Жизнь в режиме отладки

Глава 9 Аномалия

Утро следующего дня встретило меня на удивление ясной головой и ощущением бодрости, которое редко посещало меня в последнее время.

Несмотря на вчерашнюю перегрузку информацией и впечатлениями, я, кажется, действительно хорошо выспался. Хотя сны были под стать прошедшему дню — сумбурные, яркие и немного тревожные. Мне снились бесконечные коридоры НИИ НАЧЯ, по которым меня водил Орлов, без умолку сыплющий какими-то совершенно невероятными, но звучащими до ужаса убедительно научными терминами, явно им же и выдуманными на ходу: «квантовая запутанность квазичастиц в условиях антигравитационного коллапса», «сингулярность реликтового эхо-сигнала первичной инфляции Вселенной», «фрактальная энтропия ноосферных резонансов». А за нами по пятам неотступно следовал Стригунов, сурово качая головой и указывая на каждую дверь: «Сюда нельзя! Опасно! Аномальная активность! Несанкционированный доступ карается немедленной аннигиляцией!»

Я проснулся с легкой улыбкой — мозг, похоже, пытался таким образом переварить вчерашний информационный шквал.

За окном, как по заказу, снова лил дождь.

Мелкий, нудный, типично питерский. Перспектива мокнуть под ним по дороге до метро, а потом еще и пешком до НИИ, совершенно не радовала. Учитывая, что сегодня мне предстояло погрузиться в анализ тех самых загадочных данных с флешки, хотелось сохранить максимум свежести и концентрации. Поэтому я, недолго думая, решил вызвать такси. Роскошь, конечно, по моим обычным меркам, но сегодня был особый случай.

Машина приехала на удивление быстро.

Водителем оказался пожилой, интеллигентного вида мужчина, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в старомодном, но чистом берете. Типичный коренной петербуржец старой закалки. Узнав, что мне нужно на Черную речку, он как-то сразу оживился.

— А, Черная речка! — произнес он с легкой ностальгической улыбкой. — Знаете, молодой человек, я ведь помню, как этот район еще только начинал застраиваться, лет эдак пятьдесят назад, еще при коммунизме. Тогда здесь были пустыри да бараки, а теперь вон какие дома понастроили, предприятия разные. Я тогда еще мальчишкой был, мы с ребятами сюда на велосипедах гоняли, через болота. А теперь… теперь все по-другому. Город меняется, да. И не всегда, знаете ли, в лучшую сторону. Раньше как-то душевнее было, что ли…

Он говорил неторопливо, с характерными питерскими интонациями, и его рассказ был полон каких-то мелких, но интересных деталей из прошлого — про первый трамвай, пущенный по новому мосту, про парк, который заложили на месте бывшей свалки, про знаменитую кондитерскую, где пекли самые вкусные в городе пирожные «Север».

Я слушал его вполуха, вежливо кивая и вставляя иногда какие-то общие фразы. Мысли мои были далеко от рассказов таксиста о коммунистическом прошлом Черной речки. Они снова и снова возвращались к заданию Орлова, к этим загадочным всплескам неизвестной энергии. Что это за данные? Какая аномальная зона? И смогу ли я действительно найти в этом хаосе какую-то систему, какую-то закономерность? Вчерашняя первая попытка анализа, хоть и была поверхностной, показала, что задача будет не из легких. Данные вели себя странно, как будто обладали собственным характером, не желая подчиняться стандартным алгоритмам.

Я вспоминал графики, которые успел построить, эти резкие, почти вертикальные пики, возникающие как будто из ниоткуда и так же внезапно исчезающие. Что могло вызывать такие всплески? Какая энергия? И почему Орлов так уверен, что я смогу с этим разобраться? Неужели мои скромные навыки в анализе данных и машинном обучении действительно так ценны для НИИ НАЧЯ?

Пока таксист рассуждал о том, что «раньше и трава была зеленее, и вода мокрее», я мысленно уже перебирал возможные подходы к анализу. Нужно было попробовать более сложные методы фильтрации, возможно, использовать какие-то алгоритмы распознавания образов, чтобы выявить скрытые паттерны в этих «шумных» данных. Может быть, стоит поискать корреляции не только с теми параметрами, которые были явно указаны в логах, но и с какими-то внешними факторами — солнечной активностью, геомагнитными бурями, даже с теми же лунными циклами, которые так неожиданно «выстрелили» в моем предыдущем анализе для «ГГЭСЗ». Хотя Орлов и говорил, что здесь природа энергии «непонятна», но вдруг есть какие-то общие закономерности для всех «аномальных явлений»?

