"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14

Глава 1

Боль пришла раньше, чем сознание.

Она просачивалась сквозь темноту медленно, настойчиво — как вода, которая всегда находит трещину в камне. Сначала далёкая, приглушённая, будто из-за толстой стены. Потом ближе. Острее. Настоящая.

Левое плечо горело — глубоко, пульсируя жаром с привкусом воспаления. Бедро ныло тупо и ровно. Рёбра отзывались на каждый вдох так, словно между ними вбивали тонкие раскалённые гвозди.

Пит Мелларк открыл глаза.

Белый свет ударил по сетчатке почти физически. Он зажмурился, попытался поднять руку — и не смог. Запястья были зафиксированы. Лодыжки тоже. Мягкие ремни не врезались в кожу, но держали надёжно, без люфта — будто о нём заботились так же тщательно, как о лабораторной пробирке.

Он снова открыл глаза — осторожнее, давая зрачкам время привыкнуть.

Комната была белой целиком. Стены, потолок, пол — один и тот же стерильный оттенок, без теней, без углов, без стыков. Свет исходил будто отовсюду и ниоткуда сразу, лишая пространство глубины. Невозможно было понять, где источник, невозможно — оценить размеры. Комната казалась одновременно бесконечной и тесной до удушья: ловушка для восприятия.

Сенсорная депривация, подумал он спокойно. Первый этап — лишить ощущения времени и пространства.

Он лежал на металлическом столе — холодном, гладком, с небольшим наклоном. В сгибе левой руки темнел след от иглы. Температура в комнате была чуть ниже комфортной — ровно настолько, чтобы тело всё время помнило о себе.

Тишина здесь была не отсутствием звука, а давлением. В ней отчётливо слышались удары сердца, дыхание, глухой шум крови в ушах. Глазу не за что было зацепиться: ни трещины, ни пятна, ни изъяна. Лишённый внешних опор, разум начинал пожирать сам себя — вытаскивать наружу то, что лучше бы оставалось в тени.

Пит закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

Вдох — на четыре счёта. Пауза. Выдох.

Он не знал, где этому научился. Но тело подчинялось — так же, как подчинялось многому другому, чему Пит Мелларк, пекарь из Двенадцатого, никогда не учился.

Воспоминания о последних днях приходили обрывками.

Капитолий. Ночные улицы, залитые неоном. Ищейки — волна за волной. Миротворцы — отряд за отрядом. Он убивал не из ярости и не из азарта. Просто потому, что иначе было нельзя. Потому что где-то далеко, в Тринадцатом, ждала Китнисс.

Он помнил, как двигался той ночью. Не как испуганный мальчишка, а как что-то собранное, экономное, лишённое сомнений. Каждое движение имело смысл. Каждый выстрел — цель. Миротворцы в белой броне перестали быть людьми и стали препятствиями. Когда закончились патроны, он взял нож. Когда сломался нож — работал руками.

В конце — заброшенное здание. Он ввалился внутрь, потому что больше не мог бежать. Их было слишком много.

— Не стрелять! Он нужен живым!

Наручники. Чужой голос:

— Президент Сноу хочет закончить ваш разговор лично.

Значит, Сноу. Для него был важен тот разговор — через экран, «онлайн», как это называли капитолийцы. Сноу задавал вопросы: кто он такой и откуда у простого парня эти навыки. Ответов он так и не получил — и, выходит, не собирался отпускать без них.

Они не дали ему умереть. Значит, он был им нужен.

И раз уж делать больше было нечего, оставалось думать.

Пит закрыл глаза и потянулся к той второй памяти, которая жила в нём рядом с пекарней и Китнисс. Память о другой жизни. О другом мире. О человеке по имени Джон Уик.

Образы приходили фрагментами. Дом. Женщина, которую он любил. Потеря — острая, невыносимая. И то, что последовало за ней: руки, которые знали, как убивать, прежде чем сознание успевало дать команду; инстинкты, отточенные годами.

Пит так и не понял, как это стало возможным. Он помнил свою жизнь — пекарню, семью, школу, Китнисс — с той же ясностью, с какой помнил жизнь Уика. Теплоту муки на ладонях. Тяжесть свежего каравая. Редкую мягкость в глазах матери.

