поэтому Шварц позвонил в офис фирмы, учредителем которой числился Лисицын. Там ему ответили. Женский голос:

— Стас Георгиевич в отъезде.

Сейчас положит трубку.

— Слушайте меня внимательно! — сказал Шварц. — Важная информация для Стаса Георгиевича! Касательно его безопасности! Это не шутка! Свяжитесь с ним немедленно! Сообщите о моем звонке! Я перезвоню вам через тридцать минут.

Он думал, что придется ждать эти тридцать минут, но женщина ему сказала:

— Секундочку! Я вас соединяю!

Сначала заиграла музыка, потом, секунд через тридцать, в трубке послышался мужской голос:

— Алло!

— Стас Георгиевич? — выпалил Шварц.

— Нет, это не Стас Георгиевич.

— Мне нужен…

— Он в отъезде, — перебил мужчина.

— Позвоните…

— Ни в коем случае, — снова перебил собеседник. — Покуда я не выясню, в чем дело. Я — заместитель господина Лисицына, его правая рука. Обычно я решаю все вопросы и только после докладываю шефу. Вы бы подъехали…

— Еще чего! — не проявил энтузиазма Шварц.

— Вопрос, как мне тут сообщили, достаточно серьезный, — рассудительно сказал мужчина. — По телефону подобное не обсуждают.

В принципе, он был прав, конечно. Да и чем Шварц рисковал? Ничем. Не столкуются — уйдет, и все дела.

— Где встретимся? — спросил Шварц.

— Можете прямо в офис к нам подъехать, — предложил собеседник.

Продиктовал адрес. Адрес совпал с тем, который Шварц разыскал в базе данных. В районе Таганки. Не так уж далеко.

Собеседником Шварца оказался сухопарый мужчина лет пятидесяти. Он был облачен в недорогой костюм, какие носят мелкие чиновники, и столь же неказисто выглядел его галстук. Взгляд у мужчины был плавающий — не перехватишь, как ни старайся.

— Константин Федорович, — представился он.

В офисе, как показалось Шварцу, было безлюдно. Даже секретарь не сидела в приемной. То ли день рабочий уже закончила, то ли осторожный Константин Федорович на всякий случай выпроводил нежелательных свидетелей. Шварц успокоился, и к нему вернулась утраченная было уверенность.

— Я слушаю вас, — сказал Константин Федорович, и взгляд его поплыл по кабинету, ни на чем не останавливаясь.

Шварц придвинул к себе лист бумаги, взял ручку, написал:

НА ЛИСИЦЫНА БУДЕТ ПОКУШЕНИЕ

Развернул лист так, чтобы собеседнику было удобнее читать.

— Что там написано? — подслеповато всмотрелся Константин Федорович. — На Лисицына будет покушение? Да?

Шварц рассмеялся ему в лицо.

— Вы держите меня за идиота? Это какая-то провокация, да? — осведомился он.

Про провокацию — это на тот случай, если Константин Федорович действительно записывает их разговор. Шварц сейчас такого им наговорит, что ничего они потом не докажут. Константин Федорович все понял правильно. Усмехнулся. Точно, пишет, гад. Не такой уж это никчемный червя-чишко в сером непотребном пиджачке. С ним надо ухо востро держать.

Шварц написал:

ЗНАЮ КТО

Ниже добавил:

ЗНАЮ КОГДА

Откинулся на спинку кресла и выразительно посмотрел на собеседника. Мол, заинтересовало это вас или не будем время тратить и я пойду?

— Мне нужно сделать звонок, — сказал Константин Федорович. — Это займет минуту или две, не больше. Ожидайте меня здесь.

Он вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь. Шварц тотчас схватил со стола зажигалку, которую давно заприметил, и поджег бумажный лист со своими каракулями. Дал ему сгореть, потом положил между двумя чистыми листами бумаги и скомкал, превращая в труху. Вот так! И никаких следов!

Константин Федорович отсутствовал минут пять. Шварц уже занервничал. Наконец собеседник вернулся. Сел на прежнее место. Их снова разделял стол. Константин Федорович обнаружил отсутствие листа с записями и сразу догадался, почему в кабинете пахнет горелой бумагой. Шварц ждал. Наверняка этот хмырь переговорил со своим шефом и получил инструкции. Теперь будет стараться вытянуть из Шварца как можно больше информации. Только Шварц им больше ничего не скажет, пока они не обсудят финансовую сторону вопроса. Все, о чем он упомянул в своих записях пять минут назад, стоит немалых денег. За бесплатно такую информацию сольет только круглый идиот. Он — хозяин положения. Он будет диктовать условия этим уродам.

— Да, это правда, — тихим голосом произнес Константин Федорович. — Китайгородцев. Шестнадцатое ноября.

Шварц не сразу сообразил, что это информация по его записям. Прямо по пунктам. Шварц почувствовал себя человеком, не прошедшим фейс-контроль в ночном клубе. Он думал, что крутой и что имеет право, а ему сказали, что он полное дерьмо. Иди, мальчик, оттянись в «Макдональдсе», там тоже иногда бывает круглосуточно. И пускают туда всех. Даже таких, как ты. Обидно, блин. И очень стыдно. Что за не-пруха вдруг такая? Чем провинился Шварц?

— Но есть тема, которая действительно нам интересна, — с невозмутимым видом сказал Константин Федорович. — И вот за это мы можем заплатить. Если вы знаете, где искать Китайгородцева.

Глянул вопросительно на собеседника. Шварц собирался с мыслями. Как бы ему не лажануться снова. Сказать, что знает, — это полная туфта. Ищи-свищи теперь того Китайгородцева. Надо говорить не о том, что знает, где Китайгородцев, а о том, что знает, где тот был. Совсем недавно. И оттуда можно было бы начать поиск. Такая информация тоже стоит денег, зато ответственности никакой. Главное — не обещать, что доставит им Китайгородцева на блюдечке.

— Я видел его сегодня утром, — сообщил Шварц. — Не факт, что он до сих пор отсиживается там. Но место покажу.

— Москва? — заинтересовался собеседник.

Шварц взял выразительную паузу. Константин Федорович все понял. Точно, не дурак.

— Вот это уже можно обсуждать, — кивнул он. — Стас Георгиевич скоро будет здесь.

Поднял трубку, сказал коротко:

— Зайдите.

Шварц запоздало встрепенулся. В кабинет вошли два здоровяка. Ловушка.

— Вам это ничем не грозит, — поспешил успокоить Шварца Константин Федорович. — Мы с вами по-прежнему на равных, и мы будем с вами договариваться, а не ссориться.

Вот урод! Кого он хочет обмануть? Шварца?

Предчувствие не обмануло Шварца. Когда спустя полтора часа распахнулась дверь и в кабинет стремительно вошел мужчина в роскошном, но несколько помятом и местами даже растерзанном пальто, у Шварца сжалось сердце. Потому что вошедший окатил его таким взглядом, каким смотрят на подопытного кролика.

Константин Федорович при появлении шефа постарался сделаться совсем уж незаметным. Даже посерел еще пуще прежнего, такое складывалось впечатление. Он поздоровался с Лисицыным так тихо, что никто его приветствия, кроме него самого, наверное, не услышал.

Лисицын сделал едва уловимый жест рукой. Понятливый Константин Федорович тотчас освободил занимаемое им кресло. В это кресло плюхнулся Лисицын. Он был похож на путника, сделавшего кратковременный привал.

— Вы можете идти, Константин Федорович, — сказал Лисицын заместителю, а сам не сводил глаз со Шварца.

Шварц тоже с удовольствием ушел бы. Да кто же ему позволит!

Константин Федорович с готовностью выскользнул за дверь. Теперь в кабинете оставались Стас Георгиевич, двое его охранников, больше похожих на громил, и Шварц — один против них. Ни о каких деньгах тут лучше даже не заикаться, понял Шварц. Вопрос — останется ли в неприкосновенности башка. Взгляд у Лисицына такой, что сразу же понятно: для него человеческая жизнь не стоит ничего.

— Поехали, покажешь, — спокойно сказал Лисицын.

И от этого его спокойствия Шварца почему-то бросило в озноб.

В доме у дяди Степы было тихо и свет везде погашен.

— Собака у него есть? — спросил Стас Георгиевич.

— Нет, — ответил Шварц.

Лисицын кивнул своим охранникам. Те вылезли из теплого нутра машины в морозную ноябрьскую ночь.

— Побудешь здесь, — сказал Шварцу Лисицын.

Шварц обрадовался. Но радость его была недолгой. В следующее мгновение Лисицын споро приковал его к ручке дверцы.

— Чтобы не потерялся, — пошутил Стас Георгиевич, и от этой шутки Шварц снова испытал озноб.

Он видел, как охранники Лисицына достали из багажника машины помповые ружья и направились к дому. Стас Георгиевич шел следом. Они не стали церемониться. Входные двери выбили с ходу и ворвались в дом. Метались по комнатам, везде зажигая свет, но нашли только дядю Степу. Он был настолько пьян, что даже от производимого гостями шума не проснулся. Его с кровати сбросили на пол, тыкали в лицо стволами ружей, а Он только мычал и неловко отмахивался, будто над ним кружились надоедливые мухи.

Лисицын распорядился привести из машины Шварца. Его привели с закованными в наручники руками. Стас Георгиевич стоял над распростертым на полу телом дяди Степы. Дядя Степа пьяно храпел.

— Это хозяин? — спросил у Шварца Стас Георгиевич.

— Он, — подтвердил Шварц. — Утром он здесь был, еще гипнотизер и этот, кого вы ищете.

Стас Георгиевич зло пнул бесчувственное тело.

— Придется ждать, — процедил он с досадой. — К утру проспится малость. Тогда поговорим.

Утро Китайгородцев встретил под стенами школы. Он видел, как дворник расчищал дорожки от выпавшего ночью снега, как потянулись к школе сначала учителя, потом ученики. До начала первого урока оставалось еще немало времени, когда Китайгородцев увидел знакомое пальто Нины Петровны. Он вышел из машины и направился наперерез женщине. Она увидела его и остановилась. По тому, как стрельнула взглядом по сторонам, Китайгородцев понял, что женщина обеспокоена.

— Здравствуйте, — сказал ей доброжелательно Китайгородцев.

Он не хотел, чтобы она его боялась.

— Здравствуйте, — неуверенно ответила Нина Петровна, выдавая поселившийся в ее душе безотчетный страх.

И снова взгляд ее метнулся по сторонам. Наверное, боялась, что они с Китайгородцевым останутся наедине. Ей было важно, чтобы вокруг находились люди.

— Неужели вы не знали о том, что Глеб исчез еще прошлой весной? — спросил Китайгородцев, пытливо вглядываясь женщине в глаза.

— А что такое? — нервно дернула она плечом.

— Вы дали мне адрес. Подсказали, где он живет. И вы не знали, что его там нет?

Она не могла не знать. Они с Глебом жили в одном городе. Город этот не самый большой в России. И не может быть, чтобы до нее не доходили слухи. Даже если у них с Глебом сейчас ничего общего, но когда-то они были, кажется, мужем и женой, так что не могла она жить весь прошедший год совсем в неведении. И Китайгородцев это понимал, и Нина Петровна тоже.

— Мне до него нет дела! — сказала, как отмахнулась.

— А что в городе говорят вообще? — поинтересовался Китайгородцев.

— О чем?

— Об исчезновении Глеба.

Нина Петровна неопределенно пожала плечами в ответ.

— Что вам о Глебе говорили? — настаивал Китайгородцев.

— Ничего. Спрашивали, где он и что.

— А вы?

— А я отвечала, что не знаю.

— И никто не удивился?

— Чему?

— Человек исчез.

— Он беспокойный, — сказала Нина Петровна. — Мало ли куда в этот раз занесло.

Она говорила равнодушно, как говорят о тех родственниках, которые уже и не родственники никакие, а так — отрезанный ломоть.

— Вам он давал знать о себе? — спросил Китайгородцев. — Хоть как-то проявлялся?

— Нет.

— За целый год? — изобразил удивление Китайгородцев.

Женщина снова пожала плечами. Похоже, что не солгала. Такое равнодушие специально не сыграешь.

— У них со Стасом какие были отношения? — спросил Китайгородцев.

Нина Петровна посмотрела на собеседника внимательно.

— Дружили? Или в контрах? — предложил ей варианты ответа Китайгородцев.

— Я думала, что вы от Стаса, — удивленно сказала Нина Петровна.

Конечно, странными выглядели последние вопросы Китайгородцева, если предполагать, что он каким-то образом связан со Стасом Лисицыным.

— Я не от Стаса, — сказал Китайгородцев.

— Но вы знакомы с ним?

— Да.

— Вы кто? — спросила Нина Петровна.

Она хмурилась, пытаясь сообразить, с кем разговаривает, потому что до сих пор она одно предполагала об этом человеке, а на деле оказалось что-то другое, и что такое это «другое», она никак не могла понять.

Китайгородцев продемонстрировал ей свое удостоверение. Его расчет оказался верным. Для законопослушной провинциалки Нины Петровны документ с фотографией и печатью являлся неоспоримым свидетельством благонадежности его владельца. Она вряд ли поняла, что такое там написано. Документ есть документ. И разговор у них теперь пойдет официальный. Нина Петровна оробела, и Китайгородцев тотчас же подметил случившуюся с женщиной метаморфозу.

— Так я про отношения братьев, — не стал терять он время.

— Отношений, считайте, никаких, — сказала женщина. — Не братские они, я так скажу.

— Причина в чем?

— Разные они — Стас и Глеб.

— Подробнее, — попросил Китайгородцев. — Я не понимаю.

— Масштаб разный.

— Один богач, другой бедняк? — вспомнился Китайгородцеву разговор с дядей Степой.

— А почему богач? И почему бедняк? — спросила Нина Петровна. — Стас — он придумщик, он по жизни не идет, а бежит, у него всегда идей — миллион. Он всегда придумает, как деньги заработать. А Глеб — он не такой. Он никогда не воспарит над облаками, он всегда двумя ногами на земле. Поэтому он никогда не заработает тех денег, которые заработал Стас.

