Жена двух драконов

Глава 6 Соперницы

Солнечный свет, преломленный в ледяных стенах, заливал покои холодным сиянием. Венетия сидела за низким столиком, пытаясь проглотить хотя бы кусочек засахаренного инжира, но горло сжималось от напряжения. Прошедшая ночь казалась бесконечной, и теперь, при ярком утреннем свете, реальность нового положения давила с удвоенной силой. Каждая деталь роскоши — от сияющего пола до тончайшего фарфора — напоминала: она пленница в позолоченной клетке.

Внезапно дверь распахнулась без стука, с таким грохотом, что девушка вздрогнула и едва не уронила хрустальный бокал с гранатовым соком.

На пороге стояла незнакомка — воплощение яркой, почти кричащей красоты, столь контрастной холодной строгости Гекубы. Волосы цвета воронова крыла были заплетены в сложную, слегка небрежную прическу, из которой выбивались упрямые пряди. Платье из алого шелка, расшитое золотом, с глубоким декольте и тонкой талией, казалось слишком вызывающим. Темные, блестящие, как агат, глаза с насмешкой скользнули по Венетии с ног до головы, а на губах застыла ядовитая, кривая ухмылка.

— А вот и наша новая надежда! — голос прозвучал громко и резко, нарушив утреннюю тишину.

Гостья вошла в комнату как полноправная хозяйка, скользнув взглядом по нетронутым яствам.

— Что, голубка, кусок в горло не лезет? Переволновалась? Или наша скромная пища не по вкусу провинциальной знати?

Венетия онемела, не в силах найти слов, и лишь сильнее вцепилась пальцами в край стола, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Женщина медленно обошла ее кругом, изучая так пристально, что хозяйка покоев вновь почувствовала себя обнаженной, как в ту ужасную ночь перед послами.

— Ну что ж… Свеженькая. Молоденькая. — Слова прозвучали с презрением, словно перечисление недостатков. — Наш повелитель, видимо, решил, что третья попытка — с новым материалом — будет удачней. Надеюсь, в тебе хватит того самого… огня, — она цинично улыбнулась, — чтобы наконец-то согреть его ложе.

Женщина остановилась напротив, и Венетию окутал запах тяжелых дурманящих духов, смешанный с металлическим холодом.

— Меня зовут Элкмена. Я — вторая жена нашего господина. А ты… — последовала театральная пауза, — та самая выскочка из Трегора, ради которой устроили весь этот переполох. Мило.

Вторая жена наклонилась ближе, и в ее глазах блеснула чистейшая, немотивированная ненависть.

— Позволь дать тебе совет, девочка. Не зазнавайся. Ты здесь не первая и, возможно, не последняя. Не стоит строить иллюзий. Твое место — где-то там, в очереди. Если вообще в ней останешься.

С этими словами она резко выпрямилась, развернулась на каблуках, и алое платье взметнулось, как вспышка пламени. Не проронив больше ни звука, Элкмена вышла, оставив дверь распахнутой. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком сердца Венетии, а в воздухе витал терпкий шлейф незваной гостьи.

Девушка сидела не двигаясь, сжимая дрожащие кулаки. Слова, полные яда и зависти, вонзились острее ножа. Стало ясно одно: ее появление — желанное для повелителя и Гекубы — для других стало объявлением войны. И первая атака только что состоялась.

Тишина была густой и липкой, как смола. Венетия замерла за столом, не в силах пошевелиться: ядовитые фразы жгли изнутри, смешиваясь с голодом от несъеденного завтрака. Воздух сгустился, пропитанный угрозой. Она смотрела на распахнутую дверь, ожидая, что оттуда хлынет что-то еще более страшное.

И проем снова потемнел. Но на этот раз гостья появилась бесшумно, почти робко. Движение было настолько мягким, что Венетия заметила новую фигуру лишь тогда, когда та уже оказалась в комнате.

Женщина была воплощением иного начала. Если Элкмена — это крик, то она — тихая, размеренная мелодия. Платье глубокого сливового оттенка, скроенное со строгой элегантностью, было сшито из дорогого матового бархата без единой блестящей нити. Светло-каштановые волосы с проседью у висков убраны в идеальную гладкую прическу, которую венчала лишь одна золотая шпилька с жемчужиной. Лицо, тронутое возрастом, сохраняло следы былой утонченной красоты, а в серых глазах читалась глубокая, неспешная мудрость.

