Имперский Детектив Крайонов. Том IV

Глава 2

Восьмёрка остановилась. Женя выглянул в окно.

– Это кабан?

– Кабан, – подтвердил я, стараясь не двигаться.

– С хрена ли здесь кабан? Мы в тридцати километрах от Москвы.

– Хороший вопрос. Задай ему.

Кабан фыркнул громко, влажно, с таким звуком, с каким фыркают раздражённые быки, развернулся и потрусил в чащу. Тяжело, уверенно, не спеша. Треск веток, шорох листвы, и всё. Тишина.

Чешир, который при появлении кабана мгновенно оказался на крыше восьмёрки я даже не заметил, когда он запрыгнул, спрыгнул обратно на дорогу, подбежал и ткнулся лбом мне в голень, я почувствовал жёсткий, короткий удар, и в голове отпечаталось:

«Большой. Невкусный. Опасный.»

После чего он сел и принялся вылизывать лапу с преувеличенным спокойствием.

– Кабан в лесопарке, – пробормотал я, двигаясь дальше. – Следующим будет медведь. Или единорог. В этом мире я бы не удивился.

Дорога повернула плавно, полукругом, огибая особенно старый дуб с обхватом ствола метра в три. Я положил ладонь на кору, она была шершавая, глубокие борозды, тёплая от солнца. Этому дереву было лет двести, если не больше. Оно росло здесь, когда мой прадед или прапрадед, или кто там стоял в начале рода Крайоновых, был жив. Ощущение странное. Мы были связаны через это дерево, через этот камень под ногами, через этот лес, и я ничего про эту связь не знал.

Ещё метров пятьдесят. Свет впереди стал ярче, деревья – реже. Кроны раздвинулись, и в просвете блеснуло небо – синее, летнее, с белым облаком, которое застыло над лесом и присматривало за происходящим.

Потом деревья расступились.

Ноги остановились сами. За спиной заглох двигатель, Женя тоже увидел.

Передо мной стоял дом.

Нет. Не дом. Это слово сюда не годилось, как «лодка» не годится для линкора.

Сначала я увидел двор. Круглая площадка перед фасадом, мощёная тем же камнем, что и дорога, но камень здесь был крупнее, ровнее, уложен веером, от центра к краям, с геометрической точностью. В центре был фонтан. Круглая чаша на каменном постаменте, с фигурой в центре, которую я не сразу разобрал: время, дождь и лишайник превратили её в бесформенный бугор. Я подошёл ближе, пригляделся. Птица. Какая-то хищная птица с распахнутыми крыльями то ли сокол, то ли ястреб, высеченная из камня, потемневшего до черноты. Клюв отколот, одно крыло обломано наполовину, но поза читалась – взлёт, рывок, момент между землёй и небом. В чаше стояла мутная, дождевая вода, с плёнкой ряски и утонувшими листьями. Пахло болотом, сладковатой гнилью, и я сморщил нос, подумав, что фонтан придётся чистить первым делом, если я вообще собираюсь здесь жить.

За фонтаном стоял особняк, и у меня перехватило дыхание.

Каменная громада из серого камня, потемневшего от веков и дождей до цвета грозовой тучи, старая, готическая, с той суровой красотой, которая не пытается нравиться. Два с половиной этажа, если считать мансарду с узкими окнами-бойницами. Фасад – широкий, вытянутый, с центральным ризалитом, который выдавался вперёд и завершался треугольным фронтоном. Стены покрыты лишайником и вьюном, который забрался до самой крыши, цепляясь за контрфорсы, за карнизы, за водосточные трубы, которые давно оторвались и висели ржавыми хвостами. Окна – вытянутые, остроконечные, с каменными переплётами в форме трилистников. За стёклами стояла темнота – глухая, плотная, из тех, в которую хочется кинуть камень, чтобы проверить, вернётся ли звук. Некоторые стёкла были целые, но мутные, с радужными разводами от старости. Другие были разбиты, и вместо них зияли чёрные дыры, из которых торчали ветки плюща, словно дом дышал через эти раны.

Над входом была каменная розетка с орнаментом. Я прищурился, пытаясь разобрать рисунок: переплетённые ветви, листья, и в центре та же птица, что на фонтане. Сокол? Ястреб? Родовой герб? Я сделал мысленную пометку, нужно разобраться.