— И попыток не было? — невинным голосом поинтересовался Китайгородцев. — Не пробовал он заработать?

— Все его начинания нелепы были, — ответила женщина. — И заканчивались, как правило, ничем.

— А вы когда-нибудь слышали от Глеба о том, что он хочет заставить Стаса деньгами поделиться?

— Не припоминаю.

— И о том, что он хотел Стаса шантажировать?

— Не-е-ет, — удивленно протянула женщина.

— У Стаса есть семья?

— Думаю, что нет.

— А вы когда с ним в последний раз общались?

— Ой, давно! — даже рукой махнула.

— Больше года назад? Меньше года?

— Лет пятнадцать назад я его видела, не иначе.

— Да вы что! — не удержался Китайгородцев, но тут же осекся, потому что он, кажется, догадался, что тут к чему.

При столь скверных отношениях между братьями ее контакты со Стасом были сведены к нулю.

— Значит, о семье Стаса вы могли бы и не знать? — предположил Китайгородцев. — Мало ли какие изменения в его жизни произошли.

— Наверное, вы правы, — кивнула Нина Петровна.

— И у Стаса могли бы появиться какие-то наследники…

— Какие наследники? — удивилась Нина Петровна.

— Глеб хотел шантажировать Стаса его наследниками. Он когда-нибудь упоминал при вас об этом?

— Нет! — еще сильнее удивилась женщина.

Похоже, что Китайгородцев рассказывал ей вещи какие-то совсем невообразимые.

— Вы поражены? — спросил Китайгородцев. — Вы считаете, что Глебу подобное несвойственно? Что он не мог шантажировать Стаса?

— Я думаю, что он способен, — после паузы признала собеседница.

Будто взвесила все «за» и «против», прежде чем ответить.

Добавила:

— Что-то есть в его характере такое. Какая-то гнильца.

Как она к нему беспощадна. Бывших жен не надо бы привлекать к делу в качестве свидетелей. Такого насвидетельствуют, что бывший муж не отмоется потом.

— Значит, мог? — спросил Китайгородцев.

— Мог.

— А как, по-вашему, на это отреагировал бы Стас?

— На шантаж?

— Да, на шантаж.

— Он Глеба не уважает, — задумчиво сказала Нина Петровна. — Так что была бы ссора, я думаю.

— А Стас горяч? Он вспыльчивый?

— Очень! Такие вспышки гнева! Я лично видела.

Кажется, до сих пор пребывала под впечатлением от увиденного, невзирая на давность лет.

— А мог бы Стас убить? — прямо спросил Китайгородцев.

Нина Петровна посмотрела ему в глаза, и он заподозрил, что для нее их разговор — слишком откровенный. Сейчас скажет, что ни за что и никогда. И еще — как ему такое в голову могло прийти…

Но вместо этого она совершенно неожиданно для Китайгородцева сказала:

— Мне кажется, на убийство способен каждый человек.

Это было равносильно признанию того, что Стас способен на убийство. Китайгородцев не успел ничего сказать в ответ, а женщина, расценив его молчание как несогласие, спросила, глядя в глаза Китайгородцеву с укором:

— Или вы думаете, что вот лично вы не способны никого убить?

Китайгородцев дрогнул, ужаснувшись.

— И вы убьете, — сказала Нина Петровна с необыкновенным спокойствием. — Если случится в жизни такая необходимость.

Она не ведала, что творила.

Она пророчествовала, не отдавая себе отчета в том, что говорит.

Убьете, когда возникнет необходимость.

Шестнадцатого числа она возникнет.

Черт побери!

Что происходит?

— Простите, мне надо идти, у меня урок, — сказала Нина Петровна, обнаружив, что иссяк поток спешащих к школе учеников.

Последние, те, кто опаздывал, пробегали мимо, и не каждый в этой гонке здоровался с Ниной Петровной, не замечали учителя.

— Я вас провожу, — предложил Китайгородцев. — Еще хотел спросить. Вы знаете в роду Лисицыных такого человека, как Михаил?

— М-да, — протянула неуверенно женщина, явно сомневаясь.

— Он обладает даром гипноза.

— Да! — вспомнила Нина Петровна. — Михаил! Помню!

Значит, это правда.

— Он действительно гипнотизер? — спросил Китайгородцев.

— Да.

— Вы его видели когда-нибудь? Или только слышали о нем?

— Видела.

— При вас он проделывал такие штуки? Я имею в виду гипноз.

— Нет, при мне ни разу. Но мне говорили.

— Кто?

— Все.

— Глеб?

— И Глеб, и Стас, — сказала Нина Петровна. — И Наталья Андреевна.

— И генерал Лисицын?

— Тоже, наверное, — пожала женщина плечами.

— Вы его знали?

— Георгия Александровича? Да. Хороший человек был.

— Он умер?

— Уже давно. Примерно десять лет назад.

— На похоронах вы были?

— Нет.

— А Глеб?

— Глеб был.

Они уже дошли до школьных дверей.

— Сколько у вас сегодня уроков? — спросил Китайгородцев.

— А что?

— Я бы хотел еще с вами встретиться, поговорить.

— Знаете, вы не обижайтесь, но у меня совсем нет времени.

Она хотела бы никогда больше с Китайгородцевым не встречаться. Ни под каким предлогом.

— Я вас надолго не задержу! — клятвенно заверил Китайгородцев.

— У меня действительно много забот. — Нина Петровна даже заставила себя скупо улыбнуться, будто просила простить ее за неуступчивость. — Я одна, и все хлопоты на мне. Планы каждый день писать к урокам — это я. Готовить и стирать — тоже я. А у меня больная мама, взрослый сын, я кручусь, как белка в колесе. Тут у нас семейный праздник — это тоже хлопоты. А ночью этой к маме вызывали «скорую»…

Махнула рукой. Вам не понять моих проблем, мол.

Было слышно, как в школе зазвенел звонок.

— Простите! — быстро сказала Нина Петровна.

И скрылась за дверями школы.

Утром дядя Степа пробудился, увидел в своем доме незнакомых людей и нисколько этому обстоятельству не удивился. Возможно, подобное уже не раз в его жизни случалось: накануне застолье зачиналось в одной компании, потом собутыльники менялись, одни уходили, другие приходили, пьянка продолжается, лиц уже не различишь, а утром смотришь — кто такие? А какая разница? Не любопытно, в общем.

Дядя Степа загремел посудой в поисках оставшейся водки. Как часто это и бывало — безрезультатно.

— Где твои гости? — спросил Стас Георгиевич.

Дядя Степа и ухом не повел.

— Ты глухой? — недобро прищурился Лисицын.

Смурной после вчерашнего дядя Степа в ответ пробормотал что-то невразумительно-невежливое. Стас Георгиевич посмотрел на стоявшего ближе к дяде Степе охранника тяжелым взглядом. Понятливый охранник расшифровал этот взгляд без труда. Взял в руку пустую бутылку из-под водки и разбил ее о голову дяди Степы. Брызнули осколки стекла. Дядя Степа охнул и схватился за голову. Меж пальцев заструилась кровь.

— Ты отвечай, когда спрашивают, — посоветовал Лисицын.

Подразумевалось, что в противном случае только хуже будет.

— Гости твои где? — возвратился к интересующему его вопросу Стас Георгиевич.

— Какие? — спросил дядя Степа, растирая кровь по лицу.

— Вытрите ему рожу! — поморщился Лисицын.

Тот охранник, который разбил дяде Степе голову, бросил своей жертве грязное полотенце. Дядя Степа вытер, как мог, кровь с лица, потом приложил полотенце к ране.

— Я про гостей, которые у тебя вчера тут были, — сказал Лисицын, отворачиваясь, чтобы не видеть собеседника.

А дядя Степа действительно выглядел неважно. Кровь по-прежнему струилась по его лицу, он безуспешно пытался от нее избавиться.

— Уехали, — сказал дядя Степа.

— А у тебя они как оказались? Что им за интерес?

— Знакомого искали.

— Кого? Как звать знакомого?

— Глеб.

Взметнулась бровь изумленного Стаса Георгиевича.

— Зачем он им? — спросил Лисицын.

— Без доклада было, — ответил дядя Степа. — Я не любопытствовал.

— Что ты им про Глеба рассказал?

Но тут в разговоре случилась заминка. Дядю Степу стошнило. То ли от выпитого накануне ему так плохо было, то ли от удара по голове бутылкой. Лисицын отошел к окну и отвернулся, чтобы ничего этого не видеть.

— Дайте ему водки! — процедил сквозь зубы. — Водка есть у нас?

Из машины принесли водку. Наполнили стакан. Дядя Степа жадно пил. Водка смешивалась с кровью. Присутствующие старались не смотреть.

— Что ты рассказывал про Глеба? — после паузы повторил вопрос Стас Георгиевич.

— Что видел его аж в прошлом годе.

— Это когда он на рыбалку приезжал? — деланно равнодушным голосом осведомился Лисицын.

Но дядя Степа почувствовал опасность. Замешкался с ответом.

— Что ты им про рыбалку говорил? — насторожился Лисицын.

— Да ничего, — пьяно пожал плечами дядя Степа.

Но пьяному трезвого не обмануть.

— У тебя в сарае стоит машина Глеба, — сказал Лисицын. — Ты хочешь сказать, что не было разговора о том, как машина оказалась у тебя?

И снова дядя Степа замешкался с ответом.

— Врежь ему, — негромко произнес Лисицын.

Охранник ударил дядю Степу ногой в лицо. Дядя Степа взвыл.

— Молчать! — все так же негромко сказал Лисицын.

И дядя Степа испуганно затих.

— Что ты видел? — спросил Стас Георгиевич.

— Когда?

— В прошлом году. Я про ту рыбалку спрашиваю. И не ври, — посоветовал Лисицын. — Покалечим, врачи потом тебя не соберут.

Дядя Степа смотрелся затравленным зверьком. Чтобы его немного отпустило, ему еще налили водки. Он послушно выпил.

— Я ничего не видел, — доложил дядя Степа. — Я так им и сказал.

— Но ты сказал им, что Глеба видел? — спросил Стас Георгиевич.

— Сказал, — угодил в расставленную ловушку дядя Степа.

— И что Стаса видел — тоже?

— Ага.

— Значит, ты что-то видел? — поймал на слове собеседника Лисицын. — Ты в тот раз там рядом где-то был?

— Был, — вынужденно подтвердил дядя Степа.

— Следил? — недобро прищурился Лисицын.

— Рыбалил.

— Неподалеку?

— Ага.

— А дальше что там было? Рыбачили Стас и Глеб… Дальше было — что?

— Стас уехал.

— Ты точно это видел?

— Ну!

— А Глеб остался?

— Ну!

— Ты видел Глеба? — быстро спросил Лисицын.

— Нет.

— А кого видел?

— Никого.

— Но машина Глеба у тебя, — напомнил Стас Георгиевич. — Значит, ты там, на месте их рыбалки, побывал?

— Следующим днем.

— Что видел там?

— Ничего.

— Врешь! — взъярился Лисицын.

— Кровь! — поспешно сообщил дядя Степа.

— А Глеб? — продолжал добиваться Лисицын.

— Нет, Глеба я не видел. Хотя машина его была в наличии.

— Как думаешь, где Глеб?

Дядя Степа замялся.

— А мог он утонуть? — осведомился Стас Георгиевич.

— Это запросто! — с готовностью воспользовался подсказкой собеседник. — У нас тут тонут кажный год. И по пьяни, и по неумению.

— Ты гостям это тоже рассказал? И про кровь, и про то, что Глеб исчез, и про его машину…

— Рассказал, — признал дядя Степа с обреченным видом.

Виноват, мол, наболтал я много лишнего, но попробовали бы вы сами отбояриться от таких назойливых гостей.

Он боялся, что его снова будут бить, поэтому решил рассказать еще что-нибудь, не дожидаясь ни расспросов, ни рукоприкладства.

— Еще я им сказал, что там был поп.

— Где? — насторожился Лисицын.

— На речке.

— В тот раз?

— Ага.

— Что за поп? — хмурился Лисицын.

— Этого не знаю, — честно признался дядя Степа. — Я даже в тот раз не понял, что он поп. Издалека узрел. Видно, что черный. Только щас прояснилось про ево. К ему приехали — точно, поп.

— Кто приехал?

— Я и… эти.

— Когда? Сейчас? Тыс ними ездил?

— Ага.

— Поп видел рыбаков?

— Должен видать, — кивнул дядя Степа. — Недалече стоял.

— И что — он потом туда пошел, где были рыбаки? — все сильнее нервничал Лисицын.

— Про то не знаю.

Лисицын решил, что дядя Степа опять хитрит. Дал знак. Бедняге отвесили оплеуху.

— Я не видал! — заторопился объяснить дядя Степа. — Я ушел, потому что клева не было!

— Куда ушел, если машина Глеба потом оказалась у тебя! — заподозрил несоответствие Лисицын.

— Это на другой день! Глядю — стоит, чаво стоит? Ну, я полюбопытствовал.

— Значит, ты ушел, а поп остался? — все больше мрачнел Стас Георгиевич.

— Точно так!

— Ты про попа вчера рассказывал гостям. И они, как только услышали, что поп видел прошлогоднюю рыбалку, сразу помчались к нему?

— Ага!

Лисицын выматерился, не сдержавшись. Загадка, которая мучила его много месяцев, разгадалась, кажется, и разгадка эта была такой нежелательной и даже страшной для него, что он впал в ступор на какое-то время. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы вернуться в день сегодняшний.

— Поедешь с нами, — сказал Лисицын. — Покажешь, где поп живет.

Шварц, закованный в наручники, все это время просидел в углу, боясь пошевелиться. Ему казалось, что он все глубже погружается в какую-то трясину. Пропадет он. Сгинет без следа.

На поиски священника отправились на двух машинах. Лисицын побрезговал находиться бок о бок со скверно выглядевшим и основательно захмелевшим дядей Степой.

Дядю Степу усадили в машину Глеба, туда же затолкали Шварца, вместе с ними ехали и оба охранника. Их машина шла первой. Следом ехал Стас Георгиевич.

