Город Чудный, книга 1. Воскресшие

Глава 9

Крепкий санитар вел под руку первого, высокого и крупного. Пациент медленно и немного косолапо переставлял ноги, толстые ляжки облепляла полосатая пижама, верх от которой не сходился на широкой груди. Они подошли к низким ступенькам сцены, и санитар наклонился, чтобы самому поднять и поставить могучую ногу – одну, а за ней вторую. Сам мужчина в это время медленно – почти как пастор на кладбище – крутил совершенно лысой головой. Ольга не досмотрела, как они взобрались на лестницу, потому что Зойка воскликнула: «Ба!» Скрюченную невысокую бабку в больничной ситцевой сорочке вела медсестра. В гладкой старухиной лысине отражались лампы. За ней вели другого, а следующего санитар вез в коляске. За коляской ехала еще одна, и еще.

Зал потрясенно молчал. Ольге почудился запах формалина, горло сжалось, в животе началось неприятное шевеление. Зоя стискивала пальцами Ольгино запястье. Сцена наполнялась людьми: они подходили все ближе и ближе, и постепенно перед ошеломленными родственниками выстроился плотный ряд.

– Если вы не захватили одежду, – произнес Антонов, – казенную вернете позднее.

Но до одежды никому не было дела.

– Петя, – выдохнула жена артиста Сысоева.

Ольга поискала взглядом, но так и не смогла опознать бывшего любимца публики: лысые люди сейчас казались ей все на одно лицо.

Ни один из пациентов не отозвался на призыв, не улыбнулся, не помахал.

Зоина бабка остановилась на сцене прямо напротив Ольги. Их разделяла пара метров, не больше. Зойка отодвинулась назад, насколько позволяла спинка кресла, ладонь ее на Ольгином запястье была холодная и влажная.

– Ба, – неуверенно произнесла Зойка, с трудом сглотнув. – Ба, ты меня слышишь?

Ольга с радостью оказалась бы сейчас где-нибудь в конце зала, лучше у выхода. Но и беременной Зойке такие приключения в середине срока точно были ни к чему. Ольга зажмурилась, чтобы взять себя в руки, как на Машкиных похоронах, где она едва не грохнулась в обморок от горя и несправедливости, но вовремя заметила неподвижную племянницу с застывшим взглядом, одну, посреди моря чужих взрослых людей. Подошла, взяла ее за руку. И больше не отпускала, вела за гробом, сжимая нежную ледяную ладошку, прислонила спиной к себе, когда комья земли стали стучать по деревянной крышке, не торопила, когда у холмика не оставалось уже больше никого, и только они вдвоем стояли и молча смотрели на черно-пеструю груду венков.

Ольга выдохнула, вдохнула и взглянула прямо в лицо старухе, щурившейся на яркий свет. Та медленно переводила с предмета на предмет дымчато-туманные, необычайно большие и выпуклые глаза.

– Ба! – громче позвала Зойка, и Ольга невольно дернула ее за руку. Не хватало еще, чтобы восставшая из мертвых старуха узнала родню и бросилась обниматься.

Но поздно: бабка медленно нащупала взглядом правнучку и сфокусировалась. Соседи ба по строю тоже уставились на Зойку.

– Привет, ба, – обмерла Зойка и слабо помахала ей рукой.

Старуха растянула губы и обнажила влажные беззубые дёсны. Зойка оторопело вытаращилась на жуткую улыбку, лицо ее исказила гримаса ужаса.

Старуха по-собачьи склонила голову на бок и внимательно рассматривала правнучку. Чем больше она вглядывалась, тем сильнее отражался в ее чертах Зойкин испуг. Уголки ее губ поползли вниз, морщины на лбу сложились домиком.

Другие люди с разных сторон тоже стали несмело звать по именам своих близких – все, кроме женщин с первого ряда с одинаковым выражением неприятного удивления на холеных лицах.

