Искатель, 2005 №5

Глава 1

«Восьмерка», одиноко мчавшаяся по ночному шоссе, остановилась. Водитель включил свет в салоне и толкнул своего соседа в бок:

— Гарик, хватит спать, кажется, к повороту подъехали, выйдем посмотрим.

Дождь прекратился. Полная луна наконец пробилась сквозь пелену мрачных туч, озарив их зеленовато-желтым светом. Дул несильный, но промозглый ветер, чуть шевеля кроны высоких и стройных сосен.

Машина остановилась почти у самого указателя «Карповка».

— Ну да, это то самое место и есть. Точно оно, — поежившись, сказал Гарик и жадно затянулся сигаретой, словно пытаясь защитить себя от ночной сырости.

Примыкающая к шоссе дорога терялась во мгле, петляя между рядами могучих лесных красавиц. Пэр, размяв затекшие мышцы спины, тоже с удовольствием закурил. Глядя в ночную даль, он слегка рассеянным голосом спросил:

— Выспался?

— Да, покемарил немного. Люблю в дождь спать.

— Ну его к чертовой матери, почти с самого Питера лил. Асфальт как каток. — Гарик неожиданно расхохотался и несильно стукнул товарища по плечу. — В церковь идти, и черта вспомнил. Вроде как и нехорошо.

— Гм… — Пэр выкинул окурок и смачно сплюнул. — Гляди, какой святой нашелся. Может, мне еще и помолиться перед делом? А? Лучше еще раз погляди, точно ли здесь сворачивать.

— Здесь, здесь. Другого поворота на Карповку нет. — Гарик взглянул на часы. — Пока все по плану идет. Настроение-то ничего?

— Как всегда перед делом — рабочее. — Пэр как-то неопределенно пожал плечами. — Сколько до деревни будет?

— Километров двенадцать, не больше. И все асфальт.

— Минут за десять доедем. Сильно не погоню, дорога незнакомая. В деревню въезжать надо?

— Поглядим на месте. Насколько я помню, не доезжая чуть до Карповки, можно свернуть на лесную дорогу. Ее когда-то трактора проложили. Потом все равно на грунтовку выедем. По ней два-три километра до частных покосов. Там свернем, и опять по лесной до самой церкви. — Гарик почесал затылок. — Как-нибудь доберемся. А через Карповку ехать — крюк получается. Да и засветимся в деревне, народ-то еще не спит.

— А не заплутаем в потемках?

— Не должны. Я в свое время эти места с великом облазил. Всякие там грибочки, ягодки собирал.

— Я помню, ты говорил. — Пэр задумался. — Твоя-то деревня в стороне остается?

— Да, от нее до церкви напрямую километров пять будет, а то и больше.

— А бабка тебя не узнает?

— Это, что ли, церковная крыса? — Гарик неподдельно рассмеялся. — За последние годы я был в этих краях всего два раза. Последний раз — неделю назад. Тетка удивилась: не был, не был, и тут на, по осени примчался. Я говорю, грибочков, мол, пособирать. — Гарик хихикнул и потянулся снова за сигаретой. — Вот собрал, теперь едем. А бабка меня и в глаза не видела, я в их деревне всего раз появился, да и то как бомж. Ты сам бы меня увидел, Пэр, хрен бы узнал: в дядькином картузе, небритый, телогрейка размера пятьдесят шестого и папироса во рту гармошкой.

— Представляю, — Пэр усмехнулся, — но чулочек все же накинь, не помешает.

— Бабка меня в нем за черта примет и сразу в обморок.

— Ладно, юморист, едем, на месте разберемся. — Пэр сделал несколько шагов по направлению к машине и остановился. — Да, пожалуй, сейчас лучше снять номера. А камуфляж в салон киньте, по дороге оденемся, Аспирант тебе поможет.

Оставшись в салоне один, Пэр откинулся на спинку удобного кресла и задумался. «Главное, чтоб не зря приехали. А Палыч конкретно заинтересовался, почуял добычу. Нюх-то как у овчарки. Оценщика приписал, — губы сами растянулись в язвительную ухмылку. — Аспирант, надо же. Кто-то говорил, — Пэр наморщил лоб, пытаясь вспомнить, — что он недоучка. К тому же много понтуется, а в делах — лох. Ладно, посмотрим. Главное, было бы что оценивать. И еще — обратный путь. Посты, посты, понатыкали их у каждого перекрестка. Говорил, что надо ехать на «Москвиче», не послушали. Ладно, должны проскочить. Сейчас еще раз инструктаж дам да дорогу обмозгуем».

Минут через пять машина тронулась в направлении Карповки. Дорога была совершенно пустынна. Сосны постепенно отошли куда-то вглубь и терялись в ночи. Черемуха и ольха подступили почти к самому асфальту. Ни огонька. Лишь матовый свет луны да блеск двух автомобильных глаз были непрошеными гостями осеннего мрака.

Какое-то время ехали молча, но потом Пэр негромким, слегка хрипловатым голосом, словно себе самому, стал излагать основные моменты операции. Его слушали молча, не перебивая.

— Короче, всё должны сделать быстро и четко, без глупостей. — Кончив говорить, водитель прибавил газу.

— А что, бабку так просто и оставим? — В голосе Аспиранта послышалось искреннее удивление.

— А что ты хочешь нам предложить? — Пэр на мгновение полуобернулся к своему компаньону.

— Не знаю. Бабка — лишние проблемы. Логичнее было бы ее наверх, — Аспирант многозначительно кивнул, — к ангелочкам отправить. По-тихому.

Пэр резко притормозил, машина дернулась и едва не пошла юзом по мокрому асфальту.

— По-тихому, говоришь. Да? Оно, конечно, можно и так. Только резону я не вижу лишнюю кровь выпускать. По уму сделаем, так и бабки бояться нечего. Пугануть можно ее. Чтоб от страха память отшибло. А там пусть живет старая ведьма. Укокошишь ее — «мокруха» потянет. Мне же вообще рецидив пойдет. Я себе такой хомут вешать не хочу. Так, Гарик?

Гарик в знак согласия что-то промычал. Аспирант хотел было возразить, но, видимо, передумав, уткнулся в стекло.

— Огни впереди. Наверное, сейчас должен быть съезд. — Водитель сбавил скорость и включил ближний свет. Лес справа стал редеть, отступая своей густой массой от дороги и сливаясь с ночной чернотой. Открылась небольшая пустошь. По ней и было проложено некоторое подобие дороги, ведущей в глубь леса.

— Вот здесь нам и надо сворачивать. Притормози, выйдем глянем, можно ли тут съехать после дождя.

Пэр молча открыл дверцу машины. В салон ворвался холодящий ветерок. Аспирант зябко поежился и остался сидеть. Гарик не спеша вылез из машины.

— Гляди, щебнем съезд засыпали. Ну что, рискнем, Пэр?

— Даже не знаю, — Пэр провел рукой по щеке, — боюсь, не засядем ли?

— Засядем, так втроем вытолкаем. И в деревне не засветимся. Ну?

— Ладно, рискнем.

Машина осторожно съехала с шоссе и медленно, словно нерешительно, двинулась по «тракторной» дороге. Дорога оказалась вполне проходимой, хотя автомобиль неуклюже переваливался с колеса на колесо, словно домашняя утка.

— А если там вообще никого не окажется или, что еще хуже, бабка на время уйдет, ну, скажем, домой, а потом вернется некстати? Что тогда? — ни к кому конкретно не обращаясь, задал вопрос Аспирант.

Пэр, в только ему присущей манере, недовольно хрустнул челюстью и чуть сильнее нажал на газ.

Ответил Гарик:

— Я узнал точно, бабка с шести вечера сидит на месте. По ночам не шляется. Деда ее надолго в больницу запихнули. Ему далеко за семьдесят, предынфарктное состояние. Это вещь серьезная. — Гарик задумался. — Конечно, все может случиться, ведь неделя прошла, как я здесь толкался. Но, короче говоря, план утвердил Сам, по нему и работаем, Боря.

— Пал Палыч?

— Ну, конечно, какой ты сообразительный, настоящий Аспирант! — не зло съязвил Гарик.

У водителя чуть дрогнула правая щека — он впервые услышал имя своего компаньона. Разговор оборвался. Теперь почти до самой церкви ехали молча. Ночная прохлада все сильнее давала о себе знать. В темном салоне стало неуютно, и водитель включил печку.

Глава 2

Анастасия Михайловна, глядя на икону, перекрестилась. Радио только что сообщило об очередной железнодорожной катастрофе с человеческими жертвами. «Прими и упокой души их грешные, Господи», — прошептала она. И в который раз подумалось ей: «Страшные времена наступили, дьявол хороводит людьми. Человек и так грешен, а он его в еще больший грех толкает. Отсюда и все напасти. Ох, бедная Россеюшка, нету тебе покоя! В жадности да в злобе живут твои люди. И как только у Господа терпенья хватает?» — Она снова перекрестилась.

На маленькой электроплитке закипел чайник. Старушка разложила на столе немудреный крестьянский ужин: хлеб, вареное яйцо, оладьи, баночку с вареньем. Она заваривала чай, когда в дверь церкви позвонили. «Ишь, кого это нелегкая принесла на ночь глядя? Батюшка второго дня в Питер уехал, сказывал, на неделю. Значит, не он». Вдруг ее осенила мысль: «Может, с Прошей что?» Быстрыми шажками она засеменила мимо амвона к дверям. В зале был полумрак. Горела лишь лампочка в сенях, да из ее комнатки пробивался неяркий свет. Открыв внутреннюю дверь, она подошла к входной и тихим, спокойным голосом спросила:

— Кто там?

— Да это я, Анастасия Михайловна, Ксения. Ну, Малькова.

— А, Ксюша… Сейчас открою. Погодь чуток.

Старушка повернула торчащий в дверях ключ и не без труда отодвинула засов. На пороге стояла немолодая уже женщина в резиновых сапогах и болоньевой куртке.

— Дождик, смотрю, кончился, а я под радио сижу, так и не слышу.

— Вот, только недавно. И так лил полдня. Ты уж извини, тетя Настя, что побеспокоила, да усидеть дома не могла я.

— Ты зайди, зайди вовнутрь. А я дверь прикрою. Да перекреститься не забудь — чай, в церковь святую пришла.

— Да, конечно, тетя Настя, что ж я — некрещеная? У… как у тебя здесь темно!

Вскоре обе женщины сидели в комнате сторожа.

— Вот и компания у меня к чаю образовалась. И попьем вместе с оладьями да с вареньем из вишни.

— Спасибо большое, чайку я выпью, а кушать — изволь, только что из-за стола.

— А то не с мово стола, за своим я командую. Так что ешь!

— Я вот зачем пришла, тетя Настя. Ты уж прости меня, дуру старую. Шестой десяток живу, а ума не нажила. Видит Бог, не со зла ведь получилось. Нервы на этой чертовой работе совсем расшатались. А тут еще письмо от дочки нехорошее получила: зятя моего в Дагестан служить отправляют. Он военный — старший лейтенант. Да я не оправдываюсь. Во как было, расскажу. Лешка, пастух, как всегда пьян был. Идет, шатается, коров кнутом подстегивает. А моя коровка последняя бредет по дороге. Вот он, зараза, и стеганул ее. А она у меня животина гордая, обидчивая. Вот прямиком на твою капусту и сиганула. Я ее зову: Линда, Линда! Та вскачь по огороду! Обиделась, значит. Тут и твоему цветнику досталось. Ты вышла и стала меня журить своим спокойным голосом. А меня это еще больше задело. Думаю, да лучше б наорала на меня да обматерила, а то бубнит занудливо себе под нос. В общем, нахамила я тебе, ты уж прости, Анастасия Михайловна.

— Вот что, милая, я тебе скажу. В церковь пришла — не чертыхайся и не ругайся. Зла на тебя не держу. А Бог — он до всех людей добр. Чаю, и простить тебя сподобится. И больше об этом ни гуту. Спасибо, что пришла. Твой-то где, дома небось?

— А ну его… С халтуры приехал такой, что из трактора вылезти не мог. Пьяный как свинья. Еще и брыкался, насилу спать уложила. Хозяйство все самой кормить пришлось. Твой-то дед как? Когда выпишут?

— Ой, не знаю, милая. Докторша говорит, дескать, надо ему еще в больнице полежать. Кардиограмму в пятницу повторно снимут. Там и видно будет. И то сказать, семьдесят пятый год идет. Он же у меня попрыгун. На месте долго не засидится. Работу всегда найдет. А нет ее, так к другому пойдет в помощники. Сама знаешь. Да и рюмку иной раз выпьет, и закурит. Не жалеет своего сердечка старого. Так что оно, может, и лучше, что в больнице полежит. А я помолюсь за его здоровье. Послезавтра опять навещу своего Прошеньку. Яблочек свезу да молочка козьего. Как-нибудь уж одна справлюсь.

— Сторожить-то не боязно одной? Темно у тебя здесь и нет никого поблизости. Опять это кладбище по соседству. Жутко.

— Уж недели три будет, как Прохора Петровича в больницу положили. Так за него все это время и сторожу. Батюшка просил: «Михайловна, ты уж присмотри за церковью, сама знаешь, чадо у меня народилось. И в Питер езжу постоянно. Никак не поспеть за всем». Ничего, подежурю за своего муженька. А что мне? Пришла с вечера, обошла, оглядела все да дверь на ключ. Я ведь по околотку не брожу ночью. Телефон рядом стоит. Ежели что, так и звякну. Приду, чайку попью, радио послушаю, повяжу, помолюсь — да и на тахту. А сон-то стариковский таков, что не столько спишь, сколько думки разные думаешь. Внучкам вот помочь надо. Внук у меня в институте третий год обучается, внучка в этом году школу оканчивает. Большие уже ребятки. Как же им без бабушкиной помощи обойтись? Везде теперь такие тыщи нужны, а где их взять? Тоже и про покойников. Я их не тревожу, и они меня не беспокоят. Самой-то уже на погосте место присматривать надобно. Век мой к концу подходит.

— Ну, Анастасия Михайловна, что-то ты себя раньше срока хоронишь. Живи еще столько же, землице такие, как ты, не в тягость. Не таких грешников мать-земля терпит.

— Спасибо, милая, на добром слове, по правде сказать, хотелось бы пожить еще. Деткам, внучкам помочь. С Прохором Петровичем чаек попить да в «дурачка» потешиться. Но на все воля Божья, — старушка перекрестилась, — так-то, Ксенюшка. В церкви я себя хорошо чувствую, хоть днем, хоть ночью. Помолишься, на угодников святых посмотришь — и на душе светло. Даже как будто здоровья в теле прибавляется. А пужаться здесь кого? За все время, пока сторожу, ты — первая ночная голубка. — Анастасия Михайловна улыбнулась: — И хорошо, что пришла. Сейчас еще чайку попьем.

Гостья, немного разомлевшая от печки, рядом с которой сидела, да от горячего чая, зевнула, искоса глядя на часы, и, махнув рукой, сказала:

— А давай, тетя Настя, еще по стаканчику, пока балбес мой непутевый спит. Да, я совсем забыла, такую новость хотела вам сообщить. Козловой Дарьи дочку, Верку, в тюрьму сажают.

— Да ты что!

— Да, она в магазине райпо левую водку продавала и вообще всякие махинации крутила. Сейчас все расскажу.

Анастасия Михайловна с этой новостью не была знакома, поэтому слушала с интересом. Ксения рассказывала увлеченно, с видимым удовольствием. Вялости и дремоты словно и не бывало. Закончив рассказ о неудачном бизнесе райповской коммерсантки, гостья поведала еще целый ряд деревенских новостей. Старушка даже начала подремывать, прикрывшись рукой, будто от яркой лампочки. Ксения сообщила старушке далеко еще не все, что хотелось, но тут радио известило, что в Москве уже 22 часа. Надо было собираться. На пороге гостья остановилась:

— Тетя Настя, а ведь что у тебя спросить хотела. Ты мне как-то обещала дать рецепт, как тыкву мариновать. Она у меня в этом году уродилась отменная.

— Ой, Ксюша, и правда. Ох, старость не радость, я и позабыла. Ты вот что, завтра зайди утром ко мне домой. Я с церкви рано прихожу.

— Ну, спасибо, обязательно забегу. До свидания! Закрывайтесь!

— Закроюсь, закроюсь, милая, так оно, конечно, покойней.

Проводив гостью, Анастасия Михайловна прибрала со стола и достала спицы, шерстяные нитки и наполовину связанный носок. «Повяжу часок, — подумала она, — а там и спать можно ложиться».

Старческие руки с сильно выступающими венами и неестественно большими подушечками пальцев ловко управлялись со спицами. Постепенно носок принимал все более законченный вид. Радио Анастасия Михайловна выключила и, работая, думала о своих житейских надобностях. Вскоре старушку стала одолевать дремота: то спица выпадет из рук, то очки свалятся на тахту. Наконец она отложила спицы.

— О-хо-хо, — вздохнула старушка и подошла к окну.

Дождя не было. Но поднялся довольно сильный ветер. Старые клены и дубы шелестели своими ветвями, будто споря друг с другом. Иногда доносилось кряхтенье их могучих стволов. По крыше, крытой кровельной жестью, что-то громыхнуло — то ли желудь, то ли ветка. «Эх, разыгралась непогодка, — сказала сама себе Анастасия Михайловна, — ну да ладно, надо помолиться да отдыхать».

Какой-то странный звук заставил ее удержаться у окна. Почудилось, будто рядом с церковью проехала машина. Она снова прислушалась. Было тихо. «Померещилось», — решила старушка. Ей почему-то сделалось нехорошо. С левой стороны груди кольнуло. Может, сердце, может, легкое. Тяжело стало дышать. Анастасия Михайловна присела на тахту. Прошло минут пять, а может, и больше. Негромкая трель звонка прозвучала как неожиданный удар колокола над головой. «Господи, кого это еще принесло? Может, Ксения вернулась?» — подумала она.

Какая-то сила словно приковала старушку к тахте и не хотела отпускать. Ноги стали тяжелыми, будто свинцовыми. Только с третьей попытки удалось подняться. Подходя к двери, она услышала второй звонок. Перекрестившись, вышла в сени.