— Прошу прощения за вторжение, — голос был тихим, бархатистым; он не резал слух, а обволакивал, как теплый плед. — Дверь была открыта… Я — Латона.

Она сделала несколько бесшумных шагов по ковру. Венетия инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая новой атаки, но Латона лишь мягко улыбнулась, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.

— Я видела, как отсюда выходила Элкмена, — продолжила гостья, бросив на дверь взгляд с легким, почти материнским упреком. — И, боюсь, могу предположить, в каком она была расположении духа. Не обращай внимания, дитя мое. Она… порывиста. Ревность — плохой советчик, а ее сердце переполнено ею.

Женщина подошла ближе, и Венетия уловила тонкий аромат сушеной лаванды и старого пергамента, который казался невероятно успокаивающим после тяжелых духов Элкмены.

— Позволь мне извиниться за нее, — Латона склонила голову, и жест этот был исполнен такого искреннего достоинства, что дочь мэра растерялась. — Принять все это, — широкий жест охватил и комнату, и всю невероятную ситуацию, — непросто. А столкнуться с такой грубостью с самого утра… Это неправильно.

Следом за Латоной вошли две служанки, неся большой поднос из темного дерева и серебряный поднос с изысканным сервизом и пирожными, такими воздушными, что они казались сделанными из облаков и лепестков роз.

— Я подумала, нам стоит познакомиться в спокойной обстановке, — сказала Латона, пока прислуга расставляла приборы. — И немного побеседовать по-женски. Иногда в этом месте не хватает именно простого человеческого тепла.

Латона опустилась в кресло напротив с плавной, естественной грацией. Она не суетилась, не требовала внимания, просто присутствовала — спокойная, как глубокое озеро в безветренный день.

— Эта комната тебе к лицу, — заметила гостья, окидывая взглядом стены. — Светлый камень подчеркивает твою свежесть. У Элкмены, например, покои в багровых и золотых тонах. Интерьер многое говорит о человеке, не находишь?

Она отпила из фарфоровой чашки, и глаза вновь встретились со взглядом хозяйки. В них не читалось ни оценки, ни насмешки — лишь доброжелательное любопытство.

— Должна признаться, я рада тебе. После долгих лет одних и тех же лиц приятно видеть кого-то нового. Особенно ту, в ком чувствуется рассудок и тихая сила. В этом месте такие качества на вес золота. И поверь, — голос стал чуть тише, доверительнее, — тебе понадобятся и то, и другое. Но не бойся. Ты не одна.

Латона сделала паузу, взгляд ее стал задумчивым. Венетия, все еще ошеломленная контрастом между ядовитым визитом Элкмены и этой мягкостью, набралась смелости. Она хотела хоть немного разобраться в том, что происходило вокруг нее. Задав несколько вопросов о дворце и его устройстве, она решила перейти к самому интересному и тихо спросила:

— А разве… разве не должно быть мира между братьями? После того, как все решено?

Первая жена мягко улыбнулась, словно отвечая на наивный вопрос ребенка.

— Мир, дитя мое, — произнесла она, опуская чашку на блюдце, — это иллюзия, которую могут позволить себе слабые. Наша реальность держится на силе. Только на силе.

Она откинулась в кресле, продолжая лекцию:

— Наш супруг, Випсаний, — великий повелитель. Но он не единственный, кто носит титул дракона. У его отца было много сыновей от разных матерей. И когда старый владыка почувствовал, что угасает, началась Война Крыльев.

— Война Крыльев? — переспросила Венетия, представляя ужасающую картину сражающихся в небе гигантов.

— Это не просто битва за трон, — продолжала Латона, понизив голос. — Это кровавая жатва, заведенная испокон веков. Братья восстают друг на друга. Идеал заключается в том, чтобы победил сильнейший. Единственный. Тот, кто примет наследие отца в одиночку. Остальные… — она сделала многозначительную паузу, глядя прямо в глаза собеседнице, — должны быть устранены. Такова цена верховной власти.