– Уважаемые родственники, – снова заговорил Антонов, возвысив голос. – Возможно, вы замечаете, что ваши близкие немного изменились. Это нормально. Нужно время, чтобы организм восстановился, а главное – восстановилась мозговая деятельность. Это непременно произойдет: их рефлексы в полном порядке. Многие сами держатся на ногах, хотя несколько дней назад передвигаться не могли, поэтому те, кто сейчас в колясках, скорее всего, тоже встанут.

Ольга внимательно оглядела людей в больничной застиранной одежде. Некоторые из стоявших уже опустились прямо на пол, другие топтались на месте, кто-то хватался руками за соседа. Одинаковые лысые головы, одинаковые неестественно большие, выпуклые, дымчатого цвета глаза, которыми пациенты, похоже, пользовались не очень уверенно.

В одном из сидящих Ольга узнала пастора. Он округлился, кожа уже не так обтягивала скулы, синюшный оттенок исчез.

– Это не Петя, – выдохнула сзади жена Сысоева и заплакала. – Посмотри, Саша, посмотри, он же не отзывается. И глядит не так.

– Мы понимаем, – вместо Саши тут же отозвался Антонов. – Вы думали, что потеряли близких, а теперь снова оказались в стрессовой ситуации. Любой на вашем месте испытывал бы подобное. Но уверяю вас: это именно он. Мы привели сюда только тех людей, личности которых нам удалось установить. Да, выглядят непривычно. Дайте им время, – чесал Антонов как по писаному.

– Мой муж болел! – воскликнула жена актера. – Я ухаживала за ним. В последние недели он… его смерть была… освобождением. Он болел, и я прожила с ним тридцать пять лет. И я знаю! Знаю, как он выглядел. В болезни и в здравии, – всхлипнула она. – Он ушел у меня на руках. После того как вы же, ваша больница отправила его домой… умирать. Это не его глаза! Пусть он меня не помнит, это бывает, в болезни бывает всякое. Но глаза! Они… другие!

– Но вы же не будете отрицать, – не сдавался Антонов, – что, кроме глаз, все остальное – это он. Ваш муж. Его лицо, его руки. Подойдите поближе, – сделал он приглашающий жест, – посмотрите внимательно. Нельзя же отказываться от близкого человека только на том, простите, основании, что после всех испытаний у него слегка изменился цвет глаз.

Повисла долгая пауза. Люди в зале молчали, вглядываясь в родственников. Странные существа на сцене тоже притихли, словно осознавая важность момента.

Внезапно женщина в скромном коричневом пальто, сидевшая в том же ряду правее Ольги, встала, сделала шаг, другой, подошла поближе к пастору, протянула ему руку.

– Виктор? – обратилась она к нему. – Витенька?

Ольге опять почудилось в ней что-то знакомое, но уловить нужное воспоминание не удавалось.

Пастор уже куда быстрее, чем на кладбище, повернул голову в сторону женщины и посмотрел на нее снизу вверх. Затем сфокусировал туманный взгляд на ее лице – и вдруг тоже беззубо улыбнулся во весь рот, как ба. Поднял руку и цепко ухватил женщину за палец.

Она отшатнулась. Подросток, до сих пор сидевший в кресле рядом с ее местом, вскочил, но она справилась с собой и накрыла руку пастора свободной ладонью.

– Витенька, – промямлила она, – братик.

Подросток остановился у нее за спиной, скривил лицо, круто развернулся и бросил себя обратно в кресло, от чего покачнулся весь ряд, а Зойка испуганно схватилась за подлокотники. Губы мальчика шевелились, на скулах вздулись заметные желваки, брови сдвинулись.

Кто-то выше на рядах набрался смелости и тоже спустился, за ним – другой, третий. Они подходили к сцене, звали пациентов по именам, и мокрые беззубые улыбки вспыхивали то на одном лице, то на другом. Антонов глянул на часы.