— Кто там? — спросила Анастасия Михайловна чуть дрожащим голосом. Ей показалось, что за дверью стоит не один человек.

— Бабушка, открывай, милиция! — донеслось с улицы.

«О Господи, случилось что?» — пронеслось у нее в голове, а вслух переспросила:

— Как из милиции? Я не вызывала.

— Вам говорят, откройте, — прозвучал более грубый голос за дверью. — Мы не могли до вас дозвониться, предупредить; видимо, где-то повреждена связь. У нас есть информация, что в вашей церкви прячется опасный преступник. Посмотрите в смотровой глазок и убедитесь сами, что мы милиционеры.

При этих словах екнуло сердце у Анастасии Михайловны. Она машинально заглянула через открытую дверь в полутемную залу. Ей и впрямь показалось, будто из-за алтаря доносятся какие-то шорохи. Старушка быстро открыла маленькое окошечко в двери. На крыльце стояли двое молодых мужчин в милицейской форме. У одного, высокого и полного, на носу сидели большие очки в роговой оправе, в руках он что-то держал — то ли мешок, то ли сверток. Другой, чуть пониже ростом, плотно сбитый, с темными усами, возрастом постарше, глядел в этот момент куда-то в сторону. Старушка толком не разглядела его лица. Убедившись, что действительно приехала милиция, она, подгоняемая страхом, не оборачиваясь, быстро открыла дверь. Оказалось, что был еще и третий. Невысокого роста, худощавый, в кожаной кепке, но, Боже, на лицо его был натянут чулок черного цвета. Старушка испуганно отшатнулась.

— Не бойтесь, я спецследователь. Вышел специальный приказ, по которому мы должны работать в масках.

Усатый зашел первым и сразу же спросил телефон.

— Пойдем, пойдем, батюшка командир, у меня в закутке стоит аппарат, — засуетилась Анастасия Михайловна.

Усатый представился капитаном милиции Фроловым. Оглядев полутемную церковь, строго спросил:

— Ничего подозрительного сегодня не заметили? Может, шум, может, что еще?

Анастасия Михайловна растерянно пожимала плечами, не зная, что и ответить. «Капитан» двинулся к телефону, бросив по дороге:

— Гарик, зажги несколько свечей, а то здесь темно как у негра в ж… И начинайте заниматься делом.

Глава 3

Удобно расположившись на тахте, Пэр, не снимая перчаток, взял в руки трубку. Повертел ее, поднес к уху и вдруг с силой швырнул аппарат. Тот громыхнулся о цементный пол и рассыпался на множество пластмассовых осколков. У Анастасии Михайловны широко раскрылись глаза.

— Ладно, бабушка, «финита ля комедия», как сказал Бельмондо. Бандиты мы, ясно? Будем твою церковь грабить. Твое дело сидеть здесь и не рыпаться. Будешь себя хорошо вести, мы тебя не тронем. Поняла?

«Ох!» Старческие ноги подкосились. Дрожащей рукой старушка оперлась о стену. Мозг медленно воспринимал кошмарную действительность. Душа православной сельской женщины упрямо противилась этому. Блуждающий взгляд ее затуманенных глаз наконец остановился на благостном лике Спасителя. Она заговорила как бы сама с собой:

— Чувствовало мое сердечко нехорошее, чувствовало, глупенькое. Будто дьявольское объявилось что-то окрест. В его проклятущие руки попали вы, ребятки.

Сатана вами помыкает. Одумайтесь, что сотворить собрались в Божьем храме. Грех великий на вас и потомство ваше ляжет, несмываемый грех. Да как можно? Немец, фашист окаянный, храм святой не тронул, а вы, внуки наши, от церковной юдоли нажиться хотите? Не совестно? А? Ох, мальцы, мальцы, страшное дело вы затеяли! Пока не поздно — остановитесь. И повинитесь перед Господом. Добрый он, простит заблудших чад. И я за вас помолюсь.

Старая морщинистая рука, трясясь, потянулась к крестному знамению. В этот момент в церкви раздался громкий треск, а потом шум чего-то падающего. Трехэтажный мат огласил храм. Пэр буквально выпрыгнул с тахты в полутемную залу, по дороге крикнув:

— Старая, сиди тут и не выступай! Байки свои будешь деду рассказывать. А сейчас заткнись — и из комнаты ни ногой!

Причиной шума было падение Бори-Аспиранта. Старый деревянный иконостас не выдержал веса жирного тела и проломился. Сам же «ценитель икон» в позе краба, потирая ушибленный зад, искал очки.

— Чего грохочешь, дурак? Хочешь, чтоб весь колхоз сбежался?

— Да вот деревяшка чертова сломалась. Да это ничего, на улице ветер, не слышно.

Пэр уставился на несколько икон, лежащих среди обломков.

— Стоящее нашли что? А где Гарик?

— Особо интересного пока ничего. Вот, — Борис кивнул головой на пол, — девятнадцатый век и начало двадцатого, и более позднего хлама много. Верх иконостаса почти весь олеографиями заставлен. А Гарик в хозяйственной клети работает. Должно быть, церковную рухлядь шмонает.

— Ладно, работайте. Ближе к дверям складывайте все. Чтоб сразу загружать. Я пока на улицу выйду. Погляжу что к чему.

Ветер не унимался. Временами он, правда, затихал, но почти тут же обрушивался со шквальной силой. Тучи, будто клочья грязной ваты, облепили черное небо. Разъедающая одежду ночная сырость ощущалась всеми порами кожи. Пришлось приподнять воротник шинели. Руки сами лезли в теплые карманы.

Пэр обошел вокруг церкви. Подошел к машине, прислушался. Удовлетворенный, не спеша покурил «в кулак». Поднявшись на небольшую паперть, он уже было протянул руку к двери. Но открыть ее не смог. Со стороны кладбища донеслось такое, что заставило вздрогнуть. Вой голодного пса, визг забиваемой свиньи, плач упавшего младенца, слившись воедино, резанули его слух. Пэр почувствовал, как кровь стынет в его жилах. «Что это?» — пронеслось в его обычно холодном мозгу. Он повернулся к кладбищу и машинально двинулся туда. Пэр остановился лишь тогда, когда ноги во что-то уперлись. Прорвавшаяся сквозь пелену туч луна высветила полуразвалившуюся могилу и накренившийся железный крест. Он забрел на старое кладбище, примыкавшее к церкви. Столетние дубы и полуразрушенные могилы окружали странного гостя. На какое-то время ветер стих. Пэр напряженно озирался, готовый ко всему. Прошло несколько долгих минут. Вдруг в противоположном конце кладбища послышался шорох. Человек внутренне сжался, словно кошка в минуту опасности. Шум не повторился. Усилием воли Пэр совладал с собой. Подчеркнуто громко сплюнул и выругался. Резко повернувшись, он бросился к церкви, твердя про себя: «Нервы, чертовы нервы. Кому здесь быть глухой ночью, да еще в непогоду? Показалось. Ничего. Не в таких «делах» бывали. Тут еще дура старая со своим богом. И вообще, мотать надо отсюда поскорее».

Непонятно откуда взявшийся резкий порыв ветра втолкнул его в церковные сени.

Работа шла полным ходом. Гарик что-то старательно упаковывал в мешки. Борис внимательно разглядывал икону, вертя ее в руках, стараясь уловить неяркий отсвет свечи.

— Все в порядке? — спросил Гарик.

— Да, но надо подсуетиться.

Почти бесшумно подошел Пэр к Аспиранту. Тот вздрогнул и, повернувшись, ошарашил счастливой улыбкой:

— Кое-что есть, Пэр. Не зря сюда прикатили. А говорили ребята, что один девятнадцатый век в Скобаристане остался. Смотри, это икона «Успенье Богоматери». Ручаюсь, не позднее семнадцатого века, а возможно, — Аспирант хитро подмигнул, — потянет и на шестнадцатый. Почерк северного художника, вероятно, Псковская школа. Конечно, время ее здорово затерло. Но гляди: приглушенный колорит, скудность цветов, достаточно естественные пропорции тела. А дерево, какое дерево! Я вот с нее снял киот, он много позже был изготовлен. Короче говоря, это — вещь.

Пэр молча, слегка насупившись, глядел на тусклый лик Богородицы.

— А это, — Борис нагнулся и свободной рукой поднял с пола икону, — «Илия Пророк». Тоже наверняка семнадцатый век. Вот смотри…

— Ладно, — хрустнул челюстью Старший, — лекции будем на досуге слушать. Укладывай «картинки», надо начинать грузиться.

Гарик сосредоточенно занимался своим делом. Оба мешка были наполнены, и он старательно их завязывал. Пэр подошел и приподнял один. В нем что-то звякнуло и хрустнуло одновременно.

— О! Вес есть! Чего накидал сюда?

Гарик, закончив работу, облегченно вздохнул. От усердия у него на лбу выступили капельки пота. Прикурив, он тут же выпустил мощную струю дыма в сторону фрески, на которой Серафим Саровский усмирял дикого медведя.

— Пока Доцент… тьфу, Аспирант наш иконами занимался, я тут по драгмету и прочим делам пробежался. Мне это как-то ближе, — ухмыльнулся Гарик. — В алтаре, на клиросе, или как там его зовут, даже в подклет заглянул. И вот результат, — он, довольный, указал сигаретой в сторону мешков, — чего попалось ценного — всё там. И кадила, и кресты, библии, еще какие-то книжки старинные в серебряных оправах, оклады и чаши серебряные, подсвечников несколько. Поповский мундир парадный, — он опять ухмыльнулся. — В общем, рухляди на два мешка набрал.

Веселость Гарика почему-то не пришлась по душе Пэру.

— Подклет, подклет, — передразнил он раздраженно товарища, — понабрался здесь умных выражений. Чего, грамотный сильно стал?

— Да нет, — несколько удивленно ответил Гарик, — Боря рассказывал — я и запомнил.

— Боря… Тоже мне профессор хренов. Всё, пакуйте иконы, будем грузиться.

Пэр заглянул в каморку. Анастасия Михайловна стояла на коленях перед ликом Спасителя. Молясь, она, казалось, не замечала, что творится вокруг нее. Пэр подхватил один мешок и двинулся к выходу.

— Пэр, — Гарик задержал Старшего, — а ведь в церкви должны быть деньги. Смотри, поп в выходные службу проводил. А в понедельник с утра в Питер укатил. Деньги наверняка собирали. На храм и прочую ерунду. С собой он их вряд ли повез. Я тут полазил в поповской каморке, но ни черта не нашел.

— Думаешь, большая сумма?

— В выходные здесь много народу бывает, с соседних деревень приходят, даже с города приезжают. Свечками торгуют, книжками. Народ крестится, венчается.

— Гм… да, неплохо было бы их разыскать.

— Надо бабку крутить. Не может быть, чтоб она не знала.

— Хорошо, сейчас загрузимся, а потом займемся деньгами.

Пэр глянул на часы. Маленькая стрелка уверенно приближалась к цифре «два». Погода не изменилась к лучшему. Луна была плотно укутана тучами. Сырой, холодный ветер пронизывал насквозь.

Пэр инстинктивно бросил взгляд на кладбище. Там было тихо.

— Мешки в багажник, иконы в салон. Я попробую завести.

Он сидел в кабине, когда растерянный голос Гарика помешал ему вставить ключ зажигания в замок.

— Пэр! Правое заднее спустило.

Луч немецкого фонарика высветил спущенное колесо. Буквально в двух шагах лежал раздавленный ящик, какой обычно служит для транспортировки консервированных овощей. В темноте, при развороте, машина съехала с накатанной дороги и прошлась по густой траве, где и словила колесом злополучный гвоздь. Крепкими русскими выражениями отвели душу. Но запаску все равно пришлось доставать.

Аспиранту поручили, пока шел монтаж, заняться поисками денег.

— Проведи беседу с бабкой. Можешь слегка припугнуть старую. Но в общем-то вежливо обращайся, — проинструктировал Пэр.

Когда тот ушел, Пэр словно сам себе заметил:

— В монтаже все равно не смыслит, так пусть лучше деньги пошмонает, может, и найдет чего.

Борис сразу же направился в комнату священника. Закурив, внимательным взглядом окинул помещение: «М-да, если Гарик не нашел, то мне тем более не повезет. Надо идти бабку раскалывать. Не может быть, чтоб она не знала». Рассудив так, он решительно направился в каморку.

С минуту Борис молча наблюдал, как старушка молилась, затем, почти перешагнув через нее, подошел к стене и решительно сорвал иконку. Повертев в руке, небрежно отшвырнул в угол.

— Конец девятнадцатого, не раньше. Хлам почти современный. Вот что, старая, Богу зубы заговаривать будешь потом, а сейчас колись: где поп деньги держит?

Глаза у Анастасии Михайловны стали неестественно большими. Будто дьявольское наваждение явилось перед нею. Она молча перекрестилась и подняла две потемневшие от времени дощечки. Ударившись о каменный пол, икона раскололась.

— Прости, Господи, неразумное чадо свое, бес попутал мальца. Не чует, что делает, — старушка перекрестилась.

Борис схватил ее за плечо и почти силой усадил на тахту.

— Бабка, хватит дурить, говори конкретно, где поп деньги хранит. По-хорошему тебя спрашиваю.

— Какие такие деньги? Незнамо мне никаких денег. Батюшка про них мне отчет не держал.

Борис не спеша достал сигарету, прикурил и, не церемонясь, выпустил дым Анастасии Михайловне в лицо.

— Врешь, вижу, что врешь.

— Ироды окаянные, церковь святую пограбили, дым поганый понапускали. Нету в вас ни совести, ни веры. Все продали за золото, проклятые. Мало того, что ограбили храм, так им еще и денег подавай. Не получите! — Анастасия Михайловна почувствовала прилив сил. Бодро и решительно она поднялась с тахты. Тряся в воздухе старческой рукой, Анастасия Михайловна атаковала молодого грабителя: — Немедля все верните на место. Все, до последнего крестика. И — на колени, грех свой великий замаливать. Сатанинское племя! Образумьтесь, пока не поздно. Что ты своей цигаркой поганой в святом доме коптишь? Брось немедля! Я тебе говорю, старая женщина!

Анастасия Михайловна закашлялась и замолчала. Ей казалось, что это говорит не она, а кто-то другой, моложе и сильнее ее, тот, кто не боится молодых бандитов.

От неожиданного натиска старой женщины Борис несколько опешил. Сигарета потухла, и он отшвырнул ее. На какое-то время воцарилось молчание. Но ненадолго. Сопротивление старухи вызвало приступ злобы у молодого человека. Глаза его сузились, пухлый подбородок затрясся. Рука не сразу попала в карман, но все же вытащила охотничий нож. Левой рукой Борис схватил старушку за грудки, правой — приставил нож к морщинистой шее. Впопыхах он даже забыл снять с лезвия кожаный чехол.

— Старая кочерга, я перережу твою сгнившую шею, если через минуту деньги не будут у меня. — Недоучившийся искусствовед завалил свою жертву на тахту и стал давить коленом на ребра. Наконец-то он догадался снять чехол, и лезвие блеснуло в глазах Анастасии Михайловны. Страха не было. Старушка шептала слова молитвы, но делать это было все труднее. С каждой секундой усиливалось давление мужского колена. Наступил момент, когда дышать стало невозможно. Казалось, что сердце почти остановилось.

— Там, — прохрипел голос, — там, — трясущаяся рука указала на тумбочку.

Оставив свою жертву, Борис, как зверь, в одном прыжке очутился у заветной тумбы и вывернул из нее металлическую банку. «Ага», — радостно прозвучал его голос, когда перед взором открылись заветные купюры. Было много мелочи. Анастасия Михайловна, тяжело дыша, с трудом приподнялась с тахты. Не хватало воздуха. Хотелось открыть форточку, но ноги не слушались. Она стояла полусогнутая, держась за край тахты. Борис, крепко сжимая банку, злобно уставился на старушку.

— У, старая ведьма. Прибил бы тебя, дуру. У! — Пухлый кулак взметнулся в воздух.

— Ох! — Анастасия Михайловна машинально дернулась в сторону от слишком близко пронесшегося мимо ее лица кулака. Слабые ноги не выдержали. Она упала, ударилась головой о край стола.

Несколько минут Борис молча глядел на распростершееся тело, ожидая, что оно зашевелится, и, кряхтя, бабка начнет подниматься. Но время шло, и смутная догадка стала овладевать им.

Хлопнула входная дверь, в церкви послышались мужские голоса.

— Старая сука, — выдавил из себя бандит. Со страшной силой он нанес удар по безжизненному телу. Носок ботинка наполовину вошел в старое тело. В дверях стоял Пэр. Борис услышал, как у него хрустнула челюсть. — Пэр, я не хотел, так получилось. Я только…

Короткий прямой удар в печень и столь же лаконичный по почке прервали растерянный лепет.

— Ублюдок! Я предупреждал тебя, козла вонючего! — Далее пошли еще более крепкие выражения.

Гарик схватил товарища за руку.

— Ладно, Пэр, хватит, успокойся, потом. Время поджимает.

Аспирант, немного оклемавшись, пытался что-то объяснить, но Пэр не слушал его.

— Заткнись, потом я с тобой разберусь. Сейчас времени нет.

— Надо было бы тело куда-то убрать, — нерешительно заметил Гарик.

— С собой посадим. Как Аспирантову тещу повезем, — огрызнулся Пэр. — Куда ни день — все равно найдут. Ладно, запихните куда-нибудь, но поскорее.

Пэр быстро пересчитал деньги. В банке лежало пять тысяч восемьсот рублей бумажками да рублей триста мелочью. Перевел в «баксы» — получалось около двух-53 сот долларов. «Не густо. Думалось, что больше будет. С бабкой, конечно, хреново получилось, 102-я по старому УК тянет. И все из-за этого чморя». Пэру вспомнился недавний разговор в машине. «А может, он ее специально укокошил? Гляди, рука не дрогнула бабку прибить. Слюнявый ведь, ему только с бабками и воевать. В принципе ведь она не мешала. Раньше утра шуму бы не было. Ну, потом про «ментов» наплела бы. Дескать, были такие, а может, вот такие. А теперь время драгоценное теряем. Колесо это еще подвело. Как говорится, все не слава богу».