По углам фасада были две башенки, восьмигранные, увенчанные острыми шпилями. Правый шпиль стоял ровно, на его верхушке сидел флюгер со всех сторон проржавевший, застывший в одном положении. Левый накренился градусов на пятнадцать и держался на честном слове и паре каменных блоков, которые ещё не выпали из кладки. Однажды он упадёт. Вопрос – когда.

Крышу я разглядел, задрав голову, она была черепичная, потемневшая до цвета мокрой земли, просевшая в нескольких местах, обнажив деревянную обрешётку, почерневшую от влаги. Кое-где на крыше росла трава, выделявшаяся зелёными клочками на тёмном фоне, они были дерзкие, упрямые, живучие.

Ступени перед входом – широкие, каменные, пять штук. Я поднялся по ним и почувствовал каждую под ногами, до сих пор крепкие, несмотря на трещины, из которых лезла трава и мелкие папоротники. Хорошая кладка. Та, что переживает столетия.

Я поднялся по ним и остановился перед дубовыми массивными дверьми в два человеческих роста, может чуть выше, и задержал дыхание. Доски – толстые, потемневшие, с глубокой текстурой, в которой я видел годовые кольца. Железные петли – кованые, толщиной в два пальца, позеленевшие от патины. Вместо ручек висели кольца, тяжёлые, чугунные, с головами львов, которые держали их в зубах. Я ухватился за одно кольцо, оно было холодное, шершавое от ржавчины, и от этого холода пальцы мгновенно занемели, кольцо вытянуло из них тепло за секунду. Потянул. Дверь не шевельнулась, хм, заперта, и петли даже не скрипнули.

На правой створке виднелся замок. Новый. Современный врезной замок в старой двери, кто-то заменил механизм, оставив дерево. Скважина узкая, под современный ключ. Это выглядело странно: снаружи – дуб, патина, кованые петли, львы с кольцами, а замок – такой же, как в любой московской квартире. Я достал связку. Длинный, старинный сразу мимо, скважина другая. Маленький точно не тот формат. Взял один из трёх одинаковых современных, вставил, и он вошёл. Мягко, глубоко, до упора. Три дубликата от входной двери. Отец рассчитывал, что я приеду, и рассчитывал, что могу потерять один. Или два.

Повернул ключ. Замок щёлкнул сухо, чисто, неожиданно легко для двери, которую, судя по всему, не открывали годами. Механизм работал. Значит, кто-то позаботился о том, чтобы он работал. Или замок был сделан так, что ржавчина его не брала. В мире с магическими красками и рунными печатями такое вполне возможно.

Здание тянулось в глубину участка, и за ним, обойдя взглядом правый угол, я разглядел ещё строения, скорее всего хозяйственные, низкие, полуразрушенные, утонувшие в зелени до самых крыш. Конюшня? Каретный двор? Флигель для прислуги? Масштаб я мысленно сравнил с поместьем Виктории Карловой, которое видел своими глазами, совпадал. Может, даже превышал. Двадцать комнат? Тридцать? Я стоял перед зданием, которое по площади могло соперничать с княжеской резиденцией, и это здание принадлежало мне. Барону Крайонову. Который три месяца назад жил в однокомнатной квартире и считал каждую тысячу.

Юмор ситуации я оценил. Вселенная определённо развлекалась.

– Нихрена себе, – тихо сказал Женя.

Обернулся. Женя стоял у машины, рот приоткрыт, глаза на особняке. Княжеский сын, который видел поместья и дворцы с детства. И даже он стоял и пялился.

– Рома, – сказал он после паузы. Голос серьёзный, без обычного ехидства. – Если этот особняк не куплен. Если он принадлежит именно вашему роду…

– Ну, договаривай.

– Тогда ты из очень древнего рода. Такие вещи строили два-три века назад, когда дворяне получали земли от короны. Это родовая усадьба. – Он обвёл рукой здание, деревья, участок. – Такое не покупается. Такое наследуется. Из поколения в поколение. И если никто про это не знал, значит, кто-то очень старательно прятал.

Я промолчал, ответить было нечем. Человек из другого мира, в чужом теле, с чужими воспоминаниями, от которых осталось процентов двадцать. Имя отца помнил, знал, что он мёртв, знал про письмо и шесть ключей. Остальное – тёмный лес. В прямом и переносном смысле.