— Устранены? — прошептала Венетия, чувствуя, как холодная дрожь бежит по спине. — Но… это же братья…

— Братство ничего не значит, когда на кону стоит власть над миром, — безжалостно парировала гостья. — Но наш Випсаний… — она покачала головой, и во взгляде мелькнула сложная смесь восхищения и сожаления. — Он победил. О да, он был сильнейшим. Но оказался мягок. Он не добил всех. Братья выжили и теперь правят в соседних городах-государствах.

Венетия молчала, пытаясь осмыслить услышанное. Выходило, что сам повелитель, приютивший ее, уязвим.

— Но… если они правят своими городами, значит, все успокоилось? — робко предположила она.

Латона горько усмехнулась.

— О, милое дитя. Нет. Это не успокоение. Это затишье перед бурей. Один неверный шаг, одна проявленная слабость — и братья снова поднимут крылья. Они не смирились. А их матери… — женщина наклонилась ближе, переходя на шепот, — они никогда не простят Гекубе и Випсанию эту победу. Они лелеют свою месть, как драгоценность. И ничего не забывают.

— Их матери? — переспросила Венетия, чувствуя, как паутина интриг сгущается вокруг.

— Да. Женщины, бывшие женами старого повелителя. Те, чьи сыновья проиграли. И поверь мне, — Латона посмотрела с внезапной серьезностью, — материнская ярость, помноженная на власть, — самая разрушительная сила в этом дворце. Куда страшнее, чем простая ревность такой, как Элкмена.

Венетия вжалась в спинку кресла, подавленная тяжестью открывшейся картины. Она уже почти смирилась с мыслью о том, чтобы стать женой всемогущего владыки, а оказалось, что он живет в осажденной крепости, окруженный врагами, и трон его висит на волоске.

— Вот такая она, наша жизнь в Сердце Горы, — тихо заключила Латона, следя за реакцией. — Мы живем на вершине, но эта вершина — самая опасная точка в мире. Помни об этом.

Тяжелая пауза повисла в воздухе. Венетия сидела, сжимая холодные пальцы, пытаясь переварить услышанное. Латона наблюдала за ней с видом сочувствующего мудреца.

— Боюсь, я напугала тебя, — наконец мягко произнесла она, и голос вновь обрел медовые, успокаивающие нотки. — Но незнание в этих стенах — куда большая опасность. Лучше знать врагов в лицо.

Она сделала глоток остывшего чая, взгляд стал отрешенным.

— Ты уже познакомилась с Гекубой, матерью нашего повелителя. Сильная женщина. Железная. Именно она выковала из Випсания того, кем он стал. Без нее… — легкое движение плеч показало, что исход мог быть иным. — Но запомни, Венетия: ее цель едина и неизменна. Наследник. Здоровый, сильный мальчик, который продолжит династию. Ты для нее — самый многообещающий сосуд. Не более того. Не ищи в ее глазах материнской нежности или простой человеческой симпатии. Их там нет. Только расчет.

Венетия молча кивнула, вспомнив ледяные глаза свекрови и ее безжалостную прямоту. Слова ложились на подготовленную почву.

— А что касается Элкмены… — Латона снисходительно взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Не трать на нее силы. Она — вспышка пороха: яркая, громкая, но быстро сгорающая. Ее ревность примитивна и понятна. Она боится, что ты отнимешь внимание повелителя. Мысли этой женщины не идут дальше шелка на платье и места за столом. Настоящие опасности, — голос вновь понизился, став серьезным, — скрыты куда глубже. Они молчаливы. Терпеливы. Они носят траур по своим побежденным сыновьям и ждут любого нашего промаха.

Гостья подалась вперед, и ее шепот стал едва слышным, заставляя невольно потянуться навстречу.

— Здесь, в этих стенах, нельзя доверять никому. Ни блеску золота, ни сладким речам. Верь только фактам. И помни: я говорю это не как соперница, а как женщина, которая много лет назад оказалась на твоем месте. Так же одинока, так же напугана. Мне бы очень хотелось, чтобы тогда нашелся кто-то, кто протянул руку помощи. Кто предостерег бы от ошибок, которые совершила я.