Мысли текли, обгоняя друг друга, и я не заметил, как такси подъехало к знакомому зданию из красного кирпича.

— Приехали, молодой человек, — сказал таксист, останавливая машину. — Надеюсь, не слишком утомил вас своими воспоминаниями.

— Что вы, очень интересно было, спасибо, — вежливо ответил я, когда смартфон пикнул, подтверждая оплату. Хотя, если честно, большую часть его рассказа я пропустил мимо ушей, полностью поглощенный своими мыслями о предстоящей работе.

Я вышел из машины и посмотрел на здание НИИ НАЧЯ. Сегодня оно уже не казалось таким чужим и пугающим, как вчера. Наоборот, было в нем что-то притягательное, как в неразгаданной тайне, к которой мне предстояло прикоснуться.

Дождь все еще накрапывал, но я его почти не замечал. Внутри меня горел азарт исследователя, жажда новых открытий и сложных задач.

Войдя в кабинет СИАП, я первым делом поздоровался с Людмилой Аркадьевной. Она уже была на своем рабочем месте, в окружении безупречно организованных стопок документов, и выглядела так, будто и не уходила отсюда с вечера.

— Доброе утро, Алексей, — она одарила меня своей обычной сдержанной, но на этот раз, как мне показалось, чуть более теплой улыбкой. — Рано вы сегодня. Похвально. Кофе будете? У меня как раз свежесваренный.

Предложение выпить кофе от «хранительницы всех инструкций» было неожиданным и приятным. Видимо, мое вчерашнее усердие все-таки произвело на нее некоторое впечатление.

— Доброе утро, Людмила Аркадьевна, — ответил я. — От кофе не откажусь, спасибо. Погода сегодня что-то не очень располагает к бодрости.

— Да уж, погода шепчет, — вздохнула она, наливая мне дымящийся напиток в простую фаянсовую кружку. — Ничего, к выходным все успокоится и будет нам солнышко.

Я поблагодарил ее, сделал глоток. Кофе был крепким, ароматным — именно то, что нужно для начала продуктивного дня. Перекинувшись еще парой дежурных фраз о погоде и предстоящих «трудовых подвигах», я направился к своему рабочему месту. «Модифицированный» компьютер встретил меня знакомым переливающимся логотипом НИИ НАЧЯ и мелодичным перезвоном клавиатуры. Кажется, я действительно начинал привыкать к этой «особенной атмосфере».

Я снова открыл файлы с данными по аномальной зоне.

Вчерашнее поверхностное знакомство оставило больше вопросов, чем ответов, и сегодня я был полон решимости погрузиться в них по-настоящему. Первым делом я решил внимательно изучить структуру данных, названия столбцов, единицы измерения — все то, что вчера пропустил в спешке. И вот тут меня ждал первый сюрприз.

Помимо уже знакомых мне по предыдущим геофизическим данным параметров — температура, давление, электромагнитные колебания — здесь присутствовали столбцы с совершенно невероятными, с точки зрения классической науки, заголовками.

«Уровень эфирной напряженности (у. е.)». «У. е.» — это, видимо, «условные единицы». Но что такое «эфирная напряженность»? Я смутно припоминал теории эфира из истории физики, но они давно были признаны несостоятельными. Неужели в НИИ НАЧЯ к ним вернулись? Или это какой-то их собственный, внутренний термин для обозначения чего-то другого?

Следующий столбец заставил меня нахмуриться еще сильнее: «Частота микропроколов подпространства (сек⁻¹)». Микропроколы подпространства? В секунду в минус первой степени, то есть, герцы? Это что, какая-то частота возникновения этих «проколов»? Что это вообще такое — «проколы подпространства»? Звучало как цитата из дешевого фантастического романа.

Дальше — больше.

«Плотность аномального поля (условных Тесла-Начя)». «Тесла-Начя»? Это что, их собственная единица измерения магнитной индукции, названная в честь института? И что за «аномальное поле»? Судя по всему, это как раз то самое поле, всплески которого мне и предстояло анализировать.

И, наконец, еще один шедевр: «Концентрация частиц типа При (част./м³)». Частицы типа «При»?