– Я тебе рассказывал, – сказал я. – Память. Частичная потеря. Общие контуры помню, детали нет. В том числе про род, про дом, про всё это. – Я кивнул на особняк. – Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя.

Женя посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул.

– Ладно. Тогда скажу то, что знаю. Такой особняк в этом районе, с таким участком, с такой посадкой стоит денег, которые я даже назвать боюсь. Я в недвижимости не специалист, но мой отец – да. И если он увидит это, – Женя ткнул пальцем в фасад, – у него глаза станут размером с колёса моей восьмёрки.

– Тогда пока не показывай.

– Пока нет. Но Ром, здесь тайны рода. Однозначно. Такое не прячут в лесу от спутников ради красоты.

Я толкнул дверь. Она подалась тяжело, нехотя, с глухим скрипом, который эхом ушёл внутрь и вернулся тишиной. Из темноты дохнуло сырым и каменным холодом, мурашки побежали по рукам, вверх, до самых плеч. Холод пах старым деревом, каменной крошкой и чем-то ещё, я втянул воздух, пытаясь разобрать. Воск. Старая бумага. И что-то живое, тёплое, спрятанное глубоко за этими каменными стенами, словно дом дышал, и дыхание его было ровным и терпеливым. У меня волоски на предплечьях встали дыбом, и внутри, где-то между рёбрами, шевельнулось ощущение, которое я определил не как страх, а как узнавание. Тело помнило этот запах. Я – нет.

Женя подошёл, встал за моим плечом. Заглянул внутрь.

– Ну, – сказал он, продолжая оглядываться, – Вперёд?

Чешир протиснулся между моих ног и шагнул в темноту первым. Хвост стоял трубой, уши повёрнуты вперёд. Через секунду я услышал его тихую, серьёзную мысль, без обычного ехидства:

«Здесь ждали. Давно.»

Я шагнул следом.

Темнота внутри оказалась абсолютной, густой, вещественной. Такую можно раздвинуть руками.

Дверь за спиной медленно дотянула свой скрип и остановилась, оставив узкую щель на пороге. Из этой щели в холл протянулась полоска дня, легла на каменный пол и высветила то, что прятала темнота: пыль, гранитные плиты, тёмные деревянные панели, провалы коридоров по бокам. На языке осел вкус – сухая пыль, камень, время. Горло сжалось рефлекторно, и я сглотнул.

Чешир шёл первым, хвост стоял флагом. Остановился на середине холла, поднял голову, принюхался. Потом развернулся, подбежал обратно и запрыгнул мне на плечо – когти цепко прошлись по куртке, и в голове отпечаталось:

«Тут всё… спит. Но слушает.»

Спрыгнул и потрусил дальше, вглубь.

Женя шагнул внутрь за мной и первым делом уткнулся взглядом в потолок.

– Ого, – выдохнул он. – Тут можно баскетбол играть. Ром, это же… это же прям реально усадьба.

Хмыкнул и сделал ещё шаг. Подошва заскребла по крошке камня, песку, сухим листьям, занесённым ветром, и звук разнёсся по пустому пространству, отразился от стен, ушёл вверх. Холл забрал его и вернул тишиной. Я почувствовал себя мухой, которая залетела в банку.

Пол под ногами был сложен из каменных, крупных плит, уложенных ровно, без перепадов. В центре виднелся круг, выложенный другим камнем, светлее основного, с геометрией, которая держала взгляд. Когда-то тут, похоже, был узор, возможно, герб. Половину забрала грязь, половину – время.

Вдоль стен тянулись панели из тёмного дерева пропитанные чем-то, что держит влагу и годы, матовые, без лака. Между панелями – камень, такой же, как фасад: серый, с тонкими прожилками, похожими на трещины. Протянул руку и коснулся. Камень оказался тёплым, день прогрел стены, и это тепло шло глубоко, из толщи, не с поверхности. Под пальцами зернистость лишайника, который добрался сюда через щели. Живучая тварь – мох. Лезет везде, куда пускают свет и влагу.

Слева от входа стоял столик. Настоящий, старый, тяжёлый, столик с резьбой на ножках и боковинах. Резьба мастерская: листья, ветви, и среди ветвей птица. Та же, что на фонтане. Только здесь она была чётче, подробнее. Крылья, перья, когти на ветке. Кто-то вырезал это с любовью или с обязательством, в таких вещах одно от другого отличить сложно.