Латона откинулась на спинку кресла, и на лице снова появилась мягкая, почти грустная улыбка.

— Я не прошу доверять мне слепо. Приглядывайся. Думай. Но знай: моя дверь для тебя всегда открыта. В этом змеином клубке важно знать, что есть хотя бы одно лицо, которое смотрит на тебя без ненависти.

Латона умолкла, и в комнате воцарилась тишина — но теперь иная, насыщенная тяжестью сказанного и многозначительностью недосказанного. Венетия смотрела на гостью, и в душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны — жгучее желание поверить этому мудрому голосу в океане враждебности. С другой — смутная, едва родившаяся тревога, что яд может быть разлит не только в кричащих алых кубках, но и в изящных фарфоровых чашках.

Старшая жена поднялась с кресла с тем же беззвучным изяществом, с каким вошла.

— Мне пора, — произнесла она, и голос снова зазвучал как мягкий шелест шелка. — Но помни: все мои слова исходили лишь из желания уберечь тебя. Отдохни, освойся. И, пожалуйста, знай, что ты не одна.

Она ласково улыбнулась, кивнула и вышла, оставив после себя тонкий шлейф лаванды и ощущение призрачного утешения.

Едва дверь закрылась, Венетия осталась одна, уставившись в остывший чай. Первой реакцией было огромное, почти физическое облегчение. После ледяного приема Гекубы и ядовитого наскока Элкмены доброжелательность Латоны казалась живительным родником в пустыне. «Она понимает, — лихорадочно думала девушка. — Она была на моем месте. Она видит во мне человека, а не просто сосуд».

Но стоило волне признательности схлынуть, как из глубины поднялись холодные, неуютные мысли. Венетия перебирала в памяти слова гостьи. Та искусно нарисовала картину угроз: братья-соперники, мстительные матери, бездушная свекровь, глупая вторая жена. И на этом фоне сама Латона представала единственным светлым пятном, той, кто говорил «правду».

— Но почему? — тихо прошептала Венетия, подходя к огромному зеркалу. — Почему она так добра ко мне? Что ей нужно?

Из зазеркалья смотрела бледная девушка в дорогом платье, с глазами, полными смятения. Латона советовала никому не доверять. Но разве ее собственные речи не были попыткой вызвать доверие? Она предостерегала от Гекубы, но разве мать дракона с самого начала не обозначила роль невестки честно, не притворяясь подругой?

— Она сказала, что у меня есть рассудок, — прошептала пленница своему отражению. — Значит, я должна его использовать. Латона указала на всех врагов, назвав и Элкмену, и Гекубу, и даже далеких матерей. Но… а сама-то она кто?

Венетия медленно обошла комнату, пальцы нервно скользили по инкрустированному столику, по холодному камню стен. Латона втиралась в доверие, играя на одиночестве и страхе. Она не требовала ничего прямо, лишь сеяла семена недоверия к другим и благодарности к себе.

— Я для всех здесь пешка, — с горьким прозрением осознала девушка, останавливаясь у окна над бездной. — Для Гекубы — пешка в династической игре. Для Элкмены — фигура, которую нужно сбросить с доски. А для Латоны… — она закрыла глаза, — я инструмент в ее собственной, тихой партии. Орудие, которое она пытается настроить против остальных.

Венетия ощущала себя не просто разменной монетой, а полем битвы, на котором уже разворачивалось невидимое сражение. И самое ужасное — у нее не было союзников. Никого. Только маски, скрывающие истинные лица. Даже та, что прикинулась доброй, преследовала свои цели.

Венетия сжала кулаки, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы — на этот раз не от страха или обиды, а от полного, оглушающего одиночества. Она оказалась в центре лабиринта, где все стены были зеркалами, отражающими ложь, и не имела ни путеводной нити, ни меча для защиты.

— Я одна, — прошептала она в холодное стекло, за которым клубились облака. — Совершенно одна.

И в этой леденящей душу тишине единственным утешением снова стала маленькая, шершавая ракушка, зажатая в ладони. Крошечный осколок мира, где все было просто, понятно и по-настоящему.