Мороз был сильный, большая редкость для последних чисел ноября. Дым из труб деревенских домов поднимался прямо в небо. Солнце светило ярко, отражаясь от прикрывшего осеннюю грязь снега. Но Лисицын красоты не замечал. Он извелся, пока они приехали на место. На нервах был.

Дядя Степа указал дорогу прямо к дому священника. Лисицын сам в дом заходить не стал, отправил туда одного из своих охранников. Тот вернулся скоро. Доложил:

— Дома его нет. Сказали, что в отъезде.

— Куда уехал? — зло спросил Лисицын.

— Не сказали.

— С кем разговаривал?

— С его женой.

— Кто еще в доме есть?

— Дети, — ответил охранник. — Много.

— Когда вернется поп?

— Не знают они.

— Но хоть сегодня? — сжал кулаки Лисицын.

Со стороны могло показаться, что у него руки застыли на морозе и он их таким способом пытается согреть. На самом деле его душила злоба.

— Сегодня приедет или завтра — они не в курсе, — пробормотал охранник, который видел состояние шефа и знал по опыту, что добром это не кончится.

Лисицын повел окрест злым взглядом. Увидел дядю Степу. Тот пригрелся в теплом салоне машины и уже клевал носом. Еще немного — и заснет.

— Закачай водки в эту каланчу! — распорядился Стас Георгиевич. — Чтобы из ушей лилось! До невменяемого состояния чтоб! А дальше слушай… Он когда заснет, вы его за деревню отвезите и сбросьте где-нибудь в кювет.

Шварц видел, как растолкали дядю Степу и как поили его водкой. Обращались с дядей Степой вежливо и даже почти сердечно, и пьяный дядя Степа все принимал за чистую монету, но Шварц был трезв, как стеклышко, и осознавал, как неправдоподобна доброжелательность этих быкастых пацанов. В том, что он не ошибается в своих подозрениях, Шварц убедился очень скоро. Дядя Степа вдруг ни с того ни с сего пьяно заартачился. То ли почувствовал, что эта водка уже лишняя ему, то ли просто каприз на него такой нашел, но он попытался воспротивиться. Тогда ему без всяких церемоний ткнули в рот стакан с водкой. Шварц отчетливо слышал, как звякнули о стекло зубы дяди Степы. И дальше уже дядю Степу поили насильно, пока бутылка не опустела. После этого пьяного оставили в покое. Вскоре он заснул. Охранники Лисицына нет-нет да и бросали на дядю Степу оценивающие взгляды. Шварц это видел, и чутье ему подсказывало, что все здесь делается не без злого умысла, и вопрос только в том, пострадает один дядя Степа или Шварцу тоже головы сегодня не сносить.

Потом куда-то поехали, а Лисицын остался. Шварц испугался по-настоящему.

— Далеко мы, братва? — спросил он.

Голос у него срывался. Ему не удосужились ответить. Шварц ужаснулся. Дядя Степа был мертвецки пьян, а Шварц в наручниках. Оба беспомощны.

Отъехали не слишком далеко. Скрылось из виду село. Пустынная дорога. Ни людей, ни машин, ни жилья. Охранники вышли из машины. Шварц заметался. Но начали не с него, а с дяди Степы. Выволокли из теплого салона на мороз бесчувственное тело, взяли за руки-ноги, раскачали, как бревно, и швырнули под откос. С дороги и не видно, куда упал. Вернулись к машине. Шварц трясся от страха. Кричать не было сил. Но эти двое к нему даже не подступились, сели в машину, развернулись на узкой дороге, поехали обратно в село.

Они убили дядю Степу, понял Шварц. Он вдрызг пьяный и не проснется, на таком морозе замерзнет к едреной фене насмерть. А он, Шварц, все это видел. На его глазах происходило. Не поосторожничали. Не побоялись. Это ему, Шварцу, приговор. Он не жилец. В живых они его не оставят.

В разговоре дядя Степа упоминал, что Китайгородцев и Потемкин от него уехали в Калугу.

Лисицын, осознав, что священника они могут прождать до поздней ночи, решил срочно ехать в Калугу.

Про дядю Степу он даже не спросил. Кажется, он про него забыл. Его мысли сейчас были заняты другим. Китайгородцев постоянно его опережал. И никак не получалось этого Китайгородцева достать. Он кружился рядом, как назойливая муха, его присутствие Лисицын ощущал физически, а прихлопнуть эту муху никак не удавалось.

В Калугу Китайгородцев поехал не просто так. Это не транзитная точка для него, не проездом он. Целенаправленно поехал, знает, где искать. А это значит, что и Лисицын тоже знает — где.

Стас Георгиевич, не выходя из машины, сделал знак своим охранникам, которые сидели в «Жигулях». Те подъехали, две машины встали бок о бок.

— Поедете за мной, — сказал в открытое окно Лисицын. — До Калуги. Там покажу.

Шварц, который жадно ловил каждое долетающее до него слово, не сразу смог поверить в то, что не все так плохо. Его не будут убивать. О нем и речи нет. Пока, по крайней мере.

Информацию о сыне Нины Петровны Китайгородцев выманил хитростью. К этому времени он знал о юноше совсем немного: во-первых, что сын у Нины Петровны есть, во-вторых, что зовут его Алексей. Этого Китайгородцеву хватило. Он вошел в школу, когда первый урок уже начался. Коридоры опустели. Женщина в синем халате веником сгоняла в кучу мокрую грязную кашицу — занесенный на подошвах снег.

— Добрый день! — сказал Китайгородцев вежливо. — Нина Петровна… Она у вас преподает…

— Потапова! — определила женщина. — А как же! Математику! Первый урок у нее…

— Я знаю, — кивнул благосклонно Китайгородцев. — Я ее только что до дверей школы проводил. Про ее Алешу говорили. И я ее забыл спросить: он учится? работает?

— В институте он.

— В каком?

— А вот! — сказала женщина. — Через дорогу.

— Факультет какой?

— Не знаю я! — ответила женщина и посмотрела виновато.

Но и этого Китайгородцеву было уже достаточно.

На то, чтобы разыскать Потапова Алешу, у Китайгородцева ушло десять минут. И потом он еще сорок минут ожидал окончания лекции. В перерыве между лекциями он перехватил Алешу в коридоре. Потапов узнал Китайгородцева, вежливо поздоровался, но от Китайгородцева не укрылось то, что парень заметно насторожился.

— Мне твоя мама сказала, где тебя найти, — бестрепетно солгал Китайгородцев.

Он рассчитывал на то, что его ложь раскроется не раньше, чем мать и сын встретятся дома. Или пока мать не позвонит сыну на мобильный, но даже этого Китайгородцев не боялся. В его присутствии Алексей вряд ли будет долго разговаривать с матерью, так что до обсуждения подробностей дело не дойдет.

— Возможно, ты сможешь мне помочь, — сказал Китайгородцев так, будто продолжал какой-то его с мамой Алеши разговор. — Про Михаила, родственника Глеба Георгиевича. Ты же его знаешь?

— Слышал.

— А видел?

— Нет.

Вот незадача!

— Ни разу в жизни? — демонстративно удивился Китайгородцев.

— Ни разу.

— И он в Калугу никогда не приезжал?

— А зачем он вам? — спросил Алексей. — Вы по какому вообще поводу?

Вот и не сдержался он, продемонстрировал свою настороженность. Юнец еще, не умеет прятать эмоции. А у Китайго-родцева на этот случай легенда была припасена заранее. И он разыграл партию, как по нотам.

— Он же гипнозом увлекается, этот Михаил. Ты в курсе?

Алеша настороженно кивнул.

— А я работаю администратором у гипнотизера, — будничным тоном сообщил Китайгородцев. — Потемкин Иосиф Ильич. Слышал о таком?

— Нет.

— Да ты что! — попенял Китайгородцев. — Ты хотя бы в Интернет зайди да посмотри. Там про него много чего есть.

А сам тем временем извлек из бумажника визитку гипнотизера, которую ему давным-давно презентовал Потемкин, — кто бы мог тогда подумать, что она так кстати пригодится.

— Дарю! — сказал Китайгородцев.

На визитке действительно, кроме телефонов, был указан адрес сайта в Интернете. И уже угадывалось некое правдоподобие в излагаемой Китайгородцевым истории. Похоже было, что этому обстоятельству Алексей сильно удивился. Китайгородцев был готов закрепить успех.

— Вон он, сидит в машине, — кивнул за окно. — Потемкин собственной персоной.

За окном стояла машина, в машине сидел человек, и у Алеши не было никаких оснований считать, что тот человек — не Потемкин.

— Он хозяин, я работник, — доверительно сказал Китайгородцев. — Он в машине спокойненько сидит, а я бегаю, справки навожу, уже весь в мыле. Это по его делам, — кивнул за окно. — Он услышал про Михаила, захотел ему что-то интересное предложить. Я подробностей не знаю. Но что-то по гипнозу, — сделал неопределенный жест рукой. — Познакомились со Стасом Георгиевичем, тот помочь не смог. Говорит — уехал Михаил. Где искать? Неведомо. Дал координаты Глеба Георгиевича. На всякий случай. Приезжаем сюда, а Глеба Георгиевича самого уже год как нет в Калуге…

— Так вы не от Стаса Георгиевича? — никак не мог сообразить Алеша. — Не с ним вы, в смысле?

Перед Китайгородцевым вся картина раскрылась в одно мгновение. У Алеши с мамой был разговор. Наверняка мама озвучила какие-то версии. Среди них основная: Китайгородцев приезжал по поручению Стаса. И это почему-то растревожило маму. Ее настороженность передалась Алеше. Вот почему юноша так растерялся, когда Китайгородцев ему поведал про гипнотизера Потемкина. Это не соответствовало версии о связи Китайгородцева со Стасом. А если он со Стасом действительно не связан, тогда непонятно, надо его бояться или нет. Чтобы парнишка поскорее позабыл о своих сомнениях, Китайгородцев отвлек его разговором.

— Михаила ты в Калуге никогда не видел…

— Не видел, — подтвердил Алеша.

— Стаса Георгиевича?

— Нет.

— Наталью Андреевну?

— Нет, — ответил Алеша.

Все-таки сомнения в нем снова укреплялись. Потому что он никак не мог взять в толк, к чему весь этот разговор, если Китайгородцеву нужен только Михаил. Но тут Алексей отвлекся. Мимо проходила девушка-студентка. Приветливо улыбнулась и даже сбавила шаг. Алеша не мог не пообщаться с ней.

— Извините, — сказал Китайгородцеву, смущаясь. А уж потом девушке: — Салют! Завтра приходишь?

— В пять?

— В пять! Мы без тебя не начнем!

— Да ладно! — засмеялась девушка.

— Клянусь!

Китайгородцев им мешал. Обменялись заговорщицкими улыбками, и девушка ушла.

— Извините, — снова сказал Алеша Китайгородцеву.

Он все еще витал мыслями где-то далеко.

— А что ты вообще о Михаиле знаешь? — спросил Китайгородцев. — Живет он где?

— Не знаю.

— Может, мама твоя упоминала?

— Я не помню.

— Хотя бы город! Он москвич? Или жил в Калуге? Нет, в Калуге он не мог. Правильно?

— Не в Калуге. А где — не знаю.

— Вы вообще с родственниками по той линии поддерживаете отношения?

— Нет. У нас своя жизнь, мы ни с кем даже на праздники не перезваниваемся…

— Завтра число какое?! — вдруг всполошился Китайгород-цев. — Пятнадцатое!

— Да, — подтвердил Алеша, сильно удивившись тому, как его собеседник ни с того ни с сего разволновался.

— Завтра в пять — что у вас за праздник?

— День рождения.

— Чей?!

— Мой.

— Сколько тебе стукнет?!

— Восемнадцать. А что?

Совершеннолетним станет. Наследник.

— Кто твой отец? — позабыл на время о чувстве такта Ки-тайгородцев.

Алеша хлопал глазами, не понимая, что к чему. Его растерянный вид отрезвил Китайгородцева.

— Извини! — сказал он парню. — Извини, я не то хотел… Я не про то…

Нина Петровна испугалась, увидев Китайгородцева в школьном коридоре. Лицо такое сделалось — испуг не скрыть.

— Вы меня преследуете? — криво улыбнулась она.

— Нам надо поговорить.

— Не о чем нам говорить!

Сказала, как отрезала.

Перемена. В коридоре десятки школьников. Сейчас она чувствовала себя увереннее, чем прежде.

— Это важно, поверьте.

— Я прошу вас уйти! — холодно сказала женщина.

Не выпроваживала, а прогоняла.

— Ваш Алеша…

— Что?! — зло сузила глаза.

Решила, что ее сыну может угрожать опасность, и была готова защищать его до последней капли крови.

— Его отец — Стас Георгиевич?

Кровь прихлынула к ее лицу. Казалось, что еще одно мгновение, и с нею случится удар. Шум школьной перемены, визжали дети — ничего этого Нина Петровна сейчас не слышала. Китайгородцев на всякий случай взял ее под руку. Она с готовностью воспользовалась этим, едва ли не повисла на его руке.

— Зачем вы здесь? — спросила Нина Петровна, пытливо вглядываясь в лицо своего собеседника-мучителя.

Она не была сейчас ни злой, ни настороженной, а только слабой.

— Где мы можем поговорить? — Китайгородцев озирался по сторонам.

— Идемте, — сказала женщина.

Привела Китай город цева в пустой класс. Плотно прикрыла дверь. Тут же опустилась на учительский стул, будто ее ноги не держали. Она сейчас совсем не была похожа на учителя. Ни строгости во взгляде, ни уверенности в движениях.

— Кто вы? Зачем сюда приехали? Я ничего не понимаю!

— Я ищу Михаила.

— Его здесь нет! — пожала плечами Нина Петровна.

Мы не о том, мол, говорим, и я подозреваю, что дело тут не в Михаиле.

— Его нет, — признал Китайгородцев. — Но он мне нужен.

— При чем тут я? При чем Алеша?

— Вам может угрожать опасность.