Но поверх этого, как чернила на чистом холсте, ложились другие ощущения: холод стали в руке, шероховатость рукояти пистолета, запах дождя на асфальте Нью-Йорка. Это была не просто информация — это была чужая жизнь, проросшая сквозь его собственную, как сорняк, который не вырвать, не повредив корни.

Две памяти в одном теле. Как это работало — он не понимал. Но понимание было роскошью, которую сейчас нельзя себе позволить.

Звук был едва слышен для обычного уха, но в такой тишине показался оглушительным: шипение пневматики, щелчок. В белой стене открылась дверь.

Пит не стал открывать глаза сразу — притворился, что всё ещё без сознания.

Шаги были мягкими, уверенными. Один человек. Запах антисептика и дорогого одеколона.

— Мистер Мелларк, — произнёс спокойный, интеллигентный голос. — Я знаю, что вы очнулись. Ваше дыхание изменилось три минуты назад.

Пит открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти — аккуратный, на первый взгляд неопасный, с внимательными глазами. Белый халат поверх дорогого серого костюма. Ни оружия, ни охраны — но его присутствие тревожило сильнее, чем отряд миротворцев.

— Можете звать меня просто доктором. Я буду заниматься вашей… реабилитацией.

— Где я?

— В учреждении для особых случаев. А вы, мистер Мелларк, — крайне особый случай. Проникновение в президентскую резиденцию. Разговор с президентом. И то, что вы устроили на улицах Капитолия… такого не делал никто.

Доктор подошёл к пульту, слившемуся со стеной. На экране появились кадры — записи с камер. Пит увидел себя со стороны: как он двигается, как убивает.

— Видите эти движения? Это не «инстинкт». Это годы и годы тренировок. Мышечная память, доведённая до автоматизма. — Доктор повернулся к нему. — Ваш мозг показывает интересные рисунки активности. Как будто в нём существуют два набора воспоминаний.

У Пита неприятно сжалось под рёбрами.

— Я — Пит Мелларк. Парень из Двенадцатого.

— Это часть правды. Но не вся. — Доктор наклонился ближе. — Президент Сноу хочет знать остальное. И мы узнаем.

Пит безразлично посмотрел в потолок.

— У нас есть методы, — продолжил доктор мягко, будто говорил о лечении. — Можно добраться до самых глубоких слоёв памяти. До того, что человек прячет даже от самого себя.

Пит знал это слово. Хайджекинг.

— Вы не сломаете меня.

Доктор улыбнулся снисходительно.

— Мы не собираемся вас ломать. Мы собираемся вас понять. А потом — сделать полезным.

Он остановился у двери.

— Отдыхайте, мистер Мелларк. Завтра начнём.

Дверь закрылась и снова стала частью стены. Пит остался один со своими мыслями — и с вопросом, который не отпускал.

Чего они хотят?

Понять его — да. Два набора памяти в одном теле — их хлеб. Если они доберутся до «Уика», если вытянут ту часть, которая умеет выживать…

Китнисс.

Мысль о ней пришла внезапно, как удар под дых. Где она сейчас? Знает ли, что его схватили? Он вспомнил их последний разговор: она не хотела его отпускать, называла это безумием. Но он пошёл, потому что тогда другого выхода не было. А потом остался — потому что Сноу должен был умереть.

Он почти успел. Так ему казалось. Добрался до бункера — и мог бы убить Сноу, если бы тот не прятался где-то ещё, за чужими спинами.

Они не получат её, подумал Пит. Что бы они ни делали.

Доктор вернулся на следующий день с санитарами и оборудованием: штативы, провода, шлем с электродами.

— Ассоциативное картирование, — объяснил он. — Я буду показывать вам изображения, а приборы — фиксировать реакцию.

Игла вошла в вену. Холод расползся по руке, за ним пришло тепло, затем туман в голове. Шлем опустился на виски.

— Смотрите на экран. И постарайтесь не сопротивляться.

Первое изображение — пекарня. Тепло. Безопасность. Дом.

— Положительная ассоциация, — донёсся голос доктора откуда-то издалека. — Базовая.

Второе — арена. Рог Изобилия. Тела вокруг. Адреналин, страх — и что-то ещё, холодное, сосредоточенное, не принадлежащее Питу Мелларку.

