Год багульника. Тринадцатая луна

Моав смущенно потупилась, но промолчала. Сигарт недовольно зыркнул в сторону нищего. «Свернуть бы его костлявую шею, чтоб не молол пустого»! — неприязненно подумал он, хотя в глубине души не мог не признать: некоторая правда в словах попрошайки все-таки была… Дамы Галлемары издавна питали особую слабость к хэурам. Сыновья Хэур-Тала были не столь грубы и торопливы в любви, как люди; уверенные в своей силе, они и помыслить не могли о том, чтобы причинить боль тем, кто слабее их. Ломать кости воинам — пожалуйста, но чтобы обидеть женщину… Да и звериное нутро давало о себе знать — среди человечьих жен они слыли страстными и неутомимыми любовниками. Невозможность прижить ребенка от хэура придавала галлемариянкам смелости: стоило только рыси войти в город, как в дверях каждого трактира появлялись их цветущие хозяйки, готовые поднести кружку пива, обеспечить ночлег, а заодно составить любвеобильную компанию. Иногда на постоялый двор, где хэура заставала ночь, заглядывали и переодетые простолюдинками дочери и жены местных аристократов — ночь с темпераментными северянами согревала их холодеющую кровь; на рассвете они выскальзывали на улицу бесшумными тенями, и глаза их блестели молодо и горячо… Эти похождения являлись еще одной причиной, по которой рысей не любили в городах. Мужья горожанок частенько угрожали хэурам самой жестокой расправой, но в открытую драку решались ввязываться крайне редко. К тому же, рысям приписывали умение видеть сквозь стены, а потому застать любовника врасплох было почти невозможно.

Старик еще некоторое время продолжал взывать к бдительности мужей и родителей, но, к великой радости Сигарта, вскоре отстал и затих.

— Ну, и куда же нам теперь? — спросил Сигарт, снова обретя хладнокровие.

— К рынку. Надо купить еды, а то мои запасы на исходе.

— Может быть, у тебя еще и деньги есть? — не в меру вежливо поинтересовался хэур, но эльфа, по-видимому, не заметила издевки.

— Есть немного — я продала кое-что по дороге…

— А в Рас-Сильване вам что, не платят за службу? — удивился Сигарт — он никогда не слышал, чтобы люди кормили эльфов бесплатно.

— Нет, у нас не принято платить деньгами.

Хэур сделал недоверчивое лицо.

— А чем же тогда?

— Понимаешь, в Рас-Сильване все совсем не так, как у людей. У нас нет обязательной работы, нет и денег. Каждый занимается тем, что ему по нраву: знахарь — лечит, маг — служит в храме, кузнец — делает оружие, а все товары сдаются на склад. Если тебе что-то понадобится, ты можешь прийти и взять это.

— То есть как? Можно просто заявиться и унести пять пар сапог? — удивился Сигарт.

Эльфа весело расхохоталась

— Зачем тебе столько сапог? У тебя что, десять ног?

— Ну, на будущее. Вдруг понадобится…

— Как понадобится, возьмешь еще.

Хэур умолк, но лишь на мгновение — чтобы пропустить пожилого торговца, толкающего тележку, доверху заставленную глиняными горшками. Старик мигом ускорил шаг и еще долго оглядывался с явным испугом.

— Хорошо, а если кто-то вообще не хочет работать? — продолжил хэур, вновь оказавшись рядом с эльфой. — Что его, ни за что кормить?

— Ну и пусть себе не работает. Значит, его время еще не пришло. Но ведь он от этого не перестает быть сыном Эллар, верно? В любом эльфийском городе ты как дома — накормлен, напоен и одет по моде…

— А как быть с путешествиями? — не отступал Сигарт. — Ведь в людских трактирах еда только за деньги.

— Вот поэтому эльфы и не любят ходить в Галлемару, — вздохнула Моав и, помолчав, добавила испуганно-доверительным голосом. — Изгнание — самое страшное наказание для эльфа. К нему приговаривают за самые тяжкие преступления. Лишившись поддержки своих, эльф остается без средств к существованию и, чаще всего, вскоре погибает!

— Ну а как же ты? Ты ведь как-то выживаешь.

Она опустила глаза — Сигарту показалось, что вопрос расстроил ее.

— Но ведь я знаю, что дома меня ждут, — тихо ответила она. — И это придает мне сил.

— Ладно, — сказал хэур, желая переменить тему, — с этим ясно. Ну и все-таки — про сапоги: а если товаров и впрямь окажется слишком много? Ну не нужно жителям города столько сапог! Что тогда?

— Излишек идет на продажу или на обмен с другими городами. Это уже дело правителей — решать, что продать, а что оставить. Все вырученные деньги идут в казну; так-то они бесполезны — их не съешь и не наденешь. Они нужны разве что на случай бедствия: войны, недорода или еще чего, чтобы можно было купить что-нибудь у людей или гномов. Ну и конечно, еще на оплату прислуги: разных прачек, горничных, посудомоек…

Сигарт удивленно поднял брови.

— Ничего себе! Так вы что же сами и со стола убрать не можете?

— Мыть посуду — занятие для слуг, — с каменной убежденностью заявила эльфа.

— Это, конечно, да, — растерялся хэур, — но заставлять кого-то чистить миски за собой…

Моав хмыкнула. В ее синих глазах мелькнуло высокомерие, которого он до этого не замечал в ней.

— Эльфы не были бы теми, кто они есть, если бы чистили миски и копали землю. Ты, например, можешь представить себе лунного мага, чистящего картошку? — язвительно спросила она.

— Э…

— Ну вот! Каждый должен заниматься тем, для чего он создан. Люди — работать, хэуры — воевать, эльфы — служить своим богам и создавать красоту. Поэтому эльфийские князья и заботятся о своем народе, обеспечивая его слугами: каждый может получить столько помощников, сколько ему нужно — отдав им грязную работу, он направит все свои силы на то, что действительно важно, и, возможно, создаст нечто, чем сможет гордиться.

— Это, конечно, да… — протянул Сигарт — слова эльфы звучали убедительно, однако ему упорно казалось, что здесь чего-то все же не хватает. — Но я все равно кое-чего не могу понять: приставить к каждому остроухому по слуге — это ведь уйму денег стоит! На одних сапогах столько не выручишь, да и на всем остальном тоже… Откуда у вашего города такие богатства?

Моав удивленно раскрыла и без того огромные глаза и взглянула на него так, словно он спросил о вещи, известной даже грудничкам.

— Ну а рудники на что?!

— Рудники?! Вы что, еще и киркой махать умеете?!

— Нет, но мы знаем, где нужно ею махать. Рас-Сильвану ведь принадлежат ВСЕ серебряные рудники по обе стороны гор — в Риане, в Галлемаре, везде!

— Да ну! — недоверчиво нахмурился хэур.

— Серебро — лунный металл, и одни только эллари могут отыскать его жилы, — терпеливо, словно ребенку, стала объяснять Моав. — И только им богиня отдаст его; никто другой не сможет добыть и серебряной крупицы, — она пренебрежительно махнула маленькой ручкой: — Конечно, для грязной работы на рудниках нанимают людей, эльфы только следят за процессом: без них серебро бы никогда не далось в руки людям. Ну а куют и выливают серебро уже сами эллари в Рас-Сильване.

Сигарт задумчиво прищурился, припоминая: сейчас, когда Моав сказала о серебре, ему вспомнились подслушанные в горах обрывки разговоров — в этих разговорах гномы, не стесняясь в выражениях, ворчали на них, которые, дескать, держат все серебряные рудники. Правда, Сигарту казалось, что там шла речь не только о серебре, но и о золоте… Очередной вопрос, возникнув в его голове, помешал додумать мысль.

— И что же вы из него куете? — поинтересовался он. — Для оружия оно ведь не пригодно…

— Как что?! А посуда?! В людских городах всюду грязь и болезни, а серебро очищает воду и пищу. Любой, кто хоть чуточку дорожит своей жизнью, ест только с серебряной посуды. Ты бы это видел — богатые люди скупают серебряные чаши и тарелки целыми телегами! И это везде, во всем людском мире!

Сигарт уважительно покачал головой.

— Ну да, это вы славно пристроились. Без серебра людям никуда, а за ним — только к вам; теперь понятно, откуда у эльфов столько денег, чтобы так жить. Но все равно… — его лицо снова приняло нахмуренное выражение, обозначавшее усиленную работу мысли:— Заставлять кого-то работать вместо себя… Неправильно это как-то.

Моав лукаво усмехнулась — в синих глазах мелькнула насмешка.

— Ну а вот вы, например, где берете еду? Ведь не сами же пашете землю и пасете скот? Да и торговать Сиэлл-Ахэль, наверное, нечем. Откуда же у хэуров берется все необходимое?

— Ну как это откуда? Гномы посылают в Цитадель оружие в обмен на то, что мы защищаем их поселения.

— Хорошо, а еда, еда! Не одной же охотой вы живете? На такую орду никакой дичи не хватит.

— А хэурит на что?

— Кто?!

— Ну, рыси — самки! Возиться со свиньями и копать картошку — дело женщин, а не воинов. Раз в полгода они сдают продукты в кладовые Сиэлл-Ахэль; за недочет — строгие взыскания…

Моав нахмурилась.

— Смотрите, чтобы ваши хэурит не взбунтовались — вы ведь с голоду тогда помрете.

— Взбунтовались?! Да они даже пикнуть бояться! Сидят в своих халупах и радуются, когда с ними заговорит воин. Пусть скажут спасибо, что мы их защищаем!

— От кого?

— Ну… от всех! — не растерявшись, воинственно взмахнул рукой Сигарт. — И вообще, надо будет — что-нибудь придумаем! С голоду не помрем.

Эльфа поморщила носик.

— Чем больше путешествую по миру, тем больше убеждаюсь — как хорошо, что я родилась в Рас-Сильване.

— Вот еще счастье! Ты небось тоже не шибко богатая, раз ходишь в одном костюме, — съязвил хэур.

— А мне больше и не надо. Поесть бы еще чего-нибудь и хватит. Кстати, о еде — мы уже почти пришли…

Проплутав в кривых переулках, эльфа и хэур вышли к рынку. Глаза Моав загорелись при виде овощей и фруктов, аккуратно выложенных на прилавках. Даже не оглянувшись на Сигарта, она быстро направилась к рядам, где красовались пирамиды из яблок, груш и других фруктов, названий которых хэур не знал. Завидев странное существо с бело-лунными волосами, продавцы поначалу смотрели настороженно, некоторые даже враждебно: к хэурам они уже кое-как привыкли, а вот эльфы здесь бывали редко… Но Моав вела себя столь скромно и была настолько вежлива, что их лица невольно расплывались в сердечной улыбке. Они выбирали лучшее из товара и приветливо протягивали ей взамен на вынутые из маленького мешочка серебряные монеты. Лоснящиеся яблоки, оранжевые морковки, белые головки козьего сыра и золотистые луковицы быстро перекочевывали в бездонную сумку Моав. Сигарт с непроницаемым лицом следовал за эльфой, точно безмолвный телохранитель. Правда, один раз его физиономия все же сменила выражение — когда один из торговцев, продавец целебных трав, стал настойчиво зазывать Моав к своему лотку:

— Милая девушка, не проходите мимо, у меня есть кое-что специально для вас! — с этими словами он выхватил из всего разнообразия товаров непонятное скрюченное корневище и как-то особенно лукаво объявил: — Кошачий корень — то, что нужно, чтобы навсегда привязать вашего… э… кавалера! — он кивнул в сторону Сигарта.

Тот злобно засопел, однако в тот же миг до его обоняния донесся пряный запах, известный любому коту. Сигарт невольно потянул носом, его лицо утратило мрачное выражение, будто растаяв, но он тут же силой воли взял себя в руки, заставив снова принять суровый вид. Моав бросила на него удивленный взгляд, но, поняв, прыснула со смеху и отошла от ароматного прилавка. Сигарт поспешил за ней.

Наконец, покупки закончились. С чувством выполненного долга путешественники покинули рынок: Моав — довольная удачным пополнением припасов, Сигарт — возможностью поскорее покинуть людные улицы, а главное, убраться подальше от кошачьего корня. Он как раз подумывал о том, чтобы поискать жилье подальше от центра — даже привыкшим к дикой жизни хэурам иногда хочется поспать под крышей — как вдруг до них донеслась далекая музыка. Глаза эльфы заблестели.

— Давай пойдем, посмотрим, что там! — предложила она и, не дожидаясь согласия Сигарта, помчалась на звук; недовольно вздохнув, хэур молча двинулся за ней в сплетение узких улочек.

Веселились на городской площади — то ли в честь праздника, то ли просто чтобы отвлечься от забот. Почти все пространство площади заполнили танцующие, лишь по краям стояли пожилые дамы и их седовласые мужья, тайком притопывающие каблуками — незатейливая мелодия была настолько веселой, что ноги сами пускались в пляс. Музыканты старались вовсю: скрипач неистово пилил старенькую скрипку, барабанщик лихо отбивал такт, арфист терзал благородный инструмент, извлекая из него самые невероятные звуки.

Протиснувшись из-за спин собравшихся, Сигарт стал искать глазами маленькую эльфу. Ближайшие к нему горожане тихо зароптали, толкая локтями соседей — появление «волчьего жилета» не сулило ничего хорошего, но увидев, что он настроен мирно, угомонились.

Сигарт не сразу приметил Моав: она кружилась в самом центре площади, весело отплясывая с простоватого вида парнем — характерный передник выдавал в нем подмастерье кузнеца. Серые брови хэура сдвинулись на переносице, между ними врубилась недовольная складка — этого еще не хватало!.. Но в следующее мгновение что-то похожее на улыбку скользнуло по его лицу — он невольно залюбовался попутчицей. И как он раньше не замечал детского задора, которым сейчас искрились синие глаза эльфы! Она плясала ловко и радостно, точно веселый, полный жизни зверек. Белые волосы взлетали в такт ее ладным движениям, она отталкивалась от земли маленькой ножкой так легко, что казалось, ее тело не тяжелей палого листа. Все чаще стучал барабан, словно огромное сердце, все стремительней становились движения… Наконец, на высокой финальной ноте музыка оборвалась, и танцующие разошлись по кругу. Тяжело дыша, Моав подбежала к хэуру.

— По-моему, нам пора искать место для ночлега, — проворчал он, глядя исподлобья в ее разгоряченное лицо. — Ты, конечно, можешь остаться здесь, если хочешь…

Она хотела что-то ответить, но не успела — из толпы раздался чей-то громкий голос:

— А пусть остроухая нам споет! Говорят, у эльфов славные легенды!