— Нам с Алешей?

— Возможно, что Алеше — нет, а вам — да.

— Не понимаю! — еще больше растерялась она.

— Алеша — он действительно сын Стаса Георгиевича?

— Какая вам разница! — сказала Нина Петровна с досадой и бросила быстрый взгляд на входную дверь.

Это, похоже, была ее тайна, и правды коллеги Нины Петровны не знали до сих пор.

— Разница в том, — сказал Китайгородцев, — что если Алеша — сын Стаса Георгиевича, тогда, я думаю, он в безопасности. Зато вы — нет.

Женщина нервно сжимала-разжимала пальцы рук.

— Глеб ненавидел Стаса, — сказал Китайгородцев. — Для вас это тоже не секрет. Но для вас, как я понял, секрет, что Глеб иногда вслух мечтал о том, как он устроит Стасу неприятности и все богатства Стаса отойдут наследнику. А наследник у нас кто? Алеша! Каким образом Алеша может стать наследником? — спросил Китайгородцев и внимательно посмотрел на женщину.

От нее ответа не добьешься. В таком состоянии она ничего не соображает.

— Наследник — это когда наследство открывается, — сказал Китайгородцев. — А открывается оно тогда, когда прежний владелец наследуемого имущества умрет.

— А кто умрет?! — испугалась женщина.

— Глеб мечтал, чтобы умер Стас.

Нина Петровна хрустнула пальцами.

— И на стороне Глеба, похоже, Михаил, — добавил Китайгородцев.

— Что у Михаила с Глебом общего? — хмурилась собеседница.

— Ненависть к Стасу.

— Но почему?

— Этого я не знаю, — признался Китайгородцев. — Вы состояли в браке со Стасом?

— Официально — нет. Мы с ним расстались почти сразу после рождения Алеши.

— И не поддерживали с ним отношений?

— Нет. Я вернулась в Калугу. Тут, — показала рукой за окно, — некоторые до сих пор думают, что отец Алеши — Глеб. А про Стаса даже не догадываются. Ни я ему не нужна, ни сын.

— Я думал, что Глеба уже нет в живых, — сказал Китайгородцев. — В прошлую весну, когда он пропал, с ним могло случиться несчастье. И я думал до поры, что действительно случилось. Не могу пока понять, как оно там было на самом деле. Глеб и Стас встретились для разговора. Якобы рыбалка, но какая может быть рыбалка общая для двух людей, которые друг друга на дух не переносят? Понятно, что серьезное что-то затевалось. Кем затевалось? Я думаю, что Глеб что-то задумал. То ли хотел шантажировать Стаса, то ли вообще убить. Но что-то у него пошло наперекосяк. Или он чем-то выдал свои намерения, или начал действовать, да оказался слабее Стаса. В общем, мне так видится, что Стас Глеба или убил, или хотел убить. И я думал, что у него это получилось. А сейчас мне кажется, что Глеб живой. И я его даже видел.

— Где?

— Там, под Москвой. У Стаса огромный дом в лесу, но он в нем не живет. А живут там его мама и этот Михаил. И они прятали Глеба от Стаса. А Стас его ищет.

— Зачем?

— Чтобы добить. Чтобы концы в воду. Ему та неудавшаяся прошлогодняя рыбалка до сих пор покоя не дает. Не может себя чувствовать спокойно, пока Глеб ходит по земле. И вот он ищет Глеба, а Михаил этого Глеба прячет. И ждет, когда умрет Стас. Он Стаса ненавидит.

— Почему?

— Я не знаю.

— Я никогда не слышала, чтобы у Стаса с Михаилом были трения. Скорее — наоборот. Стас Михаила очень уважал.

— Я не знаю, что за черная кошка между ними пробежала, — повторил Китайгородцев. — Но это факт: Михаил ждет, что шестнадцатого числа Стас умрет.

— Почему… шестнадцатого? — растерянно спросила Нина Петровна.

— Потому что завтра ваш сын станет совершеннолетним. И после этого Стас уже не нужен. Стас может умереть. И вся эта его московская недвижимость, все особняки многомиллионные отойдут наследникам. Алеше, Наталье Андреевне… А вот за вас я беспокоюсь, — печально посмотрел Китайгородцев.

— Почему?! — испугалась женщина.

— У вас хорошие были отношения с Натальей Андреевной?

— Совсем никаких отношений!

— Я так и думал. Подозреваю, что вы им не нужны. И даже мешаете.

— Чем?

— Тем, что вы мать Алеши. Нужно, чтобы у Алеши не было других советчиков, кроме…

— Кроме Натальи Андреевны?

— Кроме Михаила, — сказал Китайгородцев. — И еще, возможно, Глеба.

— Это все правда — что вы говорите?

— Честно говоря, я сам не знаю. Информация у меня не полная, а в виде каких-то обрывков. Это как пазлы собирать, когда многие фрагменты отсутствуют. Цельную картину уже не соберешь, но если очень постараться и кое-что домыслить, можно себе представить, как это должно выглядеть в итоге. Вот, например, с Алешей — мне это не до конца понятно. Если бы наследство Стаса досталось одной только Наталье Андреевне — это выглядит логично. А то, что и Алексею позволяют стать наследником, — тут есть вопросы.

— Да, странно, — признала Нина Петровна и судорожно вздохнула.

— Думаю, что Михаил решил подстраховаться. Наталья Андреевна — женщина в годах. Мало ли что. Все люди смертны. Если она умрет, кому достанется наследство? Первая очередь наследников, кто может первым претендовать, — родители покойного, супруг и дети. Мать — это понятно. Дети — ваш Алеша. А вы никакая не супруга, так что вы вне игры. Правильно? Случись что с Натальей Андреевной — вот он, Алеша, под рукой. Он юн, неискушен в житейских делах, с ним можно договориться, а можно и вокруг пальца обвести. Но только если вы мешать не будете.

Китайгородцев выразительно посмотрел на собеседницу. Он очень хотел, чтобы она поняла: ее жизнь в опасности. Это Алеша нужен. А она не нужна. Лишний элемент в придуманной кем-то конструкции. Только мешает. Могут за ненадобностью удалить.

— А без Алеши как наследника, похоже, возникают проблемы, — сказал Китайгородцев. — Там, видимо, появляется вторая очередь наследников, а то и третья, и четвертая. И Михаил уже не при делах. Но это только мои догадки.

— У меня не укладывается в голове, — призналась Нина Петровна. — И с какой стати я должна вам верить? Вы что-то знаете? — она пытливо посмотрела в глаза собеседнику.

Здесь рубикон, который она либо перейдет, либо нет. Если поверит, тогда она поможет. А если не поверит — замкнется.

— Я знаю, что Михаил дал поручение убить Стаса. Прямой приказ, — сказал Китайгородцев.

— Приказ — кому? — испуганно спросила Нина Петровна. — Вы этого человека знаете?

— Знаю.

— Кто он?

— Это я.

Стас Георгиевич близко к дому не подъехал. Остановил машину на противоположной стороне улицы, в приоткрытое окно махнул рукой. Из «Жигулей» вышел один из охранников, приблизился. Лисицын указал ему на дом.

— Первый подъезд, квартира восемь, — сказал он. — Там должна быть Зоя Калязина. Расспроси ее, приезжал ли к ней кто, интересовался ли Глебом Лисицыным. Все подробности, в общем. А если нет ее, соседей расспроси.

Охранник вошел в подъезд. Восьмая квартира. Второй этаж. Таблички с номером квартиры на двери не было. Пока охранник соображал, что тут к чему, следом за ним на лестничную площадку поднялся давно не бритый мужичок.

Мужичок посмотрел на незнакомца взглядом, в котором поровну были замешены настороженность и неприязнь, ударил кулаком в ту дверь, что не имела таблички с номером, и коротко позвал:

— Зин!

— А где живет Зоя Калязина? — спросил охранник ровно в тот момент, когда дверь мужичку открыла женщина с нетрезвым исстрадавшимся лицом.

— А-а-а, — начала было женщина.

— А чего? — спросил мужичок недружелюбно.

Но охранник уже дозрел до мысли, что эта квартира — та самая и есть.

— Поговорить! — объявил он невозмутимо и корпусом легко втиснул мужчинку в пропахшее грязью и пылью сумрачное нутро квартиры.

Женщина испуганной мышью юркнула в комнату. Охранник проследовал за ней. Обвел взглядом убогое жилище. Здесь можно не церемониться. Не князья.

— Тут такая тема, — произнес охранник веско. — Интересуемся, кто приходил и кто про Глеба спрашивал.

Женщина взволновалась. Охранник это увидел и понял, что точно приходили и точно спрашивали.

— Один? Двое? — уточнил он.

— Один! — с готовностью доложила собеседница.

— Высокий?

— Да. Видный такой! И плечи у ево — ух! — развернула плечи пошире.

— Хромал?

— Ага. На ногу на вот эту припадает.

Китайгородцев. С этим разобрались.

— А приходил чего? — спросил охранник.

— Глебом интересовался.

— А ты чего?

— Сказала, что уехал.

— Когда уехал?

— В прошлую весну.

— Куда уехал?

— В Борщевку, на рыбалку.

— Еще про что был разговор?

— Уже не помню.

Охранник посмотрел недобро. Зоя-Зина оказалась женщиной понятливой.

— Про бабу спрашивал, про Нинку!

— Нинка — это кто?

— Ну, Глебова она… Ребенок у них… То ли общий… То ли нет…

— Так что он спрашивал про эту Нинку?

— Жена она Глебу или как?

— Жена? — вопросительно глянул охранник.

— А я не знаю. Тут никто не знает. Я так и сказала.

— О чем еще расспрашивал?

— Ни о чем. Уехал.

— Куда уехал?

— В Борщевку, к дяде Степе.

В общих чертах совпадало с тем, что охранник знал. И было очень похоже на правду.

Охранник вернулся к Лисицыну, пересказал все, что услышал от полупьяной Зои-Зины. Лисицын слушал молча, и по нему нельзя было понять, как он относится к тому, что слышит, и только когда охранник упомянул о Нине Петровне, Стас Георгиевич потемнел лицом.

— И про нее разнюхал! — процедил сквозь зубы.

Охранник слишком хорошо знал нрав своего шефа. Взбешен Лисицын не на шутку.

В школьном коридоре давно прозвенел звонок, но Нина Петровна на него не среагировала. Впервые за много лет, которые она проработала в школе, пропустила звонок мимо ушей. Она услышала его, поскольку не услышать не могла, этот дребезжащий звук засел у нее в подкорке много лет назад, она бы распознала его, даже находясь в глубоком сне, но — не сейчас. Вздрогнула, услышав, повела вокруг взглядом, будто пыталась понять, что происходит, ничего не поняла, потому что пребывала в ужасном состоянии. А очень скоро звонок замолк, и она смогла вернуться к тому, что сейчас занимало все ее мысли.

— Знаете, вы правы, — сказала она Китайгородцеву и нервно хрустнула пальцами.

Очень неприятный получился звук.

— Я теперь сопоставляю то, что знаю, — продолжила Нина Петровна. — И только теперь начинаю понимать, в чем причина. Я видела Михаила…

— Когда? — встрепенулся Китайгородцев.

— Он дважды приезжал. В первый раз — почти год назад. В декабре, перед новым годом. А второй раз не так давно. Весной, в мае. Сказал, что обитель хочет посетить, проездом вроде…

— Обитель — это монастырь?

— Да. От нас не очень далеко, но если ехать от Москвы, тогда Калуга — это не совсем по пути. Я еще удивлялась про себя, чего это он к нам заворачивает. Понятно было, что какой-то смысл имеется, а что к чему, я не могла взять в толк. Ну, посидели с ним, поговорили, он про житье-бытье расспрашивал…

— И про Алешу? — догадался прозорливый Китайгородцев.

— То-то и оно! — хрустнула пальцами Нина Петровна. — Тогда оно было непонятно. Ну, спрашивает. Так Михаил много про что спрашивал. Он интересовался, я рассказывала, — снова хрустнула пальцами. — А сейчас я вспомнила: в основном-то было про Алешу! Даже если какие-то вопросы вроде про меня, а все равно получается, что про сына! Спросит так меня, мол, устаешь? Ну, всяко бывает. Я же одна, а у меня больная мама. Ну, сын, наверное, помогает? Это он у меня спрашивает. Помогает, говорю. А ты ему? Это опять он. Сын в институте, а ты сама, мол, педагог, так что ему твоя помощь, получается, пригождается? Понимаете?

— Нет, — признался Китайгородцев.

— Выведывал про наши с Алешей отношения. Как у нас да что. Если все так, как вы сказали, тогда это объяснимо. Михаил хотел знать, насколько мой Алешка самостоятельный. Значит ли мое слово для него хоть что-то до сих пор, или перерос уже, сам с усам.

Распахнулась дверь, и в класс стремительно вошла крайне растревоженная женщина в строгом, без изысков, костюме.

— Нина Петровна!!! — произнесла она. — У вас урок! Там сумасшедший дом! Что происходит?!

Нина Петровна будто очнулась.

— Простите! — пробормотала она, пунцовая лицом, как уличенная в чем-то предосудительном отличница. — Я совсем забыла! Бог ты мой!

Она резко встала. Стул опрокинулся. Она этого даже не заметила.

— Про обитель мне скажите! — попросил Китайгородцев. — Вы говорили — монастырь. Куда Михаил якобы собирался.

Священник. Обитель. Все это могло быть как-то связано. Других зацепок не было.

Приехали к дому Нины Петровны. И здесь тоже Стас Георгиевич заосторожничал. Близко подъезжать не стали. Лисицын отправил своего охранника на разведку. Тот вернулся быстро. Никого в квартире не было. Лисицын нервничал. Время таяло, как тает под весенним солнцем снег. Стас Георгиевич даже задумался о том, не вернуться ли ему туда, где жил священник. Может, уже вернулся поп? Но и здесь дела были важные.

День сгорел и превратился в пепел сумерек. В окнах домов зажигался свет. Стас Георгиевич в полном одиночестве сидел в своей машине и смотрел в чужие окна почти что с ненавистью. В его жизни началась черная полоса. И никто во всем этом городе знать не знал, насколько ему плохо.