— Интересно. Двойная реакция.

Третье — Китнисс.

Её лицо заполнило экран. Сердце Пита забилось чаще. Любовь — такая очевидная, что её не спрятать.

— Очень сильная связь.

Картинка сменилась.

Та же Китнисс — и боль. Разряд через электроды, короткий, резкий. Пит вскрикнул, дёрнулся в ремнях.

— Вы должны понять, мистер Мелларк, — доктор поправил манжету безупречного серого костюма, — мы не просто мучаем вас. Мы делаем тонкую хирургию сознания. Ваш разум — запутанный клубок нитей, и некоторые явно принадлежат не вам. Президент Сноу крайне заинтригован тем, как пекарь освоил тактику городского боя, которой позавидовали бы лучшие инструкторы Капитолия.

Снова изображение. Снова разряд. Китнисс на арене. Китнисс на интервью. И каждый раз — боль.

— Классическое условное формирование, — продолжал доктор. — Мы связываем образ мисс Эвердин с негативными ощущениями. Со временем мозг начнёт избегать мыслей о ней.

Пит пытался держаться за настоящее. Не за постановочные кадры, а за то, что было живым — её голос, её запах, тяжесть её руки в его ладони. Но наркотики размывали границу между реальным и навязанным.

И где-то на краю сознания что-то шевельнулось.

После сессии доктор изучал данные с нескрываемой растерянностью.

— Во время процедуры произошла аномалия, — произнёс он. — Ваш мозг показал то, чего не должно быть. Области, которые обычно спят, включились и оставались активными. Как будто что-то проснулось.

— Может, я просто упрямее, чем вы рассчитывали, — хрипло бросил Пит.

— Нет. Это другое. — Доктор убрал планшет. — Завтра продолжим. С увеличенной дозой.

Когда он ушёл, Пит сделал то, что умел лучше всего: провёл инвентаризацию.

Китнисс. Кто она для меня?

Ответ пришёл сразу: любовь. Причина выжить и жить дальше. Они не смогли это перекроить — пока.

Он закрыл глаза и потянулся к той второй части себя — не к картинкам, а к присутствию, тёмному и спокойному, в глубине.

Ты здесь?

Ответ пришёл не словами, а ощущением — образом. Крепость на скале, омываемая волнами. Стены стояли, но по ним уже шли трещины.

Не всё удержать, говорил образ. Периферию — лица, имена, мелкие подробности — они отнимут. Но ядро можно закрыть. Чувства к ней. Навык выживания. Если сделать правильный выбор.

Пит понял. Ему предстояло выбрать — жестоко и сознательно. Отдать часть себя, чтобы сохранить главное.

Он начал сортировать воспоминания.

Китнисс — в центр. Первая встреча в школе. Хлеб, который связал их навсегда. Признание перед всем Панемом. Поцелуй на арене — того момента он сам не помнил: тогда он был в отключке, но потом видел запись десятки раз. Её слова: «Ты нужен мне» — не «удобен», не «полезен». Нужен.

Это — главное.

Остальное — детство, мелочи, лица на улицах Двенадцатого — он отодвигал к краю. Туда, где это можно потерять. Каждое отпущенное воспоминание отрывалось с мясом, но он знал: защитить всё нельзя.

Вторая сессия была хуже.

Доза — больше: туман гуще, сопротивление слабее. Разряды — сильнее и длиннее. И изображения — уже не просто кадры, а откровенная, грязная работа.

Китнисс целует Гейла.

Китнисс смотрит с ненавистью.

Китнисс говорит: «Ты никогда мне не был нужен».

Пит знал, что это подделка. Но под препаратами знание не спасало: образы впивались в мозг и оставались там, как занозы.

— Прогресс, — удовлетворённо говорил доктор. — Сопротивление снижается.

Пит искал опору не в картинках — в ощущениях. В том, что не подделать до конца. Тепло её ладони. Тон её голоса, когда она сказала те слова. Молчание между ними — настоящее, не сыгранное.

После сессии он провалился куда-то глубоко — не сон и не беспамятство. Падение сквозь слои боли и страха, вниз, туда, где свет не достаёт дна.

Он очнулся в пекарне.