Какие еще «При»-частицы? В стандартной модели элементарных частиц таких точно не было. Неужели они открыли какие-то новые, неизвестные науке частицы? И измеряют их концентрацию в штуках на кубический метр?

Я сидел, уставившись в монитор, и чувствовал, как мой мозг, привыкший к строгой логике и четким определениям, начинает потихоньку закипать.

Это были те самые «неизвестные параметры», о которых говорил Орлов. И я прекрасно понимал, что без их понимания, без хотя бы общего представления о том, что они означают, любой дальнейший анализ будет просто бессмысленным перебором цифр. Я не смогу построить никакую адекватную модель, если не буду понимать физический смысл этих величин. Или какой там у них смысл?

Нужно было что-то делать. Искать информацию в каких-то внутренних справочниках НИИ? Но Орлов ничего такого мне не давал, только устав и общие инструкции. Спросить у самого Орлова? Возможно, но он, кажется, был довольно занят, да и не хотелось беспокоить его по каждому поводу, тем более в первые дни «испытательного срока».

Оставались коллеги. «Старожилы» отдела, как их мысленно окрестил я.

Они-то уж точно должны были знать, что означают все эти «эфиры» и «проколы».

Время шло, близилась середина дня.

Я еще немного поковырялся в данных, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, хоть какие-то намеки на смысл этих странных параметров. Но все было тщетно. Я чувствовал себя как первоклассник, которому дали почитать учебник по квантовой хромодинамике — буквы знакомые, а смысл ускользает.

Нужно было решаться.

Я оглядел кабинет. Людмила Аркадьевна по-прежнему шуршала бумагами, полностью погруженная в свою работу.

Анатолий Борисович, судя по доносящемуся от его стола характерному стуку клавиатуры, самозабвенно что-то кодил, периодически ворча себе под нос.

Степан Игнатьевич с важным видом изучал и правил какие-то распечатки, вооружившись линейкой и карандашом.

Геннадия-сисадмина по-прежнему не было видно.

К кому подойти?

Людмила Аркадьевна, при всем ее расположении, вряд ли была специалистом по «частицам типа При».

Степан Игнатьевич с его педантичностью и любовью к ГОСТам мог бы, конечно, рассказать, как правильно оформлять отчеты по «микропроколам подпространства», но вряд ли объяснил бы их суть.

Оставался Анатолий Борисович. Да, он был ворчлив и, на первый взгляд, не слишком дружелюбен. Но Орлов представил его как «главного специалиста по базам данных», человека, который «держит на своих плечах всю информационную структуру НИИ». А это значит, что он должен был иметь дело со всеми этими данными, понимать их структуру и, возможно, их смысл. К тому же, его практический склад ума, в отличие от «академизма» Степана Игнатьевича, внушал больше надежды на то, что он сможет объяснить все простым, понятным языком, без лишних «наукообразностей». Да и его специфика была ближе к моей.

Да, пожалуй, начну с Анатолия. Главное — правильно сформулировать вопрос, чтобы не выглядеть полным «теоретиком» и не вызвать очередную волну его скепсиса.

Я глубоко вздохнул, собрался с духом и направился к столу «Толика». Пора было переходить от теории к практике, то есть — к общению с живыми носителями знаний НИИ НАЧЯ.

Я подошел к столу Анатолия Борисовича, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не спугнуть его творческое вдохновение. Он сидел, сгорбившись над монитором, и его пальцы с невероятной скоростью порхали по клавиатуре. На экране мелькали строки кода на каком-то языке, который я даже не сразу смог идентифицировать — что-то очень старое, явно не какой-то диалект SQL, скорее что-то из области Clipper или FoxPro, судя по характерному синтаксису. Казалось, он был полностью погружен в свою работу и не замечал ничего вокруг.

— Э-э-э… Анатолий Борисович, — я кашлянул, чтобы привлечь его внимание. — Извините, что отвлекаю. У меня тут возникло несколько вопросов по данным, которые мне дал Игорь Валентинович. Не могли бы вы немного помочь разобраться?

Он не сразу отреагировал. Какое-то время еще продолжал стучать по клавишам, потом резко остановился, откинулся на спинку стула и, не поворачивая головы, буркнул:

— Ну, что там у тебя еще, теоретик? Опять интеграл не сходится или матрица не инвертируется?

Его голос был таким же ворчливым, как и вчера, но я уловил в нем какую-то скрытую нотку… если не добродушия, то, по крайней мере, профессионального любопытства.