Труп укрыли в подклете, в углу, где хранились цемент, краска и прочие стройматериалы.

Гарик и Борис уже сидели в машине, когда Пэр последний раз окинул взглядом церковь. В каморке сторожа мебель была сдвинута со своего привычного места, тахта измята, на полу валялся вдребезги разбитый аппарат. Еще больший беспорядок был в комнате священника, где в поисках денег и драгоценностей все буквально перевернули вверх дном. Печальное зрелище представлял иконостас. Левая его часть была разломана. Обломки тябла валялись на полу вперемешку с разбитыми киотами. Уцелевшая часть иконостаса пугала своими темными, будто выбитыми, глазницами. На побеленных стенах то там, то здесь сиротливо торчали крюки — немые свидетели человеческого греха. Пол был затоптан, заплеван, закидан окурками и жжеными спичками, словно в пивном шалмане.

Пэр выключил свет в каморке и стал гасить недогоревшие свечи. Вдруг он остановился. Ему показалось, что в церкви он не один. Машинально нащупал в кармане пистолет. Огляделся. Незатушенные свечи высветили в полумраке лики святых, Богородицы и, прямо перед ним, лик Спасителя. Они смотрели на него. Вот Серафим Саровский, в которого еще недавно Гарик пустил струю табачного дыма, казалось, слегка отвернув голову от медведя, пристально глядит в его 54 сторону. Пэр отшатнулся. Богородица с младенцем Иисусом, наклонив голову, жалобно смотрит мутными от слез глазами в лицо бандиту. Георгий Победоносец, повергший Змия, грозно сотрясает копьем. Святые Лука, Николай, Матфей глядят на разбитый иконостас и человека, сотворившего это. И тот невольно взглянул на результат своих дел. Снова перед ним лик Спасителя. Его тяжелый и грустный взгляд буквально пригвоздил Пэра к месту. Он почувствовал, как ноги стали наливаться чугуном, тело одеревенело. Ему сделалось жутко. Хотелось закричать, сорваться с места и — скорей в машину. Вместо этого — леденящий и обжигающий одновременно, парализующий мозг взгляд. Стали подкашиваться колени. Еще мгновение — и он бы опустился на них. Тут тишину нарушил какой-то шум. Пэр очнулся от забытья. Выпрямившись, прислушался. Шум доносился из подклета, куда недавно спрятали тело старухи. Вот что-то процокало по полу, послышались какие-то шорохи, возня. Выхватив из кармана пистолет, Пэр стал пятиться к двери. «Бабка жива, — пронеслось у него в голове, — был только обморок, глубокий обморок. Торопились, пульс толком не прощупали. Но все равно надо взглянуть». Немного приободрившись, он уверенно подошел к двери, ведущей в подклет. Открыл ее и стал спускаться. Однако с каждой новой ступенькой его шаги делались все неуверенней, словно он боялся оступиться в полумраке. «А вдруг…» — мелькнула мысль. Рука машинально вытащила пистолет. Осталось повернуть за угол. Пэр ясно услышал, как стучит сердце. То ли от подвальной сырости, то ли от чего другого его стало лихорадить. Наконец, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, он втолкнул себя в подклет. Бабка лежала так же или почти так же, как и полчаса назад. Ему, правда, показалось, что мешки с цементом и банки с краской были раздвинуты по сторонам, как будто трупу стало тесно. На мгновение фонарь потух. Пэр постучал по нему пистолетом. Свет снова появился. Он направил луч на бабку. И отшатнулся. Фонарь выпал из руки и покатился по полу. Не одухотворенное своей добротой и верой, хотя и мертвое лицо, а дикий оскал безгубого рта и пустые глазницы высветил луч. На ощупь Пэр бросился к лестнице. Что-то мягкое попало ему под ногу и кинулось с писком в сторону. Лишь очутившись на улице, он спрятал в карман пистолет и трясущейся рукой достал пачку сигарет.

— Что так долго, хотели уже искать идти, — проворчал Гарик.

Пэр молча глянул на часы. Время было около четырех.

Глава 4

Ребята жгли печку, поэтому в салоне было тепло и уютно. Это приятно расслабляло. Машина медленно, переваливаясь с колеса на колесо по буграм «тракторной» дороги, проплывала мимо частных покосов. Деревня осталась за поворотом. Боря-Аспирант почти сразу задремал, удобно устроившись на заднем сиденье, и даже слегка похрапывал. Пэр и Гарик молча глядели на дорогу, лишь изредка перебрасываясь отдельными фразами. Вскоре выехали на щебенку. Пэр прибавил газу.

— Пал Палыч будет доволен рейсом? — как бы мимоходом задал вопрос Гарик.

— Должен. Считать — не мое ремесло, но, думаю, немало «баксов» сегодня «подкосили». Если наш профессор не соврал, то две-три иконки стоящие. Но там у Палыча и другие оценщики есть, посмотрят. Вон и ты побрякушек два мешка насобирал. Серебро, позолоту он армяшкам сплавит. Золотишко там, какое попадется, камушки — ювелиру своему. Есть у него один жидок на седьмой линии. Что по антиквариату стоящее — тоже по дружкам пихнет. У него по всему бывшему Союзу связи налажены.

— А за труды как?

Пэр ответил не сразу. Затянувшись сигаретой, он сам задал вопрос:

— Ты со мной у Палыча дела делал?

— Делал.

— Был обижен?

— Вроде нет.

— Ну, и сейчас не будешь. Будет тебе нормальный процент. Здесь еще за риск надбавка идет.

— А что скажет он насчет бабки?

— Это моя забота. Вернее, этого козла, — Пэр кивнул головой назад. — Я его брать не хотел. Шеф велел. Кстати, ты его откуда знаешь?

— Лет шесть-семь назад я мелкой торговлей занимался. И с ним тоже работал. Тогда я в Гепе[1] учился, а он — в институте. Потом с армии пришел, встречались иногда. Ну, тары-бары, дел общих не было. Тут у нас с тобой завязка получилась. Весной ты меня шефу представил. Смотрю, и Аспирант вокруг него трется. Палыч его раньше подобрал.

— До вчерашнего дня я знал его только наглядно и много от этого не потерял, — Пэр усмехнулся. — Кличка у него почетная. Он и впрямь учился?

— Его так ребята с Гавани прозвали, когда он в аспирантуру поступил. Год проучился, бросил. Спутался с одной крутой теткой, сам понимаешь, деньги нужны были. Ну, а прозвище так и осталось.

— Ясно, — немного рассеянно пробормотал Пэр.

Разговор как-то сам собой угас. Какие-то мысли, по-видимому, не очень приятные, одолевали Старшего.

— Слушай, Гарик, — неожиданно возобновил разговор Пэр, — ты меня знаешь года два?

— Ну да, наверно.

— Дела были серьезные?

— Были.

— Вспомни, хоть раз я труханул?

— Что ты, Пэр! Мне всегда казалось, что ты из железа сделан.

— Вот. Меня за это самое Пал Палыч и прозвал «Пэром». «Ты, — говорил он мне, — будто английский пэр, выдержан и хладнокровен». Это в Англии особо знатных людей так называют.

— На имя твое смахивает.

— Вроде немного есть. Ну, мне Пэр — так Пэр, как в пословице: «Хоть горшком назови…» Так вот, отвлекись маленько, я ведь в свои тридцать пять немало повидал, сам знаешь. В Афган попал — только девятнадцать исполнилось. Полтора года стрелком на бэтээре откатал. Всего насмотрелся. Пашку-водителя раненого из горящей машины вытаскивал. Сам контужен был. Да и «духов» положил. Сколько положил — не знаю, но что положил — это точно. Даже медальку прицепили на дембель. И потом Петра Владимировича жизнь покрутила. По сто третьей четыре года мотанул. Пять было, да по амнистии вышел. «Чебурека» на тот свет отправил. Потому и кинули в зону.

— Знаю, ты как-то про это уже говорил.

— Вот. У Палыча пока работаю, дел лихих немало было. Кое-какие вместе с тобой проворачивали. А сейчас вот рулю баранку, а на душе как-то тошно, муторно. Вроде предчувствие какое-то дурное или боязнь непонятная. Короче, слушай, что я тебе сейчас расскажу.

Пэр кратко поведал о том, что произошло с ним на кладбище и потом, у церкви. Окончив рассказ, он, немного помедлив, не очень уверенно спросил:

— Что скажешь? Ведь первый раз такая чертовщина приключилась.

Гарик, уже слегка задремавший, зевнул и неопределенно заметил:

— Нервы. Дорога трудная. Погода скотская. Аспирант, конечно, перестарался, да. Но ничего, все нормально будет. Ты только не расслабляйся, плюнь на все.

Пэр хотел было еще что-то сказать, но непредвиденное обстоятельство отвлекло его. Лес неожиданно кончился, дорога шла по лугу, а с левой стороны вдалеке засветились несколько огоньков. Водитель остановил машину.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Пэр, — куда это мы выехали?

Судя по выражению лица, Гарик понимал не больше. Включили дальний свет. Перед самой машиной разлилась огромная лужа, дальний край которой упирался в невысокий подъем, выводящий на шоссе. Не говоря ни слова, оба вышли из машины. И тут же их ноги погрузились в липкое месиво. Матерясь и проклиная грязь, Пэр кое-как выбрался на твердь. Гарику удалось проделать то же самое, но с большим трудом — он зачерпнул ботинком холодной жижи.

— Пэр, мы, наверно, в лесу неправильно свернули. И выехали не перед деревней, а за ней.

— Похоже, так. Что делать будем? Здесь на асфальт не выедем, сядем.

— Конечно. Тут только на вездеходе проедешь. Надо начать разворачиваться. Если удастся. Попробую задним ходом.

Машина ревела и дергалась, словно зверь, попавший в капкан, и не могла выбраться. Попытка следовала за попыткой. Руки и ноги водителя действовали как автоматы, пробуя то задний, то передний ход. Борис, проснувшийся от шума, жалостливо глядел на Пэра, словно ожидая от него чуда. Пробовали толкать. Молодой специалист по иконам то ли от неумения, то ли от излишнего усердия даже свалился в грязь. Пытались подкапывать лопатой, наломали веток, но жидкое месиво тут же сводило результат труда на нет. Наконец все выбились из сил.

— Придется идти в деревню, искать трактор, — на удивление спокойным голосом произнес Пэр, когда они залезли в машину перекурить. — Сейчас время почти полшестого. Скоро народ начнет вставать. Надо постараться за час управиться. Время нас поджимает капитально. Бросим жребий.

Выпало идти Гарику. Пэр дал ему свои сапоги и напоследок заметил:

— Скажи трактористу, что заплатим хорошо. Только сразу выезжайте. — Немного подумав, добавил: — Да лучше трактор ищи. Скажешь, мол, геологи мы, заблудились.

Подождав, пока товарищ выбрался на асфальт, Пэр выключил фары и буркнул, не глядя на Бориса:

— Подремлю часок, если что — буди.

Деревенский народ по большей части встает рано. Ясное дело, почти в каждом дворе мычит, блеет, хрюкает какая-нибудь живность. В начале седьмого уже в каждом втором доме зажигается свет. Гарику повезло, чуть ли не в первом уже дворе он увидел «Беларусь». Мужик был не против подхалтурить. Главное — он не стал особо вникать, кто такие да откуда. На пяти червонцах сошлись. Он только слегка повел бровями, когда Гарик поинтересовался, Карповка это или нет.

— Вестимо, Карповка. В округе километров на десять других деревень нету.

Михалыч, как назвался тракторист, быстро снарядил своего «железного коня» в дорогу. В кабине тот характерный запашок, который Гарик учуял еще при разговоре, стал сочней и навязчивей. Впрочем, это обыденное для раннего деревенского утра явление мало смутило молодого человека. На место прибыли, когда унылое октябрьское утро вступало в свои права. Ночной мрак поредел, посерел, отступая под напором света в лес.

— Ого! Ну, мальцы, хорошо вы сели. Ладно, сейчас «Беларусом» рванем.

Почувствовав конкретное дело, Михалыч оживился. Он съехал метров за десять до спуска и прямо по лугу подъехал к машине. Не с первой попытки, но машину вытянули. Тракторист тут же попросил табачку. Раскуривая со смаком импортную сигарету, он не прочь был поболтать про то, про се. Но Пэр быстро всучил ему в руки деньги и рубанул:

— Благодарим.

Михалыч, не считая, засунул их в грязные штаны.

— Это к месту. Часа через два магазин откроется, надо будет микстурки прикупить, подлечиться. А то вчерась перебрали малость. Ничаво, бывает… — Последнюю фразу он произнес сам для себя — ребята уже сидели в машине.

Подъехав к месту, где пересекались лесные дороги, Пэр уверенно повернул направо и раздраженно заметил:

— Вот здесь надо было свернуть. Зараза, часа два потеряли. Одна надежда, что раньше обеда не всполошатся. Тракторист, конечно, дурак, но было бы хорошо, чтобы он глотку пораньше залил.

— За этим не заржавеет, — усмехнулся Гарик.

Глава 5

Наступивший день обещал быть тем замечательным октябрьским днем, которым так восторгались многие русские поэты. Вместо грозных серо-стальных туч по небу плыли вполне дружелюбные белые облака, сквозь которые то и дело прорывалось солнце. Лес все еще стоял в своем, хоть и изрядно поредевшем, золото-багряном наряде, окутанный легкой дымкой испарений от мокрых деревьев. Слабый ветерок лишь слегка освежал не по-октябрьски теплый воздух. Художник-пейзажист или поэт-лирик несомненно обратили бы внимание на дивные красоты природы. Но, к сожалению, они составляют меньшую часть человечества. Вот и трое молодых людей, мчавшихся на автомобиле «ВАЗ» восьмой модели, казалось, были совершенно равнодушны к окружающей их красоте. Они не были ни художниками, ни поэтами.

У моста через речку Чернушку ненадолго остановились. Пэр осторожно спустился к реке. Вода под стать названию была темно-бурой, почти черной. Пэр махнул форму в мешок, добавил туда несколько увесистых булыжников и отправил все это на дно. Гарик протер стекла и номера. Пэр залил в бак резервную канистру бензина. Поворот на Карповку давно остался позади. Теперь путь лежал на север, домой. Настроение у молодых людей заметно улучшилось. Пэр пытался насвистывать мелодию модного шлягера. Борис возился со своей записной книжкой, ведя какие-то подсчеты. Гарик сосредоточенно рассматривал несвежий номерок «Спид-инфо». Трасса была пустынна, поэтому черная «восьмерка», появившаяся за поворотом, сразу привлекла внимание. Ее водитель, словно заранее поджидавший встречную машину, усиленно замахал руками. Пэр, верный шоферской солидарности, затормозил. Незнакомец, высокий и стройный, выглядел не старше сорока. Черные усы и бакенбарды оттеняли необычную белизну его лица. Его бездонные, иссиня-черные глаза завораживающе глядели на молодых людей. Одет он был в черный кожаный плащ и кепку в серую и черную клетку. На указательном пальце правой руки красовался золотой перстень с огромным бриллиантом. Незнакомец подошел и вежливо поздоровался. Затем, несколько раз извинившись, рассказал о своей беде, а именно: остановившись по нужде, теперь не может завести машину; видать, старенький аккумулятор окончательно «сдох». Может быть, ребята помогут ему.

Пэр кивнул.

Они едва ли протолкали десяток метров, как автомобиль самым великолепным образом завелся. Хозяин черной «восьмерки» обворожительно улыбнулся:

— Большое, большое спасибо. Позвольте мне вас отблагодарить.

Он вытащил из кармана пухлый бумажник. Аспирант, оказавшийся к незнакомцу ближе всех, уже протянул было руку, когда волевой голос Пэра заставил его остановиться:

— Денег не возьмем. Не за что брать. Может, завтра я окажусь на твоем месте. Дорога есть дорога. Так ведь?

— Правда, правда. Я с вами абсолютно согласен. — Человек в черном загадочно улыбнулся: — Такое может случиться. Просто я забыл, что не все еще русские сделались стопроцентными янки.

Незнакомец не спеша достал из кармана пачку «Беломора» и предложил всем. Пэр взял. Остальные отказались.

— Хорошие у вас сигареты «Беломор», — проговорил незнакомец, с наслаждением затягиваясь.

Гарик переглянулся с Пэром. Назвать папиросы сигаретами мог либо начинающий курильщик, либо…

— А вы что, иностранец? — неожиданно спросил Гарик.

Тот усмехнулся.

— Почти. Я — человек мира. — И, считая вопрос исчерпанным, продолжил: — И все же, как мне кажется, я вас отблагодарю. Видите ли, друзья мои, впереди, километрах в пятнадцати, на перекрестке стоит усиленный пост ГАИ. Останавливают каждую машину, досконально проверяют. Этой ночью недалеко отсюда ограбили церковь. Убили старуху-сторожа. Сейчас милиция перекрыла все дороги.

Возникла пауза. Гарик слишком определенно посмотрел на Пэра. Тот почувствовал, как кольнула его гепатитная печень. У Аспиранта вдруг затряслись колени, и он вынужден был опуститься на капот.

— Ну, а мы-то здесь при чем? Нам чего бояться? — наконец выдавил из себя Пэр, взглянув как можно равнодушнее на незнакомца.

На секунду их взгляды встретились. Злая усмешка почудилась ему в этих черных как уголь зрачках. Но может быть, только почудилась, так как дружелюбная улыбка тут же тронула губы обходительного собеседника.

— Нет, зачем же вам бояться, ведь вы, насколько я догадываюсь, честные коммерсанты, везете товар. — Он кивнул в сторону машины. — Но ГАИ на то и ГАИ, чтоб придраться, «на лапу» попросить, ну и прочее. Дело-то ваше, я лишь предупредил.

— Что верно, то верно, с этими шакалами лучше не связываться. — Пэр почти полностью овладел собой. — Но как их объехать?