Знакомые стены пошли трещинами. Печи горели неровно. За окнами — белый свет, разъедающий тени. Хайджекинг проник и сюда.

Уик стоял у разбитого окна. Чёрный костюм помят, лицо измождённое.

— Они бьют по связям, — сказал он, не оборачиваясь. — По воспоминаниям о ней. И обо мне. Мы — один разум, две конфигурации. Они пытаются перезаписать тебя, но натыкаются на меня. Их это сбивает.

Белый свет за окном стал ярче. Трещина пробежала по полу.

— Я не удержу всё, — напряжённо продолжил он. — Периферию заберут. Но ядро — прикрою.

— А ты?

— Уйду глубже, чем они могут достать. Когда понадобится — позови. — Он повернулся к Питу. — Когда они покажут что-то о Китнисс, не упирайся лбом в стену. Уходи вниз. Ищи то, что они не умеют искажать. Не картинки — чувства.

Пол под ногами провалился. Пит падал вверх — к белому свету процедурной.

Он открыл глаза. Доктор склонился над приборами.

— Это невозможно, — говорил он кому-то. — Сопротивление не падает. Оно стабилизировалось. Как будто внутри что-то перестроилось. Нужно больше данных, подобрать пропорции… и не угробить его раньше времени.

Пит слушал и чувствовал странное, холодное удовлетворение. Битва только начиналась, но первый раунд был не за ними.

Сессии шли день за днём. Дозы росли, разряды становились сильнее. Они пробовали разные подходы: изображения, звуки, запахи. Искажённый голос Китнисс. Её лицо, смешанное с чем-то отвратительным.

Каждый раз Пит терял что-то.

Мать — остался факт, но пропала связь. Отец — лицо расплывалось, становилось чужим. Братья — он знал, что они были, но детали уходили, как вода сквозь пальцы.

Каждая потеря оставляла дыру в ткани личности. Но центр держался. Китнисс оставалась чёткой, яркой.

Пит научился уходить от навязанной боли. Не бороться напрямую — проваливаться глубже, туда, где разряд становился далёким эхом. Там он находил её — не экранную, а настоящую. Моменты, которые принадлежали только им.

Однажды доктор вошёл в сопровождении людей в военной форме. Голос звучал напряжённее обычного.

— Повстанцы активизировались. Тринадцатый наступает. Президент Сноу требует результатов быстрее. Мы переходим к следующей фазе: не просто стирание — замещение. Наша задача — превратить любовь в ненависть.

Военный держал шприц с жидкостью странного цвета. Игла вошла в вену. Мир поплыл.

Пит снова оказался в руинах пекарни. Уик ждал его — едва различимый силуэт в белом свете.

— Новый препарат, — сказал он. — Они хотят подменить чувства.

— Знаю.

— Что будем делать?

— Выбирать, как раньше. Что сохранить, а что отдать.

— Я уже столько отдал.

— Придётся отдать ещё.

Пит оглядел руины.

— Прикрой её. Прикрой то, что нужно, чтобы вернуться. Остальное я отстрою. Если выживу.

Свет вспыхнул. Пит почувствовал, как что-то внутри рвётся.

Воспоминания о матери и отце — голоса, прикосновения — исчезли окончательно. Остался сухой факт существования. Даже имена ушли. Воспоминания о братьях — смех, ссоры — тоже потянулись в белую пустоту.

Боль была не телесной. Это была пустота в голове — там, где ещё недавно жили голоса и тепло.

Пит очнулся. Доктор изучал данные со странным выражением — смесь разочарования и профессионального любопытства.

— Вы потеряли значительную часть периферийных воспоминаний, — произнёс он наконец. — Семейные связи, детские впечатления — стёрты. Но центральная связь с мисс Эвердин не только сохранилась. Она усилилась. Как будто вы сожгли всё вокруг, чтобы оставить её одной-единственной.

Пит молчал.

— Так не бывает. Препарат воздействует на связи одинаково. Нельзя выбирать.

Можно, подумал Пит. Но не сказал.

— Президент будет разочарован.

— Посмотрим, — спокойно заметил доктор. — У нас ещё есть время.

Дверь закрылась.