– Уважаемые родственники, давайте заканчивать! Подходите к Анне Владимировне, – кивнул он на медсестру, расположившуюся за столом у бокового выхода. – Предъявите ей свидетельство о смерти, и она выдаст вам справку, с ней вас ждут в ЗАГСе. Давайте не будем задерживаться, времени уже много, мы и так потратили куда больше, чем планировали. И не забудьте вернуть казенную одежду. Анна Владимировна сделает пометку, позже привезете. – Он спустился и тоже прошел к столу.

Зойка вцепилась в Ольгино запястье сильной клешней.

– Я боюсь, – пискнула племянница ей прямо в ухо. – С ней что-то не так. С ними со всеми что-то не так. Посмотри, ты же видишь? Видишь?!

– Подожди-ка, – тихонько рыкнула Ольга и отцепила от себя ее крабью лапку.

Она встала и решительно шагнула на возвышение сцены, где только что стоял Антонов. Убедившись, что между ней и ближайшим пациентом остается не меньше пары метров, Ольга прочистила горло и громко сказала:

– Дамы и господа! Меня зовут Ольга Потапова, я главный редактор «Чудных вестей» и родственница одной из пациенток. – Ольга сделала неопределенный жест в сторону людей в пижамах. Лицо Антонова застыло. – В силу своей профессии я часто имею больший доступ к информации, чем читатели нашей газеты. О происходящем мне тоже кое-что известно. – Она развернулась к Антонову всем телом. – Прекрасно, что руководство больницы наконец-то попыталось сделать хоть что-то, потому что раньше, например, оно категорически отрицало существование оживших людей. Я говорю оживших… – Ольга чуть возвысила голос, чтобы завтерапией не пытался ее перебить. – …ведь врачи вашей больницы подтвердили их смерть!

Люди смотрели на нее растерянно, те, кто уже решился было подойти, остановились.

– Все мы… – Ольга почувствовала напряженное дыхание зала, и голос ее зазвучал выше. – …все мы получили соответствующие документы от ваших специалистов, официальные свидетельства о смерти. Кроме того, как здесь уже говорили, тела многих умерших были вскрыты и забальзамированы в соответствии со всеми нормами, найти которые несложно в открытых источниках. Не существует никакого «неполного», «небольшого», «незначительного» вскрытия – или к каким там ложным терминам вы предпочитаете обращаться?

– Это нелепо! – выкрикнул Антонов. – Вы же не медик, зачем вы вводите людей в заблуждение!

– В заблуждение? Неужели? Вот этого человека… – Ольга указала на пастора. – …скорая забрала с крыльца католической церкви. От него невыносимо разило формалином. Правда, тогда у него еще были волосы. Знаете, откуда мне это известно? – Врач развел руками. – Потому что скорую ему вызывала я. – Ольга обвела взглядом притихший зал. – Тело Петра Сысоева было подвергнуто медицинскому вскрытию, – тихо добавила Ольга, жалея, что приходится говорить это при вдове. – А смерть вот этой женщины… – Ольга кивнула на Зойкину бабку. – …констатировала бригада врачей. Медицинские неточности, господин Антонов? Ваши коллеги настолько некомпетентны, что из раза в раз не могут отличить мертвого человека от живого? – Ольга перевела дух и оглядела зал. – Вы пытаетесь отправить по домам людей, вернувшихся с того света. Вы… вы… Да вы понятия не имеете, что они из себя представляют! И как будут вести себя через час, завтра, через неделю. Это черт знает что такое! Вы подвергаете нас опасности, уже просто собрав здесь, в одном с ними помещении. Среди нас есть беременные женщины, пожилые, подростки, и не все еще оправились от горя. Никто не может обязать вас, – обратилась она к родственникам, – забрать домой этих людей. То, что вы делаете, незаконно. – Ольга помолчала, глядя на Антонова в упор. – И безжалостно ко всем нам!