Несколько десятков глаз вмиг обратились к Моав. Хэур насторожился — уж очень не любил он подобного внимания. Эльфу же, похоже, вовсе не смутила просьба: она снова вышла в центр круга, где уже поставили табурет, и приняла предложенную ей видавшую виды арфу. Пока она настраивала струны, Сигарт зорко следил за каждым движениям собравшихся, готовый в любой миг броситься на защиту попутчицы — как любой хищник, он старался избегать драки, доколе это возможно, но если другого выхода не было, бился зло и отчаянно.

Но вот эльфа взяла стройный аккорд, и ее белые пальцы забегали по струнам. Первые же слова песни поразили хэура — какой, оказывается, у нее сильный голос! Вот уж и впрямь откровение за откровением. Он возмещал ее маленький рост и хрупкое телосложение: словно все жизненные силы эльфы, не найдя воплощения в теле, влились в силу этого голоса, в его звучные, полные силы металлические нотки. Немного резковатый, по-мальчишески звонкий на высоких тонах, понижаясь, он приобретал чуть заметную волнующую хрипотцу.

Разные песни пела эльфа — веселые, грустные, трогательные, но и самые тихие слова в них звучали неспокойно, с надрывом. Она словно вырывала их из своего сердца и швыряла под ноги слушателям. Один из напевов особо зацепил Сигарта. Искренний и бесхитростный, но удивительно красивый. Он рассказывал о прекрасной эльфийской деве, ожидающей возлюбленного на берегу реки — тот обещал вернуться к ней, когда зацветут цветы, но годы бегут, а его все нет. Каждую весну она ждет его, всматриваясь в даль, и каждый раз уходит ни с чем… Просто и печально лились слова песни, светло и грустно становилось на сердце у хэура. «Плач Совиле» — так называли дети Эллар печальный напев: по имени той, что столько лет смотрела на убегающие в даль воды…

В лесной глуши, в верховье вод,

Где каждый день — слеза,

Есть берег, где звучат давно

Ушедших голоса.

Разнились, словно ночь и свет,

Как дуб и ветвь лозы,

Дитя богини — Совиле,

И Х?елем, солнца сын.

Он уходил в далекий путь,

Неведомым маним.

И с ней прощаясь, не забыть

Он их любовь просил.

Он, глядя ей в глаза, изрек:

«Клянусь я, что весной,

Багульник только зацветет,

Я возвращусь домой».

Небесных глаз печаль нежна,

Бела, как пена, прядь,

Один лишь шелест с губ, дрожа,

Слетел: — «Я буду ждать…»

Она ждала — за годом год

Сбегали воды с гор,

И лишь цветок луны не цвел

Весне наперекор.

Прошли года — прядь на плече

Покрылась серебром,

А дочь луны в глухой тоске

Все бродит над ручьем.

Сокрыта в дебрях красота,

Забыт отец и дом,

А побелевшие уста

Твердят все об одном:

«Я буду ждать, пока вода

Не прекратит свой бег,

Пока изменчивой Эллар

Не истощится свет!»

«Я буду ждать! Я буду ждать…» —

Шептала Совиле,

И ветер нес ее слова,

Как бунт в лицо судьбе.

С тех пор никто не видел их,

Лишь лепестки в воде.

Вернулся ль он — известно лишь

Ему и Совиле…

Страстный голос эльфы, уводя за собой хэура, звучал одновременно близко и безмерно далеко. Подобно морскому прибою, несущему к берегу пену и морскую траву, он рождал странные мысли. Сигарт не мог толком сказать, о чем они были. Лишь однажды в жизни он испытывал схожее ощущение — когда смотрел на острова Непробуждаемых, качающиеся на волнах Ин-Ириля. Давным-давно ему посчастливилось увидеть их. Это было в год, когда острова в очередной раз подошли к берегу — в том самом месте, где некогда шумели рысьи леса. Тогда еще совсем зеленый воин, едва вышедший из барака для молодняка, Сигарт Окунь был в числе тех, кого послали держать вахту на песчаном берегу, дабы никто не посмел потревожить покой Непробуждаемых. Как завороженный, смотрел он на мерно покачивающиеся на волнах квадратные острова, похожие на огромные черные плоты, впивался взглядом в неподвижные фигуры, чьи лица скрывали низкие капюшоны, и сердце его замирало от их величия. Ледяное молчание Непробуждаемых оглушало его, будто приоткрывая дверь в неведомый мир, где царит вечный покой.

Тот год надолго запомнили в Серой цитадели — не только появлением Непробуждаемых, но и приходом нового князя. Сразу после победы над гарвами Гастар принял рысью корону — самый могучий из северных воинов, со взглядом, подобным молнии в ночи, и гордым сердцем, созданным для триумфа. Познавший магию древних гор, он стал надеждой своего сурового народа. Позже Сигарт с благоговением вспоминал приезд Гастара на берег Ин-Ириля: сраженные его величием, рыси преклонили колени, и никто не посмел взглянуть в лицо князя Сиэлл-Ахэль, ясное, как блеск холодной стали, и грозное, как сама смерть. Потянулись разговоры о том, что он — новое воплощение Хэур-Тала, предположения, призванные стать твердой уверенностью после того, как была получена весть о скорой Кровавой луне…

Сигарт прекрасно знал, насколько важна предстоящая битва, сколь она весомее любых страданий отдельных существ, но тоска покинутой Совиле сейчас казалась ему не менее существенной и заслуживающей внимания. Поистине велика сила песни, ибо она обращена не к разуму, но к сердцу, а сердце живет своей жизнью и движения его неподвластны нашей воле… Не он один поддался обаянию эльфийского напева — горожане тоже притихли, их утомленные лица словно тщились что-то вспомнить.

Последние слова растаяли в воздухе, собравшиеся громкими криками потребовали следующей песни. Эльфа запела снова… Когда она, наконец, отложила арфу, солнце клонилось к закату. Она с улыбкой поклонилась зрителям и направилась к Сигарту, однако не успела ступить и пары шагов, как над площадью, взметнув в воздух пыль, пробежал резкий порыв ветра. От всеобщей мечтательности и след простыл: люди тревожно завертели головами, вглядываясь в небо — судя по озабоченным лицам, это было предвестие грозного урагана, каждый вечер штурмующего город. Засуетившись, жители Имрана засобирались домой, матери громкими голосами подзывали детей. Сигарт понял, что настало время искать ночлег.

Он уже сделал шаг к эльфе, когда в толпе выкрикнули:

— Это все белая ведьма — от ее песен разошелся ветер!!!

Горожане как стояли, так и замерли. Сигарт весь напрягся. Моав растеряно взглянула на него.

— А и правда — все было тихо, пока она не явилась!..

Люди зашептались между собой. «Ведьма! Ведьма!» — эхом прокатилось по рядам. Жители города снова сомкнулись в плотное кольцо; вокруг Моав мигом образовалось пустое пространство. Совсем недавно такие прочувствованные лица стали холодным и жестокими. Сигарт быстро окинул площадь опытным взглядом, оценивая шансы на случай потасовки — в том, что она состоится, он практически не сомневался. Выводы оказались неутешительными — противников было слишком много. Он лихорадочно прикинул, скольких успеет уложить — пятерых-шестерых, не больше. Да эльфа парочку — должна ж она хоть что-то уметь… Но это капля в море — на площади собралось по меньшей мере пару сотен людей: на лице каждого застыло одно и то же выражение тупого гнева. Раздражение нарастало с угрожающей скоростью — то тут, тот там раздавались злобные выкрики.

— Да что с ней церемониться! Задушить и все тут! Глядишь, ветер поутихнет!

— Она, она во всем виновата! — взвился из задних рядов пронзительный женский голос. — Вон ведь — как воды в рот набрала! Видать, нечего сказать!

Моав и Сигарт быстро переглянулись — на сей раз их мысли совпадали. Хэур приготовился к драке. Глубоко посаженные глаза сверкнули оранжевым огнем. Он явно чувствовал — еще несколько минут, и недовольство горожан прорвется, превратив мирных жителей в неконтролируемую толпу. Мысли стали ясными и холодными, как всегда бывало перед боем. Быстро, но спокойно он взвесил разные варианты. Единственное, что могло их спасти — поспешное отступление; лишь только толпа бросится на них, надо не теряя ни мгновения прокладывать дорогу к выходу из города… Сигарт спешно восстанавливал в уме путь, по которому они пришли, но довести мысль до конца не успел. В воздухе свистнул брошенный кем-то камень — не долетев до эльфы, он звонко ударился в мостовую. Это стало сигналом к атаке.

Взревев, жители Имрана, от мала до велика, кинулись к тонкой фигурке Моав. Сотни натруженных рук хищно вытянулись к ней. Сигарт оказался подле эльфы быстрее — обернувшись рысью, он огромным прыжком встал между ней и скопищем. Серая шерсть на загривке поднялась дыбом, белые клыки грозно оскалились, уши угрожающе прижались к голове; низкое рычание, похожее на раскаты далекого грома, огласило площадь.

При виде зверя толпа на мгновение отхлынула, но тут же оценила свое преимущество и смело двинула обратно. Краем глаза Сигарт успел заметить, как прямо в него летит увесистый булыжник. Он напрягся, чтобы отскочить в сторону, но тут произошло странное. Сигарт собственными глазами увидел, как камень исчез, будто растворился в воздухе, не успев долететь до него! Он видел это совершенно ясно — точно так же, как и перекошенные лица людей, но времени размышлять не было: смерть от рук обезумевших горожан была ничуть не лучше, чем удар в голову… Сигарт присел на задние лапы, готовясь к прыжку, искаженные гневом лица запрыгали у него перед глазами, все вокруг окрасилось в цвет свежей крови. Еще немного и рысьи лапы оторвутся от земли, лязгнут острые зубы…

Звонкий голос разорвал напряженную тишину:

— Стойте! Я знаю, как успокоить ветер!

Горожане замерли все как один, с нелепо вытянутыми вперед руками. Сигарт удивленно обернулся к Моав. Она стояла, тяжело дыша, бледные губы были приоткрыты, тонкие ноздри дрожали.

— Я говорю правду! Дайте мне время до завтра — я попробую унять ураган!

В толпе пробежал ропот.

— Да все она врет! — раздался чей-то голос. — Думает, как бы сбежать!

Люди зашумели, кое-кто закивал в знак согласия. Сигарт не шевелился. Из толпы послышались разрозненные возгласы.

— А может, и впрямь что-то знает? Как-никак, ведьма…

— Врет и все! Убить ее!

— Правильно, выволочь за ворота да закопать живьем!

— А что, как действительно поможет?

— Укокошить мы ее всегда успеем — давайте подождем до завтра!

— И то верно — приставить к ней охрану, чтоб не сбежала, и пусть колдует!

Последнее предложение пришлось по нраву почти всем. Толпа нерешительно отступила, Моав облегченно перевела дыхание.

— Нам нужен постоялый двор, где можно было бы отдохнуть до вечера, — не глядя на успевшего обернуться хэура, отчеканила она.

— Пусть идет к Марние! — крикнула женщина в переднем ряду, — там она будет под присмотром!

На том и порешили…

***

Постоялый двор стоял на самом отшибе, почти под городской стеной. «Отличное место для воров и прочих проходимцев, не желающих лишний раз попадаться на глаза служителей порядка», — подумал Сигарт. Он остановился в стороне от входа, чтобы на всякий случай осмотреть расположение строений; Моав одобрительно взглянула на него, направилась к двери и, толкнув дверь, вошла в темное помещение. Навстречу ей выскочила встревоженная хозяйка. Вероятно, в молодости она слыла красавицей, сейчас же она пребывала в пышном осеннем расцвете своего пятого десятка. Годы пощадили эту знойную брюнетку — ее кожа все еще была свежей и бархатистой, а лукавые темные глаза смотрели по-молодому бойко. Завидев Моав, женщина всплеснула руками — судя по всему, ей уже доложили, сколь необычные гости направляются к ней.

— Этого мне еще не хватало! — запричитала она. — Столько лет жила спокойно, а тут н?а тебе — колдунья в доме!

В этот миг свет в проеме двери заслонила высокая фигура — пригнув растрепанную голову, в комнату вошел Сигарт. Сладкая улыбка вмиг растеклась по лицу хозяйки.

— Ой, господин хэур! Как хорошо, что вы к нам зашли — у нас как раз на ужин барашек! А это прелестное дитя с вами?.. Проходите, милочка, проходите… — затараторила она, подталкивая Моав к лавке. — Еда сейчас будет.

Промолчав, Сигарт уселся рядом с эльфой. Посетителей в трактире было лишь несколько — они сидели за маленьким столом под стенкой и переговаривались вполголоса; казалось, они нарочно выбрали самый дальний угол, дабы не привлекать внимание. Сигарту показалось, он уже их видел. Он присмотрелся повнимательней — те самые солдаты, что обогнали их по дороге. Правду говорят — мир тесен… Из-за двери донеслись приглушенные голоса. «Следят, чтобы мы не сбежали», — с неприязнью подумал Сигарт. Ему сильно захотелось придушить парочку горожан, но он взял себя в руки.

— И что ты теперь собираешься делать? — поинтересовался он, отвлекаясь от злобных мыслей и снова поворачиваясь к эльфе.

— Попробую унять ветер — мне кажется, я знаю, откуда он взялся.

— Да? — вскинул брови Сигарт. — И откуда же?

— Ты заметил, с какой стороны мы подошли к городу?

— С северо-запада, по-моему.

— Правильно, а что находится на северо-западе отсюда?

— Горы.

— А за горами?

— А за горами — Пропащие земли.

— Вот именно! Думаю, ветер пришел именно оттуда.

Хэур нахмурился. Издавна Пропащие земли давали приют самым темным существам. Много раз князья Сиэлл-Ахэль поднимали вопрос о том, чтобы перейти через перевал и раз и навсегда зачистить эти равнины от нечисти, однако эта задумка до сих пор оставалась лишь планами. Последним из тех, кто решился бросить вызов хэурам, стал Моррог — тот самый, которому нынче, с учетом вести о красной луне, придавали столь важное значение. Обосновавшись в Пропащих землях, он назвал себя князем Бурых гор; о его силе ходили легенды, а его воины, гарвы, были достойными соперниками даже для рысей. Время от времени они совершали попытки вторгнуться в Риан, но силы Сиэлл-Ахэль на корню пресекали эти вылазки. И вот теперь появился этот ветер… Неужели очередной привет от Моррога?! Если да, то он был уж слишком странным.

