ПАНЕГИРИК ШАГА МАРГОЛДА ЕГО ДОРОГОМУ ДРУГУ НИФФТУ ПРОНЫРЕ

Ниффта Проныры нет больше с нами и, я наконец нашел в себе смелость признать, никогда уже не будет. Результатом моего признания стала попытка сделать для него то, что еще в моих силах, хоть это и немного. Этого человека больше нет, но остались, по крайней мере, письменные свидетельства того, что он повидал и где побывал при жизни. Невыразимо горько знать, что жизнь каждого из нас в конце концов погаснет, словно свеча, неповторимый жар всякого пламени остынет, исчезнет без следа, точно дым в ночи. В глубине своего сердца сможет ли человек когда-нибудь смириться с этим? Бессмысленный вопрос. Но никогда не перестает… приводить в бешенство. В случае с Ниффтом я ощущаю это особенно болезненно, и лишь возможность опубликовать документы – записи, которые сам Ниффт, Барнар Чилит и некоторые другие наши общие знакомые отдавали мне на хранение на протяжении многих лет, – хотя бы отчасти смягчает боль утраты.

Строго говоря, я не утверждаю, что Ниффт умер. Этого не знает никто. Но он был настолько дорог мне при жизни, что, когда я думаю о том, ЧТО похитило его у нас, я не могу не желать ему смерти. Спастись он не мог. Приключения неоднократно заводили его далеко в глубь земли, и все же ему всегда удавалось найти дорогу назад, к солнцу. Однако на этот раз я не жду возвращения моего собрата по жизненному пути.

Ниффт был любящим, заботливым другом, – и поэтому я владею его записями. Ниффт, как и его друзья, с наслаждением писал отчеты о своих подвигах («Исключительно из тщеславия», – настаивал он) и с самой первой нашей встречи, под предлогом своей кочевой жизни, для которой всякая собственность – помеха, устроил так, что я стал хранителем всех его рукописей. С его стороны это был просто тактичный альтруизм. У него было много друзей, которых он мог попросить сберечь эти записки, но для меня, профессионального картографа и историка, они имели особую ценность. Так, например, новейший плод моих усилий – Второе издание карты мира, исправленное и дополненное, – многочисленными похвалами обязан в основном тому кладу новых подробностей, который оказался в моем распоряжении в записках Ниффта. Время от времени я пытался протестовать, предлагал платить ему за тот материал, который он позволял мне использовать, пока наконец однажды он не положил руку мне на плечо (руки у него были просто огромные – вероятно, в них-то и заключалась причина неизменных побед на состязаниях по метанию дротика, копья или чего угодно) и торжественно не произнес:

– Давай больше не будем об этом, Шаг, пожалуйста. Я не могу брать деньги с человека, который вызывает у меня такое восхищение, как ты. Ты самый бывалый из всех честных людей, кого я знаю.

Если сам Ниффт и не был человеком честным, то он был человеком чести, а ожидать от вора большей моральной высоты занятие пустое. То, что он был одним из величайших воров своего поколения, неоспоримый факт. Прошу читателя отметить, что я пишу эти строки в Кархман-Ра, жемчужине Эфезионской цепи островов, часто посещаемой собратьями Ниффта по цеху. Для уточнения его профессионального статуса мне не пришлось далеко ездить, устного свидетельства легендарных Тарамата Легкоступа, Нэба Ловчилы и Эллен Эррин Кадрашитки было вполне достаточно. Эти и равные им по таланту коллеги единогласно помещают Ниффта среди звезд воровской гильдии первой величины.