— Да самим-то вам будет трудновато разобраться. Но мне эти края хорошо известны. Я вам сейчас все расскажу и чертеж набросаю. — Незнакомец достал из кармана записную книжку в черном бархате и ручку «Паркер» и стал объяснять и чертить одновременно. — Километров через семь-восемь по правую руку будет съезд на лесную дорогу. Езжайте по ней, никуда не сворачивайте. Пересечете грунтовую дорогу, справа будет деревня. Вы так и езжайте по лесной до самой развилки. Там свернете на самую крайнюю справа дорогу. Она в конце концов выведет вас снова к грунтовке. Поедете по ней. На втором повороте увидите дорогу, уходящую в лес. Свернете на нее. Ехать придется долго, будет чаща, но как-нибудь продеретесь сквозь нее. Потом дорога пойдет вдоль болота. Оно огромное, в длину тянется на десятки километров. В ширину, правда, всего километра два. Вскоре вы увидите по ту сторону болота деревню Козлиный Брод. К ней гать ведет, вполне проходимая. Кстати, вы там можете продуктами разжиться. Поесть-то чего-нибудь надо вам. В деревне живет мой давнишний приятель, Старым Вольфом его зовут. К нему и обратитесь. А заодно и от меня привет передадите, давненько мы с ним не виделись. Только по гати идите, так не перебраться туда. И аукнуть не успеешь, как трясина засосет. А потом вдоль болота поезжайте. Пока на второй развилке не очутитесь. Направо свернете, немного проедете и попадете на шоссе. Это уже другая область будет. Отсюда напрямую километров сто. Ну, а по лесным дорогам так и все двести выйдет. На шоссе выедете — налево свернете, вскоре поселок будет. Я понятно объясняю?

Пэр утвердительно кивнул:

— Ничего, разберемся.

— Разберетесь. На чертеже я вам все показал. Да, кстати, у вас, наверное, бензина маловато? Так я вам канистрочку подкину. До поселка хватит, а там заправка круглосуточно работает.

— Да, бензин бы не помешал.

— Нет проблем. — Незнакомец достал из багажника канистру и поставил перед Гариком. — Берите, берите, мне столько не надо.

Пэр протянул деньги, на что человек в черном только усмехнулся:

— Сейчас я ничего не возьму, это, как вы говорите, «помощь», а дорога есть дорога. Может, еще представится случай рассчитаться. Ну, а теперь мне пора. Извините, тороплюсь.

Гарик на секунду задержал незнакомца:

— От кого привет-то в деревне передать? Приятелю вашему.

— А, правильно, я и забыл представиться. Ну, — незнакомец почему-то почесал за ухом, — скажите, что встретили по дороге Анатаса, помогли ему, стало быть, он и передает привет. Запомнили? Анатас. Ну, господа, до свидания, — последнее слово Анатас выделил ударением.

Пэру почудилась ледяная, словно дьявольская, усмешка в глазах незнакомца, когда тот садился в машину. «Восьмерка» с тонированными стеклами рванула с места так, что черный глянец машины на мгновение слился с клубами сизо-черного дыма.

— Ну, дает! — зачарованно глядя вслед, произнес Гарик.

— Что скажете? — спросил Пэр, разглядывая оставленный ему чертеж. От бумаги шел пряный запах, напоминающий перечный.

— Подозрительный тип, — проворчал Борис, — какой-то местный клоун. Лапши нам понакидал на уши. А бриллиант у него точно фальшивый. Настоящий просто не может быть таких размеров.

— Да-да, — тут же съязвил Гарик. — Только у этого «циркача» от баксов бумажник лопается и ручка — золотой «Паркер».

— А ты что, на зуб его ручку пробовал? И в кошельке неизвестно еще, что за валюта лежит. Может, монгольские тугрики. — Аспирант заржал, как конь. — Скорее всего, этот Анатас, или как там его, «восьмерку» спионерил, а нас специально на партизанские тропы спроваживает. Может, там впереди и «шакалов» нет. А мы будем полдня лишних кружить по лесам и болотам.

Гарик хотел что-то возразить, но Пэр, похоже, уже принял решение.

— Главное, что он про церковь знает. Этим все сказано. Непонятно только, как они так быстро пронюхали? Хоть убей, не пойму. А вы тут, как пацаны, про чужие баксы спорите. Тут когти надо рвать, и чем быстрей, тем лучше. Странно, что он за бензин не взял. Может, и впрямь крутой мужик. Ладно, сделаем так: тормознем пару машин, а там и решим. Все, поехали.

Незнакомец не соврал. Встречные водители подтвердили его слова. Поэтому, когда подъехали к указанному на чертеже месту, Пэр без колебаний повернул направо. Заросли черемухи, ольхи, березняка живой стеной тянулись вдоль колеи, когда-то пробитой тракторами. Во многих местах время почти заровняло глубокие следы трактора. Высокая пожухлая трава, видно, нечасто в этом году приминалась колесами.

Глава 6

Было уже заполдень, когда миновали вторую развилку, съехав с грунтовой дороги опять на лесную.

— Скоро выедем к болоту, — заметил Гарик.

Чертеж лежал у него на коленях, и он внимательно отмечал все развилки и повороты.

— Скорей бы, жрать сильно хочется. Аж живот сводит. — В подтверждение своих слов Борис сильно икнул. — А ведь говорил, что надо булок прикупить да лимонаду. А вы: «Некогда, некогда, обедать дома будем». Надо было…

— Не ной, как баба, не подохнешь, — недовольно проворчал Пэр, — подумаешь, жирку немного скинешь. Это на пользу пойдет.

— Да, на пользу, — забубнил Борис. — В следующий раз, когда…

— Следующего раза не будет. Я с тобой на дело больше не пойду. Фамеди[2], — сказал как отрезал Старший.

Аспирант обиженно закусил губу и снова занялся своим блокнотом. Впрочем, разговор все равно бы прервался. Дорога становилась труднее и труднее буквально с каждой новой сотней метров. Временами казалось, что дороги нет вовсе, а машина продирается через чащу напролом, находя более широкий проход между деревьями. Огромные развесистые ели создавали неприятный полумрак, уродливые березы совершенно не походили на своих стройных и веселых подружек из рощ и перелесков. Их короткие и толстые стволы принимали порой самые причудливые очертания. Воздух был наполнен затхлой, как невесело пошутил Борис, замогильной сыростью. Несколько раз пришлось останавливать машину и вылезать всем троим — убирать загромождающие путь стволы мертвых деревьев. Когда машину остановили в третий или четвертый раз, Гарик сплюнул и выругался:

— Вот, черт, куда нас занесло! Я такого леса еще не видел. Здесь не то что леший, а сам дьявол обитает.

Жуткий леденящий душу звук — может, рев зверя, а может, резонирующий эхом порыв ветра — долетел откуда-то из глубины чащи. Гарик с Борисом испуганно переглянулись и замерли. У Пэра, уже слышавшего нечто подобное ночью, хрустнула челюсть. Сохраняя хладнокровие, он один откинул ствол поваленного дерева. Борис, бледный как полотно, пытался пошутить:

— Вот, Гарик вспомнил про дьявола — он и дал о себе знать. А голосок-то у него не очень музыкальный!

Его юмора никто не поддержал, Пэр лишь почему-то вполголоса выругался.

Наконец чаща стала редеть. Могучие деревья словно бы расступились по сторонам, и взору молодых людей открылась равнина, окаймленная с противоположной стороны лесом. Дорога поворачивала налево и вела вдоль края болота, отделенная от него лишь зарослями невысокого кустарника. По другую ее сторону неприступной стеной высился лес. В ширину болото и впрямь было километра два, не больше, о длине его можно было только догадываться. Пэр прибавил газу, дорога здесь была получше.

Прошло совсем немного времени, и Гарик заметил на противоположной стороне крыши домов. Кустарник в этом месте был совсем редкий. Болото просматривалось хорошо. Вдруг Гарик подал команду:

— Тормози, вот она — гать.

Они стояли на самой границе густого леса и огромного серо-желто-бурого поля. Поля, образованного непроходимой топью. Полное безмолвие царило над этой мрачной равниной. Ни порыв ветра, ни крик птицы, ни стук дятла, ни треск ветки — ни один привычный лесной звук не нарушал мертвецки-сонного покоя природы. Но болото жило. Время от времени тишину нарушало почти человеческое «ойканье» — на поверхность выходил болотный газ. Болото смердело, наполняя воздух своей дурманящей гнилью.

В этом месте болото сужалось. Отсюда хорошо виднелись не только дома, но и отдельные надворные постройки, часть деревенской околицы. Гать была неширокой — не больше двух метров. Видно было, что проложили ее очень давно. Сквозь толстый слой мха и прочей болотной растительности лишь кое-где проглядывали черные склизкие бревна.

Гарик со всего разгона прыгнул на настил, который от его веса качнулся и слегка ушел вниз. Ботинки оказались в мутной жиже. Выбравшись на твердь, он покачал головой:

— Да, без сапог будет грустно…

— Говорил ведь, сапоги надеть, а вы как на дискотеку вырядились, — проворчал Пэр. — Ладно, ты за поездку уж раза два ноги мочил, останешься с машиной. А мы в деревню пойдем этого старого Вольфа или Волка, как там его, искать.

— «Вольф» — волк по-немецки, — уточнил Борис.

— Как-нибудь пройдем потихоньку. Надо только слеги вырубить.

Взяв топор, Пэр быстро вырубил две ольховые жерди метра по три длиной.

— Часа за полтора-два обернемся. — Немного подумав, Пэр протянул Гарику свою «пушку». — На, все-таки один остаешься.

Выкурили по сигарете. Старший первым ступил на гать. Сделав несколько шагов, он обернулся:

— Борис, ступай след в след и интервал держи метра два. Ну, Гарик, пока. Скоро приедем.

Гарик постоял немного, посмотрел, как его товарищи медленно двигаются по незнакомому им пути, и отправился в машину досыпать.

Пройдя примерно половину пути, Пэр остановился и отдышался. Аспирант давно уже пыхтел ему в затылок, словно паровоз. Дорога оказалась труднее, чем они предполагали. Гать в некоторых местах была разрушена. Кое-где бревна настолько прогнили, что нога ступившего превращала их в прах. Это были опасные ловушки. В одну из таких Пэр угодил, провалившись по колено. Болотная жижа теперь противно чавкала в его сапоге. У Бориса ноги уже давно были мокрые, его ботинки и низ штанин приобрели зелено-бурую от тины окраску. Первые свои шаги по настилу он делал довольно уверенно и не очень-то соблюдая дистанцию, словно ему было неудобно идти сзади, да еще метрах в двух-трех. Но вскоре он поскользнулся на склизком бревне и упал, довольно сильно ударившись коленом. Теперь, мокрый, побитый, уставший, он понуро, почти машинально шел за Старшим. Решили минут пять передохнуть. Пэр опустил слегу в топь. Она легко, без всякого усилия, больше чем наполовину погрузилась в трясину. Пришлось приложить немало сил, чтобы вытащить палку. Совсем близко раздалось громкое «ойканье». От неожиданности Борис так вздрогнул своим массивным телом, что качнулся настил. Пэр усмехнулся:

— Не бойся. Газ болотный выходит. Где-то недалеко от нас прорвался.

Несколько минут молча постояли. Болотный смрад не очень-то располагал к длительным перекурам. Пэр несколько раз чихнул и решительно двинулся вперед.

Борис неуверенным голосом окликнул его:

— Пэр! Пэр! Погоди пять минут. Я хочу с тобой поговорить. Мне просто необходимо с тобой поговорить.

Ведущий, не оборачиваясь, пожал плечами и коротко ответил:

— Говори на ходу. Стоять некогда.

— С бабкой ночью хреново получилось, я понимаю. Проблемы лишние, времени потеряли до черта. Гм! Смешно сказать, деньги те того не стоили. Сотни две «баксов» едва наберется. Но пойми, я ведь не хотел ее убивать. Особого и насилия-то не было. Ну, слегка переборщил, не рассчитал ее возможности. За то и хочу извиниться. Сам понимаешь — любой может ошибиться, работа такая.

Пэр остановился, обернулся и молча глянул в глаза говорившему. Под его тяжелым недобрым взглядом Борис на мгновение осекся. Возможно, он даже пожалел, что завел этот разговор. Но отступать было поздно. К тому же Пэр ничего не сказал, а лишь как-то странно дернул плечами. Борис сменил темп речи, заговорив быстро, почти затараторив:

— Я ведь искренне говорю, что не хотел этого. А что в машине тогда базар возник, так это так, бравировал перед тобой. Еще бы, мужик ты авторитетный. Тебя и Палыч уважает. Ценит, насколько я знаю. Да шут с ней, с бабкой, ей, может, и жить оставалось год-другой. Невелика потеря для России. Зато она сразу, как учит христианская религия, в рай попадет. Во радости на небесах будет, ангелочки воспоют. Да у тебя и самого опыт немалый есть, как в рай отправлять. Только в другой, мусульманский.

Борис захохотал, широко раскрыв рот, словно приглашая поддержать его шутку. Смех быстро оборвался, перейдя в хриплый кашель. Должно быть, легкие зачерпнули слишком большую порцию болотных испарений.

Пэр обернулся так стремительно, что гать закачалась. Борису, не ожидавшему этого, пришлось даже забалансировать рукой, сжимавшей слегу. Пэр глядел на своего компаньона так, будто видел его впервые.

Челюсть не хрустнула, а лишь на секунду открылась, будто для глубокого вздоха. Наконец он заговорил, медленно чеканя каждое слово, каждый предлог, словно боясь сбиться:

— Ну ты, приятель, гниль! Вот тебя точно к чертям на тот свет отправил бы. Ты меня с собой не равняй. Я товарищей своих огнем прикрывал, когда ты у мамки на мороженое копеечки сшибал. Впрочем, может, у тебя была не мать, а мачеха. А может, ты сам по себе уродом народился. Ишь, какой — культурный, грамотный, религию знает, в иконках разбирается. Чмо ты, которое в этом болоте надо утопить без жалости. Ясно? А если на срок мой киваешь, так знай: «Черного» я убил за бабу, русскую бабу-дуру. Да, дуру, и шлюху к тому же. Она того не стоила. Она вообще мало стоила, долларов двадцать, не больше. А он потом ко мне по ночам приходил. Несколько раз. И все пальцем грозил и повторял так: «Ты, Петр, не прав был, совсем не прав был». А ты, ты…

Пэр не договорил. Взгляд, полный омерзения и чего-то еще — то ли нехорошей жалости, то ли непонимания, — словно докончил фразу. Повернувшись, он молча пошел вперед.

Борис какое-то время стоял, тупо уставившись широко раскрытыми глазами в спину удаляющегося Пэра. Наконец, выругавшись, побрел за Старшим.

Гать выводила почти к самой деревенской околице. Молодые люди, почувствовав под ногами землю и немного отдышавшись, попытались сориентироваться. Деревня была небольшая — десятка полтора дворов. Дома, начинавшиеся метров за двести от болота, двумя неправильными шеренгами уходили к лесу. Это были рубленые избы с почерневшим от времени шифером на крышах. Лишь одна изба, особенно отмеченная безжалостными годами, приютилась у самого болота. Несколько озадачивало отсутствие каких-либо признаков жизни. Не было видно ни одного человека, ни одного дымка. Не слышно было и обычных деревенских звуков: лая собаки, стука топора.

Пэр и Гарик еще озирались по сторонам, когда их окликнули. Высокий мужчина в серой фуфайке и такой же кепке махал им рукой. Он стоял шагах в тридцати от ближайшей избы, той, что находилась почти у самого болота. На вид ему было к семидесяти: некогда смолистая борода теперь сильно поседела, по форме она немного напоминала козлиную. Широкая улыбка обнажила не по-стариковски крепкие зубы.

— Чего изволите, гости Заболотные? Слышу, как машина подъехала, ну, думаю, сейчас кто-то через гать пойдет к нам. Так и есть. Теперь нас оттуда нечасто навещают.

Пэр и Борис переглянулись: «Откуда он взялся? Только что возле дома никого не было». Тем не менее они решительно двинулись навстречу незнакомцу. Поздоровавшись, Пэр сразу перевел разговор на интересовавшую их тему.

— Есть такой в деревне Вольф. Вот он, перед вами стоит. А какое у вас к нему дело? — Вопрос прозвучал несколько настороженно.

— Мы геологи, проводим съемку местности по ту сторону болота. Вчера вот оторвались от основного отряда, заблудились. Ночевали в машине. Утром случайно встретились с Анатасом, помогли ему, а он посоветовал вас найти, чтоб еды немного прикупить. С вечера ведь ничего не ели. А потом нам опять своих искать, на базу выходить. — Пэр врал довольно складно. По крайней мере, ему самому так казалось.

— Ууу! — Вольф всплеснул руками. — Раз Анатас вас прислал, так, конечно, гости желанные. Зайдем в избу, соберем что есть. Да, давненько я не видел Анатаса. Поди, все по свету мотается, все людям помогает. Хоть бы меня когда навестил, проведал старого приятеля.

Считая, что вопрос решен, старый Вольф повернулся и пошел к дому. Молодые люди не спеша последовали за ним.

Покосившаяся на один бок, с маленькими оконцами, слегка белевшими на фоне почерневших бревен, изба не очень-то приветливо встречала гостей. Двора как такового не было, не было и забора, и столь обычной в деревне собачьей конуры. К дому примыкало лишь тоже рубленое и тоже почерневшее от времени строение — то ли баня, то ли хлев. Дальше виднелись, в достаточно запущенном состоянии, сад и огород. Осторожно становясь на полусгнившие ступеньки, гости вошли в темные сени, а через секунду очутились в небольшой комнате.

— Сидайте! — распорядился дед, указав рукой на лавку.

Сам же он, взяв у Пэра большой пакет с пластмассовыми ручками, вышел. Изнутри изба выглядела такой же печальной, хотя беспорядка не было. Стены и потолок покрывали грязные и полинявшие от времени обои. Штукатурка на печи потемнела и местами отвалилась. Мебель, состоящая из стола, пары табуреток, широкой лавки да, наверное, еще дореволюционного комода, была под стать избе — серой и невзрачной. Бросалась в глаза и непривычная для деревни пустота стен — ни фотографий, ни репродукций, не было и иконы. Затхлый, отдающий погребом воздух, дополнял нерадостную обстановку.