Сигарт не преминул отметить:

— Неужели ты и впрямь считаешь, что это Моррог вызвал ураган, чтобы натравить на захолустный человечий городишко? — подозрительно щуря серые глаза, спросил он эльфу.

— Нет, я так не считаю, — с издевкой процедила она. — Но он вполне может быть источником этих бед. Все в мире взаимосвязано: ни одно действие, ни хорошее, ни уж тем более плохое, не проходит бесследно. Заклинание, прозвучавшее на одном конце Риана, может отозваться на другом, и порой самым неожиданным образом. Земля, вода, воздух — они впитывают в себя и запоминают каждое слово, чтобы потом отдать его обратно. Я не уверена, но мне кажется, здесь все произошло именно так. Возможно, заговоры Моррога повлияли на ветер так, что он стал вести себя странно.

Хэур потер лоб ладонью.

— Но почему именно ветер?

— Из всех стихий он наиболее восприимчив к любой магии: она легко передается ветру, и он разносит ее на огромные расстояния. В любом случае, другой причины я придумать не могу — это слишком непохоже на обычный ураган.

— Хорошо, — задумчиво протянул Сигарт — он, кажется, начинал понимать, о чем говорит эльфа. — Предположим, это действительно так. Выходит, он не остановится, пока не выплеснет на кого-нибудь всю эту гадость…

— Вот именно! Чтобы сила заклятия иссякла, кто-то должен принять на себя его удар, как скала принимает удар молнии.

Голодный взгляд Сигарта упал на крутящуюся на вертеле румяную тушу.

— Баран? — с надеждой спросил он, сглотнув.

— Нет, бараном здесь не отделаешься — едва ли он сможет привлечь к себе внимание ветра. К тому же, магию нужно не просто принять, но и трансформировать, обезвредить, чтобы она утратила свою разрушительную силу.

Сигарт снова нахмурился.

— И как же ее обезвредить?

— Есть много вариантов. Самый простой — пропустить ее через свою кровь, и вместе с ней выпустить обратно…

Хэур поморщился при упоминании о крови, во рту тут же появился кисловатый привкус.

— А почему через кровь?

— Потому что на ней отражаются даже малейшие изменения, произошедшие с тобой, — объяснила Моав. — Стоит тебе принять на себя какую-то магию, как кровь тут же впитает ее в себя; то же самое касается и чувств, и даже мыслей! Если магия или чувства окажутся слишком сильными, от них можно избавиться, выпустив немного крови. Думаю, для нашего случая это то, что надо… Вот только не думаю, что такие сложные вещи под силу барану. Это должен быть маг, сильный маг.

— И кто же у нас будет магом? Ты что ли?

Эльфа гордо вскинула голову.

— А почему бы и нет?

Сигарт не нашелся что ответить. В этот момент на столе появилась долгожданная баранина, и спор прервался сам собой. Хэур с воодушевлением принялся ощипывать мясо с кости острыми звериными клыками, по привычке довольно урча. Моав опасливо покосилась в его сторону и зачерпнула ложкой похлебку из фасоли.

Пока они ужинали, за окном стемнело. Завывание ветра на улице усилилось. Хозяйка торопливо захлопнула ставни и задвинула металлические засовы. В зале стало совсем темно. Она внесла несколько ламп — те горели тускло, распространяя по всей комнате вонь горящего бараньего жира. Одну из ламп женщина поставила на стол, где сидели эльфа и хэур.

— Вам ведь две отдельные комнаты? — спросила она, кокетливо скользнув глазами по фигуре Сигарта.

— Хватит и одной — я не буду ночевать, — холодно ответила Моав.

Сигарт поднял на нее удивленный взгляд — такой сердитой подругу он еще не видел. Поев, они поднялись в комнату. Эльфа села на единственную кровать и сидела неподвижно некоторое время, размышляя о чем-то. Ветер за окном тем временем крепчал — он налетал порывами, то усиливаясь, то вновь успокаиваясь. Наконец, Моав решительно встала и подошла к двери.

— Все, пора.

Она взялась за дверную ручку и толкнула дверь. Сигарт молча двинулся за ней. Трое крепких парней вынырнули из темноты и преградили ему дорогу.

— А ты куда собрался, дружок? Ты останешься тут — чтоб нам было с кем поговорить, если твоя красотка не вернется.

Глаза Сигарта вспыхнули желтым огнем. Стиснув зубы, он подался вперед, но Моав схватила его за локоть.

— Жди меня здесь, — спокойно сказала она, сжимая пальцы. — Постарайся не уснуть до утра, мне может понадобиться твоя помощь.

Хэур нахмурился. Словно поняв его опасения, Моав заглянула ему в лицо — синие, как васильки, глаза смотрели искренне и честно.

— Я вернусь, верь мне…

Не сказав ни слова, хэур высвободил руку и, резко развернувшись, отошел вглубь комнаты. Эльфа обратилась к воинственной троице, все еще переминающейся в дверях.

— Я пойду одна, — объявила она, — лучше не видеть того, что будет происходить за воротами. Это может оказаться слишком опасным, ураган не станет разбирать, где кто.

Парни молча расступились, пропуская ее — преследовать эльфу никто не решился.

***

Беспрепятственно добравшись до городской стены, Моав вышла за ворота. За пределами города не было ни души, даже в сторожевой будке было пусто — жители попрятались в дома, накрепко затворив двери и ставни в ожидании урагана. Город словно вымер. По волосам эльфы пробежал легкий порыв ветра — предвестник скорого стихийного безумия. Сухая прошлогодняя трава заколыхалась. Небо быстро затягивало низкими серыми тучами. Не обращая внимания на все усиливающийся ветер, Моав быстрым шагом двинулась по дороге; ее одинокая фигурка жалобно темнела посреди пустынного поля. Ветер нарастал; его порывы становились злее и резче… С трудом преодолевая напор воздуха, эльфа дошла до места, где дорога троилась. На перекрестке она остановилась. Усиливающийся ураган с хлопаньем трепал полы ее курточки. Моав постояла, приноравливаясь, затем закатала рукава выше локтя и, вытащив из-за пояса маленький нож, решительно полоснула лезвием по левому предплечью от локтя до запястья — по белой коже неспешно поползла полоска крови. Она переложила кинжал в раненую руку, и в следующее мгновение темная дорожка потянулась и к правому локтю; эльфа подняла лицо к небу, бледные губы зашевелились, твердя какие-то заклинания.

Казалось, ветер этого и ждал! Будто распробовав вкус крови, он рванулся, накинулся на маленькую фигурку. Она встала к наветренной стороне лицом, раскинула руки крестом. Ураган неистово трепал ее волосы, дергал за одежду, сбивал с ног, забивал дыхание обратно в легкие. Как голодный зверь, он лизал ее раны, вливаясь в тонкие вены, и вместе с кровью эльфы капля за каплей уходила его ярость… Закрыв глаза, Моав шаталась под свирепым натиском, и от ее рук по воздуху тянулись две темные нити. Но вот шквал начал утихать: как насытившийся хищник, ставший вдруг безразличным к своей добыче, он отступил. Вскоре от него остались лишь редкие порывы — они все еще вздымали белые волосы эльфы, подобно мощному мерному дыханию. Постепенно улеглись и они. Вокруг стало так тихо, что было слышно, как журчит ручей неподалеку. Эльфа медленно открыла глаза и опустила руки. Сделав два неверных шага, она пошатнулась и без сил опустилась на землю, затем все же встала и медленно пошла обратно в город.

***

Как и было условлено, Сигарт ждал на постоялом дворе. Он не сомкнул глаз всю ночь, и теперь его клонило в сон. Голова все ниже опускалась на скрещенные на столе руки. Вокруг было тихо. Люди, грозившиеся неотступно стеречь хэура, куда-то запропастились — не то со страху, не то от радости в честь стихшего урагана. Внезапно до чуткого уха Сигарта донесся непривычный звук — кто-то скребся в дверь. Еще не совсем сбросив дрему, он подошел к двери и распахнул ее настежь — на пороге, едва держась на ногах, стояла Моав. Похоже, ее сил не хватило, чтобы сдвинуть тяжелую дверь… Взглянув в ее лицо, Сигарт ужаснулся — оно было белым, как мел. Посиневшие губы пытались что-то сказать, но глаза эльфы закатились — Сигарт едва успел подхватить ее на руки.

Бережно опустив ее на кровать, он стал осматривать раны. К его удивлению, они не пытались затянуться: кровь все струилась из отворенных вен, растекаясь темными пятнами на постели. Сигарт вспомнил, что кто-то вроде говорил ему, будто раны у эльфов заживают тяжко — не зря же рядом с раненым остроухим тут же появлялась толпа знахарей со снадобьями и притираниями. Но порезы на руках Моав затягивались слишком плохо даже для эльфа… Сигарт судорожно сглотнул — как и любую рысь, вид крови приводил его в то воинственное возбуждение, которое наводило такой страх на противников. Помотав головой, чтобы отогнать подступающую злобу, он припал губами к разрезам на коже эльфы — так хэуры могли останавливать даже сильное кровотечение. Но сейчас рысьи секреты не помогали — маленькая эльфа с каждой минутой дышала все тише, а пульс едва пробивался на шее тонкой ниточкой.

Сигарт было пришел в отчаянье, но заметил маленький кинжал, покрытый свежей кровью. Он осторожно достал его из-за пояса Моав, понюхал лезвие, попробовал на вкус и тут же сплюнул. Так и есть — сильный сок желудника, не дающий крови сворачиваться. Похоже, эльфа просто перестаралась с зельем… Сигарт шустро потянулся к своей холщовой сумке, лежавшей на столе, и, покопавшись в ней, достал несколько небольших голубоватых камней, гладко срезанных с одной стороны. В Цитадели этот минерал называли «совиный глаз» — цветные прожилки на сколах образовывали рисунок, напоминающий око. Сигарт всегда носил его с собой — этот камень был способен вытянуть из ран практически любую отраву. Против яда виверна он бы, конечно, не помог, но от желудника — то, что надо. Его сок, в принципе-то, и ядом не назовешь… Сигарт быстро приложил осколки к разрезам на руках Моав — кровь стала сочиться меньше, а вскоре и вовсе остановилась. Он снова склонился над ранами — на этот раз они затянулись моментально, не оставив шрамов на нежной коже. Однако лицо Моав все еще оставалось по-прежнему белым — хоть хэур и закрыл раны, вернуть пролитую кровь он был не в силах; это могло сделать только время — если, конечно, у маленькой эльфы хватит сил дождаться. И она ждала…

***

Болезнь Моав стала не единственным происшествием того дня. Лишь много позже эльфа узнала, сколь странные вещи происходили на постоялом дворе, пока она пребывала в беспамятстве…

Время шло к рассвету, когда, в последний раз взглянув на бледное лицо больной, Сигарт, наконец, лег спать. Он отказался от предложенной хозяйкой кровати — за годы походной жизни рыси привыкают засыпать где угодно: подстеленной меховой накидки вполне хватало, чтобы обеспечить крепкий сон. Умостившись в углу комнаты, наискось от кровати Моав, хэур привычно свернулся клубком и тут же задремал.

Он спал чутко, и во сне улавливая любой шорох. Некоторое время все было спокойно — эльфа чуть слышно дышала во сне; хозяйка, немного посуетившись, затихла в своей каморке. Неожиданно Сигарта разбудил подозрительный звук. Открыв глаза, он бесшумно подтянул к себе лежащую рядом перевязь с ножами и замер. За дверью раздались приглушенные шаги: кто-то желал проникнуть в комнату незамеченным. «Гарвы!» — мелькнуло в его голове. Мгновение спустя дверь медленно подалась, и на пороге показались несколько темных фигур. Хэур не шелохнулся, только следил глазами за вошедшими. Он облегченно вздохнул — это были не гарвы, а люди. Незваные гости — их было четверо — носили одинаковые коричневые куртки и лохматые шапки. Сигарт сразу их узнал — те самые всадники, что встретились по дороге, а затем в трактире. Не приметив хэура, один из них подошел к кровати, на которой лежала эльфа, и склонился над ней.

Спокойный низкий голос заставил его вздрогнуть:

— Я не жду гостей…

Незнакомец развернулся, вглядываясь в угол. Хэур неподвижно стоял под стеной, точно большая тень, в темноте призрачно мерцали две зеленые точки. Воин, что смотрел на Моав — судя по всему, главный из группы — сделал несколько шагов к Сигарту.

— А мы не к тебе, — сказал он тоном человека, привыкшего отдавать приказы. — Нам нужна девка, — он кивнул в сторону бесчувственной эльфы. — Доставить живой — таков приказ короля.

— Что это еще за охотник до больных женщин? — донеслось из угла.

— Не твое дело! Сиди тихо и останешься жив, а дернешься — пеняй на себя.

По-видимому, человек в меховой шапке решил, что разговор с незнакомцем можно считать оконченным. Развернувшись к солдатам, он сделал знак рукой — те молча двинулись к постели и уже собирались протянуть руки к эльфе, как вдруг замерли.

— Это — мое! — четко произнес хэур, в его холодном хрипловатом голосе слышалась скрытая угроза, по комнате словно повеяло сквозняком.

— Было твое, а стало наше! Тебе известно, кто я? — проговорил главный, явно теряя терпение. — Я — Йорг Лис!

— А тебе известно, кто я? — спокойно поинтересовался Сигарт. — Ах да, совсем забыл — люди ведь не могут видеть в темноте…

От этих слов воин вздрогнул и невольно попятился, но долг одержал верх.

— Убрать его! — крикнул он.

Все трое мигом оставили Моав и без лишних слов бросились к Сигарту. Раздался короткий звук, похожий на тот, с которым мясник разделывает бычью тушу, и двое из нападавших рухнули с ножами в груди. Ловко перепрыгнув через тела, оставшийся воин с мечем наголо подскочил к хэуру и замахнулся. Остаток боя оказался кратким: выбив оружие, Сигарт, точно кошка, бросился на противника, быстрым и четким движением захватывая его голову; раздался жуткий хруст, и воин осел на пол со скрученной шеей.

Сигарт остался один на один с главарем. Оценив соперника, тот попятился и вытянул меч. Хэур тоже потянулся было к своему, но подумал, что, пожалуй, не стоит привлекать внимание любопытных звоном железа. К удивлению противника, зажатый в его руке меч вырвался и, пролетев через комнату, без звука упал на подстилку Сигарта. В следующее мгновение хэур быстро выбросил вперед руку — стоящий в пяти шагах от него человек схватился за горло и с хрипом повалился на пол. Сигарт застыл посреди темной комнаты, а на полу в нелепых позах лежали четыре неподвижные фигуры. Все случилось настолько тихо, что никто бы и не подумал, что недавно здесь бились не на жизнь, а на смерть: ни одного вскрика, ни звона мечей — даже хозяйка, мирно дремавшая за стеной, и та не проснулась. Из угла донесся тихий шорох — эльфа вздохнула и слегка пошевелилась во сне.