На столике стояла ваза.

В другой жизни я бы сказал: «красивая». Здесь это слово не работало. Ваза выглядела как вещь, которую получают вместе с чьей-то смертью, предмет, который переживёт следующего владельца и того, кто придёт после.

Фарфор, тонкий, с чуть заметной сеткой кракелюра, золото по краю, ручная роспись – охота, лес, звери. Рисунок потускнел, краска кое-где легла неровно – ручная работа, не конвейер. Я наклонился ближе и уловил запах старого фарфора, и что-то сладковатое, что источала глазурь. В музеях так пахнет. В домах – только в тех, где вещи стоят на одном месте поколениями.

Женя подошёл, наклонился к вазе, едва не ткнувшись носом.

– В музеях такие видел, – сказал он тихо. – Ром, это… это денег стоит. Серьёзных. Вот она одна как моя восьмёрка.

– Твоя машина хотя бы на ходу, – ответил я.

Женя усмехнулся, взгляд оставался серьёзным, сдержанным, заполненным мыслями.

Тишина в холле давила физически, ощутимо. Звуки гасли, голос Жени звучал глуше, чем снаружи. Дом забирал всё себе. У меня зазвенело в ушах от этой тишины, и я потряс головой, прогоняя ощущение.

Справа начиналась лестница. Две лестницы. Симметричные марши уходили вверх от центральной площадки, расходились в стороны и сходились на втором уровне, где шла галерея вдоль стен – балюстрада, и за ней в темноте угадывались двери.

Поднял голову. Люстра висела в центре, под самым потолком – тяжёлая, многорожковая, с чашами под свечи. И в этих чашах стояли лампы. Обычные. Электрические. Белые.

Кто-то взял старую люстру и переделал под современный свет. Провода спрятаны, металл цел, патроны подобраны с умом – осмысленная, дорогая работа, без «прикрутим патрон и пойдём». И от этой детали мне стало неприятно. Раздражающе неприятно. Дом мог быть заброшенным по фасаду, мог зарасти, мог выглядеть мёртвым, но внутри кто-то вкладывался. Вкладывался с расчётом.

Цифры, которые лежали в голове камнями, зашевелились: полтора миллиона на счету. Письмо. Ключи. «Долги». «Самоубийство». Список складывался криво. Кривые списки имеют причину, и обычно в конце такой причины стоит человек.

Чешир прошёл под лестницей, свернул вправо, остановился у стены и уставился на одно место. Сел. Посмотрел на меня. Снова на стену. Снова на меня. Хвост стучал по камню – нетерпеливо, требовательно.

Подошёл к нему. Чешир тут же ткнулся лбом мне в ладонь, и в голове возникло:

«Туда. Там… щёлк. Свет.»

– Щёлк? – пробормотал я.

Женя поднял бровь.

– Ты с котом разговариваешь?

– Кот разговаривает со мной.

Пошёл к правой стене. Там, между панелью и камнем, обнаружилась узкая дверца – почти незаметная, под цвет стены. Ручка маленькая, латунная. Потянул – дверца открылась с тихим «тук».

За ней был щит. Старый деревянный шкаф снаружи, внутри – современность. Автоматы, счётчик, аккуратно проложенные провода. Сухо. Чисто. Пыли почти нет – кто-то закрывал дверцу, кто-то следил.

Рубильник большой, с металлической ручкой. Рядом подписи, и подписи меня зацепили: табличками, с буквами, выбитыми в металле. «Холл», «Галерея», «Крыло правое», «Крыло левое», «Подвал».

Слово «подвал» упало внутрь и отозвалось неприятным холодком в животе. В подвалы я обычно не лезу – до тех пор, пока подвал сам не начинает лезть в дело.

Женя подошёл, заглянул через плечо.

– Ого… Ром, это электрика как в нормальном доме. Счётчик новый. Автоматы новые. Это делали… ну, недавно. Относительно.

Взялся за рубильник «Холл». Металл под пальцами оказался сухим, холодным, и от этого холода по ладони прошло покалывание, как статика перед грозой. На секунду задержал пальцы, прислушался к себе. Тишина держалась.

Ручка пошла легко. Щёлкнула сухо, деловито, звук, который означает «работает».