Пит прошёлся по остаткам памяти. Пекарня — руки помнили движения, но чувство ушло. Двенадцатый — карта без ощущения дома. Он знал, что должен испытывать горе, но вместо него была холодная пустота человека, который научился отсекать лишнее, чтобы выжить.

Но Китнисс оставалась. Чёткая. Живая. Настоящая. Серые глаза. Тёмные волосы. Её голос. Пока она была там — они не победили.

Сессии продолжались. Пару раз он просто отключался в процессе, и его оставляли в покое на несколько дней — чтобы тело не развалилось раньше времени.

Доктор пробовал новые препараты, новые приёмы. Видео Китнисс с повстанцами. Голос диктора: «Она предала тебя. Она никогда тебя не любила».

Пит уходил глубже.

Он находил её — не подменённую, не исковерканную. Представлял, как строит крепость внутри собственного сознания. Каждое воспоминание о Китнисс — её смех у воды, запах хвои от куртки, решительный блеск глаз — становилось кирпичом. Он замуровывал их в самом нижнем слое памяти, оставляя снаружи пустые оболочки: даты, имена, сухие факты. Он строил лабиринт, в котором препараты будут бродить, пока не устанут.

Однажды доктор пришёл без оборудования.

— Вы самый интересный случай за всю мою карьеру, — сказал он. — Мы ввели достаточно препаратов, чтобы стереть память десятку людей. А вы всё равно помните её. Любите. Хотите вернуться.

— Да.

— Почему?

— Потому что она — единственное, что ещё имеет значение. Единственное, у чего оно осталось.

Доктор помолчал.

— Вы потеряли воспоминания о семье. О доме. По всем показателям вы должны быть сломлены. Но держитесь за одного человека — и вам хватает.

— Вы не поймёте.

— Возможно. — Доктор отвёл взгляд. — Но война идёт. А пока она идёт — вы будете здесь.

Он ушёл.

Пит остался в белой тишине. Он думал о Китнисс — о том, как странно и страшно стало понимать: чтобы выжить, ему нужна одна мысль, одна эмоция. И ею была она. Будущее, которого могло не быть — но которое он всё равно держал.

Он не знал, выберется ли отсюда. Не знал, каким станет, если выберется. Но знал: пока он помнит — они не победили.

Пит закрыл глаза и потянулся туда, где ждал Уик.

Снаружи что-то происходит, пришло ощущение. Война. Повстанцы давят.

Он не знал, откуда это знание. Может, обрывки разговоров охраны. Может, напряжение доктора. А может — глубже.

Они придут за нами?

Ответ был не словами, а образом: дверь, распахивающаяся в темноту. Фигуры с оружием.

Может быть.

Пит открыл глаза. Белая комната была прежней — стены, потолок, ремни, металлический стол.

Но он изменился.

Пит Мелларк, который вошёл сюда мальчишкой с домом, семьёй, лицами и голосами, исчез. На его месте был тот, кто потерял почти всё, но удержал главное. Тот, кто знает цену каждому воспоминанию — потому что платил за них болью.

Где-то за стенами шла война. Дистрикты поднимались против Капитолия. Китнисс — его Китнисс — боролась. И он будет бороться тоже.

Каждая сессия, которую он переживал, была маленькой победой. Каждое воспоминание о ней — актом сопротивления.

Они хотели сделать из него оружие против тех, кого он любит. Он не даст им этой радости.

Я вернусь к тебе, подумал Пит. Обещаю.

И где-то в глубине — там, куда боль не добирается, — горел огонь, ждущий своего часа.

Глава 2

Успокоительное превратило мир в вязкий туман, но мыслей не выключило — только замедлило. Они ходили по кругу и неизменно возвращались к одному: к его лицу на экране.

Китнисс лежала в своей комнате, глядя в серый потолок Тринадцатого. Комната была маленькой и безликой, как всё здесь, под землёй. Узкая кровать, металлический шкаф, лампа с тусклым жёлтым светом. Ничего лишнего. Ничего своего.

Лекарства не приносили настоящего отдыха. Они просто ставили между ней и миром стекло — глушили ярость, превращая её в тупое, бессильное раздражение. Воздух казался тяжёлым, пах бетоном и озоном, и Китнисс ловила себя на странной мысли: даже в лесу, под самой злой грозой, дышалось легче, чем здесь — под защитой сотен метров породы.