Сигарт подошел к одному из мертвецов, склонился, внимательно разглядывая одежду. Ничего особенно в ней не было — обычный походный костюм. Взгляд хэура упал на запястье трупа. Край рукава задрался, под ним просматривалась татуировка — два скрещенных меча с обвившейся вокруг змеей. Сигарт удивился — за все время, что он провел в Галлемаре, ему не доводилось видеть подобного знака… Он быстро пошарил по карманам главного. В одном нашелся скрученный кусок бумаги, на нем явно виднелись следы суровой нитки — обычно так выглядят послания, отправленные голубиной почтой. Сигарт в темноте поднес записку к лицу — свет рысям ни к чему. «Любой ценой не дайте М. добраться до Сиэлл-Ахэль. Доставить в условленное место живой! Все держать в строжайшем секрете». Слово «живой» было несколько раз подчеркнуто, внизу стояла подпись: «К. Р.». Хэур задумчиво потер лоб — он знал лишь одного правителя, которому могли принадлежать такие инициалы, но это было невозможно! Может быть, у Моав выйдет пролить свет на случившееся, когда она придет в себя… Как бы там ни было, надо избавиться от трупов прежде чем наступит утро. Быстро собрав ножи, Сигарт окинул взглядом место драки и вышел из комнаты.

Вернулся он вместе с заспанной хозяйкой. Позевывая, она едва удерживала свечу в руках. При тусклом неверном свете побоище выглядело еще более жутким. Переступив порог, женщина испуганно вскрикнула и прижала ладонь к губам.

— Я знал, что вы не откажете в помощи, — невозмутимо произнес хэур.

— Но как же это так?.. — пролепетала она, кивая в сторону лежащих тел.

— Так получилось, — коротко и вежливо произнес Сигарт. — Если вы поможете мне, я помогу вам.

— В чем поможете? — еще тревожно переспросила хозяйка.

— Ну это вы уж как-нибудь сами придумайте — я теперь ваш должник…

***

Забытье Моав постепенно перешел в глубокий сон, капля за каплей возвращавший ей силы. Она спала долго и крепко, накапливая в себе драгоценное тепло. Наконец, через много часов она открыла глаза и повернула голову — ее лицо было по-прежнему бледным, но взгляд светился жизнью. Заметив движение, Сигарт подошел к постели.

— Доброе утро, — проговорил он, осторожно садясь на кровать.

Эльфа улыбнулась слабой улыбкой.

— Ан… Доброе утро.

Несмотря на протесты Моав, хэур заставил ее выпить воды и поесть меда с орехами.

— Я прикажу, чтобы тебе принесли молока, — сказал он, глядя, как она ест, и взгляд его был все еще тревожным. — Тебе ведь можно молоко?

Она кивнула.

— Вот и хорошо, ну а пока отдыхай. Я ненадолго тебя оставлю — у меня есть дела в городе.

Еще раз удостоверившись, что жизни Моав не грозит опасность, он ушел. Эльфа без сил опустилась на подушки и тут же уснула — слишком мало времени прошло с тех пор, как северный ветер выпил ее кровь…

Сон прервал настойчивый стук в дверь — хозяйка принесла парное молоко. Сделав пару глотков, Моав приободрилась. Теперь она с интересом смотрела на суетящуюся подле нее женщину. Как-то сам собой разговор перешел на Сигарта.

— Господин хэур просил принести самое свежее… — сказала женщина, любовно опуская кувшинчик с остатками молока на стол. — Заботится он о вас — вы как спали, так он все у постельки вашей сидел, глаз не сомкнул. А уж красавец-то какой — ну просто огонь! Глаза — что туча грозовая, а голос мягкий, как бархат — слово скажет, аж дрожь пробирает!..

Моав в недоумении отняла от губ стакан с молоком, но следующие слова хозяйки все прояснили.

— Ну и везучая же вы! — неожиданно заметила она, и в ее голосе слышалась явная зависть. — Уж больно руки у этих рысей мягкие да жаркие! Я тоже, как молодая была, знавала одного… Ох и горячий был, не чета моему благоверному! А как ушел с утречка, так и поминай как звали… Вот, думаю, хоть бы еще разок какая рысь согрела старые кости, тогда уже и помирать не жалко.

Моав скривилась — откровенность бывшей красотки была ей не по душе. Но та мало обращала внимания — присутствие Сигарта взволновало ее намного больше, чем стихший в одну ночь ураган. Блестящие черные глаза смерили фигурку эльфы оценивающим взглядом.

— Одного я только не могу взять в толк — и как это он кости вам не переломал? Вон ведь вы какая звонкая!

Бледное лицо эльфы залило краской — не то от смущения, не то от гнева.

— Мы просто попутчики! — возмущенно воскликнула она. — Идем вместе к горам…

Женщина рассмеялась, небрежно махнув белой пухлой рукой.

— Да знаю я таких попутчиков — как огонь с соломой. Чуть ветерок подул — и фьють! — пламя аж до неба! Да ты не боись, не отобью я твоего ясного сокола — разве что пару перышек из крыла выдерну. Он ведь теперь передо мной в долгу как-никак…

По-видимому, решив не вникать во все тонкости человеко-рысьих отношений, эльфа насупилась и снова принялась за молоко. От дальнейших рассказов любвеобильной красотки ее спасло возвращение Сигарта. Увидев смущенное лицо эльфы, он грозно взглянул на хлопотавшую хозяйку и молча кивнул на дверь. Та неохотно покинула комнату, покачивая крутыми бедрами и с обожанием глядя на хэура. Как только дверь захлопнулась, Сигарт подошел и опасливо сел на край кровати: видно было, что роль сиделки для него внове.

— Тебе лучше?

— Намного! Думаю, завтра мы можем двинуться в путь. Хорошо, что мне попался попутчик, владеющий тайнами врачевания, — сказала эльфа, и ее голос потеплел.

Сигарт же, наоборот, стал мрачным, как небо перед градом.

— В Сиэлл-Ахэль говорят, исцелять раны может лишь тот, кто сам их наносит, — глухо ответил он.

Больная потянулась и тонкими пальцами взяла его лежащую на простыне руку.

— У тебя рука, как у эльфа, — странно сказала она, рассматривая ладонь Сигарта, — разве чуть побольше…

Исподлобья глянув на Моав, он осторожно, но твердо высвободил кисть из ее руки и, еще раз посоветовав набираться сил, направился к двери.

— Там, кстати, хозяйка про тебя говорила, — крикнула ему вдогонку эльфа, — ты ей вроде должен…

— Да знаю-знаю, как-нибудь сочтемся, — недовольно пробурчал хэур и вышел из комнаты.

Вечером Моав окрепла настолько, что смогла выйти погулять. В непривычном безветрии воздух казался особенно душистым — пьянящее дыхание весны чувствовалось в каждом движении, аромат влажной земли был полон тайного ожидания. На постоялый двор эльфа вернулась спокойной и умиротворенной. Единственное, что немного волновало ее — долгое отсутствие Сигарта: уже полночь, а он все не появлялся. Подождав немного, Моав легла спать в одиночестве. Она все ворочалась в теплой постели, как до нее донесся странный звук, будто совсем рядом вздохнули. Она замерла и прислушалась — звук шел из-за стены, смежной с каморкой хозяйки… Затаив дыхание, эльфа встала с постели и на цыпочках подкралась вплотную к стене — звук повторился, на этот раз немного громче. Теперь в нем можно было разобрать странный тихий смех, похожий на воркование лесного голубя, и обрывки торопливых слов. Бледные щеки Моав вспыхнули — вслед за этими звуками из-за стены послышалось знакомое рычащее дыхание хэура. Эльфа тихо вернулась в постель и накрылась с головой. Но вдруг рывком села на кровати, злобно отбросив одеяло: бледное лицо пылало, плечи судорожно вздымались, бескровные губы дрожали. По-детски всхлипнув, Моав повалилась лицом в подушку и зарыдала…

Утром ее разбудил бодрый голос Сигарта, безжалостно распахнувшего ставни:

— Подъем! Солнце уже высоко, завтрак подан, погода — лучше не бывает!

Щурясь от яркого света, Моав приподнялась на кровати. Их взгляды с хэуром встретились — она поспешно отвела глаза. К счастью, Сигарт не заметил странного поведения, а если и заметил, то не придал значения… Когда она вышла на завтрак, он сидел за столом, уплетая за четверых; вокруг него порхала разрумянившаяся хозяйка, то и дело подкладывая добавку.

Несмотря на увещевания хэура, Моав ела очень мало.

Наспех проглотив кружку молока, она поднялась из-за стола и твердо произнесла:

— Пора! — причем определить, к кому именно она обращалась, было невозможно.

— Ну пора — так пора… — согласился Сигарт, вытирая об себя руки и подбирая вещи с лавки.

Хозяйка выразительно вздохнула и поспешно сунула в сумку хэуру завернутую в ткань жареную курицу. И еще что-то голубое — в карман куртки. Проводив постояльцев, она долго смотрела на дверь, затем еще раз вздохнула и, мечтательно и молодо улыбнувшись, отправилась мыть посуду.

Глава 6. Магия как она есть

Первым, что услышали путники, выйдя за городские ворота, было радостное и задорное ржание — Хож, задрав роскошный хвост, мчался к ним со всех четырех ног. Моав с веселым криком побежала навстречу и долго обнимала за крутую шею. Затем затянула расслабленную подпругу и подергала за стремена; вместе они подошли к Сигарту.

— Ну, что, все в сборе, дорога ждет…

— Э, нет, по дороге я больше не поеду! — заявил тот, поднимаясь в седло — в его памяти живо мелькнули убитые ночью солдаты. — Мне эти люди уже глаза намозолили — не хочу больше с ними встречаться.

— Не по дороге, так не по дороге, — неожиданно сговорчиво отозвалась эльфа и вспрыгнула на круп коня. — Ты ж у нас за рулевого, вот и правь куда хочешь.

Удивившись такой милости, хэур потянул повод и заставил коня сойти с дороги. Впрочем, день выдался настолько погожим, что Моав вскоре выказала желание прогуляться пешком. Сигарт был тоже не прочь размять ноги. Спешившись, они неспешно пошли рядом, Хож с достоинством следовал за ними. В воздухе витал характерный весенний запах мокрой земли, пригретой солнцем. Под его лучами мрачные размышления, одолевавшие хэура после происшествия в трактире, испарились как вода. Щуря серые глаза и перекинув через плечо меховой жилет, он лениво брел рядом с Моав упругой кошачьей походкой. Ему захотелось сказать девушке что-нибудь приятное.

— Может, поедешь верхом? — спросил он. — Тебе, наверное, тяжело так долго ходить…

Моав повернула скуластое личико, еще бледное после болезни.

— Да нет, все в порядке. Подумаешь, немного приболела…

— Немного приболела! Да ты ведь чуть не умерла! Ты же эльфа!

— Ну и что с того, что эльфа? — удивилась Моав.

— Ну, вы ведь это… можете помереть от любой царапины.

Она рассмеялась.

— Во-первых, все-таки не от любой, а во-вторых, не все, а только некоторые. Эллари к этим счастливцам не относятся.

— Как у вас там все сложно, — проворчал хэур — он опять все перепутал!

Он решил перевести разговор на другую тему.

— Кстати, что у тебя там произошло? — полюбопытствовал он. — Как получилось, что ты еле доплелась до трактира?

Моав небрежно махнула рукой.

— Да просто ветер оказался слишком сильным — я не рассчитала. Ну а когда поняла, было уже поздно.

Сигарт покачал головой.

— И чему вас только учат в вашем Рас-Сильване! Правда, ты ведь, поди, еще только учишься…

— И ничего не учусь! — вспыхнула она.

— Не учишься? А не мешало бы!

— Это только хэуры десять лет учатся бросать одно заклинание — я уже всему научилась!

Сигарт вздохнул и в следующий миг иронично поинтересовался:

— А у вас в Рас-Сильване все такие мелкие?

— Мелкие — не мелкие, а вот на четвереньках и с хвостом уж точно никто не бегает, — отчеканила эльфа.

Какое-то время они шли молча — попытка проявить любезность обернулась не лучшим образом. Моав сильно дулась на хэура за то, что тот не оценил ее способностей; хотя, по правде говоря, он давно их оценил — еще с тех самых пор, как она натравила деревья на виверна. Он прекрасно понимал — на это способен лишь сильный маг. Да еще ветер… Похоже, не такая уж она и хлипкая, эта ушастая малявка! Он вспомнил, что хотел спросить ее кое о чем.

— Слушай, ты когда-нибудь видела, чтобы камни исчезали?

Моав удивленно посмотрела на него — на бледном лице было написано явное сомнение в целости его рассудка.

— Я знаю, это звучит странно, — торопливо добавил Сигарт, — но я сам, своими глазами видел, как здоровенный булыжник пропал прямо в воздухе — там, на площади! Бред, конечно, но я же сам видел…

Эльфа облегченно вздохнула.

— Ну, можешь не переживать — ты не сошел с ума, — обнадеживающе сказала она. — Это я его забрала, чтоб он тебе в голову не прилетел.

— Как это забрала?

— Просто взяла и забрала на Острова-без-Времени — пусть теперь там полежит…

Сигарт сделал удивленное лицо.

— Куда-куда?!

— На Острова-без-Времени — туда отправляются дети Эллар, когда их жизнь в этом мире подходит к концу.

Хэур свел вместе брови, точно пытаясь что-то вспомнить.

— А, это туда, куда эльфы плавают на лодках?..

— Не на лодках, а на белых ладьях, — строго исправила эльфа. — Они уносят души эльфов на Острова-без-Времени, чтобы они жили там вечно в радости и покое.

— Ну ясно-ясно… — перебил Сигарт. Его больше интересовала история про булыжник. — Так и что, можно так запросто таскать вещи в этот мир, а потом возвращать их обратно?

— Для настоящего мага нет ничего невозможного, — бросила эльфа — в ее тоне скользнуло легкое пренебрежение, но Сигарт не обратил внимания.

— И как же это делают настоящие маги?

— Очень просто. Между нашим миром и Миром-без-Времени существует связь — для большинства живущих она скрыта, но тот, кто владеет магией, может использовать ее, чтобы переносить предметы из одного мира в другой.

Она хитро улыбнулась.