Женщина прошла мимо машины. Стас Георгиевич среагировал с запозданием. Толчком распахнул дверцу, бросился вдогонку. Услышав за спиной шум, женщина резко обернулась. Он не ошибся. Нина Петровна. Он ее напугал, она отшатнулась и выглядела так, будто пребывала в состоянии, близком к обмороку. Всматривалась в лицо Лисицына.

— Привет, Нина, — сказал он ей.

И только теперь она осознала, что не ошиблась. А до этого не могла поверить собственным глазам. Уж больно разительная перемена произошла в этом человеке.

— Ой, Глеб!!! — сказала Нина Петровна потрясенно. — Какой ты!!! Тебя и не узнать!!!

В этой квартире Глеб не был несколько лет. Больше года он вообще не появлялся в Калуге, да и до той памятной майской рыбалки со Стасом он приходил сюда в гости — когда? Уже не вспомнить. С Ниной такие отношения были… Да никаких, если честно. Тем удивительнее случившаяся с ней метаморфоза. Взволнована и изумлена. Когда включила в комнате свет и смогла рассмотреть Глеба подробнее, приложила руки к груди, будто не верила своим глазам.

— Ой, Глеб! — покачала головой.

В ее взгляде угадывалось потрясение. Точно не верила.

— Алеша где? — спросил Глеб, сторожко вслушиваясь.

Женщина махнула рукой, что можно было толковать как угодно. И так, что она не знает. И так, что знает, но говорить тут не о чем, им Алеша ничем не сможет помешать.

— Глеб! Какой ты! Ты где был? Ты куда пропал? Я такого о тебе наслушалась!

— Какого?

Глеб сбросил наконец с себя пальто. Теперь Нина Петровна имела возможность оценить и его роскошный костюм.

— Мне говорили, что тебя чуть ли не убили и что ты скрываешься.

— Кто меня убить хотел?

— Стас. Но это же неправда? — Нина Петровна пытливо посмотрела собеседнику в глаза.

— А кто говорил такое?

— Один человек.

— Кто он?

— Я даже имени не знаю.

— Хромой? — потерял терпение Лисицын.

— Ой, значит, это правда! — ужаснулась женщина, обнаружив, что Глеб знает о существовании того парня, и многое, следовательно, здесь стыкуется.

— Когда ты его видела?

— Сегодня.

Да, этот Китайгородцев его опережает. Все время рядом, но недосягаем.

— Зачем он к тебе приезжал?

— Он ищет Михаила.

— Сказал — зачем?

— Михаил якобы велел ему убить Стаса.

— Этому парню? — Глеб чувствовал, как в нем закипает ярость.

— Да.

— Чем Стас Михаилу не угодил?

— Михаил думает, что Стас хотел убить тебя. Ой, Глеб, а это правда? — всполошилась Нина Петровна. — Что там случилось на рыбалке? Это вы со Стасом? Стас там был?

— Что тебе еще хромой рассказывал? — вместо ответа спросил Глеб.

Он был мрачен. Сразу видно, что у человека проблемы. Нина Петровна догадывалась об этом своим женским чутьем.

— Он говорил, что у Михаила есть виды на то, что нажил Стас.

— Да? — заинтересовался Лисицын.

— Так и сказал, — подтвердила женщина. — Наследство, говорит, отойдет матери и сыну. Ну, это в случае смерти Стаса, разумеется, — упавшим голосом произнесла Нина Петровна, испугавшись того, какие ужасные дела они с Глебом сейчас обсуждают.

— А Михаилу что за интерес? — то ли спрашивал, то ли размышлял вслух Лисицын. — Он как к этим деньгам подступится? Через мать? Или через Алешу?

Едва он вспомнил об Алексее, в его голове известные ему факты сразу же замкнулись в логическую цепочку: и Алеша, и виды Михаила на наследство, и то, что Китайгородцев приезжал к Нине Петровне.

— Через Леху? — криво улыбнулся Глеб.

Улыбка у него была — как звериный оскал. Очень страшно. Нина Петровна не решилась что-либо ему ответить.

— Михаил приезжал к тебе? — продирался к истине Лисицын.

— Да.

— Когда?

— В прошлую зиму и еще весной. А он тебе не говорил?

— Не говорил, как видишь, — пробормотал было Лисицын, как вдруг до него дошло, что это женщину сильно удивляет — то, что он с Михаилом не заодно.

Что-то здесь было. Какая-то схема в башке у этой Нинки выстроилась. Надо понять. Михаил против Стаса. Такая версия, и Нина Петровна — даже если в эту версию не верит или верит, но не до конца, — хотя бы в курсе. А про Глеба — что? Какие сведения? Она сказала, что Стас его хотел убить. И если Стас Глебу враг и Михаилу Стас тоже враг, тогда Глеб и Михаил… Ну, не враги они друг другу, это уж как минимум. И едва все это выстроилось в голове у Глеба, Нина Петровна его умозаключения тут же подтвердила. Она сказала:

— Мне парень этот, который приезжал, говорил, что тебя Михаил прятал.

То есть никак я не пойму, ты с Михаилом или нет. Во взгляде застыл вопрос.

— Прятал, — коротко подтвердил Глеб.

Увидел, что его ответ не удивил Нину. Значит, не оплошал. Услышанное совпадает с тем, что она знала. Вот так и дальше надо. Не вдаваясь в подробности. Осторожно, чтобы не напортачить. Но как же трудно сдерживать эмоции! Как не взвыть от ярости, когда получаешь очередное подтверждение самым ужасным и убийственным своим подозрениям!

Михаил, видите ли, его прятал! Да не его он прятал, а Стаса, черт возьми! Там действительно недобиток этот жил! Тот, кто должен был сдохнуть давным-давно! Это невероятно, что он остался жив!

— Сначала прятал, — сказал Глеб будто бы в раздумье. — А потом уехал. И я его теперь ищу. И хромой этот тоже его ищет?

— Да, — бесхитростно подтвердила женщина.

— А где он ищет? — спросил Глеб, боясь спугнуть удачу. — Куда поехал?

— В обитель. В монастырь.

— Ты знаешь в какой?

Глеб уже понимал, что вот оно — сложилось! Священник, которого он дома не застал. Теперь еще и монастырь.

— Знаю, — сказала Нина Петровна.

Нашел! Он их нашел!!!

Монастырские ворота были заперты. Ночь. Вокруг снежная пустыня. Где-то далеко лаяли продрогшие собаки. Мороз крепчал. Салон машины выстуживался так быстро, что Китайгородцеву приходилось раз за разом запускать двигатель, чтобы согреться. Потемкин ворочался на заднем сиденье, ему не спалось. Китайгородцев, обнаружив, что его спутник бодрствует, решился заговорить:

— Я не могу до конца поверить в то, что это правда. Что можно заставить человека сделать что-то против его воли.

Он говорил о себе. Потемкин понял.

— Можно, — ответил он. — А вы не готовы в это поверить потому, что говорите — «против воли», как будто это будет ваша воля. На самом деле она не ваша, а чужая. Это не вы будете делать. Вы — только физическая оболочка. А мысли, желания, стремления не ваши будут, чужие, привнесенные извне. Вот этот парень, который выходил на сцену… Не помню его фамилию…

— Саша Бобков?

— У вас хорошая память.

— Не жалуюсь.

— Так вот, этот Бобков — он разве боцман Торопыгин? Нет. Он никогда им не был. А хотел ли он выйти на сцену на посмешище? Нет. Еще за час до представления, да даже за пять минут до случившегося, знал ли он, что выскочит на сцену? Снова ответ — нет! Сплошные «нет», а он все равно вышел на сцену и сделал то, чего не хотел бы делать, и даже не подозревал о том, что будет так чудить! Потому что это не он, это чужая воля им руководила.

— Значит, и вы так можете, как Михаил?

— Как? — не понял Потемкин.

— Внушить кому-то, чтобы он убил.

— Кого убил?

— Вашего врага, — ответил Китайгородцев. — Или врагов. У вас ведь есть враги?

У Потемкина были враги. И Китайгородцев знал об их существовании.

— Я никогда об этом не задумывался, — пробормотал Потемкин. — Чтобы решать свои проблемы таким образом. Нет-нет, это невозможно!

— Но почему?

— Это ужасно!

— А Михаилу не ужасно? Его ведь это не остановило! Вот у вас есть враги. Вы от них натерпелись… Вы извините, что я так откровенно.

— Да ничего, — вздохнул Потемкин.

— Они создают для вас проблемы. Неужели у вас не возникало желания эти проблемы разрешить одним махом?

— Таким «махом» — нет, — невесело улыбнулся в темноте Потемкин.

— Почему?

— Я не пойму, какой ответ вы хотите от меня услышать, — признался Потемкин. — Ну не знаю я! Такие, видно, у меня проблемы, что только кажутся ужасными, а на самом деле они — еще не самый край. Жить можно, никого не убивая.

— А у Михаила, наверное, уже не получается. Наверное, у него — край. Есть какая-то причина, из-за чего он решился на такое.

Ранним утром, еще затемно, ворота монастыря распахнулись. Сонный инок, сутулясь на морозе, гремел ключами в выстуженной тишине. Китайгородцев подошел к нему, вежливо поздоровался. Инок так же вежливо ответил на приветствие, глядя доброжелательно и открыто.

— Я в первый раз к вам, — сообщил Китайгородцев.

— К молитве?

— Да.

— Издалека, наверное?

— Из Москвы.

— К нам приезжают, — кивнул инок.

— Мне посоветовали. Мой знакомый. Михаилом зовут. Такой, с бородой. Он у вас бывал.

— Да, — вежливо кивнул инок.

Он по-прежнему смотрел доброжелательно. И ни о чем ему имя Михаил не говорило. Много людей приезжает. Возможно, что и этот Михаил тут был.

— Я через него с отцом Алексеем познакомился, — сделал последнюю попытку Китайгородцев.

— Отец Алексей? — переспросил инок.

Он явно вспомнил.

— Вы тоже его знаете? — как о чем-то само собой разумеющемся спросил Китайгородцев.

— Думаю, что да. Вы его видели уже?

— А он здесь? — вырвалось у Китайгородцева.

Он бросил взгляд в распахнутые монастырские ворота.

— Если не уехал накануне, — сказал инок. — Он не в монастыре обычно ночует, а в деревне, вы ее проезжали. Там есть гостиница для паломников, ее зовут монастырской избой.

Монастырской избой оказался большой бревенчатый дом на окраине деревни, ближайший к монастырю. Несмотря на ранний час, там уже кипела жизнь. Окна были освещены, из печной трубы поднимался дым. Один из постояльцев прямо у крыльца растирался снегом. Он был по пояс обнажен, брал свежий чистый снег и, крякая от удовольствия, размазывал его талой водой по коже. Китайгородцев приблизился, открыл было рот, намереваясь поприветствовать этого любителя снежных процедур, но тут человек обернулся, и Китайгородцев захлебнулся морозным воздухом.

Михаил!

Тот тоже не ожидал увидеть здесь Китайгородцева. Замер, но только на мгновение, а потом вдруг отшатнулся к крыльцу, будто хотел уйти, укрыться в доме, но Китайгородцев среагировал. Он толкнул Михаила, и тот упал в снег. Встать Михаил не решился и, кажется, ждал удара. Китайгородцев его бить не стал, рывком поднял, поставил на ноги.

— Пойдем в дом, поговорим, — предложил Михаил, пряча черный взгляд.

— Нет, в дом мы не пойдем, — покачал головой Китайгородцев.

Там Михаил окажется среди людей. И там могут возникнуть неожиданности.

— Я здесь замерзну, — сказал Михаил. — Холод собачий.

Точно, заманивает в дом. Против его хитрости у Китайгородцева была припасена своя.

— Поговорим в машине, — он кивком головы указал на автомобиль.

Михаил топтался на месте в нерешительности. Китайгородцев взял в замок его шею и увлек за собой. Со стороны посмотришь — два подвыпивших приятеля. Только один почему-то гол по пояс.

— У меня тут есть пуховик, — сказал Китайгородцев. — Накинешь, чтобы без пневмонии обошлось.

Отпер багажник. А в следующий миг сгреб Михаила в охапку, швырнул в багажник, как мешок с картошкой, и крышку багажника тут же захлопнул. Пока Михаил не пришел в себя и не поднял шум, Китайгородцев успел его предупредить:

— Будешь лежать тихо — через минуту выпущу. Я только в дом загляну, обстановку сфотографирую — и сразу же к тебе, обещаю. Но если будешь мешать — вывезу в поле и оставлю на часок в багажнике. В воспитательных целях. Ты понял?

Молчание.

Китайгородцев направился к дому. Шел и слушал — не закричит ли Михаил.

Не закричал.

В жарко натопленном доме паломники собирались к молитве. Китайгородцев шел через комнаты, вглядываясь в заспанные лица. Если проходил мимо запертых дверей, вежливо стучал, заглядывал в комнату и извинялся. Открыл очередную дверь. Увидел Наталью Андреевну. Она была в неизменно черном платье и от себя прежней отличалась только тем, что волосы на голове у нее не были после ночи аккуратно уложены. Она тоже увидела Китайгородцева и замерла, но он уже не на нее смотрел, а на другого человека, который тоже был в этой комнате. Тот человек, услышав шум открываемой двери, обернулся. Изможденное лицо, по-стариковски седые волосы и безумный взгляд. В эти глаза Китайгородцев смотрел не отрываясь, и очнулся он только тогда, когда проходивший мимо паломник его задел случайно. Китайгородцев встрепенулся и перевел взгляд на Наталью Андреевну.

— Это Стас? — спросил он.

У нее хватило сил только на то, чтобы кивнуть.

— Собирайтесь, — сказал Китайгородцев.

Похоже, она была так измотана суетой и опасностями последних недель, что даже не спросила ни о чем. Одела сына. Он был неловок, как младенец. Собралась сама. Китайгородцев терпеливо ждал. Женщина наконец посмотрела на него вопросительно.