Хозяин вернулся довольно быстро.

— Вот, друзья мои молодые, собрал вам деревенского кушанья. Не знаю, устроит ли такое. Тут, — сказал он, протягивая пакет, — картошка, хлебушек черный и сала кусок.

— Отлично. — Пэр на мгновение представил вкус жирного пахучего бутерброда. — Еще бы молочка немного да чеснока головку. Мы заплатим, отец, не волнуйся.

Дед пристально поглядел на него, усмехнулся.

— Чеснока не выращиваем, коров не держим. А ежели хотите, так напитку вам бутыль налью, своего, по старинному рецепту приготовленного. Денег мне ваших не надобно. Есть их не станешь, на стенку я их тоже не клею.

— Ну, как знаешь, спасибо тогда тебе. Напиток возьмем твой, конечно, запить-то надо угощенье.

— А что, мальцы, может, по стаканчику и тут пропустим? Да на зуб чего покладем?

— Нас товарищ в машине ждет, обещали скоро вернуться.

— А вы и вернетесь скоро, чай не пировать будем.

Молодые люди переглянулись. Пэру стал неприятен просящий взгляд Аспиранта, и, чувствуя в глубине души какое-то предательство по отношению к Гарику, он согласился. Мигом на столе появилась вареная картошка, хлеб, сало и огурцы. Вольф с удовольствием разлил по стаканам зеленовато-желтую жидкость. Выпили. На вкус напиток казался приятным и некрепким. Пэр уловил яблочный запах и аромат каких-то трав. Некоторое время гости молча поглощали деревенский обед. Выпитый на пустой желудок напиток слегка запьянил. Борис первым нарушил молчание:

— Ну, дед, благодатный у тебя напиток, настоящий эликсир здоровья.

— Да-да, этот напиток настоян по старинным рецептам на травах. Такого вы нигде больше не попробуете. И полезен очень, — Вольф весело подмигнул.

Пэр сдержанно тоже поблагодарил хозяина за угощение. Выпили еще по половинке. Аспирант почувствовал, как легкий туман застилает его глаза. Ему захотелось что-нибудь сказать. Немного заплетающимся языком он начал говорить о прелестях деревенской жизни. Еще бы — чистый воздух, тишина, физический труд. В хлеву коровка мычит, поросенок хрюкает. Просто рай на земле. Наконец он с серьезным видом встал из-за стола и предложил выпить за российскую деревню. Вольф охотно согласился. Пока он наливал, Пэр несильно стукнул своего компаньона по ноге и выразительно кивнул головой на дверь. Тот, уже изрядно окосевший, предпочел сделать вид, что не понял намека. Он еще подложил себе картошечки, сделал очередной бутерброд с салом и попытался навязать хозяину новую тему разговора:

— Послушай, дед, а почему тебя Вольфом зовут? Ты что — немец?

Вольф сначала закашлялся, потом насупился, при этом подбородок у него вытянулся и сделался похожим на волчий. Немного помолчав, он ответил:

— Никакой я не немец. Нет. Хотя в Германии бывал, и не раз. А имя… какое дали, такое и ношу. Чем оно плохое? — На мгновение его рот криво усмехнулся.

Наконец Пэр решительно поднялся из-за стола.

— Спасибо, хозяин, но нам пора. Гарик ждет.

Дед не забыл положить обещанную бутыль в пакет. Он проводил своих гостей до самой гати и дружелюбно попрощался:

— Спасибо вам, что в гости пришли, не побрезговали нашим деревенским угощением. Приходите еще, не стесняйтесь. Ну, идите. — Простившись, дед, не оборачиваясь, упругой походкой зашагал к дому.

Пока молодые люди угощались, погода несколько изменилась. Поддувал северный ветерок. Небо стало затягиваться свинцовыми тучами. Сделалось прохладней. Пэр, взяв слегу, первым решительно вступил на гать. Шли молча. Борис попытался завести разговор на какую-то отвлеченную тему, но Старший не поддержал. Хозяйская бражка, похоже, оказалась с замедленным действием. А может, ее действие усугубил ядовитый болотный газ. Приятная легкость от несильного опьянения довольно скоро сменилась дурманящей тяжестью, отупляющей, как после нескольких бутылок крепкого пива. Чтобы немного развеяться и взбодриться, Пэр стал насвистывать мелодии разных популярных шлягеров. Не имея особого музыкального слуха, ему удалось достаточно правдоподобно воспроизвести добрынинскую мелодию. Улыбка, немного самодовольная, скользнула по его губам.

Неожиданно налетел сильный порыв ветра. Мгновение спустя из-за спины донеслось крепкое русское выражение и легкий всплеск воды. Пэр обернулся и остолбенел. Высокое кожаное кепи Бориса было отнесено ветром на приличное от гати расстояние. Его самого на настиле уже не было. Правая нога стояла на пне, а левая, которую он только что вытащил из мутной жижи, балансировала в воздухе. Наконец, черпнув еще раз левой ногой воду, он кое-как пристроил ее на полусгнивший пень. Слега оказалась намного короче, чем надо было. Борис стал готовиться к новому прыжку.

— Стой! — Голос Пэра зазвучал так, будто он находился на плацу. — Назад! Живо на гать выбирайся!

Борис кое-как развернулся на пеньке. Глупая улыбка появилась на его лице. Видать, хмель возымел на него сильное действие.

— Я сейчас, только шапочку свою достану. Обожди пять минут. Айн момент.

— Брось свою кепку, дурак, и выбирайся на бревна. Тебе она что, дороже жизни? Или денег жалко на новую? Так я тебе со своей доли куплю. Вылазь живее!

— Нет, Пэр, кепи я должен достать. Кепи-то дорогое, мне его Лерка подарила. Подарок хороший, и девчонка она ничего. Я еще подумаю, но, может быть, из подружек и переведу ее в невесты. — Борис как-то деланно рассмеялся. — А ты говоришь «брось». Из принципа не брошу. Пока не достану — не вылезу из этого чертова болота, сатана меня бери!

Тяжелейший вздох, словно стон, пронесся над долиной. Видать, где-то в одном месте скопилось много газа, и теперь он прорвался наружу. На какое-то время Пэр замешкался, соображая, как повлиять на своего компаньона. Тем временем Борис еще переместился на метр — полтора ближе к заветной цели, удачно приземлившись на кочку, которая лишь подмялась под ним. Слеги все равно не хватало. Борис стал готовиться к новому прыжку. Пэра будто бы сковала какая-то сила. Он больше не пытался кричать, а завороженно, с необъяснимым интересом смотрел на происходящее. Борис пошарил палкой, ища твердую основу для нового прыжка. Похоже было, он что-то нашел, потому что, подумав немного, прыгнул.

Пэр не сразу понял, что произошло, а когда понял, почувствовал, как на голове зашевелились волосы. То ли Аспирант не допрыгнул каких-то сантиметров, то ли твердь оказалась призрачной, но его ноги ниже колен завязли в трясине. Самоуверенная улыбка мелькнула на его лице:

— Ерунда, кепи стоит сухих ног!

Уверенный, что твердь где-то рядом, он стал тыкать слегой куда попало. Мутная жижа быстро подступила почти к самому его округлому заду, а палка все не могла ни во что опереться. Наконец она ушла в трясину — у Бориса уже не было возможности ее достать. И вот тут страшный от испуга вопль «Помогите!» огласил болото. Пэр вышел из оцепенения тогда, когда Аспирант еще пытался шутить. Он действовал: стоя на пне, на котором еще недавно балансировал Борис, упорно искал кочку, ту кочку, с которой тот совершил свой последний прыжок. Трясущимися руками он втыкал жердь в болотную тину, матерился, кричал, подбадривая погибающего:

— Держись, братишка, держись! Руки раскинь! Я сейчас, сейчас!

Проклятая кочка словно испарилась. Трясина втянула в себя уже больше половины человеческого тела. Борис больше не кричал, не стонал. Слезы текли по его лицу, рот жадно, словно стараясь запасти впрок, втягивал гнилой воздух. До Пэра, словно во сне, донесся последний шепот:

— Не хочу… Помогите… Пэр… Мама… Помо-о-о…

Кончилось все вдруг. Еще мгновение назад дергающаяся голова с невероятно большими от ужаса глазами — и огромный пузырь, круги от которого докатились до черного кепи. Шок ужаса необычайно силен и быстро проходит. На смену ему идет, как правило, неосознанная и длительная боязнь. Подобное сейчас происходило и с Пэром. Каждая секунда происходившей в каких-то трех метрах от него гибели Бориса была вполне осязаемой, ужасной и — понятной. Теперь его охватывал страх, у которого вроде бы уже не было причины. Слегка пошатываясь, не глядя под ноги, он почти бегом устремился к берегу. Вдруг ему почудилось, что за ним по гати идет кто-то еще. Пэр резко остановился и даже изготовил для удара пакет с провизией, чудом не забытый. Никого не было. Ни водяной, ни леший его не догоняли, не было и человека.

— Ух! — Его тело передернуло словно от электрического разряда. — Быстрей отсюда! — скомандовал он себе.

Гарик, закрывшись изнутри, преспокойно спал. Выйдя из машины, еще заспанный, он первым делом уставился на пакет, радующий своей полнотой.

— Вижу, неплохо сходили. А где наш ученый друг? Где-нибудь справляет естественную надобность?

Пэр серьезно посмотрел на своего товарища.

— Никаких надобностей ему больше справлять не придется. Если только на дне болота.

— К-как, на дне б-болота? — Гарик даже стал заикаться. — Ничего не пойму, объясни толком.

Пэр коротко обо всем рассказал.

— Чушь какая-то, не может быть. Что, прям так и полез за своей кепкой в болото и утонул?

— Может. А то, что крыша у него в тот момент съехала, — это точно.

Вдруг Гарика словно осенило:

— А может, ты его за базар отлупил на том берегу, вот он и слинял? Или… — говоривший пристально посмотрел на приятеля, — или того… «бахнул» по дороге? Скажи честно. Что я, пацан? Я…

Пэр зло глянул на него:

— Дурак, ну, дурак. Я думал, у тебя мозгов больше в голове. Или я такой псих, что за его дешевый понт перо ему в бок всажу? Это тебе не кабана заколоть.

Гарик подошел и протянул руку:

— Извини. Не подумавши ляпнул. Извини.

— Ладно, — Пэр устало присел на пенек, — чертовы нервы. Столько всего — голова идет кругом. Достань бутылку из пакета, хлебнем вольфовской бражки. Заодно и его помянем. Там сало есть, отрежь себе кусок. Картошку потом сварим. Мне у этого болота не то что есть — в сортир сходить противно.

Гарик оценил напиток положительно:

— Ничего, пить можно. Лишь бы потом живот не болел. Чуть-чуть слабоват, конечно.

Пэр невесело усмехнулся:

— Ничего, еще ударит в голову. Одному уже дало. Кстати, родственники у него есть какие? Мать?

— Мать в области где-то живет. Точно не знаю, где. Есть у меня телефон его подружки, Лерки. Может, она знает. Если он не трепал языком, то чуть ли не жениться на ней собирался. Я ее видел раза два, ничего девчонка. В фирме какой-то бухгалтером работает. Не так давно у меня с ним дельце маленькое было, так он телефон ее оставил, дескать, там сейчас и обитаю.

— Надо сообщить обязательно, пусть на мать выйдет.

— Хорошо, и версию придумаем соответствующую.

— Понятно, не правду же рассказывать.

Хлебнули еще по чуть-чуть. Молча закурили. Пэр, уставившись в землю, о чем-то задумался. Взгляд Гарика устремился на болото. Серо-желтая равнина, грозная в своем вековом покое, была безразлична к человеческим чувствам и надобностям. Стояла все та же мертвая тишина. Лишь несильный ветерок, словно торопясь проскочить это печальное место, время от времени волной набегал на заросли березняка и ольхи. Вдруг Гарик заморгал глазами, вскочил, тронул товарища за плечо и в одно мгновение очутился возле самой гати. Вглядываясь, он что-то пытался разглядеть на болоте. Затем смачно выматерился и подошел к машине.

— Пэр, надо сматывать отсюда побыстрее. Точно, болотный газ на мозги давит. Курю, задумался, глядя на болото, вдруг чудится, что кто-то идет по гати. И то приближается, то стоит на месте. Один момент мне показалось, что рукой даже машет. Не пойму, вроде и выпили по чуть-чуть. А ведь там никого нет, правда?

Пэр неторопливо, как-то даже с опаской, подошел к гати и тут же вернулся обратно.

— Никого. Ехать надо.

Глава 7

Ехали уже с полчаса. Дорога пошла совсем ненаезженная. То и дело приходилось подминать под себя молодой кустарник. Болото немного отодвинулось в сторону, но его зловещая гладь то и дело выныривала сквозь редкую приболотную растительность.

— За это время проехали меньше пятнадцати километров. Болоту этому чертовому конца не видно. А бензина совсем мало остается, — сообщил Пэр.

Гарик развернул чертеж.

— Вскоре должна быть развилка. Одна дорога пойдет дальше, вдоль болота, другая — влево куда-то. Сворачивать нам не надо, так и поедем. Болото кончится, поедем лесом. А там, насколько я понимаю, и до шоссе близко. По чертежу выходит — пятая часть пути нам остается. — Гарик еще раз внимательно заглянул в листок. — Да, пятая, может быть, даже меньше.

— Добро, если так. До темноты желательно выбраться из леса. Сейчас почти три часа.

— Пэр, до развилки доедем, может, костерчик по-быстрому соорудим? А то кишки от голода заворачиваются.

Старший утвердительно кивнул.

Развилка оказалась ближе, чем предполагали. Уходящая влево дорога почти ничем не отличалась от той, по которой предстояло продолжить путь. Она также заросла травой и кустарником. Колея едва угадывалась.

— По этим дорогам года два никто не ездил, а может, и больше. Вот тебе и русские джунгли. Тут можно ралли устраивать покруче, чем «Париж — Дакар». Правда, Пэр?

Тот нехотя буркнул:

— Можно.

Гарик готов был уже заняться костром, но, повернувшись направо, он сквозь редколесье увидел хорошо ему знакомую серо-желто-бурую равнину. Откинув в сторону сухие ветки, он решительно подошел к машине.

— Нет, Пэр, давай отсюда хоть на километр отъедем. Здесь кусок в горло не полезет.

Свернули и немного проехали вперед. Расположились на пригорке, окруженном вековыми елями и березами. Сырость чувствовалась и здесь, но не было тошнотворного смрада. Главное — лес напрочь скрыл мерзкое болото.

Гарик быстро наломал сухостоя и выломал две рогатины. Пэр вылил в старое ведро воду, что всегда возил с собой в пластмассовой бутылке. Высыпал картошку. Потом вытряхнул из канистры последние капли бензина, чиркнул зажигалкой. Пламя весело заиграло, пожирая сухие дрова.

Вода закипала долго, приходилось ждать. Гарик снова пошел за дровами. Старший, полулежа, задумчиво глядел, как неровные языки пламени мгновенно уничтожали то, что годами росло, зеленело, старилось и сохло под солнцем, а теперь, благодаря человеку, превращалось в пыль. Вскоре он задремал.

Гарик разбудил товарища, когда все было готово. Допив остатки браги, оба с жадностью принялись за еду. Пэр почти не отставал от друга — сон пробудил в нем волчий аппетит. Но что-то было ненормальное в том, как он ел: руки машинально чистили картошку, кидали ее в рот, потом следом кидали туда хлеб и сало. Иногда руки ошибались, и все это падало на газету. Взгляд его застыл на ближайшей ели. Гарик не сразу обратил внимание на странное поведение Пэра.

— О чем задумался? Или еще не проснулся?

Пэр как-то странно посмотрел на приятеля, потом слегка провел рукой по воздуху и сказал:

— Не мешай, погоди. Сейчас туман пройдет, все тебе расскажу. Я каждое слово его запомнил, даже запах.

— Чей запах?

— Да этого… как его… Анатаса. Он сейчас сюда приходил.

Теперь уже Гарик удивленно посмотрел на друга.

— Понимаешь, — продолжал Пэр быстро, словно опасаясь, что его попробуют перебить, — я лежал у костра, на пламя смотрел, подремывать начал. Сквозь дремоту мне мечтается: вот приедем домой, возьму бутылочку хорошего коньяка, конфет дорогих — и к Ленке. Она стол соберет, музыку включит. В общем, все как положено. Ленка для меня — всё. Сам знаешь. Так я никогда и никого не любил. Понимаешь, красивая, милая, хозяйка отменная, и какая-то надежность в ней ощущается. Короче говоря, это — мой тыл. Я ее люблю, охраняю. Да, пожалуй, без нее теперь и жить не смогу.

— Знаю, Пэр, ты ведь про нее мне много рассказывал.

— Вот. Вдруг слышу — я еще не спал, — кто-то рядом со мной стоит и смеется. А на меня лень такая навалилась, даже глаза открывать не хочется. Неизвестный посмеялся, а потом очень знакомым голосом говорит: «Домой торопишься? Ну-ну. Борис ваш тоже торопился. Уже и барыш подсчитывал. Век его поганенькой душонке маяться. Даже крест поставить будет некуда». И опять хохот, только уже не веселый, а такой, что мороз пробирает.

Я хотел спросить что-то, хотя бы глаза открыть, увидеть говорящего — и не могу. Сначала не хотел, а теперь не могу. Он закончил смеяться, подошел ко мне, наклонился. До сих пор его запах чувствую, запах перца горького. Говорит: «Это я его забрал от вас. Я так захотел — и он утонул. Не за ноги я его, конечно, втянул в трясину. Сам, дурак, к тому же еще и окривевший от самогона, полез за кепкой. Небольшое внушение, простенький трюк с кочкой — и нет вашего Бори на белом свете. Одним Аспирантом сделалось меньше». Опять жуткий смех. Не догадываешься, кто это был? Анатас. — Пэр прервал свой рассказ.