— Кстати, тебе это место должно быть знакомо — думаю, именно там хранятся ваши сапоги и мечи, пока вы бегаете на своих четырех.

Лицо Сигарта отразило искреннее удивление. Эльфа оживленно продолжала развивать начатую тему:

— Вероятно, хэуры делают это инстинктивно… когда меняют обличье. Своим желанием они отправляют ненужные вещи в Мир-без-Времени, а затем так же непроизвольно забирают их оттуда. Мы же переходим грань между мирами осознанно, по своей воле, тогда, когда считаем это необходимым.

Сигарт потер ладонью лицо. Мир-без-Времени… Кто бы мог подумать! Вот как он, оказывается, называется!

— Интересно… — протянул он. — А живое существо можно так перенести?

— Можно, но это требует больших усилий — чем крупнее предмет, тем сложнее ему пройти между мирами. На это способен только сильный маг, а таких в Риане единицы. А камень — ничего сложного. Для владеющего магией, конечно…

Судя по всему, ей не терпелось похвастаться перед хэуром талантами. Сигарт некоторое время обдумывал ее слова.

— Значит, ты — эльфийская колдунья? — спросил он, наконец.

Моав сделала недовольное лицо.

— Ты хотел сказать, лунная веллара?

— Кто?

— Веллара — жрица луны.

— А, ну да… Я это и хотел сказать. Так ты — веллара, да?

— Да, и мне дает свою силу сама богиня Эллар, — гордо заявила эльфа и пошла вперед.

Они умолкли — разговор опять не клеился. Сигарт невольно остановил взгляд на белых прямых волосах идущей перед ним эльфы — он вдруг понял, что ему напоминал этот цвет! Он был похож на холодный блеск полной луны, когда она стоит в зените. Сигарт снова догнал эльфу и пошел рядом с ней.

— А говорят, вы можете видеть будущее и читать мысли, — заговорил он.

— Поистине слухами полнится Риан! — отозвалась Моав. Она, похоже, была рада нарушить затянувшуюся тишину. — Эльфы не умеют предсказывать грядущие события, а чужие мысли и вовсе читают одни только темные маги. Мы видим настоящее, только глубже и тоньше, чем иные существа. Волей богини велларам открыты тайные силы, действующие во Вселенной и невидимые для остальных: мир для нас подобен кружеву из тонких нитей, связывающих между собой все на свете — живых существ, стихии природы и волю богов… Каждая жизнь опутана сотнями таких нитей, и каждая из них — некая сила! Следя за их сплетениями, можно понять причины событий и поступков — это называется виденьем, — она на миг умолкла, подбирая слова для сравнения. — Магия лунного народа подобна игре на арфе — тронув нужную струну, мы просим помощи у великих сил Вселенной. И прежде всего, у самой богини, как будто связывая себя с ними, открываясь для них.

— Неужели все эльфы умеют это? — поразился Сигарт.

— Нет, виденье — это дар; не то чтобы очень редкий, но дар. Более того, его нужно долго оттачивать, прежде чем оно станет верным. Хотя и этот процесс не бесконечен — у каждого виденья есть свой предел: некоторые вещи под силу только старшим велларам Дома Сильвана.

— А это еще что за звери?

— Рас-Сильваном правят двое высоких лунных магов: князь и княжна лунной столицы, избранные дети Эллар, ведущие свой род от самого азарлара Сильвана, — терпеливо объяснила эльфа. — Лишь они допущены в сферу магии, непосредственно приближенной к богине. Они способны получать от нее огромную силу для своих деяний; кроме этого, сгустив лунный свет, они могут обращаться к Эллар с просьбами, молить о помощи для своего народа. Еще они просят у великой богини прощения за проступки, совершенные всеми лунными эльфами, приносят ей жертвы, чтобы она не гневалась…

— В общем, налаживают отношения, — понятливо кивнул Сигарт.

— Что-то в этом роде…

С интересом слушая Моав, хэур все равно не в силах был до конца охватить умом тайны велларов — магия, которой его учили, была совсем иного свойства. Хэуры называли ее волей — сильная воля делала воина непобедимым, хрупкая — открывала слабину для врага. Годы суровых учений закаляли волю молодых рысей, делая ее подобной стальному клинку; их заклинания пронзали врага страшнее любого оружия, высасывая разум и чувства. Малейшая слабость противника оборачивалась для рысей силой: как струна протягивались заклинания между хэуром и противником, отбирая его силы. Натянув ее до звона, сыновья Хэур-Тала подчиняли врага себе и, в конце концов, уничтожали его. О тайнах же природы и кружевах в Сиэлл-Ахэль не говорили…

Следуя за эльфой, Сигарт еще раздумывал о странных умениях эллари, как его обожгла неожиданная мысль. Какими огромными силами, должно быть, будет обладать тот, кто сумеет соединить виденье эльфов и разрушительную волю хэуров!

Взволнованный своим открытием, он снова обратился к Моав:

— Значит, отобрав свою душу, хэур обретет виденье, подобно эльфийским велларам?!

Эльфа досадно нахмурилась.

— Все правда — силы авлахара перейдут к нему. Все, кроме одной — ни один хэур не дождется помощи Эллар: вы отплатили черной неблагодарностью за ее милость… Даже имея виденье, вам не дано пройти по ее лучу!

Глаза веллары вспыхнули гневом при этих словах, но Сигарт этого не заметил. Удовлетворенно вздохнув, он улыбнулся сам себе и ускорил шаг. Значит, скоро и он сможет видеть невидимые связи мира! И пусть эта луна воротит нос от его рысих ушей сколько угодно — он обойдется и без нее… Ему захотелось сейчас же бежать, искать своего авлахара; он заочно ненавидел того, кто до сих пор держит половину его души, не давая обрести полную силу. Никогда ему еще ни хотелось этой силы как сейчас! Легкой тенью в голове мелькнула мысль о том, что авлахар может точно также искать встречи с ним и что она может стать не из легких, но Сигарт укорил себя за трусость и продолжил строить планы на будущее.

За этими мечтами он уже почти забыл о вышагивающей рядом эльфе, тем более что она уже целый час не говорила ни слова.

Раздавшийся за спиной голос Моав вернул его к действительности:

— Эй, слушай, а тебе сколько лет?

Не поспевая, эльфа семенила следом. Сигарт остановился, чтобы подождать.

— Не знаю — у хэуров не принято считать года. Так, по виду судят — молодой, матерый, старый…

— Ну и ты какой?

Он на мгновение задумался.

— До матерого умом не дотягиваю — значит, наверное, еще молодой… — отозвался он, сам удивившись собственному выводу. — Ну, а ты сколько живешь на свете?

Моав ответила.

— Совсем детеныш, — улыбнулся хэур. — Тебе надо дома сидеть, в тепле, а тебя вон куда послали!

Они опять зашагали рядом.

— А родители твои живы? — помолчав, спросила эльфа.

Сигарт с недоумением посмотрел на нее.

— Родители? Рыси не знают родителей — еще котятами их забирают в барак для молодняка, там воспитывают, учат всему, что надо, а родители тут ни при чем.

— И ты что, никогда их не видел? — ужаснулась она.

— Откуда я знаю, может, и видел — ими ведь может оказаться кто угодно…

Некоторое время Моав шла молча, затем смущенно произнесла:

— Прости, что я наговорила всякого о хэурах… Я знаю, рыси — великие воины.

— Ну да, если учить по одному заклинанию в десять лет, годам к тремстам вполне можно ими стать, — съязвил Сигарт.

— Да нет, я серьезно! Мне всегда было интересно узнать побольше о хэурских заклинаниях — говорят, они очень сильные.

— Надеюсь, тебе никогда не придется сражаться с хэурами, — понизив голос, сказал Сигарт. — Ты слишком красива для этого.

Он посмотрел на эльфу — похоже, она расстроилась окончательно. Синие глаза смотрели на него по-детски робко и виновато.

— Послушай, — начала она, — ты ведь был прав, я действительно совсем немного знаю — так только, первые шаги в магии.

— Ну-ну, не прибедняйся, — рассмеялся хэур. — Ты славно отогнала виверна, да и эта история с ветром — тоже очень даже ничего.

— Нет, правда! Мне много чему надо научиться. Например, по-настоящему сгущать свет Эллар или брать вещи холодом на холод…

Сигарт удивленно вскинул бровь, ему показалось, он ослышался.

— Чего-чего?

— Есть такой прием, им владеют очень немногие маги — притягивать к себе вещи, обладающие теми качествами, которые есть у тебя, — пояснила эльфа. — Сначала ты будто натягиваешь тонкую нить между собой и тем, что похоже на тебя по своим свойствам, затем постепенно привлекаешь его. Эллари, например, могут работать с холодными предметами. Холод — это ведь основное свойство Эллар! Ну а очень опытные и сильные способны даже привлечь к себе живых существ. Например, сердцем на сердце или теплом на тепло.

— Ну вы даете! — искренне восхитился хэур. — Представляю, сколько для этого надо учиться!

— Вот я ж о чем и говорю, — вздохнула Моав. — Мне был еще хотя бы несколько лет провести в Рас-Сильване, поучиться в храме Луны…

— Так чего ж тебе не сиделось? Или тебе дали назначение?

Она отвела глаза.

— Нет, просто были важные дела, и пришлось уехать.

— Ну ничего, вернешься — все наверстаешь, — утешил ее Сигарт. — Ты ведь, как я погляжу, смышленая.

Эльфа благодарно улыбнулась.

— Ты тоже… — сказала она. И неожиданно предложила: — Слушай, а может, покажешь мне чему учат в Сиэлл-Ахэль? Ну пожалуйста!

Она молитвенно сложила маленькие ручки, взирая на хэура огромными глазами. В любой другой ситуации Сигарт бы счел подобную просьбу непростительной блажью, но с тех пор, как к нему привязались эти «два глаза плюс упрямство» (как он про себя назвал эльфу), все шло наперекосяк… Он остановился, осмотрелся вокруг, затем взглянул на небо. На фоне пушистого белого облака неподвижно завис жаворонок, его звонкая трель была едва слышима. Хэур быстро протянул руку, словно что-то хватая в воздухе — песня оборвалась, и в следующий миг маленькое тельце певца полей упало под ноги Моав. Она содрогнулась при виде жалкой кучки перьев, оставшихся от жаворонка, чье сердце остановила воля хэура; стоящий рядом конь жалобно заржал.

Эльфа бережно подняла мертвую птицу и, вперив в нее неподвижный взгляд, сжала в ладонях. Через несколько мгновений крылышки забились, жаворонок возмущенно пискнул и, вспорхнув, снова исчез в небе. Сигарт покачал головой: слишком многое разделяло его с этой маленькой эллари… Ему стало грустно от этой мысли.

Прикрыв глаза ладонью, Моав некоторое время задумчиво смотрела в небо, затем отняла руку и, повернувшись к хэуру, неожиданно спросила:

— А меня ты бы смог убить?

Сигарт удивленно посмотрел на нее.

— Зачем мне тебя убивать? Да я сам сверну шею любому, кто тебя обидит! — последние слова вырвались у него сами собой.

Сигарт осекся и отвел взгляд.

— Хэуры не убивают беззащитных женщин, — буркнул он, хотя только безумец мог назвать эльфу беззащитной.

Повисло неловкое молчание. К счастью, Моав сама прервала его.

— А как обращаться с этими штуками? — она указала глазами на заткнутые за перевязь ножи Сигарта.

Обрадованный удачным поворотом разговора, он охотно показал эльфе, как надо метать ножи. Особенно ее впечатлило искусство бросать несколько ножей с двух рук: так, чтобы каждый достигал своей цели, независимо от того, где она расположена — Сигарт особенно гордился этим, годами отточенным умением.

— От такого ножа нет спасения, — довольным тоном проговорил он, собирая любимое оружие. — Понимаешь, магия — это, конечно, хорошо, но, во-первых, она не действует на всяких тварей, вроде сулунгов — Моррог их, похоже, заговорил; а во-вторых, это отнимает слишком много сил. После нескольких заклинаний уже чувствуешь себя так, будто ты пять дней не спал и не ел — какая уж тут драка! Заклинания хороши для поединка, а если врагов больше, глупо тратить все силы на кого-то одного. Так что, как по мне, магия — на самый крайний случай, а для простых стычек есть меч, ножи, да и просто так можно шею поломать…

Последние слова он сказал, задумчиво глядя на свою руку. Стоящая рядом Моав невольно вздрогнула и поспешно поддакнула:

— У эльфов то же самое! — Проще выстрелить, чем напрягать виденье.

Она на миг задумалась, склонив набок голову, затем спросила:

— Скажи, а ты когда-нибудь кому-нибудь проигрывал?

Сигарт хрипло рассмеялся, сверкнув клыками.

— Конечно, нет, иначе я бы не стоял здесь перед тобой! Ну разве что тому виверну, от которого ты так удачно меня спасла.

— Я так и думала, — вздохнула Моав.

— Почему это?

— У тебя в глазах нет страха — такой взгляд бывает у хищника, привыкшего побеждать.

Хэур помрачнел — он и сам не мог объяснить, почему ему стало неприятно от такого сравнения.

— Ну спасибо тебе на добром слове, дочь Эллар, а то я уже и забыл, кто я есть…

На этот день знакомство с магией — и всем остальным — закончилось. Моав еще несколько раз пыталась завести разговор, но Сигарт отвечал лишь короткими «да» и «нет», так что беседа прекратилась сама собой. Недавнее добродушие теперь казалось хэуру полной глупостью, он злился на Моав за то, что она подбила его к этой никому не нужной демонстрации силы. А заодно сердился и на себя — за то, что согласился. До самого вечера они ехали молча и легли спать, даже не пожелав друг другу спокойной ночи.

Глава 7. О нерадивых принцессах, погибших душах и немного о цветах

Утро началось престранно. Первым, что увидел Сигарт, открыв глаза, была Моав: она сидела в нескольких шагах от него, подогнув колени и молча наблюдала, как он потягивается — складывалось впечатление, что она давно сидит и ждет его пробуждения.

— Что за гур? Тебе чего надо? — проворчал хэур, принимая сидячее положение.

Казалось, эльфа только и ждала этого вопроса. Она быстро развернулась и, не вставая, потянулась за стоящим рядом серебряным подносом; на нем, источая аромат чабреца, стояла большая кружка с чаем. Моав аккуратно поставила поднос перед Сигартом.

— Доброе утро. Я приготовила тебе чай.

— Чего? — не понял хэур.

— Чай приготовила…

Он подозрительно покосился на чашку — та выглядела безобидно.

— Это по какому ж такому случаю?

— По случаю твоего пробуждения.