Стоило закрыть глаза — и сразу всплывала трансляция. Пит в свете капитолийских прожекторов: раненый, избитый, но всё ещё опасный — опасный так, как бывает опасен не загнанный зверь, а человек, который умеет держать себя в руках.

Она видела это несколько часов назад. Наручники, коридор, ровные шеренги миротворцев. Камеры транслировали всё на весь Панем — чтобы каждый увидел «поверженного врага». Лицо — в синяках и ссадинах. Но он шёл сам. Не сгибаясь. Не пряча взгляда.

Китнисс прокручивала этот отрывок в голове снова и снова. Даже в цепях его движения сохраняли ту странную, пугающую точность, которую она заметила ещё на Квартальной бойне. Он не просто шёл — он считывал обстановку. Быстрый, цепкий взгляд скользил по лицам, по оружию, по углам, по камерам. На мгновение он едва заметно перехватил запястья — проверил, как сидят замки на наручниках. В этом жесте было столько холодной деловитости, что Китнисс невольно поёжилась.

Эта сцена засела в памяти болью: она держалась за него — и одновременно боялась. Боялась того, кем он стал. Боялась, не потерял ли себя по дороге.

— «Реабилитация», — произнёс Сноу в следующем обращении так, будто само повторение делает ложь правдой. — «Этот молодой человек стал жертвой жестокой промывки мозгов со стороны повстанцев. Мы восстановим его разум и вернём ему человечность, которую они отняли».

Ложь. Каждое слово — ложь, завернутая в отеческую заботу. Китнисс знала, что скрывается за этим «реабилитация». Все в дистриктах знали — просто почти никто не произносил это вслух. Победители, которые возвращались из Капитолия изменёнными. Пустые глаза. Странные реакции. Внезапные приступы ярости или паники, как будто внутри человека кто-то дёргал за невидимые нитки.

Хайджекинг. Промывание мозгов ядом трекер-ос, болью и выученной реакцией. Превращение человека в оружие против тех, кого он любит.

Она попыталась вскочить, когда услышала это. Попыталась кричать, требовать немедленной операции. Её удержали — Хэймитч, кто-то из охраны, — а потом пришла женщина в белом халате с иглой, и мир стал мягким и далёким.

Но даже сквозь туман Китнисс помнила его глаза. На секунду — всего на секунду — камера дала крупный план, и она увидела то, чего остальные не заметили.

Он не был сломлен.

В глубине глаз горело что-то упрямое, несгибаемое — маленький огонь, который не тушат ни наручники, ни прожекторы.

Держись, подумала она тогда. Пожалуйста, держись.

Она не спала. Просто лежала, пока серый свет не начал меняться: в Тринадцатом не было окон, но система освещения имитировала день и ночь. Утро пришло холодное и равнодушное.

В дверь постучали. Хэймитч вошёл, не дожидаясь ответа — привилегия наставника и почти единственного человека, которому она ещё верила.

Выглядел он так же плохо, как она себя чувствовала: тёмные круги под глазами, щетина, помятая одежда. Алкоголь в Тринадцатом был под запретом, и Хэймитч переживал это тяжело. Но сейчас его трезвость пугала: взгляд слишком ясный, слишком прямой — и боли в нём было слишком много.

— Есть новости, — бросил он, садясь на единственный стул. — Наши в Капитолии сумели передать кое-что.

Китнисс приподнялась. Туман отступил, вытесненный чем-то острым — надеждой или страхом; она не различила.

— Где он?

— Точно не знаем. Капитолий засекретил всё, что связано с ним. Перевели куда-то сразу после обращения Сноу — и тишина. Даже наши внутри не могут пролезть.

— Тогда что это за новости?

Хэймитч устало провёл ладонями по лицу — жест, который она видела сотни раз.

— Новости в том, что они его боятся. Я видел сводки о том, что он сделал в городе, прежде чем его взяли. Сотни миротворцев. Попытка прорваться в президентскую резиденцию. Разговор со Сноу — ну, почти. — Он качнул головой. — Они такого не видели. Один человек против всего Капитолия — и он почти прошёл.

Китнисс стиснула зубы, чтобы не спросить вслух то, что и так рвало горло: «И что теперь?»