Он был гибким худощавым человеком, на целую пядь выше обычного среднего роста. Несмотря на свою сухопарость, сложен он был невероятно крепко – тугие, как натянутые веревки, жилы обвивали жесткие, словно древесные ветви, мышцы – и к тому же необычайно силен. Лицо у него было вытянутое и забавное, с длинным переломанным носом и широким ртом, который никогда не покидала кривая усмешка. Оно поражало изумительной подвижностью и выразительностью всякий раз, когда Ниффту хотелось развлечь своих друзей шутовской пантомимой. Он достиг замечательных высот и в этом искусстве. В возрасте тринадцати лет он обманом втерся в труппу странствующих акробатов, которая давала представления в его родном городе, и сделался у них подмастерьем – так началась его славная карьера, которая заводила его в самые разные уголки земли, но так и не привела домой. К двадцати годам он достиг профессионализма во всех видах искусства, которые обычно называют «карнавальными», и приобрел достаточный опыт, изрядно повидав мир. От мастерского владения воровскими навыками, необходимыми ярмарочному фигляру, до серьезного изучения методов преступного овладения чужой собственностью и сопутствующих им дисциплин Ниффта отделял один шаг, который он с легкостью сделал. Впоследствии он всегда утверждал, что своим успехом на воровском поприще обязан именно ранней «актерской школе», где усвоил все основополагающие элементы новой профессии: искусство обмана, очковтирательства и ловкости движений. Что касается последнего, то тут Ниффт отличался особыми способностями и прославился, кроме всего прочего, еще и неподражаемой манерой себя держать. Из-за его походки – легкой, быстрой, упругой – друзья часто сравнивали его с ящерицей, и он делал вид, будто сравнение это ужасно его огорчает, хотя сам, думаю, втайне немало им гордился.

Как все-таки трудно поверить, что его больше нет! Он был одним из тех, о чьей смерти сообщают постоянно, и, как всегда оказывается, преждевременно, человеком-пробкой, который регулярно выныривает на поверхность, как только уляжется смятение шторма или кораблекрушения, и как ни в чем не бывало покачивается на волнах, ставших могилой многих. Однажды я и другие, кто его знал, на протяжении пяти лет считали его погибшим. За это время мне довелось посетить немало шумных пирушек, устроенных коллегами, чтобы почтить его память: эти сопровождаемые обильными возлияниями дружеские сборища проводились без всякой оглядки на строгое значение слова «годовщина». И вот после примерно одиннадцати подобных поминок, ровно на пятилетие предполагаемой кончины Ниффта, я отправился в первое мое длительное путешествие по южным морям. Странствие это в исследовательских целях было предпринято союзом ученых Эфезиона, в который входил и я. Судно, зафрахтованное нами для годичного плавания, было снабжено сложной сигнальной системой наподобие маяка, установленной на специальном возвышении на фордеке, ибо мы искали общения с каждым встречным кораблем и расспрашивали о привычках моряков, их родных краях и обо всем, что повстречали они в пути, с тем же тщанием, с каким заносили в судовой журнал наблюдения о состоянии побережья, климатических условиях и различных морских феноменах. На второй месяц пути, огибая Ледяные Водовороты, мы завидели бриг с необычной оснасткой. Поприветствовав корабль, мы легли на один с ним курс, чтобы обменяться обычными любезностями и новостями.

Хозяевами брига оказались два зажиточных торговца коврами с Фрегор Ингенса, третий, который был с ними, выступал в роли младшего компаньона и писца одновременно. Именно он разливал вино, когда наша веселая маленькая компания уселась за стол. Я посмотрел на широкую костистую ладонь, державшую кувшин над моим стаканом, скользнул взглядом вдоль длинной мускулистой руки и уставился в черные, с веселыми искорками глаза Ниффта. Он отпустил волосы и носил их заплетенными в две косы, которые укладывал в тугой узел на затылке, на манер кочевников Джаркелада. Новая прическа не могла скрыть потери левого уха, но в остальном это был все тот же Ниффт. Весь наш разговор в тот раз сводился лишь к нескольким украдкой брошенным взглядам, ибо я сразу понял, что характер его связи с купцами, которым он так заботливо прислуживал, требует строжайшего соблюдения тайны его личности. Я не стал его компрометировать, но все же не смог удержаться от улыбки при мысли о том, что за диковинный рассказ услышу я от моего друга в следующий раз, когда мы будем сидеть вместе за стаканом вина.