Сигарт взглянул на эльфу — еще подозрительнее, чем на чай.

— Давай, выкладывай, что тебе от меня понадобилось, и сама пей свое варево.

Моав опустила глаза и чуть слышно всхлипнула.

— Да ничего мне не надо…

— Хочешь сказать, ты просто так решила напоить меня чаем?

— Ну да, я же сказала…

Он взъерошил пятерней волосы, потер лицо с выражением искреннего недоумения.

— Хорошо, я выпью это, только сначала рожу умою, договорились?..

Эльфа кивнула, на маленьких губках заиграла улыбка. Сигарт быстро сходил к ближайшему ручью, умылся, как смог пригладил сухие пепельные лохмы, чтобы не лезли в глаза, и вернулся. Моав сидела все в той же позе рядом с чашкой.

— А ты не будешь? — спросил он, беря чай.

— Я уже выпила.

На мгновение в серых глазах Сигарта мелькнула подозрительность, но он решил не спешить с выводами. Еще раз взглянув на эльфу, он отпил из кружки и невольно расплылся в довольной улыбке. Чай оказался удивительно вкусным, сладким; в горячей жидкости плавали лепестки цветов, стенки чашки приятно грели ладони. Обхватив ее поудобнее, Сигарт уселся на подстилке, скрестив ноги.

— А твое пойло — ничего, пить можно… — куда более дружелюбным тоном отметил он, заставив эльфу просиять.

Она тут же взяла чайничек и долила еще чаю. Как оказалось, это стало только началом странного утреннего действа. Поставив чайник на место, эльфа снова села перед хэуром и сложила руки на коленях, точно подготавливаясь к чему-то. Сигарт бросил на нее удивленный взгляд — неужели он опять что-то не так сделал? Она глубоко вздохнула и, удовлетворенно улыбнувшись, заявила:

— Сейчас я буду петь для тебя.

Немало озадаченный, Сигарт кивнул — он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Сначала чай, теперь песни — ну точно выходной в Цитадели! Тем временем Моав откинула назад волосы, заправила их за острые ушки и запела. Сильный голос тут же заполнил поляну. На этот раз песня была не печальной — скорее, наоборот, лихой и задорной. Эльфа пела о юной принцессе, живущей в прекрасном замке: окруженная родительской любовью, она не знает ни нужды, ни печали, но не хочет она спать на пуховой постели, не хочет носить нарядные одеяния — жажда приключений гонит ее прочь из дома… Такие слова говорит она, тоскуя в дворцовой тиши:

Горевать не горевала в серебре в шелках,

Танцевать не уставала в золотых туфлях.

В полнолуние гадала, не ложилась спать,

И луна мне рассказала, что царицей стать.

Мне обещан юный принц молодой, удалой,

Приведет меня в дворец, а потом в свой покой.

Пела песню девица у резного окна,

Но сидеть в клетке птицей не хотела она.

И в палатах темной ночью не уснуть,

Ветром манит за собою дальний путь.

Только вспыхнет ярким пламенем заря,

И княжна седлает резвого коня.

«Хотя княгиня и князь — мой отец, моя мать,

Но венчаю с ветром я свою стать, свою стать.

Хоть из злата-серебра мой дворец, мой дворец,

Но хочу я в небесах птицей петь, птицей петь.

Хоть жених мой — удалой юный принц молодой,

Только следом убегаю за весной, за весной!»

— Ты красиво поешь, — заметил хэур, — только вот конец у песни уж больно грустный.

Эльфа удивленно подняла брови.

— Почему грустный?

— Ну, не знаю, — задумчиво протянул он. — Жалко бедняжку — променяла хорошего мужика непонятно на что…

— Отчего же, непонятно на что? — весело рассмеялась Моав. — На приключения!

Сигарт тряхнул головой.

— Выпороть бы ее, вот было бы приключение. И дурь бы выветрилась из головы. Жизни не знает, а туда же — приключений ей захотелось!

— А вдруг она встретит там свою любовь? — не сдавалась эльфа. — Представь — вот нападет на нее злой зверь, а тут появится прекрасный воин и спасет ее…

— Прекрасный воин ее дома ждет. Зачем же она пошла шататься не пойми где?

— Ты не понимаешь! — мечтательно вздохнула Моав. — Она не хочет сидеть дома, как все. Ей хочется чего-то необычного! Чего-то такого… такого…

— Глупая она, глупая и молодая, — категорично заключил хэур, допивая чай. — Женщине надо сидеть дома и растить воинов!

Эльфа надула губки и поднялась с земли.

— В Рас-Сильване думают по-другому!

Сигарту стало стыдно, что он так накинулся на нее — она ведь так красиво пела… И чего это его понесло на рассуждения о женщинах. Пытаясь загладить ошибку, он примирительно подошел к Моав и потрогал за рукав.

— Слушай, ты, правда, хорошо пела, мне очень понравилось…

Она подняла на него все еще немного обиженные синие глаза.

— Тебе действительно понравилось?

— Действительно, — улыбнулся он.

Нежное личико эльфы мигом озарилось радостью.

— Значит, ты на меня больше не сердишься?

— А что, должен?

— Нет, не должен. Но мало ли — кто вас, хэуров, знает?..

Она рассмеялась, недавней обиды будто и не бывало. Сигарт пожал плечами.

— Да тут и знать-то особо нечего — главное, чтобы кормили хорошо и спать не мешали…

— Обещаю, что не буду! — с подчеркнутой торжественностью произнесла Моав.

***

Еще несколько дней прошли без особых происшествий. Лиронг за лиронгом эльфа и хэур приближались к горам. Зубчатые очертания скал уже маячили впереди. Погода стояла чудная — весна торопилась навести свои порядки в остывшей за зиму природе. К Сигарту вернулось обычное спокойно-размеренное расположение духа, сопровождавшее его в долгих походах. Даже непривычная синеглазая спутница перестала раздражать его — он привык к ней, как к дождю или солнцу. Привык к странному говору Моав, к ее колкостям, ее песням… Она рассказывала о жизни в Рас-Сильване: слушая ее, хэур не уставал удивляться — как, оказывается, многого он еще не знает. И не знал бы, если бы не высовывал носа из своей Цитадели. К тому же, эльфа сама была ходячим объектом для наблюдений — ни дать ни взять, иная форма жизни, вполне достойная изучения! Сигарт все чаще и чаще ловил себя на мысли, что ему почти нравится путешествовать так — верхом на огромном коне, с говорливой эллари за спиной…

Говорили большей частью о магии. Сигарт больше не сердился на Моав и не считал интерес к рысьей магии капризом. За последующие несколько дней он показал ей почти все, чему его учили в Сиэлл-Ахэль: благо, было на ком — жертвы заклинаний неизменно пополняли дневной рацион хэура. К тому же, эти упражнения вносили некоторое разнообразие в путешествие по Галлемаре… Он показал, как останавливать сердце противника, как сковывать его мысли, управлять волей. На примере эльфийского лука продемонстрировал, как заговаривать оружие, направляя его против своего же хозяина или отбирая его, как это случилось с неудачливым солдатом в Имране. Показал и столь нелюбимые им темные заклятия, грязные и страшные: их жертвы умирали уродливой мучительной и долгой смертью.

Эльфа приходила в ужас, глядя, как хладнокровно он бросает смертельные заклятия — Сигарт буквально чувствовал, как растет ее страх, и это почему-то огорчало его. Хотя к «волчьим жилетам» в Риане всегда относились как к опасным зверюгам, у которых на уме может быть что угодно, при виде испуганных взглядов эльфы у него возникало необъяснимое чувство досады. Но еще больше он был удивлен, когда вдоволь насмотревшись на действие рысьих заклятий, Моав в один из дней неожиданно предложила испытать их на ней. Поначалу Сигарт отказывался — где это видано, ни с того ни с сего нападать на безоружных. К тому же он всегда относился к женщинам с некоторой жалостью — они казались ему слабыми и почти нежизнеспособными. Однако маленькая эльфа проявила такую настойчивость, что он уступил.

Он решил начать с самого легкого — попробовать подчинить Моав своим приказам. У него и в мыслях не было принуждать ее совершать что-то ужасное — просто это было удобным случаем показать, насколько сильна рысья магия, и тем самым заставить эльфу отцепиться. Но Моав с легкостью стряхнула заклятие. Он бросил еще несколько, и они также прошли мимо цели. В ответ на его удивление эльфа лишь рассмеялась, похоже, для нее это было лишь веселой забавой.

— Если все дети Эллар такие как ты, странно, что они нас до сих пор не перебили! — улыбнулся Сигарт, опуская руки.

Он вспомнил о своем авлахаре и понял, что явно недооценивал будущего противника. Если даже такая пигалица может противостоять рысьим заклятиям, что уж говорить о настоящих воинах! Это открытие неожиданно навело его на одну мысль — а что, если то ночное посещение было связано с авлахией — связью душ — а история с королем лишь прикрытие: в конце концов, эта колдунья не так уж и слаба, как может показаться на первый взгляд. Сигарт и сам бы не отказался от ее виденья…

Вечером, после ужина, Моав сидела на корточках у костра, вытянув к огню узкие руки с растопыренными пальцами, грелась. Вокруг их ночной стоянки плотным ковром росли высокие кустистые цветы. У них были темно-зеленые игольчатые листья с бархатистой рыжей изнанкой; на верхушке каждого побега виднелся венчик из мелких, еще не распустившихся бутонов. Эти растения обычно во множестве росли по берегам озер, на болотах, во влажных лесных чащах, наполняя воздух характерным крепким и одуряющим запахом, схожим с ароматом смолы. Сигарту нравился этот аромат — он казался ему запахом самого леса, а стало быть, запахом свободы и странствий… Подойдя к костру, он бросил в огонь колючую веточку и как бы невзначай спросил эльфу:

— Слушай, а ты знаешь, кому досталась твоя душа?

— Не знаю и знать не хочу — мне не нужна чужая сила! — с горячностью воскликнула она, даже не повернув головы в его сторону. — Это только вам неймется в вашей Цитадели!

— Можно подумать, эльфы никогда не убивали своих авлахаров! — развел руками Сигарт.

Моав резко отдернула ладони от костра и бросила на него гневный взгляд.

— Убивали, но лишь для того, чтобы защитить себя — хэурские клинки отбирают нечто большее, чем жизнь! Они убивают души эльфов, а это страшнее любых мучений!

Сигарт не нашелся что ответить, по большому счету, она была права. Всем было известно, что после смерти души эльфов отправляются в Другой мир — Сигарт теперь знал, как он называется. Известно было и то, что хэурам путь туда заказан — им не было места на белых ладьях, ведь их души были лишь оторванными половинами: в Мире-без-Времени они были лишними. После смерти они рассеивались без следа и памяти, и даже убийство авлахара не могло даровать им спасение — звериная природа тянула души хэуров к земле, увлекая за собой и светлые души эльфов: даже после смерти сыновья Хэур-Тала не отпускали добычу, заставляя гибнуть вместе с собой.

Сигарт загрустил. Конечно, он всегда знал о том, что убитые хэурами эльфы никогда не попадут в Другой мир, но до сих пор не видел в этом большого горя. Наоборот, это было поводом для гордости — «подрезать крылышки» эльфу считалось большой удачей. Теперь же, стоило Сигарту взглянуть на новую знакомую и представить, как умирает ее маленькая веселая душа — все уже не казалось таким забавным…

Не желая продолжать разговор, Моав снова отвернулась к костру. Хэур уселся на землю рядом с большим деревом в нескольких шагах от нее. Ему хотелось снова заговорить с ней.

— Слушай, — бодро начал он. — А что случается с телами эльфов после смерти?

Моав поежилась. Прозрачные, как стекло, глаза, не мигая, смотрели в огонь.

— Их забирает богиня, — тихо произнесла она.

— То есть, как это забирает? Куда?!

— Когда умирает сын или дочь Эллар, тело кладут в лунный источник, вроде того, что исцелил тебя, и через некоторое время оно исчезает. Мертвая плоть для богини — это одна сплошная рана, которую нельзя залечить иначе, кроме как полностью растворив; только так можно успокоить ее боль… Оно исчезает, а душа отправляется в Мир-без-Времени.

Некоторое время Сигарт сидел, задумавшись, потом, не выдержав, опять заговорил:

— Интересно, и как они там помещаются? Столько тысяч зим они уже отправляются туда — это ж и пяти Рианов не хватит!

Моав неожиданно рассмеялась, Сигарт не уставал удивляться, насколько быстро меняется ее настроение.

— Ну, так они же не все вместе живут! Каждая душа видит рядом с собой лишь души тех, кто был близок ей при жизни. Ну как бы тебе это объяснить… У каждой души есть своя песня, и если в этом мире чьи-то души звучали в унисон, стало быть, они встретятся и после смерти.

— Ну, а остальные где?

— Здесь же. Возможно, даже в том самом месте, где и ты. Просто ты с ними не пересекаешься, потому что вы были разными еще при жизни.

— Но это же скучно — видеть одни и те же лица. И здесь они, и там снова они.

— Если бы было скучно, ты бы не сблизился с ними здесь, верно?

— Верно…

Сигарт некоторое время помолчал, затем усмехнулся.

— Тебя, наверное, там будет ждать целая толпа.

— Почему ты так думаешь? — удивилась эльфа.

Он смутился.

— Не знаю, мне кажется, что тебя должны все любить…

В этот миг он вспомнил, для чего завел разговор. Приняв сочувственный вид, он заметил:

— Да, жалко, конечно, потерять возможность увидеться со старыми знакомыми. Придет какая-нибудь рысь, да и убьет тебя, а они там ждать будут… А вдруг твой авлахар как раз сейчас охотится на тебя, а ты и не знаешь об этом?!

— Что ж, каждому, кто имеет душу, приходится быть осторожным — я не исключение, — был спокойный ответ.

— Ну а если он все-таки доберется до тебя? — не отступал хэур.

— А если я — до него?

Сигарт оторопело посмотрел на эльфу: такой вариант он как-то не продумал — однако вступать в спор не стал. К тому же было ясно, что историю на постоялом дворе это не прояснит… С досадой сорвав пахучую игольчатую веточку с кустика подле себя, он закусил ее зубами и облокотился о дерево. Моав стремительно подбежала к нему, так что хэур чуть не подскочил от неожиданности. В ее синих глазах читалась явная тревога.

— Брось, не трогай! — закричала она, выдергивая веточку из его зубов.

— Да ты чего — это же просто травинка!

— Это багульник — лунный цветок! — испуганным шепотом проговорила она. — Его сок — это смертельный яд! Даже мед, собранный с его цветов, ядовит!