— Идемте! — сказал Китайгородцев.

Он вывел их из дома, где никто ни о чем их не спросил, все были заняты своими утренними хлопотами. Усадил в машину. Потемкин, увидев Стаса, первые мгновения не мог отвести от него взгляд, чутьем безошибочно уловив его непохожесть на нормальных людей. Китайгородцев сел за руль. Поехали. И только теперь Наталья Андреевна решилась спросить неуверенно:

— А где Миша?

— Сейчас вы увидите его, — успокоил Китайгородцев.

Он остановил машину, когда деревня скрылась из виду. Открыл багажник, где, сжавшись в комок, ожидал своей участи Михаил.

— Выходи!

Михаил самостоятельно выбрался из багажника. Китайгородцев отдал ему свою куртку.

— Оденься!

Для низкорослого Михаила куртка Китайгородцева была как пальто. Он запахнул полы. Продрог. Взглядом с Китайгородцевым старался не встречаться.

— Я все знаю, — сказал ему Китайгородцев. — Про гипноз. Про то, что ты хочешь, чтобы я убил Стаса… То есть Глеба… Ведь Стас Георгиевич, которого я знал, который приезжал с охранниками — он на самом деле Глеб? А настоящий Стас сейчас сидит в моей машине. Полюбуйся.

Михаил посмотрел. Ему эта картина не понравилась.

— Мне от тебя нужно только одно, — сказал Китайгородцев. — Чтобы ты меня освободил от этого. Чтобы отменил свое внушение. Чтобы я не рвался убить этого Стаса, который Глеб.

— Я не понимаю, — попробовал увильнуть Михаил. — Ты сам веришь в это?

Но посеять семена сомнения ему не удалось.

— Я видел, как бывает, — сказал Китайгородцев. — Как люди превращаются в роботов. А еще в моей машине сидит гипнотизер. Настоящий. Может, ты слышал такую фамилию: Потемкин? Хочешь с ним поговорить? Он тебе расскажет, привиделось мне это, про убийство Стаса, или нет.

Михаил мрачно молчал.

— Ну?! — возвысил голос Китайгородцев.

— Так ты с ним договорись, — посоветовал собеседник, — с гипнотизером этим. Если он умеет, пускай он тебя и приведет в порядок.

Говорил вроде бы бесстрастно, но в голосе угадывалась издевка. Понимал, наверное, что раз Китайгородцев не к Потемкину за помощью обратился, а к нему, значит, без него не обойтись.

— Ты не шути! — посоветовал Китайгородцев, озлобляясь. — Размажу!

— Ты обратился не по адресу.

Тогда Китайгородцев взял его за ворот куртки.

— Я ничего не буду делать, — сказал Михаил с неожиданной твердостью. — Можешь меня убивать.

Китайгородцев, возможно, покалечил бы его, в такой он был ярости, но вдруг распахнулась дверца машины, и Потемкин сказал обеспокоенно:

— Женщине, кажется, с сердцем плохо!

В деревне не было врача. И в монастыре тоже. До ближайшего фельдшерского пункта, как сказали местные, километров двадцать пять. Китайгородцев гнал машину так, что в поворотах она уходила в занос, и каждый раз он чудом «ловил» ее уже в последнее мгновение, у самой обочины.

Фельдшерский пункт в большом селе, куда они приехали, был закрыт. Еще слишком рано. Отправились на поиски фельдшера. Нашли нужный дом, стучали в окна, пока там, внутри, не началось какое-то движение. Фельдшер вышел к ним заспанный, в накинутом на голое тело полушубке.

— У меня в машине пожилая женщина, — сказал ему Китайгородцев. — Сердце!

— Посмотрим, — пообещал фельдшер, давя зевок.

Но он преобразился, едва увидел Наталью Андреевну.

— Давно? — спросил через плечо, пытаясь нащупать пульс.

— Около часа назад, — ответил Китайгородцев.

— Ах ты господи! — не сдержался фельдшер и помчался в дом.

Вернулся он, на ходу выгребая из пакета шприц и ампулы. Пока вводил лекарство Наталье Андреевне, отдавал распоряжения:

— Мягкое что-то ей под голову! Заводи, сейчас поедем! Гони! Если поспешишь, мы, может быть, успеем!

Отшвырнул использованный шприц. Михаил сноровисто соорудил подушку из куртки Китайгородцева. Сам снова остался полуголым. Китайгородцев завел двигатель. И только Стас Лисицын оставался безучастным. Казалось, что он даже не замечает всей этой суеты в салоне машины. Смотрел за окно с невозмутимым видом. Словно никого рядом с ним и не было.

В убогой районной больнице невкусно пахло лекарствами и скверно приготовленной едой. Темный лицом Михаил сидел на скрипучем стуле-инвалиде, кутаясь в куртку Китайгородцева. Над Михаилом к выкрашенной белой краской двери была привинчена табличка с пугающей надписью «РЕАНИМАЦИЯ». Китайгородцев пристроился неподалеку на подоконнике и ждал. Белая дверь порой приоткрывалась, кто-то выходил, Михаил вскидывал обеспокоенно голову, но для него новостей пока не было.

Уже ближе к полудню вышел врач в бледно-сером облачении практикующего хирурга, но это, похоже, у него такая униформа была, в ней он ходил и по палатам, Китайгородцев успел за эти часы увидеть его несколько раз.

— Лисицыной родственники кто? — спросил он.

Михаил с готовностью поднялся, стул скрипнул, Китайгородцев смотрел издалека, он видел лицо доктора, тот еще ничего не успел сказать, а Китайгородцев уже все угадал. Доктор развел руками и вздохнул, его лицо в одно мгновение привычно обрело вид сострадающий и виноватый одновременно, чувствовалась многолетняя выучка человека, вынужденного озвучивать страшные вести о непоправимом.

— У нее изношенное сердце, — донеслось до Китайгородцева. — Мы пробовали помочь ему, взбодрить, а оно уже не реагирует. Слабенькое.

И снова развел руками.

Китайгородцев вышел из больницы, сел в машину. Потемкин вопросительно посмотрел на него, но не дождался новостей и решился спросить:

— Что?

— Умерла, — коротко ответил Китайгородцев.

Присутствующий здесь же Стас и ухом не повел. Он только что осиротел, но даже этого не понял.

Безуспешно прождав Михаила в машине около двух часов, Китайгородцев заподозрил неладное и отправился на поиски.

Нигде в больнице Михаила не было. Китайгородцев поочередно обошел палаты, потом врачебные кабинеты. Безрезультатно. Михаил исчез и был, вероятно, уже далеко. Так подумал Китайгородцев, но потом он догадался спросить, где находится тело умершей Натальи Андреевны Лисицыной. Очень скоро выяснилось, что тело в морг еще не доставляли и, следовательно, оно до сих пор в реанимации. Китайгородцев отправился туда. Он проскользнул в двери вслед за молоденькой медсестрой.

— Вы куда? — поразилась такой дерзости девушка.

Но Китайгородцев уже увидел. Тело несчастной Натальи Андреевны покоилось на холодном металлическом ложе каталки. Наталья Андреевна была облачена не в черное платье, а в старенькую белую рубашку, невесть после кого ей доставшуюся, но даже белизна рубашки была неспособна оттенить мертвенную бледность ее лица и рук, которые уже успели предусмотрительно связать у нее на груди обрезком бинта. Рядом, ссутулив плечи, стоял Михаил. Он был неподвижен, будто статуя. В полумраке коридора его лицо казалось черным. Китайгородцев подошел и положил руку на его плечо. Михаил не шелохнулся. Китайгородцев легонечко его тряхнул, и только тогда Михаил медленно повернул голову.

— Пойдем! — сказал ему Китайгородцев.

Михаил никак не отреагировал. Тогда Китайгородцев вывел его из реанимационного отделения, держа за руку, как милиционер выводит из присутственного места проштрафившегося гражданина. Так вдвоем они и вышли к машине. Здесь Михаил, кажется, только и осознал, где он и что с ним происходит.

— Уезжай! — сказал он хриплым голосом.

Его борода была мокрой, а глаза красны. Наверное, он плакал там, в реанимации.

— Я не уеду без тебя_г — ответил Китайгородцев. — Сначала ты сделаешь то, о чем я попросил.

Михаил поднял на него тяжелый взгляд. Это явно стоило ему немалых усилий. Взгляд его был черен.

— Все останется как было, — сказал Михаил.

И у Китайгородцева отчего-то сжалось сердце.

Михаил распахнул дверцу машины, выволок оттуда Стаса Лисицына, поставил перед Китайгородцевым. Взгляд Стаса был устремлен мимо Китайгородцева. Куда-то вдаль. Точнее, в никуда.

— Посмотри на него! — сказал Китайгородцеву Михаил. — Это был Стас. Светлая голова, нам с тобой пример. С нуля свой бизнес развернул. С нуля! Потому что и заслуги папы-генерала, и все, что было нажито, — все обнулилось, когда стране кирдык пришел. А он сумел! Добился! Заработал! Сам! А с ним вот так — за что?!

Тряхнул Стаса за плечо, голова несчастного мотнулась из стороны в сторону, будто она держалась на пружине, но Стас не возмутился и не удивился, и даже, кажется, не заметил, что с ним только что проделали.

— Это сделал Глеб? — спросил Китайгородцев.

— Да!

— На рыбалке?

— Да!

— По неосторожности? Или…

— Он убивал его! Убивал! — в ярости выкрикнул Михаил. — Но не получилось! Сначала бил по голове! Вот здесь и здесь! — тыкал пальцем в голову безвольному Стасу. — А потом бросил в воду, чтобы наверняка! Он утопил его! Понимаешь?! Брата своего! Ты понимаешь?! Несчастный случай! Какая жалость, гадство! Бедный Стас!

Лицо Михаила исказилось. Ненависть его была беспредельной.

— И он бы умер! Но Господь уберег! — сказал Михаил. — Воистину Господь уберег! Там был священник. Случайно! Он ехал по дороге, а это вдоль реки, и батюшке вздумалось рекой полюбоваться. Конечно, это Божий промысел! Так было Ему угодно! Батюшка вышел из машины, смотрел на реку, и увидел странное. Снизу, от уреза воды, не видно, а сверху, где батюшка стоял — там видно. Батюшка туда пошел и Стаса вытащил. Он уже утоп, он в воде какое-то время пролежал, а батюшка стал его спасать. Из легких воду прочь, дыхание и сердце запускал — и получилось. Только он был уже не человек! — сказал Михаил и посмотрел на Стаса скорбно. — В воде пролежал без кислорода, мозг местами умер. Батюшка свез его к врачам, те не помогли, потому что ничего уже не сделаешь. И только на следующий день он позвонил нам.

— Вы были с ним знакомы? — спросил Китайгородцев. — Нет.

— Откуда же он знал, куда звонить?

— Он подобрал на берегу мобильник Стаса. Стас обронил, а Глеб не заметил. В мобильнике был список номеров. И там был номер «Мама». Батюшка набрал. Мы сразу же туда помчались. Я, когда увидел Стаса, понял, что его убивали. Били по голове. И так совпало, что когда мы были со Стасом, Наталье Андреевне позвонил Глеб. Безобразно пьяный. Плакал и что-то плел про несчастный случай. Рассказывал, что накануне Стас буквально на его глазах упал в воду, а он ничем не смог ему помочь. Он же не знал, что Стас с нами. И что мы видим, в каком он состоянии.

— И он не догадался даже? — усомнился Китайгородцев.

— Он был пьян, — повторил Михаил. — Ему Наталья Андреевна говорила, что Стас жив, а он, наверное, подумал, что это такая материнская истерика. Что она никак не может поверить. И он в ответ ей — это на моих глазах, мол. А там уж я забрал у Натальи Андреевны телефон.

— Вы сразу поняли, что к чему?

— Я понял. А она — нет.

— Почему она не поняла?

— В шоке была. Стас выглядел ужасно. Она за него испугалась. Я пробовал говорить с нею. И в этот день. И на следующий день тоже. Она не верила мне. Глеб не мог — и точка! И это продолжалось, пока не приехал Глеб.

— В больницу приехал?

— Нет, в наш дом. Я уговорил Наталью Андреевну молчать пока и про больницу, и про то, что Стас жив. Глеб приехал. Снова сильно пьяный. И все нам повторил — про несчастный случай. Там был полный бред. Концы с концами не сходились. Даже Наталья Андреевна уже видела, что он врет.

— И что она ему сказала?

— Ничего. Сделала вид, что поверила.

— Почему? — изумился Китайгородцев.

— Заторможенность такая. Спрятать голову в песок и ни о чем не думать. Потому что не укладывалось в голове. Брат — брата! Матери в такое поверить невозможно.

— А ты?

— Я все понял, — сказал Михаил. — Этот подонок спьяну о чем стал болтать? О том, что теперь будет с делами Стаса, с бизнесом его. Что надо что-то срочно предпринять, а не то его растащат.

— Значит, открытым текстом?

— Вот-вот! — зло щурился Михаил. В нем клокотала ненависть. — И тогда она предложила…

— Мать предложила? — уточнил Китайгородцев.

— Да! Мать предложила сделать вид, будто со Стасом все в порядке. Это ей такой выход виделся. Опять же — голову в песок. С врачами договорились. Чтобы хода делу не давать. Отец Алексей пообещал молчать. Ну, с Константин Федрычем пришлось решать проблемы…

— Кто такой?

— Он у Стаса всеми делами заправляет. Стас ведь только владелец, он лично никаких бумаг уже давно не подписывает, все делает этот Константин. Надо было с ним договориться. Чтобы он сдуру не поднял тревогу. Предъявили ему Стаса. Стас сам видишь в каком состоянии. Константин покумекал и решил, наверное, лучше ни во что не вмешиваться.

— А риски для него?

— Он исполнитель, с него спроса нет. А зарплата будь здоров. Мы ему еще накинули. Договорились, в общем.

— Теперь боишься Глеба? — спросил Китайгородцев.