Вместо ответа Гарик подскочил, приложил свою ладонь к его лбу и тут же затрещал как пулемет:

— У тебя, наверное, температура, точно, газа болотного надышался да ноги промочил. Лоб весь горит. Я думаю, что за бред ты несешь, неужели крыша поехала? Машину-то сможешь вести?

Пэр с силой оттолкнул своего товарища. Тот едва устоял на ногах. Пэр и сам ощущал жар в теле, чувствовал, как глаза его лихорадочно блестят. Не давая Гарику опомниться после толчка, он схватил его за плечи и силой усадил на траву.

— Сиди и молчи, дурень, Со мной все в порядке. Тебе бы такое привиделось, не так бы лоб запылал. Слушай дальше. Чувствую, как он обошел вокруг меня, и вернулся на прежнее место. Мне страшно сделалось. Думаю, со спины хочет напасть. Хотя, впрочем, какая разница, все равно как полено лежу. Вдруг он мне почти что на ухо как заорет: «А ведь ты не веришь! Ни ты, ни твой приятель! Вы ведь из породы неверующих. Ни в Бога, ни в дьявола не верите. И боитесь одну милицию. Ха-ха-ха! Ничего, все впереди у вас. Ты еще увидишь, что-нибудь с твоим дружком приключится. А потом, может, с тобой еще раз встретимся. Раз мы уже виделись. На моем ведь бензинчике к болотцу этому приехали. Теперь вот второй раз. Ну, а Бог, как известно, троицу любит. Вот так-то. А теперь мне пора. До свиданьица». Чувствую, уходит. Вдруг остановился: «Да, забыл вас поблагодарить за то, что привет мой Вольфу передали. Премного благодарен, премного». И смех опять. Теперь такой тонкий, противный, словно козлиное блеяние. Потом — будто туманом все окутало. А проснулся — как выжатый лимон.

Кончив говорить, Пэр обессиленно сел и закурил. Гарик молча смотрел на него. Так они сидели довольно долго. Наконец Гарик поднялся, зачем-то огляделся по сторонам и засмеялся. Смех получился не звонкий, как всегда, а какой-то надтреснутый, словно несся из порванного динамика.

Отсмеявшись, он подошел к Старшему и положил руку на плечо.

— Сон тебе нехороший приснился, дрянной. У меня от такого сна мотор бы, наверное, встал. А все, я тебе уже говорил, нервы. Еще бы, сутки такие сумасшедшие. И Борис прямо на твоих глазах… Но ты держись. Ты ведь почти железный. Тобой можно рельсы к шпалам крепить. Ничего. Домой приедем — напьемся, все пройдет. Я помню, когда маленьким был — лет восемь-девять, — с вечера фильм «Всадник без головы» посмотрел. Вот где ночи ужасов начались. Все казалось, что его руки тянутся ко мне, чтобы посадить на коня и увезти в степь. Я убегаю от него, уворачиваюсь, как могу, а он все ближе и ближе. Один раз все же поймал меня своими холодными руками и повез по степи. Вдруг вижу, а я уже не на коне, а на земле. Передо мной глубокая могила, дна не видно. Он меня туда толкнуть хочет, а оттуда голос такой жуткий, нечеловеческий, как сейчас помню, кричит: «Погоди ты такого малого сюда, рано ему еще, пусть подрастет». И тут все исчезло. Больше я никогда снов не видел. — Гарик на мгновение замолчал. — Нет, видел, в армии, но там другое. Мамка, бывает, приснится, подружка. А теперь мне ни черта не снится, и, как говорится, слава богу. Вообще, я в сны мало верю. Хорошо помню, как нам в школе на анатомии про сны рассказывали. Объяснение им простое: что человека беспокоит больше всего в последние дни, то ему и присниться может. Мозг-то и во сне продолжает работать. Или, например, болен человек, перенапрягся. Тогда ему всякая дребедень в голову лезет. А то, может, от газа болотного. Я вон сам на болоте глюк словил. Ерунда, водка все как рукой снимет. Поехали.

Пэр не спеша поднялся, постоял. Бросив долгий грустный взгляд на своего товарища, он слегка повел головой:

— Ехать так ехать.

На развилке лишь слегка притормозили. Дорога была все такой же отвратительной. Болото то терялось на время за перелеском, то снова проглядывало. Гарик включил «Маячок». Здесь, в лесу, прием был великолепный. Аркаша Укупник распевал когда-то популярный шлягер про Петруху, которому товарищ Сухов пытался объяснить, что Восток — дело тонкое. Водитель раздраженно повернул ручку радиоприемника в обратную сторону.

— Не к месту, — довольно грубо сказал он.

Прошло всего несколько минут, и неожиданно, как бы невзначай, Пэр каким-то не своим голосом спросил:

— Слушай, а может, бросим все эти церковные штучки, ну, просто бросим, как говорится, коту под хвост?

— Как это «коту под хвост»? Ты чего, совсем спятил? — Взгляд Гарика говорил, что эта версия не такая уж неправдоподобная. — Может, их еще назад отвезти? А то лучше сразу к прокурору доставить? Тогда вообще по паре лет всего кинут. А Палыч что? Нет, ты явно не подумав ляпнул. Или точно заболел. Или на болоте отравился. Если не так, то сам здраво рассуди.

Пэр только кхекнул и сильнее нажал на газ. И тут же словил камень колесом. Машину дернуло так, что звякнуло содержимое мешков.

— Да, ты, конечно, Гарик, прав. Что-то со мной сегодня творится непонятное. Вроде — я, а вроде — и не я. Чувствую сам, что временами выхожу из-под контроля. Будто чужая воля навязывается. А иной раз кажется, что не одна, а две, противоположные. И раскачивают они меня из стороны в сторону. И от этого все время муторно-муторно и так, что толком не объяснить. То тоска заедает, то обида непонятная, временами жалость подлая за горло хватает, а то вдруг злоба берет. А все с этой церкви началось. Я еще дома чувствовал, не на то дело идем. И ехать не рвался. Ну, Палыч, конечно, поднажал. Говорит: «Если все в норме будет, «бабки» хорошие дам, не обижу, опыт у тебя, мол, есть». А что за опыт у меня? Музей бомбил, было дело. Частников богатых. Еще дела были. А в храм-то я по жизни второй раз зашел. Нет, третий. Первый раз — крестили младенцем. Второй — как-то по юности Пасху посмотреть заходил. Под «этим» делом, разумеется. Ну, а третий — как грабитель, пособник в убийстве. Я, конечно, в Бога не верю. Может, не так воспитан. Может, просто не задумывался над этим. Да и образование иного профиля получил. Но скажу одно: не нами это создано. Предки наши хоть и без телевизоров жили, а, думаю, не дурнее нас были. Порядочнее — это уж точно. Короче, говорю, нехорошее дело мы сделали, можно сказать — подлое. Про бабку я вообще говорить не хочу. Срамота жуткая вышла. Хоть вроде и не мы ее, а без нашего приезда жила бы еще спокойненько. Да Богу своему молилась. Может, за то и Бориске аукнулось на болоте. Эх, что-то тяжко на душе.

Пэр сплюнул прямо на пол и достал сигарету. Гарик обрадовался подвернувшемуся случаю отвлечь товарища от мрачных мыслей:

— У меня сигарет пара штук осталась. Ты-то как, богат еще табачком?

— С полпачки есть, хватит доехать. — Пэр хотел сказать что-то еще, но его внимание привлекло более важное обстоятельство. С левой стороны от дороги начался лес. Не мелколесье березняка и ольхи, а настоящий лес, с высокими березами и крепкими елями. Болото кончилось. Вздох облегчения одновременно вырвался у обоих. Проехав еще немного, очутились у второй развилки, как и было отмечено на чертеже. Вернее, это была даже не развилка. Дорога, по которой шла машина, просто примыкала к более широкому и наезженному пути. Колея здесь была пробита капитальная, видать, в этом году здесь прошло немало машин. Тут даже Пэр воспрянул духом, по крайней мере, он сдержанно улыбнулся.

Глава 8

Сумерки все сильнее окутывали лес своим полупрозрачным покрывалом. Правда, свет пока не включали. Водитель теперь все внимание сосредоточил на дороге. Стволы больше не преграждали пути, не нужно было и подминать кустарник. Зато появились следы пребывания людей: банки, обрывки бумаги, бутылки. Вскоре лес стал редеть. Дорога пошла по лугу с пожелтевшей, так и не скошенной нынче, высохшей травой. Сумеречный лес неровной волной уходил все дальше по сторонам. Вдруг впереди Пэр заметил движущиеся огоньки автобуса. Они шли почти перпендикулярно направлению движения «восьмерки». Впереди было обещанное Анатасом шоссе. Топливный датчик показывал «ноль».

Со стороны предполагаемого поселка двигался «Москвич». Его и выбрали. Немолодой, седовласый 88 человек с охотой разговорился: «Да, впереди будет поселок Кирпичный, километров двенадцать отсюда. Гаишников впереди нет. По крайней мере, до поселка. Есть и заправка, частная, работает круглосуточно». Пэр поблагодарил и попросил продать немного бензина по любой цене. Водитель «Москвича» только улыбнулся: «Рад бы, да, во-первых, у меня семьдесят шестой, во-вторых, у самого тоже в обрез. А на дороге вы бензин сейчас не достанете. Я почти гарантирую. Машин мало ездит. А частники в Кирпичном такую цену гнут, что люди в большинстве своем стараются заправляться в городе, на государственной АЗС. В общем, шансов немного».

— Плохо дело, — не скрыл огорчения Пэр, — на датчике ноль, километров пять-шесть, может быть, и выжмем, а больше вряд ли. Это точно.

Незнакомец немного подумал. По русской привычке, почесав затылок, сообщил:

— Пожалуй, выход есть. Надо ехать в поселок не по шоссе, а мимо старого карьера. Путь будет почти вдвое короче. Дорога там вполне проходимая, когда-то она была засыпана щебнем. В карьере раньше добывали глину для кирпичного завода. Лет десять, как его забросили. Но дорога осталась. Позже часть карьера превратили в пруд. В него рыбу запустили. Народ по этой дороге на рыбалку ездит, в лес по ягоды, по грибы. Как добраться? Очень просто. Проедете чуть больше километра и направо свернете. Там указатель должен стоять, если не сбили пацаны.

Другого выхода не было. Оставаться на шоссе — перспектив мало. Да и не хотелось особо привлекать внимание.

— Рванем через карьер, — согласился Гарик.

После недолгой стоянки снова двинулись в путь. Дорога на карьер оказалась довольно широкой и хорошо накатанной. По ней пришлось сделать два некрутых поворота, прежде чем выехали к карьеру. Здесь дорога раздваивалась. Один ее рукав вел мимо карьера и терялся среди деревьев и ночного мрака. Другой, насколько можно было определить в темноте, вел в сам карьер. Совещались недолго. Гарик вспомнил, что им было сказано ехать мимо карьера. На том и порешили. Но тут произошло то, чего так боялись наши герои. Машина тронулась с места и, проехав метров триста, остановилась — выжаты были последние капли бензина. Испарина покрыла лоб водителя. Гарик сильно выругался:

— Вот, послушали старого дятла, мать его так! Может, на шоссе и достали бы литра два.

Пэр думал недолго:

— Что теперь делать, не толкать же ее обратно. Катим машину с дороги, ну, вот хоть сюда, за кусты, — он махнул рукой в сторону, — и надо идти в поселок за бензином пешком. Ничего не поделаешь.

Другого выхода не было. Машину легко скатили с обочины и протолкали за кустарник. В темноте с дороги она была практически не заметна.

— Думаю, за время нашего отсутствия ничего не случится. Самое большое через два часа вернемся. Впрочем, Гарик, ты можешь и остаться. Как хочешь…

— Нет, Пэр, не то настроение, чтобы здесь одному торчать. Сейчас, в октябре, тут ни рыбаков, ни грибников не будет. Машину с дороги не видно. Самим бы потом найти.

— Найдем, не иголка. Ну, — взяв канистру в руку, скомандовал Пэр, — вперед!

Поплутав немного между зарослей ольхи, дорога вывела их к самому карьеру. Теперь она так и вела вдоль него, то приближаясь к краю, то удаляясь. Справа тянулся лес, величественный и жутковатый под ночным покровом. Но самое главное, впереди и, казалось, совсем рядом светились огни. Много огней городского поселка.

— Смотри! — Гарик схватил Пэра за руку. — Совсем близко.

— Да уж не так и близко. Километра два, не меньше. Огни в темноте обманчивы. Кажутся близко, идешь, идешь, а они вроде как на месте стоят. Все равно, теперь-то уж немного потерпеть осталось, бензин возьмем — и прямиком по шоссе домой.

— Глянем на карьер, — предложил Гарик, — пять минут ничего не решают.

Они подошли почти к самому краю и остановились в каких-нибудь пяти шагах от пропасти. Величественная панорама отрылась их взорам. Поздний вечер почти перешел в ночь. Сквозь негустые облака высвечивались первые звезды. Луна, вышедшая из-за туч, одарила землю своим неярким сиянием. Далеко на западе еще светился лазоревой полосой уходящий день. Сейчас, под покровом лунной ночи, карьер казался таинственным и жутковатым. Его границы были нечеткими, но достаточно различимыми во тьме. В некоторых местах стены карьера были почти отвесны. Кое-где границей его служили волнообразные насыпи, пологими уступами уходившие вниз. В одном из таких мест, совсем недалеко от стоявших, была проложена дорога в карьер. Сам карьер состоял из нескольких котловин, разделенных насыпями породы. Глубина их была неодинакова. Одна из таких котловин, наверное самая глубокая, и была превращена в пруд. Над всем этим грандиозным творением человеческих рук ночное безмолвие действовало завораживающе.

— Аж дух захватывает! Прям как в фильмах про индейцев. Помнишь «Золото Маккены»? Правда, там был каньон, а здесь карьер. Но все равно похоже.

Произнеся это, Гарик сделал еще шаг вперед. Отвесная стена так и манила заглянуть вниз, увидеть ее основание.

— Ближе не подходи, — предупредил Пэр, — край может обвалиться.

— Какая здесь, интересно, глубина?

— Так трудно сказать. — Немного подумав, Пэр добавил: — Метров тридцать, пожалуй, будет.

— Похоже, здесь не только глину добывали. Может, попутно щебень или доломит.

— Может быть.

Разговор прекратился. Молча постояли еще немного. Наконец Гарик спросил:

— Идем?

— Обожди чуть. — Неожиданно его приятель заговорил так, как Гарик еще никогда не слышал: — Знаешь, здесь вот, на краю этого карьера, меня охватило странное чувство. Как бы это сказать? — Пэр на секунду задумался. — Ну вот как будто перед вечностью стоишь. Правильно, наверное, сказать — перед порогом вечности. Я любил в Афгане смотреть вот так. Служил под Файзабадом, там сплошные горы, тянутся они на многие километры. Представляешь — океан гор? Кое-где они лесом покрыты, но большей частью просто голые скалы серо-бурого цвета. Формы могут быть самой необыкновенной. И безмолвие, как сейчас. Лишь изредка птица пролетит. В такой момент о «бытовухе» не думаешь. Просто стоишь и смотришь. И чувствуешь, что ты — песчинка, которую ветер перегоняет с места на место. Так проходит твоя жизнь. А мир этот после тебя еще тысячи лет простоит, а может, миллионы.

— Слушай, Пэр, а ты случайно стихи не писал в армии?

— Я? Стихи? Нет. С чего ты взял?

— Не знаю, на службе многие сочиняют. На втором году, понятно, на первом не до этого. — Гарик усмехнулся. — Я вот тоже сочинил четыре строчки. Любимой девушке послал. А она, стерва, я с армии пришел, уже с другим кадрит во всю.

— Бывает и такое.

— Ты сейчас так красиво говорил, ну, про горы, про вечность. Вот я и подумал.

— Брось ты, красиво. Так, что чувствовал, то и говорил. — Чуть помолчав, Пэр добавил: — Вообще-то мне хотелось что-нибудь написать. Те же стихи, например. Или про жизнь свою. Пожил-то немного, а ведь кое-чего повидал. Да какой из меня писака! Морду набить я могу. Могу две бутылки водки выпить, под закуску, конечно, в «очко»[3] рубануть. В технике, в машине там какой покопаться. Нет, к стихам я не рожден. Пускай другие пишут. А мы читать будем на пенсии. — Впервые за долгие часы он рассмеялся. — Ну, ладно, передохнули — и вперед, друг мой Гарик. Наш бензин ждет нас.

Дорога пошла довольно близко от края — метрах в пяти-шести, не больше. Ночная прохлада бодрила тело и освежала голову. Прибавили темп. Вскоре ровная стена сменилась холмистыми насыпями, которые где пологими, где отвесными уступами уходили вниз. Местами они начинались буквально в нескольких шагах от дороги.

— Ночью тут на машине как на горной дороге себя почувствуешь. Зазевался — и вниз. — Пэр поддел ногой камешек, тот отскочил от дороги и покатился вниз. Вдруг Гарик остановился и как-то странно посмотрел на приятеля:

— Пэр! Канистра же там осталась. Там, где стояли у отвесного края.

— Точно. Во, дураки. Мозги запудрили друг другу горами да стихами. Забыли, зачем пошли. Честно скажу, на меня не похоже.

— Обожди, я сейчас сбегаю, я быстро.

— Давай, — ответил Старший, — я перекурю пока.

Гарик вернулся быстро, Пэр даже не успел докурить сигарету. Еще на бегу, махая канистрой, он весело закричал:

— Канистру меняю на сигарету. Лови!

Канистра полетела. Пэр то ли промешкал какую-то долю секунды, то ли в темноте нечетко сориентировался — рука лишь задела канистру, но не смогла ее удержать. Зато она явно изменила траекторию ее полета. Алюминиевая посудина упала на пологий спуск огромного отвала.

— Вот дитя малое, мать твою… — выругался Пэр, — лезь теперь за ней.

— Сейчас достану. Я ведь так, шутки ради бросил. Думал, что поймаешь. Дай сигарету.

— Сначала канистру достань, потом курить будешь. Время идет. Да осторожней лезь, а то еще шею себе свернешь.

— Ладно, ладно, пожалел сигарету товарищу! На том свете тебе все припомнится.