— Да? А на вид такой безобидный, — пробормотал Сигарт, срывая еще один стебелек и поднося к глазам.

— Его также называют болиголовом: сок дурманит голову, а в больших количествах — убивает! Я слышала, хозяева людских трактиров настаивают на нем вино, чтобы больше пьянило: тот, кто его выпьет, забывает, кто он и откуда пришел.

— Крепкая штука! — уважительно заметил хэур. — Лунный цветок, говоришь…

Моав задумчиво коснулась пальчиками собранных в зонтик бутонов.

— Эльфы называют его цветком Эллар. По легенде, богиня луны однажды полюбила земного юношу. Ее любовь была столь сильна, что ради нее она покинула небо и спустилась на землю. Когда же она предстала перед возлюбленным во всей своей красе, он полюбил ее так же страстно, как и она его. Позабыв обо всем на свете, они стали жить вместе, и глаза их, когда они глядели друг на друга, были столь светлы, что дневной свет мерк пред ними, как меркнет огонь пред ликом солнца. Но, увы, счастье было недолгим. Прошло девять лун, и все боги, правившие вселенной, как один, явились к Эллар. «Уступая своим чувствам, ты подвергаешь опасности целый мир, — сказал старший из них. — Ибо сила твоя нужна не здесь, на ложе любви, а на небе! Твое место среди нас, сестра!» Равны самой смерти были эти слова для влюбленной богини, но не посмела она перечить воле совета. В слезах и горести возвращалась она в свой небесный предел; с тоской и отчаяньем отпускал ее тот, кто был ей так дорог. Видя его страдание, она решила оставить что-нибудь на память о себе — и тогда из каждой ее слезинки, упавшей на землю, вырос прекрасный цветок — багульник. Его лепестки были белыми, как луна, запах пьянил, как сама любовь, а сок был горьким и отравленным, как слезы несчастной Эллар, чье счастье убили отчаянье и разлука. С тех пор багульник считается символом любви — но не мирной и безоблачной, а несчастной, отравленной горечью и слезами. Отчаявшиеся влюбленные собирают его ветви и посылают букеты своим избранникам, как знак страдания и мольбы о взаимности. А еще я слышала, бывали случаи, когда с его помощью сводили счеты с жизнью…

Она грустно вздохнула. Сигарт с опаской покосился на растущий рядом с ним кустик.

— Веселый же вы себе цветок выбрали, ничего не скажешь! — заметил он. — Отрава да и только!

Моав рассмеялась.

— А мне он нравится! — весело сказала она. — Даже больше других цветов.

— Это почему же?

Она снова рассыпалась звонким смехом.

— Так тебе все и скажи!

— Ну не хочешь, так и не говори, — проворчал хэур. — Больно надо…

— Ты главное, не ешь его, хорошо? — лукаво улыбнулась она.

Хэур послушно отбросил маленькое соцветие, он уже почти привык к странностям эльфы, так что не сердился на нее. Хорошо, хоть чай ему не заварила на этих забористых листиках!

Глава 8. Множество причин, по которым не стоит прикасаться к эльфам

Открытия продолжались. Вскоре Сигарт узнал довольно много о полезных и вредных свойствах растений, об особенностях лунного света в разные фазы луны. Моав чем дальше, тем больше вызывала его уважение — она действительно оказалась весьма неглупа. Вскоре к уважению прибавился и конкретный интерес: как ни крути, он был хэуром, на дворе стоял март, а его попутчица была женщиной, хоть и немного странной. С каждым днем Сигарта все больше разбирало любопытство: несмотря на то что он на своем веку перевидал множество женщин, он никак не мог представить, как она выглядит без одежды. Наверняка похожа на мальчишку, такая же худая и костлявая… Он бы еще долго продолжал строить догадки на сию тему, если бы в один прекрасный день ему представился удачный случай проверить свои предположения.

Это был один из тех почти по-летнему теплых дней, что иногда выдаются среди весны. Решив, что шагать, не поднимая головы, в такую погоду — просто преступление, эльфа и хэур остановились на обед в светлой роще. Моав, как всегда, куда-то исчезла, Сигарт неспешно возился с костром — есть пока не хотелось, но перспектива вкусного обеда все равно грела душу. Подбросив дров в огонь и удостоверившись, что он не потухнет, хэур выдвинулся на охоту. Он прошел уже довольно много, но дичи не было и следа. Вдруг среди деревьев сверкнула вода. «Озеро», — радостно подумал Сигарт. Вокруг воды всегда водилась живность… Осторожно, чтобы не спугнуть возможную добычу, он подкрался к большому камню у берега, выглянул из-за него и застыл.

Живность действительно была, правда, не та, которая ожидалась. На песчаной отмели стояла Моав. Замерев у края озера, она как раз пробовала ножкой воду; одежда аккуратно сложенна рядом на камне, длинные волосы закручены в узел на макушке. Сигарт застыл в растерянности. Первым порывом было уйти, но выказывать присутствие было поздно — эльфа вошла в воду. Лучше уж подождать, пока она скроется из виду и незаметно улизнуть… Он залег, точно зверь, в прелых листьях под камнем и стал наблюдать — уж что-что, а следить из засады рыси умеют получше любого другого хищника. Легкий укор совести кольнул хэура, но тут же сменился уверенностью в правильности собственных действий — а что еще ему оставалось делать?

Вжавшись в землю, Сигарт внимательно разглядывал эльфу. В серых глазах читалось любопытство, как при виде диковинного животного. Моав стояла по колено в воде, светлая ровная кожа ярко выделялась на фоне темной глади озера. Одна рука ее была поднята — трогательным инстинктивным движением она прикрывала маленькие круглые груди, похожие на ранние тонкошкурые яблоки. Второй рукой она пыталась удерживать равновесие, маленькая ножка тем временем осторожно нащупывала дно.

Сигарт затаил дыхание. Все женщины, которых он знал до сих пор, были похожи на сытых кобылиц — людские жены почти не уступают своим мужьям в силе; это же странное существо было иным. У эльфы оказалась на удивление ладная фигура, совсем не такая, как представлял себе Сигарт. Стройная и гибкая, она была похожа на молодое деревцо — сильное и беззащитное одновременно. Из укрытия хэур видел, как Моав боязливо заходит в холодную воду, то и дело поднимая голову на тонкой шее и оглядываясь. Он невольно улыбнулся — вот, значит, какая у него попутчица — совсем еще юная и даже по-своему симпатичная… Только худенькая слишком — ее утонченные формы едва ли могли привлечь рысье внимание: хэуры любили более упитанных красавиц. И Сигарт не был исключением. Такая добыча не для рысьих лап. Тем не менее, он поймал себя на мысли, что ему весьма приятны нежные очертания ее тела: она напомнила олененка, которого он едва не задушил несколько дней назад — зверек и не пытался убегать, только стоял посреди поляны и удивленно хлопал большими влажными глазами. Сигарт не стал его убивать…

Странное чувство вновь шевельнулось в душе хэура, ему стало совестно от того, что он подсматривает за ней, точно вор. Тем временем эльфа сделала еще несколько осторожных шагов, потом остановилась, качнулась назад и, раскинув руки, плашмя бросилась в воду. Не дожидаясь, пока его заметят, Сигарт тихо поднялся с листвы и, осторожно ступая, скрылся в лесу.

Когда Моав вернулась, костер уже уютно потрескивал. Сидящий рядом с ним Сигарт как раз насаживал на самодельный вертел птичьи тушки. Хотя он и старался не смотреть на эльфу — недавнее чувство неловкости все еще не покидало его — от него не могло скрыться брезгливое выражение, отразившееся на ее лице, особенно свежем после купания.

— Не хочешь — не смотри, а я есть хочу, — спокойно сказал он.

Моав принялась сосредоточенно вытирать волосы.

— Ну и ешь себе, пока тебя самого не съели. Я бы посмотрела, как бы ты крутился на этой палке…

Сигарт ничего не ответил, в вопросах еды у эльфов и хэуров мало общего. Вспомнив, что он забыл посолить блюдо, он похлопал себя по бокам и груди, затем пошарил в куртке. Из его кармана выпал платок, вышитый голубыми колокольчиками. Эльфа насмешливо усмехнулась, глядя, как он поспешно прячет его обратно.

— А это правда, что, заходя в город, хэуры не пропускают ни одной юбки? — поинтересовалась она.

— Честно говоря, я всегда думал, это ни одна юбка не пропускает забредших в город хэуров…

Они глянули друг на друга и рассмеялись. До чего легко с этой маленькой колдуньей. И какая она хорошенькая — в распахнутой у горла сорочке, с мокрыми волосами и голыми белыми ногами… Смущение, охватившее его у реки, как рукой сняло. Он с трудом перевел дыхание.

— Ну, в чем-то ты, конечно, права. Человечьи жены и впрямь покладисты, их тела мягкие и теплые. А ведь без этого никак, особенно сейчас — по весне все звери бесятся.

— Наверное, у каждого хэура в любом селе есть целый выводок симпатичных пятнистых котят, — насмешливо предположила эльфа.

Сигарт взглянул на нее так, словно она была малым дитем.

— И где же это ты видела, чтобы люди со зверьем скрещивались, а?

Она потупилась.

— То-то и оно, — упрекнул хэур. — Чего тогда глупости говоришь?

Увидев, как бледные щеки эльфы залились краской, он смягчился. В конце концов, она совсем девчонка… Найдя, наконец, соль, Сигарт приправил дичь и водрузил вертел над костром:

— Ну ладно тебе — теперь будешь знать. Хэуры заводят потомство лишь с себе подобными. Впрочем, как и все звери. Ну а людские жены — это так, дурь согнать… Должен заметить, очень даже удобно, особенно для тех, у кого холодное сердце.

— Ну да, я и забыла…— смущенно пробормотала Моав.

— Рыси ведь не знают, что такое любовь и все такое прочее, — будто отвечая на немой вопрос, продолжил Сигарт. — На вид мы почти как эльфы, но на деле мы — звери, а звери не умеют любить. В Серой цитадели говорят: «Щит прикрывает сердце рыси, сердце защищает душу, а душа держит жизнь хэура». Так что все эти сердечные нежности нам ни к чему. Любая привязанность стала бы трещиной в воле хэура, изъяном в его защите. Вот так вот, о прекрасная остроухая дочь луны…

Моав состроила недовольную мину и с раздражением заявила:

— Это ваше сердце — изъян в вашей защите. Вы сами себя обкрадываете: никто не может дать силы большей, чем Эллар!

Хэур поморщился. Ссориться не хотелось, но и смолчать было нельзя.

— Ну да, вот только странно, почему же тогда новый Хэур-Тал появился не в Рас-Сильване, а в Сиэлл-Ахэль? — саркастически бросил он.

Эльфа вскинула тонкие брови. У нее был просто уникальный дар превращать любую беседу в спор.

— А что, разве он уже явился? — насмешливо спросила она. — Это у вас в Цитадели так говорят?

— Гастар — тот, о ком говорит пророчество, — твердо заявил Сигарт. — Он — новый Хэур-Тал, это знают все по обе стороны гор!

— Вот уж никогда не думала, что горы стоят прямо посреди Сиэлл-Ахэль, — фыркнула эльфа. — Свет Эллар освещает сердце вернувшегося Иннариса, а сердце вашего Гастара холодно, как кусок льда. Полночная Молния никогда не откроется в его руке — она будет лишь бесполезным куском металла!

Сигарт отвлекся от приготовления обеда. Его интересовало все, что касалось Нар-Исталя и нового Хэур-Тала, а Моав явно знала об этом больше, чем он…

— Как вы не понимаете! — кипятилась она. — Иннарис был великим воином не потому, что умел лучше других махать мечом или был сильнее других! Просто он был ближе других к сиянию Эллар — оно давало ему силы для сражений!

— Но ведь после того, как он стал хэуром, он потерял свою эльфийскую сущность, — возразил Сигарт.

— Да, потерял, но в отличие от вашего Гастара, он помнил о том, кто привел его к победам. Когда же он совсем отвернулся от света богини, Нар-Исталь утратил силу, а слава Иннариса пошла на убыль. Чувствуя скорую смерть, он спрятал Полночную Молнию, надеясь, что через много лет придет тот, кто сможет вновь заслужить милость богини, восстановив порванную связь. Тот, кто вспомнит, что когда-то был эльфом, что умел любить и плакать! Тот, чье сердце сможет открыться для света Эллар!

— Невозможно! Это — против природы хэуров!

— Что ж, значит, Гастару придется пойти против своей природы, — отчеканила эльфа. — Или прекратить охотиться за Нар-Исталем.

В ее словах слышался совершенно отчетливый гнев — складывалось впечатление, будто Гастар лично обидел ее.

— Гастар никогда не отступится! — продолжал настаивать Сигарт. — Если это необходимо для победы, он вывернет душу наизнанку!

— Пусть выворачивает, все равно ему далеко до эльфийских магов.

— А если он убьет своего авлахара? Может, тогда богиня снизойдет до него? Как-никак в нем будет душа эльфа…

— Пусть попробует! — с неожиданным вызовом произнесла Моав. — Как бы у него самого ненароком не отобрали душу.

Сигарт громко фыркнул — чтобы новый Хэур-Тал не смог одолеть какого-то остроухого! Внезапная мысль мелькнула в его мозгу.

— Может, ты еще знаешь, кто именно собирается это сделать? — осторожно поинтересовался он.

Моав бросила на него гордый бесстрашный взгляд. — Сигарт еще не видел ее такой! Мокрые волосы потемневшими прядями спадали вдоль лица, бледные губки злобно поджаты — маленькая отважная крошка!

— А если и так, то что? Будешь меня пытать, пока не скажу? — процедила она, решительно глядя на хэура снизу вверх. — Это все равно не поможет твоему князю — вряд ли его авлахар отдаст душу добровольно. Так что пусть сидит в своей Цитадели да точит когти!

Сигарту показалось, что она чего-то не договаривает. «Ну и ладно — не пытать же ее в самом деле», — подумал он, хотя ему до смерти хотелось полюбоваться на остроухого, равного самому Гастару. Уж очень не любили эльфов в Сиэлл-Ахэль — попадись кто-то из них в рысьи лапы, вряд ли с ним стали церемониться. И еще — она сказала «спрятал», стало быть, Полночная Молния и впрямь не была уничтожена… Запах пригорелого мяса мигом оторвал хэура от размышлений, в пылу спора он забыл вовремя перевернуть птицу, и теперь одна сторона тушек представляла собой сплошные угли. Громко выругавшись, он кинулся снимать с огня остатки своего обеда.