— Он что-то почувствовал, — скривился Михаил. — Такое, видно, не скроешь. И стал шнырять, вынюхивать, где Стас. Привык уже к хорошей жизни, падла. Хочет, наверное, на все добро лапу наложить. Уже Стасом Георгиевичем себя зовет. В роль вошел, его оттуда за уши не вытащишь.

Их взгляды — Китайгородцева и Михаила — встретились.

— Зачем же ты выбрал именно меня? — вырвалось у Китайгородцева.

Почему, мол, с этим Глебом должен рассчитаться я, а не кто-то другой?

Михаил понял, о чем речь.

— Ты убивал уже! — сказал он, и на Китайгородцева дохнуло холодом.

— Я с тебя не слезу, пока ты не исправишь это!

— Ты ничего не сможешь изменить! — покачал головой Михаил.

— Я тебя прошу!

Но сам Китайгородцев видел, что это бесполезно. Тогда он вцепился Михаилу в горло. Задушил бы, но видевший все Потемкин выскочил из машины, повис на Китайгородцеве, умоляя его:

— Не надо! Прошу, не надо!

Китайгородцев очнулся, отпустил захрипевшего Михаила.

Ты ничего не сможешь изменить. Ничего. Даже если его убьешь.

— Я донесу на тебя! — пробормотал Китайгородцев.

— Давай-давай! — хрипел и кашлял Михаил.

Все бесполезно. Ты ничего не сможешь изменить.

Михаил взял за плечо невозмутимого Стаса и повел его к дверям больницы. Последний, единственный защитник Стаса. Он Стаса не даст в обиду. Сам выдержит все, сам примет смерть, если будет угодно Богу, но врагам Стаса по земле не ходить.

Пока была жива Наталья Андреевна, у Китайгородцева еще сохранялся шанс. Теперь уже не то. Не на кого рассчитывать. Что бы ни предпринял сейчас, поправить ничего уже нельзя.

Ты ничего не сможешь изменить.

Китайгородцев вел машину и видел только небольшой участок шоссе перед собой — весь мир для него сейчас перестал существовать. Он очнулся, только завидев впереди знакомый силуэт монастыря. Повернул голову. Потемкин сидел рядом с ним.

— Я уже как робот, — пробормотал Китайгородцев.

Он даже не заметил, как вернулся туда, где был сегодня ранним утром. Это его ужаснуло. Он заподозрил, что к нему вплотную подступило безумие, наступления которого он со страхом ожидал все последние дни.

— Я могу довезти вас до какой-либо станции, — предложил Китайгородцев.

— А вы? — спросил Потемкин.

Китайгородцев пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Возможно, я останусь здесь. Заночую, если монахи не прогонят.

Он с тоской смотрел куда-то вдаль.

— Как думаете, что можно сделать? — спросил он внезапно.

Потемкин понял, что это про завтрашний проклятый день.

— Возможно, что наши страхи преувеличены, — сказал он неуверенно.

Китайгородцев посмотрел на него тяжелым взглядом, и Потемкин смешался, устыдившись собственного лукавства.

— Я тоже думаю, что ничего не сделаешь, — сказал Китайгородцев. — Остается ждать, чем все закончится. Сейчас в деревне спросим, в какой стороне станция…

— Я никуда не поеду! — запаниковал Потемкин.

— Почему? — спросил бесцветным голосом Китайгородцев.

— Останусь с вами.

— Со мной опасно. Мне сейчас лучше быть одному. Я ни с кем не выхожу на связь. У меня в багажнике лежит мобильник — я не то что им не пользуюсь, я даже батарею от него отсоединил.

— Зачем?

— Чтобы меня не вычислили. Не хочу, чтобы кто-то еще был замаран. Или я сам разберусь с этой бедой, или в конце концов один буду отвечать за все, что случится.

Хамза дал Китайгородцеву уйти, хотя уже понимал, что тот способен натворить бед и его надо было бы закрыть — для собственного спокойствия. Он дал Китайгородцеву шанс. Эти несколько дней, за которые еще можно было разыскать Михаила и попытаться что-либо исправить. Откуда же Хамзе было знать, что исправить уже ничего нельзя. И теперь Китайгородцев не хотел никого в это дело впутывать.

— Я останусь, — сказал Потемкин. — Рядом с вами страшно, это правда. Но одному еще страшнее.

Не каждый готов пережить страх в одиночестве. Потемкин вот не смог.

Издалека завидев кресты над куполами, Глеб остановил машину. Нина Петровна, которая сидела рядом, посмотрела вопросительно.

— Сейчас изучим обстановку, — сказал Глеб — Я в последнее время очень осторожный.

Он невесело улыбнулся, таким образом напоминая, скольким опасностям подвергался в последние месяцы.

Вышел из машины, подошел к «Жигулям», велел охранникам ехать в монастырь, дал четкие инструкции, о чем именно там спрашивать. Он не хотел, чтобы Нина Петровна все это слышала.

Охранники уехали, прихватив с собой Шварца. Глеб и Нина Петровна остались наедине.

— Мне до сих пор не верится, что Стас хотел убить тебя, — сказала женщина.

— Я тоже был бы рад не верить в это, — поддакнул Глеб.

— Кто бы мог подумать!

— Ну, он всегда был странный, — осторожно напомнил Глеб. — Ты наверняка это помнишь.

— Да, выходки у него были… разные, — не сразу подобрала определение Нина Петровна.

— Не то слово! — уже увереннее сказал Глеб.

У него в запасе было что рассказать.

— Представляешь, он построил под Москвой дом…

— Да, я в курсе.

— В таком, знаешь, стиле… Как будто там живет английский лорд. Дом новехонький, а вид такой, словно ему уже пятьсот лет.

— Немалых денег, наверное, стоит сделать так.

Глеб это замечание пропустил мимо ушей, потому что он хотел говорить не о деньгах, а о странностях брата.

— И там, внутри, — сказал он, — Стас устроил картинную галерею. Ты бы видела! — он засмеялся желчно. — Сам Стас в таких нарядах… Ну, будто его рисовали те же пятьсот лет назад. И все прочие портреты в том же духе. Старинный род! Английские аристократы!

— Чудачество, конечно, — признала собеседница. — Но безобидное.

— Если бы! Там же заикой можно стать! Он в одной комнате оборудовал как бы кабинет нашего покойного отца. И самого отца туда усадил. Из воска сделал. Заказал каким-то умельцам, те вылепили в натуральную величину, причем такую точную — с двух шагов не отличишь. Одел его в отцовскую одежду, этого воскового папку. Мне говорит — пойдем, у меня есть сюрприз. Я туда вошел…

Глеб прикрыл глаза, показывая, как он ужаснулся.

— Представляешь? Я захожу, а там сидит отец!

Нина Петровна растерянно молчала.

— Я едва не умер, поверь мне, — сказал Глеб.

— Да, он со странностями, — пробормотала Нина Петровна. — Даже называть себя велел — Стас Георгиевич. Не Станислав Георгиевич… Не нравилось, видишь ли… Я и раньше это замечала, а сейчас, похоже, только усугубилось. Вот так, если долго не общаешься с человеком, потом, при встрече, можешь обнаружить, как он сильно изменился. Сам на себя не похож. Как будто другой человек.

Особенно, когда рядом нет тех, кто этого человека знал хорошо, вдруг подумал Глеб. Хорошо, когда один как перст. Никого лишнего рядом. Все уже умерли.

Охранники вернулись через час. Машину поставили поодаль, как и велел им Глеб.

— Жди здесь, — сказал Глеб Нине Петровне. — Я пойду узнаю, что они там накопали.

— Я пройдусь.

— Холодно, — сказал Глеб.

— Я недалеко. Надоело сидеть в машине.

Глеб пересел в «Жигули» к охранникам, не обращая внимания на закованного в наручники Шварца. Да Шварц и сам старался быть незаметным. Забился в угол.

— Здесь этот гад! — доложил охранник.

— Китайгородцев?! — обрадовался Глеб.

— Да.

Вот она, удача!

— А Михаил?

— Был, но уехал.

— Куда?

— Не знаю. Знает Китайгородцев.

— Ты уверен?

— Мне так сказали. Тут были Михаил, мама ваша и какой-то с ними безумный доходяга. Китайгородцев утром приехал, всех их забрал, увез куда-то. Потом вернулись, врача искали, у вашей мамы заболело сердце. Снова уехали, а недавно Китайгородцев вернулся без них, но с каким-то мужиком.

— Кто такой? — нахмурился Лисицын.

— Неизвестно. Мне его описали так: низенький, худой, черненький, и глазищи такие глубокие.

— Это Потемкин! — подал голос Шварц.

— Знаешь его? — заинтересовался Глеб.

— Да. Он гипнотизер. Мы его крышевали, покуда не сбежал.

— Действительно умеет… ну, это… с гипнозом… или шарлатан? — спросил Глеб.

— Умеет! — с готовностью ответил Шварц, воодушевившись оттого, что он может быть чем-то полезен. — При мне такие трюки проделывал! Я не поверил бы, если бы сам не видел. Загипнотизировал, к примеру, мужика. И тот стал дурак дураком. Жену свою родную не узнает. Нет, он разговаривает, смеется даже, но жена ему вроде никакая не жена. Тоже сначала смеялась эта дура, ей было весело, а потом разревелась. Неприятно потому что.

— Так его можно снова взять под крышу, коли он здесь, — сказал Глеб. — Дело выгодное? Доход большой был?

— Да он как целый завод! — вспомнил давнее сравнение Шварц, все сильнее воодушевляясь.

Какая-та надежда для него лично впереди забрезжила.

— Мы возьмем его в оборот, а ты будешь за ним приглядывать, — строил планы Глеб. — Ты как? Согласен?

— А как же! — выдохнул счастливый Шварц.

— Тогда такое дело. Ты вон ту бабу видишь?

И у Шварца сердце рухнуло куда-то в пятки. Он смотрел на силуэт женщины, прогуливающейся в вечерних сумерках, и уже понимал, что на самом деле счастья в жизни не бывает.

— Мы все вместе должны быть, — сказал Глеб. — Чтобы никто друг друга не продал.

Охранники мрачно смотрели на Шварца, будто уже заподозрили его в том, что он решил их сдать.

— Если ты с нами, тогда ты должен стать таким, как мы, — сказал Глеб. — Убей ее!

— Когда? — глупо спросил Шварц.

— Прямо сейчас.

Шварц застыл.

— Сделаешь? — настаивал Глеб. — Ты с нами или нет?

Если он не с ними, в живых его не оставят. Он будет жить, только если они повяжут его кровью.

— Я не слышу! — сказал Глеб, на глазах мрачнея.

— А чем убить? — быстро спросил Шварц.

Может, ему дадут оружие?

— Руками, — тут же развеял Глеб его иллюзии.

— Я не смогу! — взмолился Шварц.

Мол, если из пистолета, например, тогда еще куда ни шло, а голыми руками — это выше его сил.

— Голыми… руками, — раздельно произнес Глеб.

Шварца передернуло. Ему хотелось выть от страха за себя и от ужаса перед тем, что он сейчас сделает.

— Она баба, — доверительным тоном произнес Глеб. — В ней силы нету. Дело плевое. Одна минута, и ты свободен.

Но его тон не мог обмануть Шварца. Глаза Глеба выдавали. Зверь. Пощады от него не жди.

Глеб кивнул охраннику. Тот снял наручники с запястий Шварца.

— Иди! — сказал Шварцу Глеб.

Шварц не сдвинулся с места.

— Мы здесь никого не уговариваем, — сказал Глеб.

И дальше уже должна была последовать команда охранникам. Убьют они Шварца и глазом не моргнут. А потом и бабу эту. Раз решили — ей все равно не жить. Хоть Шварц ее убьет, хоть эти. Какая ей разница? Для нее конец один. Это у Шварца еще выбор есть. Пока.

Он решился.

— Я пойду! — сказал он хрипло.

Его выпустили из машины. Он пошел медленно, оттягивая страшный миг. Глеб, глядя ему вслед сквозь стекло машины, тронул за плечо охранника, сказал:

— Когда он бабу эту грохнет, займись им. Он нам не нужен. А потом с бабой до конца разберись. Сам он прилично дело вряд ли сделает. Кишка тонка.

Шварц уже нагнал Нину Петровну. Она, услышав скрип снега под его ногами, обернулась, но не успела ничего сказать. Шварц вцепился в ее шею и сдавил… Она отчаянно сражалась за свою жизнь и сильно расцарапала Шварцу лицо. Он уворачивался и зло матерился. Смог наконец свалить несчастную на снег, и теперь ему было сподручнее действовать. Он прижимал жертву к земле, Нина Петровна уже почти не сопротивлялась. Шварц понял, что дело сделано, и испуганно отпрянул. К нему приблизился один из охранников Лисицына.

— Шеф сказал, чтобы я подсобил тебе, — произнес охранник.

Подошел и с силой вогнал нож в грудь Шварцу.

Глеб видел происходящее, сидя в «Жигулях». Он сидел сзади, а впереди, за рулем, был второй охранник, он тоже все видел и сидел так неподвижно, будто не живой был, а вылепленный из воска. В его застывший до воскового правдоподобия затылок Глеб в упор выстрелил из травматического пистолета. Парень без чувств рухнул на рулевое колесо. Хорошо еще, что не сработал звуковой сигнал.

Глеб вышел из машины. Второй охранник, разобравшись со Шварцем, уже направлялся к неподвижной женщине. Глеб дождался, пока он добьет Нину ножом, после чего и этому охраннику выстрелил в голову.

Потом Глеб погрузил убитых и покалеченных в «Жигули», доехал до ближайшего леса, где свернул с шоссе на лесную дорогу. Ноябрьский снег был неглубок, и Глеб смог заехать достаточно далеко в глубь леса, застряв уже на просеке, где на открытом месте снега намело. Из канистры он вылил в салон двадцать литров бензина, бросил туда горящую зажигалку. Полыхнуло так, что Глеб покатился от машины кубарем. Побежал в испуге прочь. Он долго выбирался через лес к шоссе. Стало уже совсем темно. Только теперь он понял, как далеко оставил свою машину, и до нее ему идти несколько часов, не иначе.