Хотя канистра лежала от дороги недалеко, достать ее оказалось делом непростым. Лезть пришлось по глине, сильно пропитавшейся водой во время недавних дождей. Ноги вязли в ней, затрудняя передвижение. Да и спуск был не таким пологим, как казалось с дороги. Наконец Гарик добрался до цели. Выпрямившись, он весело помахал канистрой.

— Может, еще раз попробуешь ее… — Он не договорил.

Потеряв равновесие, Гарик со всего маха грохнулся головой вниз и покатился. Пэр с ужасом наблюдал, как мелькают в воздухе ноги, руки, голова друга. Наконец он докатился до того места, где кончался пологий спуск и начиналась отвесная стена. Тело было уже в пропасти, когда Гарик успел схватиться руками за какой-то кустик, чудом приютившийся на самом краю обрыва. С дороги были видны лишь руки и макушка головы.

— Не дергайся, держись спокойно! Попробуй ногами упереться в стену! Я спускаюсь! Держись!

— Ничего, я держусь. Ногами не упереться. Мне не достать до стены. Кругом пустота.

Спускаться приходилось осторожно. Резиновые сапоги то проваливались почти до краев, то скользили. Раза два Пэр почувствовал, как съезжает вниз. Боясь потерять равновесие, он просто падал на задницу. В голове не было ничего постороннего. Только — как помочь другу. Он мысленно подбадривал себя: «Ничего, все будет нормально. Впредь дуракам наука — разыгрались, как дети. Все закончится хорошо, должно закончиться хорошо».

Гарик чувствовал, как силы покидают его. Уставшие мышцы вот-вот были готовы разжать пальцы рук. Он больше не кричал. Зачем попусту тратить силы? Лишь до крови закусил губы и закрыл глаза, мысленно твердя одно короткое слово: «Нет. Нет…» Он точно знал — Пэр сделает все, что надо. Иначе и быть не может. Главное — выдержать.

Спуск с каждым метром становился все круче. Удержаться можно было, лишь полусогнувшись, прижимаясь к земле. А ведь надо во что-то упереться, чтобы протянуть руку помощи. «Камень! За него я буду держаться сам. Хорошо, что он не ударился об него головой, когда катился. Я смогу за него ухватиться одной рукой», — мысли одна за другой четко и быстро выстраивались в ряд, не мешая работе рук и ног. «Расстояние остается еще большое, ни рукой, ни ногой мне не дотянуться. Эх, была бы палка или веревка!» Пэр раздумывал несколько секунд, которые ему показались часами. «Куртка, кожаная куртка! Он сможет ухватиться за рукав». Мгновение — и куртка была снята.

— Хватайся за рукав, я буду тянуть! Сперва правой!

— Пробую! — Рука Гарика почувствовала прикосновение кожи.

Легкий щелчок сломавшейся ветки оглушил Пэра больше, чем короткий вопль. Почти моментально донесся глухой звук упавшего тела.

— Гарик! Гарик! — Крик отчаяния и надежды остался без ответа. Лишь эхо разнесло по карьеру: «…аик!..аик!»

В первое мгновение Пэр готов был броситься вниз. Но что-то удержало его от безумства. «Может, потерял сознание? Может, еще жив?» — с надеждой подумал он. Он лихорадочно смотрел по сторонам. Метрах в ста от него пологие отвалы земли уходили почти до самого дна. Возможно, они и не доставали самого дна, а где-то обрывались выше. Отсюда не было видно. Но решение было принято, надо рисковать. Осторожно, где на корточках, где почти ползком, царапаясь, ударяясь, Пэр преодолел эти долгие метры. Несколько раз он кричал. Отвечало ему только эхо. В голове, словно по внутренней орбите, кружилась только одна мысль: «Он жив, он без сознания. Быстрее, быстрее. Он ждет меня!» Спуск оказался не таким крутым, как тот, по которому катился Гарик. Попадалось много камней. Это было и хорошо, и плохо. За камень можно было схватиться, упереться ногой. Но он мог и предательски выскочить из-под ноги. И тогда покатишься, а то и полетишь вниз. До дна оставалось метра три, когда спуск завершился отвесной каменной стеной. Не раздумывая, Пэр прыгнул. Ступня правой ноги приземлилась на острый камень. Через резиновую подошву боль вошла в ногу. Не обращая на нее внимания, прихрамывая, Пэр побежал.

Дно было усеяно большими и мелкими камнями, кое-где попадались барханчики осыпавшейся земли и песка. Жизнь всюду пробивала себе дорогу. Трава, кустарники, мох, даже карликовые березки прорастали сквозь глину и камни.

Тело Пэр обнаружил не сразу. Сначала он увидел тот обрыв. В том месте, по-видимому, грунтовые воды образовали неглубокую впадину в стене. «Поэтому Гарик и не мог упереться ногами. А высота здесь больше десяти метров», — все это пронеслось в мозгу быстрее молнии.

Пэр увидел Гарика тут же, за кустом, и не поверил своим глазам. Тот полусидел, вернее полулежал, прислонившись к огромному камню. Тонкая струйка крови чернела на его подбородке. Неестественно большие глаза спокойно смотрели на друга. Пэр бережно приподнял руку товарища. Он знал, что пульса нет, но отчаянно пытался его уловить. Рукой приподнял голову. Тыльная сторона кисти наткнулась на острый край камня. Положив тело на землю и прикрыв глаза, Пэр сел и застонал. Не зарыдал, нет, именно застонал. Его глаза выжали из себя лишь несколько скупых мужских слез. Со стороны могло показаться, что человек просто задумался. Вскоре он забылся. Правда, ненадолго. Ночная прохлада вернула его к действительности. В голове завертелась знакомая фраза: «А ведь ты не веришь. Вы ведь из породы неверующих. Ни в Бога, ни в дьявола не верите». Пэр вскочил и, заскрипев зубами, согнулся, словно получил удар в поддых. Сквозь сжатые челюсти он выдавил: «Анатас». И тут же выпрямился, широко расправил плечи и, будто перед многочисленными слушателями, во всю мощь своего голоса протрубил над карьером: «Не верю! Не верю! Не верю!» Эхо насмешливо отозвалось: «Верю! Верю! Верю!»

Пэр взвалил на плечо тело и, пошатываясь, двинулся к дороге. К той самой, что вела в карьер. Путь был тяжелым. Совершенно обессиленный душевно и физически, он вынужден был делать частые остановки. Поврежденная нога не оставляла в покое. Странная цепочка рассуждений выстраивалась в его воспаленном мозгу: «Виноват, конечно, я. Как ни смотри, со всех сторон виноват я. Канистру забыл я, а он побежал за ней. Я же потом ее не поймал. Затем его лезть за ней заставил. А когда он над пропастью висел, я медленно так спускался, боялся поскользнуться и упасть. Если бы на пять секунд раньше! Проклятье».

Где-то в глубине души он чувствовал, что вины его нет. Сделано было все, что только возможно. Ошибись при спуске — лежать им там обоим. Но Пэр упрямо отгонял эту самоуспокоительную мысль. Ему казалось кощунственным даже думать о своей невиновности. Новые проклятые вопросы лезли в голову: «Почему так произошло? За полдня — две жизни. Фактически по глупости, а кажется, что кто-то специально все это подстроил. За что? В Афгане раненого друга тащил, там война была, стреляли. Теперь вот мертвого без войны. — Слезы снова выступили из глаз. — Эх, а я ему сигарету пожалел, последнюю сигарету в его жизни. Последнюю». Наконец Пэр добрался до дороги и сел на камень передохнуть. Он глубоко задумался: «Отсюда до машины не меньше километра, дорога идет в гору, мне его не дотащить. Что делать?» Он огляделся. Невдалеке стояло несколько поржавевших, побитых временем и людьми вагончиков. «Какие-нибудь конторки, бытовки были. Пристрою-ка я тебя пока здесь, Гарик. Полежишь до утра. А там я бензин достану, заберу тебя отсюда», — принял решение Пэр.

Однако простая на вид задача оказалась более сложной. В первом вагончике дверь была закрыта на замок, и он, как ни бился, не смог ее открыть. Небольшое окошко закрывал щит из крепко сбитых досок. В другом вагончике он увидел такое, что даже присвистнул. Посередине стоял непонятно как сохранившийся стол. Сохранилась и откидная полка. Но, Боже, все это было завалено железными банками, бутылками, бумагой, целлофановыми пакетами и прочей дребеденью. На самом видном месте, на вбитых в стенку гвоздях, висели рваные женские трусы землистого цвета. Стены были испещрены надписями и рисунками самого откровенного содержания. В довершение к этому стены, пол, стол, даже потолок были обильно унавожены человеческим дерьмом. Вошедшему ничего не оставалось, как сплюнуть, крепко выматериться и выйти вон.

Увиденная картина вызвала бешеную злобу к жителям совершенно незнакомого поселка. «Ублюдки вонючие, козлы, а не люди, все загадили, сволочи».

В третьем вагончике было почище. Наверное, потому, что там не сохранились ни стол, ни полка. Пэр наломал веток и, поминутно чиркая зажигалкой, прибрал в вагончике. «Будешь в чистоте лежать, чтобы ничто не оскверняло твой покой, милый мой дружок», — мысленно повторял он про себя. Прикрыв лицо курткой, Пэр постоял еще какое-то время и тихонько, словно боясь нарушить сон друга, вышел.

Как мог быстро, он двинулся к машине. Очутившись у развилки, глянул на часы и ужаснулся — обе стрелки были почти на двенадцати. Машина, как, впрочем, и должно было быть, стояла на месте. Прежде чем достать канистру, он решил немного отдохнуть в салоне. Уже сев на свое привычное место, он вдруг почувствовал, что на заднем сиденье кто-то есть. И опять этот знакомый ему горьковатый запах. Рука машинально нащупала в кармане пистолет.

Глава 9

— Не надо оборачиваться. И свет включать необязательно. Для нашей беседы темнота подходит больше. Впрочем, ты не сможешь этого сделать, даже если захочешь, — раздался уже где-то слышанный раньше голос.

Все три попытки резко повернуться к незваному гостю не увенчались успехом. Спина оказалась словно в мягких, но очень крепких тисках. Хрустнув челюстью, Пэр выдавил из себя:

— Я не понял, в чем дело?

— Сейчас тебе все будет ясно, потерпи немного, мой друг. Во-первых, хочу еще раз поблагодарить за привет, который вы передали моему приятелю Вольфу. Надеюсь, ему было очень приятно вспомнить обо мне. Во-вторых…

— А, это ты! Анатас, или как там тебя зовут, — довольно грубо перебил говорившего Пэр. Он снова проделал безуспешную попытку повернуться.

— Ты, конечно, удивлен и не очень рад нашей новой встрече, как я погляжу.

— Послушай, кто ты есть и что тебе надо?

— Кто я? — раздался козлиный смешок. — Я думаю, что пора тебе уже и догадаться. Если до сих пор не сообразил, то попробуй прочитать мое имя наоборот.

Не с первой попытки, но Пэру удалось это сделать. Воцарилась недолгая пауза.

— Слушай, я не знаю, кто ты — фокусник или гипнотизер, но хватит ломать комедию. Чего ты хочешь от меня?

— Люди имеют одно поразительное свойство, которое, по-видимому, и делает их людьми, отличая от четвероногих и от существ более возвышенных, например таких, как я. Окружающий их мир они воспринимают неадекватно, через свои ничтожные человеческие иллюзии, словно этот мир создан ими исключительно для своих низменных целей. Животное видит только то, что видит. Человек видит то, что он хочет видеть. Редкие исключения только подтверждают эту аксиому. За последние сутки самыми различными способами я десяток раз заявил о своем существовании. Наконец я перед тобой, держу тебя в своих крепких объятиях, даже не касаясь твоего тела, а ты сравниваешь меня с каким-то гипнотизером. Его умение сравнивать с моим — все равно что поставить на весы бабочку и слона. А ведь ты дважды был близок к постижению меня. Первый раз — после того, как я навестил тебя у костра. Второй раз — вскоре после гибели твоего друга. Там, на дне карьера, ты даже изволил назвать меня по имени. Перевернутому имени.

Глубокий выдох последовал в ответ:

— Значит, я действительно сижу в машине с дьяволом. Бред. Чепуха какая-то. — Пэр зажмурился, поцарапал ногтем лоб, укусил себя за губу — сна не было.

— Можно назвать меня и так. К сожалению, ты не читаешь книжек, а то бы знал, что один ваш известный писатель дал мне другое имя. Немец Гёте… Впрочем, это будет слишком долго и не так интересно. Главное, что ты наконец признал меня. Вот теперь мы можем серьезно поговорить, вспомнив предварительно основные события минувших двадцати четырех часов.

— Я думаю, это ни к чему.

— Мой уважаемый собеседник даже не представляет себе, как это «к чему». Итак, трое молодых людей чуть больше суток назад обманным путем, переодевшись в милиционеров, проникли в церковь, — у Пэра в этот момент приоткрылся рот, — с целью ограбления. Подумать только, вроде бы такие же, как и все, люди пришли грабить место, куда ходят тысячи, чтобы помолиться Создателю, преклонить колени перед Спасителем. Велика человеческая неблагодарность, но об этом позже. Ограбив церковь, они убили старуху, совершенно не причинившую им вреда, напротив, усердно молившуюся за них. И какова причина? Жалкие шесть тысяч рублей, на которые в вашей стране можно купить кожаную куртку, и то не лучшего качества. — Анатас весело и непринужденно рассмеялся.

Пэр почувствовал испарину на лбу.

— Бабку убивал один человек.

— Знаю, знаю. Вы в это время ремонтировали машину. Но, не грабь вы церковь, бабушка жила бы до сих пор, ублажая сельчан добрым словом. Впрочем, в разговоре с Гариком ты сам в этом признался.

— Тебе и это известно?

— Ты забываешь, с кем имеешь дело. Ничего, просто еще не привык ко мне. Поутру мы с вами встретились, разумеется, не без моей помощи. Мне так хотелось, чтобы вы посетили это замечательное болотце. Недаром окрестные жители зовут его «Чертово». На гибели твоего дружка, пардон, компаньона, останавливаться не буду. Я тебе уже об этом рассказывал. Кстати, с ваших человеческих позиций, он довольно мерзкий тип. А вот насчет второго участника вашего мероприятия я, признаться, не сразу определился. — Пэр при этих словах вздрогнул, сильно кольнула пораженная афганским гепатитом печень. Анатас спокойно продолжил свой рассказ: — Видя, что мое появление на болоте и потом, у костра, не возымело должного действия — ты до конца не понял, а твой друг меня просто проигнорировал, — я решил доказать тебе, что я все-таки существую. Сначала я не хотел его убивать, а предполагал доставить ему, мягко говоря, не совсем приятное приключение. Но, вдоволь наслушавшись его тупой болтовни, принял другое решение. Да, в тот момент, когда ты забыл канистру, твой друг был обречен. Ну, а дальше — дело техники. Что ж, подумал я, надо ведь и снам иногда сбываться.

Пэру показалось, что он услышал не смех, а что-то среднее между конским ржанием и козлиным блеянием. Он был весь в поту.

— Но ведь это жестоко. Бесчеловечно.

Смех стал еще громче. Казалось, что Анатас вот-вот захлебнется.

— Жестоко? Бесчеловечно? Ну, что до человечности, то уволь, я не человек. Мне абсолютно чужда ваша так называемая мораль. А вот насчет жестокости… Право, мне смешно, что ты совершенно искренне уверен, будто я поступил жестоко, изничтожив двух не очень хороших людей. А убить беззащитную бабку ради кучки рублишек не жестоко? А кавказца — только потому, что он домогался женщины, которую ты лишь собирался сделать своей подружкой? Впрочем, люди убивают и мучают себе подобных безо всяких на то причин. За каких-то жалких пять тысяч лет они истребили сотни миллионов, оправдывая это своими надуманными идеями, а иногда и ничем не оправдывая. А с каким остервенением вы уничтожали братьев своих меньших? Лев может задрать одну антилопу — ему больше не нужно, он будет сыт. Человек, упражняясь в меткости, расстреливал американских бизонов сотнями, прямо из окна идущего поезда. Так что оставим разговор о жестокости. Поговорим лучше о тебе. Из всей вашей троицы я мог выбрать только тебя. Это очевидно. Боря-Аспирант — человек слабый, трусливый, к тому же воплощение всех человеческих пороков. По правде говоря, он даже мне временами был неприятен. Хотя, естественно, он мой человек. Гарик — абсолютно бесцветная личность. С ним просто скучно и неинтересно. Ты же — человек волевой и сильный, хоть и не лишен, как и все люди, недостатков. Лет пятнадцать я наблюдаю за тобой. Мне кажется, что я не ошибся.

— Вот как. Я этого не замечал.

— Что вполне нормально, ведь не должен я испрашивать у тебя разрешения, — Анатас засмеялся, — впрочем, не обольщайся, ты не один такой индивид на земле.

— Значит, если я правильно понял, это ты наказал Бориса?

— Наказал? Нет. За это я не наказываю, не моя прерогатива. — Анатас на секунду задумался. — За все его большие и малые грехи ему и так воздалось бы сполна. Повторяю, с самого начала он был «моим». Я видел вперед, что раскаяние и угрызения совести ему не грозят. Проживи семьдесят лет, Аспирант все равно остался бы тем, чем он был в двадцать семь. Не мне судить, как наказал бы его тот, другой. Но я решил принести Бориса в жертву, чтобы доказать, что я есть. Наглядный пример быстрее понимается человеком. Особенно если этот человек словно из дуба вырубленный, материалист.

Минуты две оба молчали. Тишину нарушало лишь учащенное человеческое дыхание. Пэру очень хотелось курить, но он почему-то не решался полезть в карман за сигаретой. Наконец медленно, словно подбирая слова, он произнес:

— Чего же ты все-таки от меня хочешь?

— Ты спрашиваешь меня об этом уже третий раз, что ж, пришла пора удовлетворить любопытство. Я хочу сделать тебя своим помощником. Ты станешь тем, чем не смеют даже мечтать стать миллионы тебе подобных.

— Твоим слугой?