— Эх ты, охотник… — передразнила его эльфа, на этот раз на удивление беззлобно. — Только зря загубил бедных птичек. Ладно, ужин приготовлю я, вот только обсохну. А ты пока ни к чему не прикасайся, а то опять что-нибудь испортишь.

Сигарт недовольно побурчал, улегся под деревом и, вытащив из перевязи нож, стал играть им — пусть себе готовит, раз сама вызвалась. Вскоре его разморило солнцем. Да и не его одного: согретые теплыми лучами, повылазили еще медлительные муравьи, первые пчелы тяжело жужжали в воздухе, разминая крылья после зимы. Развалившись, словно большой зверь, Сигарт в ожидании ужина предался ленивым размышлениям на общие темы. Взять, например, Моррога, о котором все сейчас так много говорят — он ведь тоже не с неба свалился… Уже много лет все знали о его коварных планах — однажды он уже пытался пробраться к островам. Тогда поход его черных воинов был детской игрой — силы Сиэлл-Ахэль разбили их отряды еще на перевале. Будучи на берегу, Сигарт не видел этой стычки, но, по словам товарищей, гарвы дрались как женщины. С тех пор многое переменилось: проверив силы противника, Моррог методично и настойчиво наращивал свое войско, и нынешняя атака обещала быть жестокой.

В юности Сигарт не раз задавался вопросом, откуда у Моррога столько воинов, ведь с каждым годом их численность все росла и росла. Ответ озадачил его еще сильней — никакого насилия или рабства. Овладев тайнами магии, князь Бурых гор стал переманивать на свою сторону недовольных жизнью бедняков из людских княжеств — благо, таких было более чем достаточно. В обмен на верную службу он обещал то, чего им не мог дать никто другой — силу, а главное, долголетие — то, из-за чего люди всегда так завидовали эльфам и другим древним народам.

Подвергая людей темным мутациям, Моррог превращал их в непобедимых воинов, могучих, выносливых, почти не уступающих сыновьям Хэур-Тала. Правда, подобные изменения не проходили бесследно, не зря гарвы прикрывали лица темными повязками. Сигарт не знал зрелища ужаснее, чем изуродованные лица приспешников Моррога. Но это не сильно смущало искателей счастья: люди изыскивали самые удаленные пути через горы в обход Ненастного перевала, лишь бы просочиться в Пропащие земли и обрести силу. Даже хэуры были не в силах пресечь это безумие — свободу передвижения в Риане никто не отменял. Но вот эльфы… Неужели они не догадывались о планах Моррога, а если догадывались, неужели не могли придумать способа им помешать!

Поднявшись на локте, хэур нашел взглядом Моав. Эльфа сидела неподалеку на пеньке, расчесывая маленьким гребешком мокрые волосы. Она то и дело прерывалась, чтобы вытащить запутавшиеся в них веточки и колючки — скуластое личико было насуплено-недовольным.

— Эй, слушай, — окликнул ее Сигарт. Она обернулась. — Я хотел спросить — если ваши веллары такие умные, так почему же они не остановили Моррога, пока у него не было такой огромной армии? Почему надо было дожидаться этой самой Кровавой луны?

Моав отложила гребень и сложила руки на коленях.

— Долгое время эльфийские владыки не хотели верить в злые намерения Моррога; к тому же, эльфы не привыкли соваться в чужие дела, — с досадой сказала она. — Хотя они и видели, как растут его силы, никто и не думал, что он употребит их в столь великое зло. Даже когда начали пропадать люди, бывшие на службе в Рас-Сильване, никто не связал это с возможной войной. А ведь они шли за горы, к Моррогу, чтобы стать гарвами!

Она тряхнула головой, точно сердясь на кого-то.

— Прозрение пришло намного позже. В один прекрасный день в городе появился гонец из Ардола, одного из самых богатых гномьих городов в Бурых горах…

При этих словах Сигарт насторожился, он уже успел забыть про обещанный ужин, впрочем, как и Моав. Захваченная поднятой темой, она продолжала:

— Он принес печальную весть — войско Моррога всего за день вырезало всех до единого жителей Ардола и опустошило несметную сокровищницу, равной которой не было во всем Риане. Тогда-то эльфийские князья и задумались — на что Моррогу такие богатства? Уж не для того ли, чтобы кормить огромную армию? Ну а дальше все просто — его первая попытка пробиться к морю окончательно дала понять, куда он метит.

— Ну и почему же они не прижали его тогда?!

— Да потому что князь эллари не верил, что опасность настолько велика. И в то, что скоро взойдет красная луна, тоже не верил! А тех, кто предупреждал его об этом, называл паникерами! — со злобой воскликнула Моав.

— А что, кто-то знал заранее, что это скоро случится? — насторожился Сигарт.

— Всегда находятся те, кто видят дальше, чем остальные, — отрезала она. — Только им редко верят.

Глядя исподлобья, хэур удивленно наблюдал за эльфой — она говорила с таким странным жаром… Хищные глаза Сигарта сузились, как бывало всегда, когда его посещали подозрения.

— Уж больно ты много рассуждаешь, как для простой лазутчицы. И высокие князья у тебя неправыми оказываются, и смотрят они недалеко…

Моав бросила на него высокомерный взгляд.

— В отличие от хэуров, детям Эллар не воспрещено иметь собственное мнение.

Сигарт молча отвернулся — ох уж эта эльфийская гордыня. К тому же, у него и так было о чем поразмыслить. Значит, вот почему перестали приходить клинки из ардольских мастерских. Тогда он даже не придал этому значения… И кто бы мог подумать, чем это все закончится. Неожиданная злоба охватила его.

— Это ж надо — Моррог! Он ведь был почти у нас в руках! Как жаль, что его не схватили тогда!

— Да уж, оплошали вы что-то, — усмехнулась эльфа, но тут же посерьезнела. — Хотя, возможно, это бы все равно ничего ни изменило…

— И откуда он вообще взялся, этот Моррог! — воскликнул Сигарт, продолжая кипятиться.

Моав опустила глаза — на миг хэуру показалось, что его вопрос смутил ее.

— Этого никто не знает, — расплывчато ответила она. — Просто взялся и все.

— Хорошо бы, чтобы он точно так же куда-нибудь и делся. Ну, как тот камень в городе, помнишь?

— Какой камень?

Сигарт поморщил лоб.

— Ты еще сказала, что забрала его куда-то, вроде как в другой мир или что-то в этом роде…

Его слова произвели на эльфу неожиданное впечатление — она поднялась со своего пня и начала возбужденно ходить туда-сюда, что-то бормоча под нос.

— Ну да, забрать в Мир-без-Времени! Как же я сама не догадалась… — смог расслышать хэур.

— Эй, ты это о чем там шепчешь?

— Да нет, просто думаю вслух — дурацкая привычка, — отмахнулась она.

— Действительно, дурацкая…

Видимо, согласившись с ним, Моав умолкла и села на поваленное бревно; тонкие пальчики рассеянно перебирали зубья гребня. Сигарт решил, что на этот день с него довольно разговоров — у него и так уже звенело в голове. Чтобы наверняка оградить себя от очередной беседы, он развернулся спиной к эльфе и задремал.

Когда он проснулся, солнце садилось. К своему удивлению, он обнаружил, что Моав за все это время, похоже, даже не сдвинулась с места. Она все так же сидела на бревне в одной белой сорочке и расческой в руках.

— Так мы ужинать когда-нибудь будем или нет? — заспанным голосом вопросил он.

Эльфа вздрогнула и обернулась к нему. Несколько мгновений синие глаза смотрели с непониманием, как если бы слова хэура вырвали ее из важных раздумий. Наконец, она встряхнула успевшей высохнуть головой и спрыгнула с бревна.

— Я думала, ты променял ужин на сон. Ну ладно, сейчас уже иду.

Она быстро впрыгнула в штаны, накинула курточку и, взяв лук, пошла прочь от лагеря.

***

Охота длилась недолго. Солнце не успело спрятаться за лесом, когда ветви зашелестели, и эльфа легким шагом вышла на круглую поляну неподалеку от лагеря. Лук-бабочка висел у нее на плече, к поясу была приторочена серая тушка кролика — поход оказался удачным. Неожиданно из кустов неподалеку от нее донеслось приглушенное рычание.

— Сигарт, не бушуй! Кролик уже спешит к тебе на ужин! — крикнула она.

Рычание повторилось, заставив умолкнуть на полуслове. Эльфа насторожилась, и было из-за чего — хэур никогда не прятался от нее. К тому же, он еще совсем недавно безмятежно дремал в лагере… Оглянувшись, она начала осторожно отступать в противоположную сторону, но не сделала и двух шагов, как на поляну мощным прыжком выпрыгнула огромная рысь — это был не Сигарт. Вздыбившаяся на загривке шерсть была почти черной, а хищные глаза горели не желтым, а красным огнем. Злобно урча, зверь присел на задние лапы.

Прыжок был настолько молниеносным, что Моав не успела выхватить нож. Вскрикнув, она закрыла лицо руками, но смертельного удара не последовало — выскочившая из-за ее спины пепельная рысь на лету сбила нападающего хищника, глухо повалившись вместе с ним на землю. Сцепившись, они покатились по траве. Злобный визг наполнил поляну, клочья черной и серой шерсти взлетали в воздух, вырванные когтями. Наконец, Сигарт, тяжело дыша, отпрыгнул от своего противника. Быстро обернувшись, он закричал:

— Ночка, прекрати! Я не собираюсь драться с тобой! Оставь ее в покое — это друг!

— Хорошими друзьями ты обзавелся, ничего не скажешь… — отозвался росх-хэур, принимая обычный вид и подходя к Сигарту, на щеке которого красовался кровавый след от когтей — к счастью, Барет только слегка задел его лапой…

Пришедшая в себя эльфа тем временем осторожно приблизилась к хэурам. Барет бросил на нее хищный взгляд — в раскосых глазах еще гуляли алые сполохи.

— Ну-ну, посмотрим, что у тебя за друг, — протянул он, подозрительно прищуривая глаза. — Сдается мне, я уже где-то видел эту кошечку…

Моав выступила вперед. Сигарт приготовился к конфликту, однако, к его большому удивлению, эльфа спокойно произнесла:

— Будь нашим гостем, воин севера — еды хватит на всех.

Барет презрительно покосился на болтавшуюся у ее пояса тушку.

— Этого заморыша, что ли?

Не дожидаясь ответа, он вытащил из-под плаща еще трех убитых зайцев и бросил к ногам Моав.

— Вот это уже куда ни шло!

Сигарт напряженно ждал, что ответит Моав, и еще сильнее удивился, когда она и на этот раз сдержалась — молча подобрала дичь и понесла ее к костру. Хэуры последовали за ней. Выйдя на поляну, Барет остановился и потянул носом. Его взгляд упал на обугленные птичьи тельца.

— Э, да у тебя никак что-то пригорело, красотка! Смотри, не сожги зайчатину, а то я из тебя жаркое устрою.

— Я постараюсь, — сдержано ответила Моав и принялась потрошить кроликов.

Сигарт не переставал удивляться такой покладистости — видать, Барет таки здорово ее напугал… Ожидая, пока подоспеет ужин, друзья сели в некотором отдалении от огня на расстеленную волчью накидку. При этом Барет то и дело косился в сторону Моав. Едва умостившись на подстилке, он тут же начал с места в карьер:

— Странная у тебя подружка, — проговорил он таким шепотом, который бы услышал и глухой, — надеюсь, ты не додумался ее пощупать?

— Да мне что, делать больше нечего! — проворчал Сигарт.

— Ну и правильно! А то ведь легче освежевать сулунга без ножа, чем уломать этих остроухих.

— Ты это о чем?..

— Да уж больно они капризные со своей луной, — поморщился росх-хэур. — У них на этот счет какие-то свои правила — раз тронешь, потом не отвяжешься. Не знаю точно… Да и смотреть-то, по правде говоря, не на что.

Он кивнул головой в сторону стоящей поодаль эллари. Его слова задели Сигарта, в его душе шевельнулось что-то подозрительно похожее на чувство вины. В памяти неожиданно всплыла тонкая фигура Моав — такая нежная и белая на фоне воды. Он смутился, сам удивившись своей слабости. Барет хитро прищурился, наблюдая за ним.

— Слушай, а она тебя часом не приворожила? Эти ведьмы ведь все могут.

— Она не ведьма, а веллара! — взорвался Сигарт.

— Ну точно приворожила, уже на своих бросаешься. Ты бы сплавил ее куда-нибудь поскорее…

— Да на что я ей? — пожал плечами Сигарт, в его голосе уже не было прежнего пыла — речи черной рыси заставили его задуматься. — Сам посуди — ну что взять с такого, как ты да я.

— И то правда! — согласился Барет и, откинувшись на траву, замурчал себе под нос «Темную ночку».

Неожиданно он умолк, хищное лицо стало серьезным. Он резко поднялся и схватил Сигарта за плечо.

— Брось ты ее — не доведет она тебя до добра, попомни мои слова, — взволнованно проговорил он, глядя прямо в глаза.

Сигарта передернуло.

— Ладно, уж как-то разберусь. Захочу да и брошу, а не захочу…

В этот момент к ним подошла Моав, и беседа прервалась.

— Ужин готов.

— Ну, наконец-то! — взмахнул руками Барет. — А мы уже тут думали с голоду умирать.

Сигарт опустил глаза — и зачем он ее обижает, она ведь вообще не обязана была готовить на двух голодных хэуров. Молча он поднялся вслед за Баретом.

Трапеза прошла слегка напряженно, хотя и более мирно, чем опасался Сигарт. Моав практически ничего не говорила, зато Барет был в ударе. Наевшись до отвала жареной зайчатины, он пришел в то особое расположение духа, которое отделяет от пошлости лишь тонкая грань. Сигарт часто видел его таким и имел все причины опасаться, что росх-хэур начнет говорить эльфе скабрезности, но все обошлось. К удивлению Сигарта, его друг не остался на ночь — торопливость не входила в число привычек Барета. Доев остатки мяса и хлебнув чаю, он распрощался с Сигартом, и вскоре его плечистая фигура исчезла среди деревьев.

Проводив его глазами, Сигарт взглянул на Моав. Она поднялась с земли, демонстративно сложив руки на груди. Хамоватое обращение Барета все же возымело свой негативный эффект, возможно, усиленный еще и тем, что сам Сигарт не заступился за эльфу. Он примирительно подошел к ней.

— Я… это… хотел сказать, что обед был просто на славу! — быстро проговорил он. — Ты — настоящее сокровище.

— Я знаю, — процедила Моав. — А ты, выходит — искатель сокровищ?