— Да нет, с интегралами пока все в порядке, — я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — У меня вопросы по некоторым параметрам в файлах. Вот, например, «Уровень эфирной напряженности» или «Частота микропроколов подпространства». Я, если честно, не очень понимаю, что это такое. В документации, которую мне дал Игорь Валентинович, подробного описания этих величин нет.

Анатолий Борисович хмыкнул и, наконец, повернулся ко мне. На его лице было написано все то же выражение скепсиса, смешанного с легким раздражением.

— Молодежь… — проворчал он, качая головой. — Совсем обленилась. Документацию читать не хочет. Все им на блюдечке подавай, да еще и разжевывай. Раньше мы, бывало, месяцами сидели над какими-нибудь логами с самописцев, пытались хоть что-то понять, а теперь…

Он не договорил, махнул рукой и снова уставился в свой монитор, как будто собирался продолжить прерванное священнодействие. Я уже было подумал, что разговор на этом и закончится, но потом он, видимо, немного смягчился — или просто решил блеснуть своей эрудицией перед «молодым теоретиком».

— Ладно, — сказал он, не отрываясь от экрана, где продолжали мелькать загадочные строки. — Слушай меня, раз уж сам догадаться не можешь. Эфир этот ваш… ну, это, грубо говоря, такая штука, из которой тут, по мнению некоторых наших… особо продвинутых теоретиков… все состоит. Вроде как первоматерия, понимаешь? Или не понимаешь? Ну, неважно. Главное, что она, эта «первоматерия», иногда «напрягается». Вот эту «напряженность» датчики и меряют. В «условных единицах», естественно, потому что никто толком не знает, в чем ее еще можно измерять.

Он сделал паузу, как бы давая мне время переварить эту «простую» информацию. Я молчал, пытаясь уложить в голове концепцию «первоматерии, которая напрягается». Звучало это, мягко говоря, не очень научно.

— А «проколы подпространства»? — осторожно спросил я, боясь спугнуть его внезапное желание делиться знаниями.

— А проколы — это, считай, дырки в этом самом эфире, — продолжал Анатолий Борисович тем же тоном, каким обычно рассказывают детям сказки про Бабу-Ягу. — Бывают такие… ну, как бы это сказать… локальные нарушения его целостности. Как будто кто-то иголкой ткнул в пузырь. Вот эти «дырки» и есть «проколы». Иногда они маленькие, микроскопические, а иногда — ого-го какие! Но это уже не твоя забота. Твои данные, скорее всего, как раз по этим «микропроколам». Их частоту, значит, и фиксируют. Сколько раз в секунду этот эфир «продырявился» в данном конкретном месте. Понял что-нибудь? Или все равно темный лес?

Я кивнул, хотя «темный лес» в моей голове, кажется, стал еще гуще. Информация, которую он мне дал, была крайне скудной и какой-то… метафорической. «Дырки в эфире», «первоматерия, которая напрягается»… Это больше походило на объяснение для ребенка, чем на научное определение. Но при этом я уловил в его голосе еще одну важную нотку — нотку застарелого, глубоко укоренившегося скепсиса по поводу точности всех этих измерений и, возможно, по поводу самих этих концепций. Он говорил об этом так, как будто пересказывал чьи-то чужие, не слишком убедительные для него самого теории.

— В общем, Алексей, — подытожил Анатолий Борисович, снова поворачиваясь к своей клавиатуре, — не забивай себе голову всякой метафизикой. Твое дело — цифры анализировать. А что там за этими цифрами стоит — это пусть теоретики наши разбираются. У них на это времени много. А у нас — работа.

И он снова погрузился в свой загадочный код, давая понять, что аудиенция окончена.

Я поблагодарил его и вернулся на свое место. Информации было мало, очень мало. Но кое-что я все-таки понял. Во-первых, терминология здесь действительно была… специфической. И, во-вторых, похоже, даже внутри НИИ НАЧЯ не было единого мнения по поводу природы изучаемых явлений. По крайней мере, «старая гвардия» в лице Анатолия Борисовича явно относилась ко всем этим «эфирам» и «проколам» с изрядной долей иронии.

Это делало мою задачу еще сложнее, но и… еще интереснее.

Нужно было искать другие источники информации. Или пытаться понять все самому, на основе тех обрывочных сведений, которые удалось получить.