И теперь я тоже не стал бы его компрометировать, – а именно таков будет результат публикации этих записок, случись Ниффту вновь оказаться в мире живых. Я предпочел бы откладывать это событие до бесконечности, чем признать потерю друга, завершив словесный памятник его делам и жизни. Но я уже стар, и здоровье мое более, чем хрупко.

Никто не знает, какой срок отпущен ему на земле, и это соображение принуждает меня спешить с завершением труда, пока это еще в моих силах. Поэтому я придаю такое значение своей работе. В то же время должен признать, что за месяцы, посвященные подготовке документов к публикации, я близко познакомился с тем цинизмом отчаяния, который, очевидно, посещает на склоне жизни многих. С усмешкой задавал я себе вопрос, в чем суть моего труда. Утвердить совершенства Ниффта в глазах грядущих поколений? «Грядущие поколения» – что за леденящая душу бездна времени скрыта за этими словами! Безграничные кладбища Истории и так уже простираются позади нас. Мириады человеческих миров отцвели, завяли и уплыли на своих крохотных островках времени в одиночество вечности, а сколько их еще будет впереди – или не будет ничего совсем. Я видел древние карты мира, изображающие лики земли, совершенно непохожие на тот, к которому привычны мы, с детально вычерченными континентами, которых не отыскать ныне ни в одном из пяти океанов. Куда, на волю каких непредсказуемых течений отдаю я рассказ о жизни близкого мне человека, в каком водовороте суждено ему погибнуть, что за мудрецы будут ломать над ним головы, пытаясь проникнуть в его тайну, если ему суждено уцелеть?

Но я поборол мой усталый цинизм, признав его бесполезной и детской ошибкой. Хотя горящий в ночи огонь и ничтожен в сравнении с окружающей его тьмой, все же его первая и настоятельная потребность – отдавать столько света, сколько в его силах. Отрицать существование темноты глупо, преувеличивать ее значение – бессмысленно. Осмелюсь утверждать, что помнить об этом полезно не только мне, но и многим моим согражданам.

Я имею в виду чрезвычайно распространенное в наши дни представление о том, что нам выпало жить в Темную Эру, когда жалкая Наука трепещет перед туманной Неизвестностью, окружающей ее со всех сторон. Именно этот поспешный, не требующий усилий пессимизм и гасит всякое желание задавать вопросы, причем до такой степени, что доводит до полного обскурантизма, до порожденной отчаянием уверенности, которая заставляет нас принимать все подряд истины, полуистины и совершеннейшие неправды без разбору.

Какой наделенный чувством ответственности человек станет отрицать – в данный момент я говорю лишь о картографической науке, – что огромные территории суши и моря остаются загадкой даже для мудрейших? Взять хотя бы великий Колодрианский горный массив. Или архипелаг Тауметона, глушь джэркеладской тундры. Но, судя по одному этому перечислению, нельзя не заметить, как отчетливо представляем мы себе границы собственного невежества. Ведь, в сущности, основные контуры нашего мира – очертания его побережий и распространение климатических зон, моря и направления их течений – нам хорошо известны. То же самое и в других науках. Мы располагаем достаточным объемом документальных свидетельств, чтобы утверждать, что человечество знавало времена и гораздо большего могущества, и гораздо более глубокого упадка, чем ныне. Если наши современные орудия труда и технологии могут показаться грубыми в сравнении со сказочными ресурсами древних, то они же являются воистину чудесами ума и изобретательности, стоит только вспомнить, через какую трясину неодаренности пробралось человечество в века не столь отдаленные.