По залу прокатился легкий вздох, похожий на вздох облегчения. Жена Сысоева тихо плакала, сестра пастора прикрыла глаза, и губы ее едва заметно шевелились, и даже брюнетка смотрела из-под вуали уже не так надменно. Кажется, Ольге удалось защитить людей от опасной манипуляции, затеянной больницей.

– Уважаемые родственники, – поторопился перехватить инициативу завтерапией, видимо почувствовав, что проигрывает. – Я врач, и я ответственно заявляю, что эти люди совершенно безопасны…

– И-и-и-и-и! – раздался тонкий резкий звук, и все завертели головами. – И-и-и-и! – присоединился к нему второй, окончательно заглушив голос Антонова.

Бабка сидела на полу и, подняв лицо вверх, высоко тянула на одной ноте:

– И-и-и-и-и!

Визжала и женщина по соседству с ней, другие тоже приподнимали головы, и все больше и больше тонких голосов вплеталось в пронзительный хор. Ольге мучительно захотелось зажать уши. Некоторые люди в зале так и сделали.

– Плачут! – перекричал визг Антонов. – Они так плачут!

Ольга сошла с возвышения, вернулась к своему месту, но садиться не стала. Почти все, кто был в зале, сгрудились неподалеку от сцены, не решаясь ни шагнуть вперед, ни отступить. Дамы на первом ряду встали и неловко переминались с ноги на ногу. Какая-то молодая парочка явно готовилась ретироваться. Их опередила брюнетка. Она вскочила, схватила с соседнего кресла лакированную сумочку и бросилась к выходу, прикрывая ладонями уши. За ней невозмутимо последовал охранник.

Антонов, Анна Владимировна и еще кто-то из персонала больницы обходили пациентов, то и дело наклонялись или приседали рядом. Заглядывали в глаза, поглаживали по спине или рукам, говорили что-то, и через некоторое время шум стал стихать.

– …пятнадцать лет! Готовила не так, белье складывала не так, детей воспитывала не так! – услышала Ольга позади себя тихий, раздраженный женский голос. – А ты! Хоть бы раз за меня вступился, хоть бы раз! А теперь я должна ее обратно брать?

– Но это же моя мать! – прошипел в ответ недовольный мужской. – Мне что, ее на улицу выгнать?!

– Куда хочешь! Я с ней больше ни дня вместе, ни дня, понятно тебе? Тем более с такой!

Сзади послышалась возня, и мужчина повысил голос:

– Света!

Ольга обернулась: Света решительно шла к выходу.

– Ну что вы как нелюди! – С верхних рядов протиснулся немолодой мужчина в расстегнутой потертой кожаной куртке. – Посмотрите на них, они же как дети. Что вы тут воду мутите! – бросил он Ольге, проходя мимо. – Журналюга! Не хотите – не берите. Я своего брата забираю. Умирал он, не умирал – сейчас-то живой. – Лицо мужчины раскраснелось, он взошел на сцену и склонился над самым крупным пациентом. – Пойдем, Мишаня. – Мужчина подхватил брата под руку с одной стороны и стал поднимать. Тот повернул голову и уставился на него огромными дымчатыми глазами. – Пойдем, мой хороший, домой. Досталось тебе, да? Сейчас приедем, накормим тебя, да? – бубнил мужчина, пока Мишаня вставал на ноги, опершись на брата рукой. – Молодец, мой хороший! Пойдем-пойдем. – Мужчина подтолкнул его к ступеням и крикнул: – Эй, кому тут документы? Одежду завтра вернем. Сейчас, Мишаня, я такси вызову.

Глядя на них, еще пара человек тоже подошла забрать своих.

– Я не могу, – шепнула Зойка Ольге. – Я не могу ее забрать, теть Оль!

Ольга обняла ее за плечи:

– Ты не обязана. Можешь уезжать. Я пока побуду, посмотрю, чем кончится. Вызывай такси и дуй домой.

– Нет. – Зойка схватила ее за руку. – Я с тобой. Вместе пойдем, ладно?