Кроме Потемкина и Китайгородцева других постояльцев в монастырской избе не было. Утренние паломники, помолившись, разъехались. Других можно было ожидать не ранее завтрашнего утра, когда по близлежащей трассе пройдет первый рейсовый автобус. Китайгородцев и Потемкин заняли разные комнаты. От ужина Китайгородцев отказался. Не до еды. Лег на скрипучую кровать; не раздеваясь и не зажигая света, разглядывал небеленый, из струганных досок, потолок. В полной тишине, царящей в доме, он услышал, как зазвонил мобильник в комнате Потемкина, как Потемкин что-то ответил. Потом шаги.

— Анатолий!

Китайгородцев встрепенулся.

— Я ничего не понимаю, — признался Потемкин, протягивая ему свой мобильник. — Поговорите с ним, пожалуйста.

— Алло! — сказал в трубку Китайгородцев.

— Алло!

Мужской голос.

— Это Алексей. Мы с вами встречались вчера в Калуге. Вы помните? Вы мне визитку гипнотизера подарили.

— A-а, да, да, — протянул Китайгородцев.

Сын Нины Петровны.

— У меня вашего телефона не было, так я на этот…

— Это неважно! Что случилось?

— Где моя мама?

— Я не знаю.

— Вы сейчас где?

— В монастыре.

— Правильно! — сказал Алеша. — И мама мне в записке написала, что поехала в монастырь! Она с вами?

— Нет.

— Как — нет? — сердито спросил Алеша.

Это был вопрос человека, который понимает, что ему беспардонно лгут.

— Дайте маме трубку!

— Ее здесь нет, — сказал Китайгородцев. — Поверь мне! И почему ты решил, что она со мной?

— Она написала, что едет в монастырь. Не «едет», а «едем». Она не одна. Она и не собиралась ехать. И если она так внезапно сорвалась, не предупредив меня, значит, кто-то ее туда увез!

Подразумевалось, что Китайгородцев.

— Ее здесь нет, — сказал Китайгородцев.

— Я обращусь в милицию!

— Это твое право.

— Вас найдут!

— Я не прячусь, поверь. Тут есть гостиница такая для паломников…

— И мама там?

Ну как ему объяснить? Что такое сказать, чтобы он поверил?

Китайгородцев открыл глаза и увидел Потемкина.

— Доброе утро, — сказал Потемкин.

Утро? За окном было серо. Ночь прошла.

— Какое число? — спросил Китайгородцев хриплым голосом.

— Шестнадцатое, — после паузы ответил Потемкин.

Их взгляды встретились. Потемкин не выдержал и отвел глаза.

На улице Китайгородцев растерся снегом. Как Михаил де-

лал это ровно сутки назад. Потемкин наблюдал за происходящим из окна. Китайгородцев обнаружил это, и ему было неприятно. Он вернулся в дом.

— Будем уезжать.

— Куда? — спросил Потемкин.

Китайгородцев пожал плечами в ответ. Он не знал. Да и какая ему, в сущности, разница?

В самой большой комнате, где и печь была самая большая в этом доме, паломники обычно трапезничали. Китайгородцев заглянул в холодильник. Несколько банок тушенки — вот и все запасы. На лавке у стены, прикрытый чистым полотенцем, нашелся хлеб. Немного зачерствел, но тем не менее выглядел он аппетитно. Похоже было, что монастырской выпечки. Заводской хлеб таким не бывает.

— Позавтракаем, — предложил Китайгородцев.

Ему хотелось жить по привычному распорядку, как будто сегодня был обычный день. Потемкин не возражал, поняв, наверное, что происходит в душе его спутника.

Китайгородцев массивным ножом с широким лезвием вскрыл две банки с тушенкой. Нарезал хлеб огромными кусками. Пригласил к столу Потемкина.

Ели молча. Китайгородцев мрачно разглядывал бревенчатую стену, что была напротив. Потемкин ковырял вилкой в банке и делал вид, что его это занятие чрезвычайно увлекает. Но он в конце концов не выдержал.

— Я долго думал, Анатолий. Всю ночь. Я не спал. Нам надо ехать к Михаилу.

Китайгородцев перестал разглядывать стену.

— Зачем? — спросил он.

У Потемкина уже был готов ответ. Похоже, он действительно все обдумал.

— Нам надо быть с ним рядом, — убежденно заговорил Потемкин. — Он враг Стасу, Стас враг ему, он хочет, чтобы Стас был мертв…

— Глеб, — поправил Китайгородцев.

Пауза. Потемкин соображал.

— A-а, нуда! — сказал он. — В общем, если у Михаила есть враг, тогда сам он от этого врага захочет держаться подальше. Правильно? А мы рядом с ним! И тоже получаемся подальше от этого врага!

Логика в его словах была.

— И потом, я могу с этим Михаилом поговорить. Он сильный гипнотизер, не спорю. Но иногда достаточно просто по-человечески поговорить. Надо пробовать с ним договориться.

— Бесполезно! — процедил сквозь зубы Китайгородцев.

— Бороться надо! — жестко сказал Потемкин. — Ты руки не опускай!

А может, так и надо? Приклеиться к этому Михаилу, не выпускать его из виду, а там будь что будет?..

Китайгородцев не успел додумать эту мысль до конца, потому что хлопнула входная дверь. Потемкин вздрогнул. Китайгородцев быстрым движением взял в руку нож.

Шаги. Открылась дверь. Вошел человек, припорошенный снегом. Всмотрелся, потому что в комнате царил сумрак — за окнами еще не слишком развиднелось. Сказал:

— Здравствуйте вам!

Стянул шапку с головы. И только сейчас Китайгородцев его признал.

— Алеша! Здравствуй!

Алексей приблизился.

— Присаживайся! — пригласил Китайгородцев.

— Где мама?

— Это твой знакомый? — спросил Потемкин у Китайгородцева.

Он такого страху натерпелся за последние несколько недель, что появление любого незнакомого персонажа рядом с собой воспринимал, похоже, как угрозу своей безопасности.

— Да, — коротко ответил Китайгородцев.

— А какая мама? — спросил Потемкин.

Он ничего не понимал.

— Это тот парень, который вам звонил вчера, — пояснил Китайгородцев. И неожиданно увидел растерянность во взгляде собеседника. Потемкин потерял нить разговора, как будто каждое новое объяснение ничего ему на самом деле не проясняло, а все больше его запутывало.

— Я вам звонил? — удивленно спросил Алексей, глядя на Потемкина. — А вы кто?

— Это Потемкин Иосиф Ильич, — запоздало представил гипнотизера Китайгородцев. — Я тебе о нем рассказывал.

Потемкин улыбнулся кривой улыбкой утомленной славой знаменитости.

— Потемкин?! — не поверил Алексей.

— А что — не похож? — невесело пошутил Китайгородцев.

— Я заходил на сайт, — растерянно сказал Алеша. — Там, в Интернете, есть фотографии Потемкина…

Он замолчал, не зная, что дальше говорить. Ведь очевидно, что у этого Потемкина с тем, который на фотографиях в Интернете, нет ничего общего…

В мозгу у Китайгородцева будто щелкнул какой-то рычажок.

Он действовал автоматически.

Как робот.

Нож лег в ладонь.

Враг был начеку.

Хотел подняться.

Нельзя ему позволить встать.

Ножом — в лежащую на столе ладонь врага. Нож через ладонь прошел, словно сквозь лист бумаги. Пригвоздил руку к столу.

Враг взвыл.

Его правая рука под столом.

Опасно.

Бить в лицо, пока он в шоке.

А в это время враг, превозмогая боль, вскинул правую руку.

Травматический пистолет в руке.

Стол опрокинуть на него.

Китайгородцев перевернул тяжеленный стол, как пятикилограммовый табурет. И вместе со столом опрокинулся на пол враг.

Выстрел.

Запоздал.

Резиновая пуля зло чмокнула в потолок.

А второго выстрела не было. Китайгородцев налетел на своего врага и молотил кулаками его голову, превращая лицо в месиво. Очнулся он поздно. Поверженный враг лежал в луже крови. Китайгородцев повел вокруг безумным взглядом. Увидел белое как полотно лицо Алеши. Тот застыл от ужаса. Даже не мог убежать. И когда забрызганный кровью Китайгородцев обернул к нему свое страшное лицо, Алеша не выдержал и заплакал. Он размазывал слезы по щекам и умолял:

— Не убивайте меня, пожалуйста!!! Не надо!!! Я вас прошу!!! Не убивайте!!!

— Он пришел, — сказал Потемкин. — Я спал. Он разбудил. Он сказал, что убьет меня. Я все ему рассказал, что знал. Простите! Он спрашивал меня еще. Он хотел знать, где Михаил. Я не мог объяснить. Я не помнил, как называется тот населенный пункт. Он спросил, сможете ли показать вы. Я сказал, что вы наверняка сможете. Простите! Он сказал, что я должен заставить вас поверить в то, что он — это я. Я говорил ему, что это невозможно. Он сказал, что знает, как я однажды заставил мужа не узнавать жену. Это правда. Тот муж на сеансе думал, что его жена — совсем другая женщина. Он целовал ее. Настоящая жена плакала. Это было. Еще он показал мне пистолет. Он меня ставил на колени и хотел убить. Я согласился. Простите! Я сказал ему, что можно погружать в транс во сне. Потом вы пробудитесь, он будет рядом, и для вас он — это буду я. Простите!

Потемкина трясло. То ли от страха перед Китайгородце-вым, то ли оттого, что он столько времени провел связанным в выстуженном багажнике автомобиля, то ли от вида неподвижного окровавленного тела на полу.

— Простите!!!

Новый клиент хочет на кладбище. Десять часов утра. Москва спит после безумной новогодней ночи. Праздник у людей. А у клиента горе. Что-то с кладбищем у него связано. Первого января в десять часов утра — на кладбище! Елы-палы, как несправедлива к некоторым людям жизнь. Настоящий босс, я видел в офисе, как перед ним трясутся подчиненные. Буквально. До обморока. При мне бухгалтер хлопнулась. Я лично ее в чувство приводил, потому что все растерялись. У него денег немерено, он перед Новым годом подарки близким подбирал, так потраченная сумма могла бы составить счастье какой-нибудь красивой, но бедной девушке. Можно было бы сказать, что он состоялся и что он успешен, — если бы он сейчас водку дома пил или в своей кровати спал, а не ехал бы на кладбище по до неправдоподобия пустым московским улицам.

Ваганьковское. Ворота заперты, вижу издалека…

— Подъезжаем.

— Принято.

Ворота открываются. Въезжаем. Наши. Больше никого. Дорожка. Не расчищена. Следы от внедорожника. Вот внедорожник. Стоит Лапутин. Здесь. Выходим. Я первый. Дверца. Клиент…

— Осторожно, скользко.

Почему не посыпали песком? Надо попенять Лапутину. Позже. Зато тропинку протоптали. Молодцы. Лапутин. Клиент. Потом я. Слева, справа — наши контролируют. Я их вижу. Кладбище пустынно. Одно удовольствие работать. Ага, вот. Вокруг могилы снег вытоптали напрочь. Наши проверяли. Цветы. Клиенту в руки. Не смотреть в глаза. Скорбь. Да, так вот насчет проверок. Котляковское кладбище всех научило. Взорвали прямо на могиле. Было много жертв. Теперь охрана не подпустит клиента к памятнику близко, пока не прозвонит все окрестные могилы. Кто тут у нас? Анастасия Игоревна. Тридцать лет с хвостиком. А он у нас Игорь. Дочь. Дата смерти. Первое января. Как легко злодейка-жизнь праздник превращает в сплошную непрекращаюшуюся скорбь. Семь лет назад. У него праздника не было уже семь раз. И никогда уже не будет… Справа. Наш. Приблизился. Знак ему — контролируй! Понял. Отошел. Не расслабляться. Клиент без шапки. Застудится. Надеть, конечно, не заставишь. Хотя бы встать за ним так, чтобы прикрыть от ветра… Жена его в больнице. Совсем слабая она. Это после смерти дочери, конечно. Счастья нет и никогда уже не будет… Мороз сегодня. Застудится. Надо все-таки сказать…

— Извините, пожалуйста, Игорь Александрович. Морозно. Шапку бы надели…

— Отойди!

— Хорошо. Но Наталья Фроловна в больнице. Если вы не дай бог сляжете…

Надел. А мог бы наорать. Пронесло на этот раз. Всякое бывает. Цветы. Розы. Положил прямо на снег. Красиво. Но бесполезно. За эти семь лет цветов на могилу дочери переносил, наверное, больше, чем подарил ей за тридцать лет ее короткой жизни. Горе…

— Первый. Чисто.

— Шестой. Чисто…

Уменьшить громкость переговорника.

— Пятый. Чисто.

— Четвертый. Чисто…

Надо отойти на несколько шагов. Клиенту будет спокойнее. Лапутин рядом с ним. А мой переговорник не так слышно. Хотя перед мертвецами неудобно. Тихо у них было. А тут мы приехали. Простите, у нас работа. Сазонова Агриппина Ивановна… Морев Филипп Александрович… Лисицын… И еще Лисицын… Свежая могила, высокий холмик и временный деревянный крест… Глеб Георгиевич… Тоже молодой, судя по датам. Недавно умер, в ноябре. А рядом Георгий Александрович. Этот — генерал. Отец и сын. Сын пережил отца на десять лет. Молодым ушел. Что может быть? Сердце. Или машина сбила. Да, жизнь короткая случилась до нелепости. Лисицын… Странно, что так притягивает взгляд… Глеб Георгиевич… Глеб Лисицын… Нет, никогда не знал такого. Может, в прежней жизни? Мы думаем, что ничего такого не бывает, а оно свербит в груди, напоминает о том, что когда-то знал, потом забыл… Может, мы действительно проживаем много жизней, только потом не помним их? Можно ли заставить вспомнить? Каким-либо образом… Гипноз, допустим. Погрузили тебя в транс, и ты вспомнил, кем был в прежней жизни. Надо у Потемкина спросить. Если он не уехал на гастроли.