Понимая ограниченность собственных знаний, что толку предаваться мрачным фантазиям и пестовать заведомые заблуждения? Когда – не будучи уверены – мы вынуждены домысливать те или иные обстоятельства, то давайте, по крайней мере, отличать педантичное перечисление разумных гипотез от безответственного приумножения причудливых идей. Классический пример: мы не знаем, что такое демоны. Если человечество когда-либо и имело ясный ответ на этот вопрос, то до наших дней он не дошел. В результате мы вынуждены признавать одновременно несколько теорий, которые по-прежнему преобладают в диспутах серьезных ученых, посвятивших себя изучению этой проблемы. Демоны, лишь немногие из которых лишены каких-либо человеческих признаков, могут являться нашими предками. Но может статься, что это они порождены людьми и являются нашими выродившимися потомками. Не исключено даже, что они – изобретения, вырвавшиеся из-под контроля своих творцов, порождения некогда могущественного, но одряхлевшего со временем колдовства. И может быть, прав Ундль Девятипалый, полагавший, что подземные миры были заселены демонами, возникшими как «духовный дистиллят» человеческого зла, психическая энергия, коагулировавшаяся в ту материальную сущность, которую мы знаем сегодня. Рассудительный человек, несмотря на имеющиеся у него личные пристрастия, должен признать за каждой из приведенных точек зрения определенную правоту. Но должен ли он разделять представление о том, что демоны вырастают из семян, которые дождем обрушиваются на землю во время каждого полнолуния? Или о том, что каждый демон есть «живая тень» человека, которая возникает под землей в самый момент его зачатия и перестает существовать только с его смертью?

Душевный настрой, с которым я берусь за вступительные заметки к каждой повести, теперь, наверное, вполне понятен. В качестве бесспорных фактов будут представлены лишь те обстоятельства, которые подтверждены обширными изысканиями или, по крайней мере, моими собственными исследованиями, ибо я, для человека книжной профессии, не так уж мало повидал. Там же, где возникнут сомнения, я буду говорить о них откровенно, недвусмысленно определяя их природу и степень, поясняя также, на каких основаниях я оказываю предпочтение одной гипотезе перед другой. Если же, несмотря на все сказанное мною выше, читатель выкажет презрение честному сомнению и будет упрямо держаться не допускающей двояких толкований уверенности, присущей фиктивным отчетам о путешествиях, которые кропают беспутные «исследователи», или правдоподобным «естественным историям», составленным беспринципными, опухшими от пьянства поденщиками, которые ни разу в жизни не покидали своих убогих каморок под крышами переулка Писцов, то в таком случае мне остается лишь принести ему свои извинения и оставить его предаваться излюбленным заблуждениям.

Итак, я посвящаю эти тома памяти Ниффта Проныры. Если бы могильный камень отмечал место упокоения его бренных останков, то на нем, в соответствии с единственным предпочтением, которое он когда-либо высказывал, следовало бы начертать строки из «Приветствия миру» бессмертного Парпла – его любимые стихи Но поскольку камня этого не существует, то пусть они будут написаны здесь.

Приветствие миру, увиденному на заре с вершины горы Эбурон

Сквозь вечность плывут континенты твои,

В медленном танце кружась,

И горы встают и падают ниц,

Меняя столетий ландшафт.

Долгими были эпохи льда,

Долго ярилось пламя

Крови потоки

Долго текли, —

Но тьма задушила желанья.

Сколько племен, за сонмом сонм,

В Вавилонах твоих гнездились?

Пропастей сколько видали они?

На вершинах каких головы их кружились?

Кровавых веков над тобой пронеслось

Без счета, меньше гораздо светлых.

Те и другие,

Как звезды,

Теперь далеки, ночи холодной в объятьях.

Мудрейшим ныне узнать не дано

Крупицы того, что мы потеряли.

И книг пропавших не суждено

Вернуть из немыслимой времени дали.

Ибо ветер страницы их разорвал

И развеял тайны по свету.

Умчал сквозь года

В темное «никуда»,

И оттуда возврата им нету.

Загрузка...