– Думаешь, они тебя подкараулят, что ли? – усмехнулась Ольга и нервно оглянулась на дверь в конце зала.

– Витенька, – услышала она и нашла взглядом женщину, склонившуюся над пастором. – Пойдем домой, Витя?

– Мам! – басом рявкнул подросток так громко, что родственники обернулись, а среди пижам кое-где снова раздалось пронзительное «И-и-и-и!». – Поди сюда, мам!

Женщина, не поднимая глаз, отошла от Витеньки к сыну.

– Мам, мы не будем его забирать, – стараясь шептать, басовито сообщил ей подросток. – Я против!

Она шикнула на него сквозь застывшую на лице улыбку и бросила быстрый недобрый взгляд в сторону, на людей. Потом взяла его за рукав худи и потянула в глубину зала. Ольга, делая вид, что всматривается в лица пациентов, прошла вдоль сцены, подбираясь поближе, чтобы расслышать их разговор.

– Посмотри, посмотри, – надоедливой мошкой зудела ей в ухо Зойка, семенящая следом. – Они же какие-то… беззащитные. Тебе не кажется, теть Оль? У них глаза детские, нет?

– Да помолчи ты, – одернула Ольга племяшку. Зойка замолкла на полуслове, и Ольга с тоской подумала, что обязательно пожалеет о своей несдержанности.

– …после всего, что было! И ты хочешь привести его домой? – где-то позади басил подросток.

– Прошу тебя, Тёма, потише, потише.

– Почему потише? Это ты хочешь привести домой монстра!

– Артемий, мы не будем это обсуждать! – повысила мать голос.

– А что будем? Ты решила забрать домой этого… этого урода…

– Тёма!

– …этого урода, а нас даже не спросила!

– Это его дом! – почти взвизгнула она. – А ты неблагодарная…

– Кто?!

– Мы должны забрать пастора домой, – после вздоха тихо и размеренно произнесла женщина.

– Он больше не пастор. Посмотри на него! Он же ходит под себя!

– Тем более. Мы не можем его бросить.

– Ты даже не знаешь, кого ты не можешь бросить! Может, он и не человек вовсе! Если вообще им был!

– Это наш долг… Долг! Он мой брат, Артемий, и мы его забираем.

– А я твой сын. Мы твои дети – ты не забыла?!

Ольга сделала несколько шагов и остановилась рядом с ними.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь. – Мать и сын замолчали и уставились на нее. – Поскольку я… поскольку так получилось, что я… э-э-э… встретила вашего родственника и вызвала скорую, я чувствую себя несколько в ответе за его судьбу. Простите, но, если в доме дети, разве безопасно вести к ним существо, которое даже врачи пока не знают, как называть?

Мальчик бросил на мать выразительный взгляд.

– Но доктор, – упрямо возразила женщина, – доктор сказал, что они безопасны.

– Он не безопасен! – почти крикнул подросток. – И тебе это известно!

– Доктор и сам этого не знает, – мягко сказала Ольга. – У доктора нет никаких сведений, только недельные наблюдения, может чуть дольше. Когда я его нашла, он был… другим. Не таким, как сейчас. И, скорее всего, дальше тоже будет меняться.

– Что значит «не таким»? – спросила женщина.

– Он был похож на… мертвеца. – Ольга подбирала слова, чтобы не выдать лишнего. – Кожа сине-белая. Глаза… ну, обычные глаза взрослого человека. Очень запавшие, а под ними темные круги. Вы же видели его, когда хоронили? Вот таким он и был. А теперь изменился. Никто не знает, каким он станет через месяц. А вы хотите его домой, к детям, – укоризненно закончила Ольга.

– Но мы же семья, – проблеяла женщина.

Мальчик фыркнул. Ольга промолчала, бросив короткий взгляд на подростка.

– Пошли отсюда, мам, – сказал он с нажимом. – Давай уйдем!

Женщина обернулась на пастора, Ольга тоже посмотрела. Он сосал большой палец, жуткие глаза смотрели в никуда, блестела лысина.