— Слугой? О нет! Я достаточно богат и силен, чтобы отказаться от таких человеческих категорий, как «хозяин» и «слуга». Ты станешь, если так можно выразиться, моим младшим компаньоном. Невиданные возможности откроются перед тобой. Ты никогда не станешь равным мне, но то, что ждет тебя впереди, не дано даже представить двуногому существу. Пространство и время просто перестанут для тебя существовать. Любой уголок Вселенной, любой миг вечности будут открыты для тебя. Телесное любой формы станет подвластным тебе. Ты сможешь стать младенцем или женщиной, тигром или змей. Твои богатства будут так велики, что Пал Палыч покажется тебе нищим, а главное — вместе со мной и моими приближенными ты сможешь править миром. Миром тупых, жадных и жестоких существ, называемых людьми. Пэром овладеет вечность. И без всяких глупых поповских затей. Ну как?

Наступило долгое молчание. Анатас не мешал, молча наблюдая за тем, что происходило в душе его собеседника. Наконец человек задал вопрос:

— А зачем мне эта вечность? Творить зло, как и ты?

— Я знал, что ты задашь подобный вопрос. Ты далеко не первый, кто мне его задает, и, думаю, не последний. Видишь ли, наши представления о зле еще более различны, чем представления о жестокости. Я попытаюсь тебе вкратце объяснить, что есть зло как таковое, без ваших моральных довесков. Крупицы разума иногда попадают в серые головы людей. Из всего того, что насочиняли ваши философы за три тысячи лет, верно лишь одно утверждение, что мир покоится на единстве и борьбе противоположностей. Именно так он был создан и таковым является по сей день. Все остальное — вариации либо иллюзии. Магниты притягиваются разными полюсами. Сегодня человек молится Богу, а завтра отдает мне свою душу. Примеров масса. Я достаточно понятно говорю?

— Достаточно.

— Прекрасно. То же происходит с добром и злом. Естественно, как с земными категориями. В одном из ваших кинофильмов — а признаться, я иногда развлекаюсь ими, — это очень хорошо показано. Герой ворует машину у жуликов, совершая одновременно и добро, и зло, — карает негодяев и сам же нарушает закон; потом продает другим жуликам, то есть помогает им, а деньги передает детям. Получается: добро плюс зло. Он считает, что добро перетягивает, а судья считает наоборот. Очень поучительный пример. Все, что я сейчас говорил, доказывает — нет одного без другого. Не будь зла, не появилось бы и добро. Зло может стать добром, и наоборот, в зависимости от обстоятельств. Уничтожив Бориса, я, по вашим моральным принципам, совершил большое зло. В то же время я наказал его за другое зло, а главное, избавил людей от возможности нового зла с его стороны. Не тот уровень отношений в высшем мироздании. Но тебе этого не дано понять. Тебе, как и миллионам других, с детства вдолбили, что я — это зло, это плохо, это нечисто. Потому что я — Князь Тьмы. А ОН — Добро, Свет и так далее. Ладно, пусть будет так. Достаточно того, чтобы ты понял: я — часть мироздания, и мне от него никуда не деться. А вам от меня. И следовательно, так называемое «мое зло» неизбежно, более того, необходимо и даже важно. Повторяю, я — часть целого, у меня нет выбора. У людей, как это ни странно, больше выбора. Опять-таки из-за их нравственных предубеждений. Казалось, это должно делать их добрыми. Ан нет. Вся ваша история так и пышет злобой. Зло творится при малейшей возможности. Но, разумеется, в большинстве случаев прикрываясь фиговым листиком добра. Мое зло — велико и красиво, ваше — мелко, пакостно и безобразно. Ты согласен со мной?

— Не совсем. Во-первых, зло вряд ли можно назвать красивым. Во-вторых, малое зло порождено злом большим.

— Понятно, понятно, — перебил Анатас, — ты хочешь сказать, что мое абсолютное зло породило ваше относительное человеческое. Это почти так. И мне очень обидно, что люди все Великое, в том числе и мое зло, опошлили, приспособили к своим мелким эгоистическим натурам, усугубили человеческой жестокостью. А сами вырядились в овечьи шкуры и при первом же случае проклинают меня, будто я во всем виноват: в войнах, в неурожае картошки, в двойках сына-тупицы, в сломанной по пьянке руке.

Пэр при этих словах не выдержал и рассмеялся:

— Да, дьявола в народе поминать любят. Даже если не верят в него.

— Я могу тебе еще много рассказать и показать интересного. Так и будет сделано, когда ты мне скажешь «да».

Пэр молчал недолго.

— Я признаю твою силу и могущество и хотел бы попробовать. Ради интереса. Ты как бы устроишь для меня испытательный срок на месяц или два?

— С испытательным сроком ты можешь жить с бабой. В нашей половине мира может быть только два ответа: «да» или «нет».

Почти сразу, улыбнувшись самому себе, Пэр ответил:

— Тогда будь что будет, я отвечаю «нет».

На мгновение электрическая вспышка осветила салон и обожгла ему затылок.

— Ты ответил отказом мне? Ты по человеческой привычке плохо подумал. Я дам тебе время. Сколько?

— Нисколько. Я решаю сразу. И тут уж меня пугай не пугай, хоть убей — не отступлю.

— Жалкий человечишко, ты даже не представляешь толком, кому отказываешь. Одной моей воли достаточно, чтобы испепелить тебя. Мелкие человеческие гадости ты предпочитаешь великим делам. — Анатас усмехнулся. — Конечно, грабить деревенские церкви романтичнее, да и проще, чем решать мировые проблемы. Я правильно тебя понял?

— Нет. Может, вчера я ответил бы по-другому. А теперь нет. Хватит с меня этих «дел». Чувствую, насытился. Хватит.

На мгновение Пэру почудилось за окном белое пятно, матово расплывающееся по ночной мгле, и до боли знакомые, где-то недавно виденные черты лица, благостный и немного грустный взгляд. Он зажмурился. Потом открыл глаза. За стеклом расстилался ночной мрак.

— Чего же ты тогда хочешь, человек? — Голос Ана-таса становился все жестче.

— Чего я хочу? Чего я хочу? — Пэр несколько раз скороговоркой повторил вопрос, словно размышляя. Огонек, слегка озорной, блеснул в глазах. — Хочу тишины и покоя. Хочу жить с любимой женщиной. Хочу дочь. Здоровья хочу. А остальное все, как говорится, приложится.

— Классический набор низкоразвитого существа. И давно ты к этому пришел?

— Я шел целый день и часть сегодняшней ночи. И ты, кажется, помог мне. — Пэр зевнул. Он вдруг почувствовал невероятную усталость в теле. И в то же время какое-то душевное облегчение.

— Вот оно как. Выходит, я немного переиграл. Построил с тобой не ту комбинацию. Жаль. Впрочем, я не зря считал тебя сильным. На месте человека мне надо было бы сказать, что я уважаю тебя. Но я не способен на это чувство, тем более по отношению к людям. Я просто признаю твою волю, как бы учитываю ее. Конечно, мне бы не составило большого труда подчинить ее моей воле. Сделать из тебя того, кого я хочу. Но такие помощники мне не нужны. Добровольность — мой принцип найма. Жаль, что не удалось тебя убедить. Вышла хоть и редчайшая, но промашка.

— Теперь ты мне будешь мстить?

— Мстить? — Анатас рассмеялся. — Мне мстить тебе? Значит, ты так и не понял до конца мою речь о Великом Зле. Я останусь нейтрален к тебе. Моей помощи не жди. Но и мешать не стану. Живи, как сочтешь нужным.

— Я хочу тебе задать еще один вопрос. Тогда, у церкви, это был ты? И потом, когда я остался один в храме?

— На первый вопрос отвечу — да, на второй — нет. Я никак не мог находиться ТАМ, но я делал все, чтобы помешать более могущественному, чем я. Как видишь, я добился лишь частного успеха. А крысы? Это единственные мои верные слуги в храме, вернее, в его подвале.

— Я больше не увижу тебя?

— Думаю, что на земле — нет. Хотя кто знает. Сейчас я советую тебе поспать часа три. Когда проснешься, у тебя будет полный бак бензина. Прощай.

Дверца машины не открылась. Пэр просто почувствовал, как его спина обмякла. Страшная усталость разлилась по телу. Совершенно обессиленный, он нажал рычаг кресла и провалился в бездну.

Ровно три часа спустя Пэр проснулся необыкновенно бодрым и отдохнувшим. Он включил датчик — бак был полный. «В карьер», — скомандовал он сам себе.

Эпилог

Примерно две недели спустя после событий, о которых мы рассказали, на стол следователю Васильеву легло заказное письмо. Письмо не было предназначено лично ему, но на конверте стояла пометка «По делу об ограблении М-ской церкви». Удивителен был обратный адрес, состоявший всего из трех слов: Москва, бывший Пэр.

Надо сказать, что Васильев не имел привычки сразу вскрывать конверт. Следователь любил подержать его в руках, повертеть, пощупать, мысленно представить содержание письма, даже почерк автора. Лишь составив определенное суждение, он вскрывал конверт. Это письмо пробыло у него в руках недолго. Васильев почесал за ухом, поправил на носу очки и подумал: «Очередная версия какого-нибудь сельского детектива, изложенная в письменной форме. И для солидности отправленная знакомым из Москвы, причем подпись придумана еще хлеще, чем «Мистер Икс»», — примерно такую резолюцию он вынес, решительно вскрывая конверт.

Вскоре Васильев так увлекся чтением необычного письма, что не сразу услышал телефонный звонок. Закончив читать, он долго курил, пил кофе, потом опять курил. Наконец, взяв нужную папку, он отправился на доклад к начальнику отдела. «Кажется, одним делом будет меньше», — сказал себе следователь, закрывая дверь кабинета.

В конверте лежало несколько тетрадных листов бумаги, на которых ровным почерком было написано следующее: «Здравствуйте! Письмо мое правдиво и искренне, поэтому прошу со вниманием прочитать его до конца и отнестись к фактам, изложенным здесь, совершенно серьезно. Итак, я руководил ограблением М-ской церкви. Нас было трое. Мы обманом проникли в церковь и взяли то, что, на наш взгляд, представляло наибольшую ценность. Перечислять украденное я не буду, так как следствие уже наверняка располагает полным перечнем пропавшего. Были также взяты и деньги в сумме 6 тысяч рублей. Убийство старухи не было преднамеренным. Акцию тщательно продумали и спланировали, старуха нам не мешала, и мы ее не боялись. В поисках денег один из моих компаньонов припугнул ее. Бабка, падая в обморок, ударилась об угол стола. Думаю, экспертиза подтвердила, что удара нанесено не было. Что произошло дальше? Мы пробирались лесными дорогами и выехали к огромному болоту. Я не знаю, как оно называется, но возле него находится деревня Козлиный Брод. Впрочем, я не уверен, что она там находится до сих пор. В этом болоте и погиб убийца бабки. Высшие силы распорядились так. Мы еще долго пробирались по лесам, пока не оказались у заброшенного карьера, недалеко от поселка Кирпичный. Это уже соседняя область. Здесь погиб мой второй компаньон. В темноте он упал с откоса и разбился насмерть. В обеих смертях я не виноват. Истинный виновник находится за пределами вашего понимания. А коли так, то все это — роковая случайность. Есть и доказательства его гибели. В деревне, по соседству с той, где ограбили церковь, живет Тихонова Анна Ивановна. Через несколько дней после этих событий она похоронила своего племянника, того самого, погибшего в карьере. Матери у него нет, поэтому и хоронила тетка. Конечно, она не знает правды о смерти родственника. Ей оставлена серебряная ложка из числа украденных вещей и велено отдать ее представителям органов, как только они запросят. Теперь о главном. Все похищенное (кроме денег и ложки), закопано в этом карьере. Найти несложно. По дороге спускайтесь на самое дно и, свернув направо, вдоль отвалов пройдите метров сто. Там, где начинается отвесная стена, лежит огромный камень. Повернувшись в сторону, откуда вы пришли, сделайте шагов десять назад. В барханчике осыпавшейся земли и песка все зарыто. Иконы и книги тщательно обернуты в целлофан и упакованы в льняные мешки, а все прочее завернуто в брезент. Надеюсь, что до снега вам удастся это достать. Деньги я тоже верну, но попозже. Пришлю их на ваше УВД. Несколько слов обо мне. Что происходило со мной в течение этих страшных суток, я описывать не буду. Все равно не поверите. Важен результат — письмо и фактическое возвращение ценностей. Делаю это не от страха перед вами и уж тем более не от большой любви к органам. Я пытаюсь начать абсолютно новую жизнь, а из прошлой не все подходит мне для жизненного багажа. За свое «мокрое» дело я с вами уже рассчитался четырьмя годами. За некоторые другие дела, в том числе и за это, — искренне раскаялся. Но не за все. Некоторые свои поступки я расцениваю как необходимую дань времени и обстоятельствам и вспоминаю о них с равнодушием. Когда вы получите письмо, я буду очень далеко от вас. Не тратьте время и деньги, не ищите меня. Пэр «умер», его тело принадлежит другому человеку».

Для маленького поселка, приютившегося у Великого океана, понедельник и четверг не просто дни недели. С обеда все его немногочисленное население спешит в маленькое одноэтажное здание на Восточной улице. В эти дни с Большой земли доставляют почту. Летом ее обычно переправляют на вертолете, а зимой — на вездеходе. Этот четверг был последним в уходящем году. Молодой, плотно сбитый черноусый мужчина протянул слегка подрагивающую от волнения руку к окошечку. Он даже не взглянул на обратный адрес. Письмо могло быть только от нее. В соседней комнатке, где находился телеграф, никого не было. Петр Владимирович торопливо разорвал конверт.

«Петенька, милый мой зайчик, здравствуй! Наконец-то я получила от тебя письмо. Оно пришло почти через три недели после твоей телеграммы, из которой толком нельзя было ничего понять. Все это время я сильно переживала, не зная, где ты и что с тобой. Каждый вечер я думаю только о тебе. Когда я читала строки твоего письма, в которых ты пишешь о своей любви ко мне, я плакала, даже рыдала. Ты ведь знаешь, как я дорожу тобой, твоей любовью. Как я сама люблю тебя. Вспомни, как хорошо нам было вместе эти два года. Бывало, мы ссорились, ругались, но вскоре все забывалось, и мы любили друг друга еще сильнее. Вспомни, летом на юге мы решили с тобой пожениться. Ты так хотел иметь дочку, именно дочку, похожую на меня. А сейчас? Я всегда с подозрением относилась к твоей «работе», чувствовала, что она не доведет до добра. И вот результат. Честно говоря, я не очень поняла из твоего письма, о какой новой жизни ты ведешь разговор. И почему эта «новая» жизнь должна начинаться черт-те где, на краю света. Не очень понятно, какие это «Высшие Силы» заставили тебя принять такое решение. Может, тебе приходится скрываться? (Ты прямо об этом не пишешь.) Но ведь это какое-то время, полгода, год. Потом ведь можно было где-то отсидеться или поехать на юг. А то и попробовать махнуть за границу. Если только это, то выход всегда можно найти. Ты зовешь меня к себе, чтобы создать семью, трудиться, наслаждаться счастьем и покоем. Где наслаждаться? В тайге или в тундре? Лететь до Якутска на самолете, потом опять лететь до Магадана, потом еще добираться чуть ли не на собачьих упряжках. И все это ради сомнительных прелестей дикой природы. А чем собираешься заниматься там ты? Валить лес или ловить рыбу? Сомневаюсь, что эти занятия по тебе. Да, я всегда говорила, что для меня не важны твои «тысячи баксов». Это так. Но что ты можешь предложить теперь? Почти год работать, чтобы слетать в гости к маме. Цены там такие, что ты будешь жить от зарплаты до зарплаты, откладывая гроши на лето. А как же наша поездка в Италию? Временами мне кажется, будто ты писал свое письмо, одурманенный водкой или наркотиками. Или больной. Оставить квартиру, бросить работу в частной клинике, расстаться с мамой, наконец, уехать из любимого города. Променять театры, концерты, магазины, рестораны на белых медведей, чукчей и Бог знает что еще. Разве может нормальный человек придумать такое? А может быть, ты просто решил бросить меня и теперь разыгрываешь спектакль? Я не хочу этому верить.

Я тебя люблю, очень люблю. Я не могу без тебя жить, но никуда не поеду.

Теперь насчет денег. Вчера я была в твоей комнате на проспекте, нашла тайник и взяла тысячу долларов. На днях поменяю их и вышлю твоей матери. В бар «Рекс» бармену Грише я денег пока не понесу. Пятнадцать тысяч долларов, такую сумму просто так передать твоему Пал Палычу? Но если ты мне напишешь, что остаешься там (то есть бросишь меня), я выполню твою просьбу. Тогда же и перешлю оставшиеся четыре тысячи тебе. Я твоих подачек принимать не буду. И последнее. Одумайся, пока не поздно, и возвращайся к жизни, достойной тебя. Я смогу тебя ждать какое-то время. Но не вечность. На прощание тебя крепко целую, потому что еще люблю. Твоя Лена».

Последние строки письма надолго приковали к себе взгляд. Петр Владимирович держал перед собой тетрадный листок, пытаясь сосредоточиться, но мысли его расплывались между дрожавшими строчками. Наконец он решительно встал и смял пустой конверт.

Корзина для мусора оказалась в противоположном углу комнаты. Мужчина сделал несколько шагов и вдруг остановился и заговорил сам с собой, сильно удивив безучастную ко всему телеграфистку. «Пэр всегда рубил сплеча, он не любил ждать. Но его больше нет, а я подожду. Ведь у меня есть в запасе время, по крайней мере несколько месяцев». Недолго думая, он быстро направился к выходу. У самых дверей Пэр остановился и, рассмеявшись, почти прокричал, совсем уж озадачив молодую работницу телеграфа: «Вернуться к достойной жизни! Достойной!!!»

Сильный порыв ветра встретил его на улице. Одной рукой придерживая шапку, другой Пэр положил сильно помятое письмо во внутренний карман. Тяжелый выдох, больше похожий на стон, произвела его крепкая грудь: «Что ты такое, достойная жизнь?»