– Пошли, – повторил мальчик и потянул ее за руку.

– Надо взять вещи, – отрешенно ответила она, подошла к креслам на первом ряду, сгребла свое пальто и куртку сына, черную матерчатую сумку в белый горох и, постоянно оглядываясь, поплелась к выходу. Мальчик в несколько больших шагов поравнялся с ней.

Ольга огляделась. Бо́льшая часть людей в пижамах оставалась на сцене. Кто-то из них улегся прямо на пол. Очередь человек в пять стояла у стола медсестры за справками, остальные расходились.

В сопровождении двух молодых женщин с достоинством баржи к выходу поплыла дама с первого ряда. Тот, о ком она басовито осведомлялась у Антонова, тем временем сосредоточенно отколупывал что-то от пола сцены ногтем большого пальца. Петр Алексеевич Чурилин – владелец хлебозавода, пивзавода и других предприятий, снабжавших город и окрестности продуктами, – скончался около десяти дней назад. Ольга выудила из кармана телефон, вбила в поиске соцсети «НаСвязи» хештег «чурилин», и ей высыпались недавние посты, все сплошь в трауре и грустных эмодзи. Фото возрастной дамы у могильной плиты с портретом бизнесмена и датами его жизни и смерти засветилось в посте одной из его дочерей, той, что промокала лицо. Подпись пестрела хештегами «папыбольшенет», «осиротели», «невыносимо». Обнаружилась и «черный бриллиант»: вид сверху на печальное лицо с идеальным макияжем и декольте, открывающее границу между загорелой и белой кожей. Ольга крутнула ленту вниз, до фотографий самого бизнесмена: спортивный, подтянутый, хоть и седой, всегда с улыбкой, то в обнимку с дочерями, то за партией в армрестлинг с сыном лет семнадцати (тем самым, что сидел на первом ряду по соседству с брюнеткой), то на селфи с молодой женой на фоне открытой двери самолета – на лицах счастье, за спинами рюкзаки с парашютами.

– Пошли. – Ольга убрала телефон и дернула Зойку за рукав.

Та обернулась, явив заплаканное лицо.

– Ну прости, – сказала Ольга племяннице, – мне нужно было их слышать.

– Я не про это, – всхлипнула Зойка. – Посмотри на нее. – Она махнула рукой на бабку. – Разве тебе ее не жалко? Она же как ребенок. Как она тут будет?

– Чего?! – Ольга уставилась на Зойку в недоумении. – Ты серьезно? А ты как будешь? Ты вообще знаешь, что она такое?

– Нет. – По лицу Зойки текли слезы. – Но она совсем не выглядит… опасной.

– Сейчас не выглядит. – Ольга решительно взяла Зойку за руку. – А потом что? Давай-ка подождем, пока уважаемые эскулапы… – Она холодно кивнула на Антонова. – …не изволят объяснить нам, что на самом деле происходит.

– Ты права, – кивнула Зойка, не переставая лить слез. – Но все равно ее жалко!

– Это гормоны. – Ольга решительно взяла племяшкину куртку с кресла и помогла ей одеться. – Ты в положении, вот тебе везде дети и мерещатся. Родишь своего – попустит, – приговаривала она, подталкивая Зойку к выходу. – И не вздумай вестись на звонки, письма, еще что-то. Сразу сообщай мне, поняла? – Она вытолкнула племянницу на ветреный апрельский день.

– А если бы, – всхлипнула Зойка, – а если бы это была… мама? Ты бы тоже не взяла?

Ольга застыла, как будто с ходу налетела на прозрачную дверь аптеки, как однажды впопыхах. Бам! – загудело воображаемое стекло.

– Но это не мама! – выпалила она Зойке в лицо. – Понимаешь?! Это даже не бабушка, что бы тебе там ни говорили сегодня. Это неизвестно кто! Запомни! Неизвестно кто! И вести себя оно будет неизвестно как! Поняла?