— Военные аналитики вторые сутки перемалывают записи его пути к бункеру, — продолжил Хэймитч, и в его глазах мелькнул опасный, чужой интерес. — Они в ступоре, Китнисс. Пит обходил слепые зоны камер, ставил ловушки из мусора и железа, менял позиции быстрее, чем штурмовые группы успевали договориться, что вообще происходит. Это не «арена». Это другое. Городская война. Знание человеческого тела. Он бил в сочленения брони так, будто сам её проектировал.

Китнисс вспомнила размытые кадры из новостей: тень, скользящая по улицам, и тела, остающиеся за ней. Это был Пит — и не Пит. Тот мальчик, которого она знала, не мог двигаться так. Не мог убивать с такой холодной точностью. Таких глаз у него не было. И всё же это был он.

— И что это меняет? — спросила она глухо.

— Меняет всё. Они его не убьют. Он слишком ценен. Они будут разбирать его на части — не ножом, так иглой. Поймут, как он это делает. И попробуют использовать.

— Против нас, — тихо сказала Китнисс.

— Против нас. Против тебя, — подтвердил Хэймитч.

Китнисс сжала край одеяла так, что побелели костяшки.

— Мы должны вытащить его.

— Знаю. И будем пытаться. Но сначала — совещание. Коин хочет тебя видеть.

Командный центр Тринадцатого был в самом сердце комплекса: огромное помещение с низким потолком, экранами, картами и людьми в серой форме. Воздух пах бессонными ночами и тяжёлой работой, напряжение висело в каждой паузе.

Президент Коин сидела во главе длинного стола. Китнисс видела её уже не раз, и каждый раз поражалась тому, как мало эта женщина позволяет себе вовне. Бледное лицо, седые волосы, глаза цвета стали — холодные, расчётливые. Взгляд, который оценивает людей так же спокойно, как склады на карте: сколько есть, сколько нужно, сколько можно потерять.

Коин была идеальным продуктом Тринадцатого: собранная, точная, будто внутри у неё вместо крови — таблицы. Под её взглядом Китнисс чувствовала, как сама превращается в строку — «символ», «ресурс», «единица».

И здесь, в командном центре, особенно ясно было: они с Питом просто сменили арену. Сноу хотел их сломать. Коин — использовать. И Китнисс не знала, что отвратительнее.

Рядом с Коин стоял Плутарх Хэвенсби и несколько военных советников, чьих имён Китнисс даже не пыталась запомнить.

— Мисс Эвердин, — произнесла Коин ровно, без намёка на сочувствие. — Я понимаю ваше желание участвовать. Но вы должны понимать: спасательная операция сейчас невозможна.

Китнисс осталась у двери. Садиться за стол означало согласиться играть по их правилам.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, где он. Потому что после его действий Капитолий поднял уровень готовности: усиленные патрули, проверки, комендантский час. Любая попытка проникновения обойдётся нам десятками жизней. Возможно — сотнями.

— Вы обещали, — голос Китнисс дрожал, но не от слабости — от ярости. — Когда я согласилась стать Сойкой, вы обещали, что спасение Пита будет приоритетом.

— Когда появится возможность, — уточнила Коин.

— Её нет, — отрезала Китнисс.

Плутарх кашлянул, пытаясь сгладить острые углы.

— Мы работаем над этим, Китнисс. Агенты ищут информацию. Как только выясним, где его держат…

— Сколько? — перебила она. — День? Неделя? Месяц? Каждый час там — это ещё один час, когда они ломают его.

Коин даже не моргнула.

— Я понимаю ваши чувства. Но на войне чувства редко помогают. Нам нужно думать головой.

— Головой, — повторила Китнисс с горечью.

— Да. И сейчас важнее всего — контрпропаганда.

Коин поднялась и подошла к карте Панема. Дистрикты были отмечены цветами: зелёным — где восстание держало верх, красным — где Капитолий стоял крепко, жёлтым — где шли бои.

— Капитолий объявил, что Пит Мелларк «подвергся промыванию мозгов повстанцами», — сказала Коин, не оборачиваясь. — Что мы сделали из него машину для убийств. И они крутят эту версию круглые сутки.

Китнисс молчала, чувствуя, как поднимается знакомая тошнота.

— В дистриктах многие не знают, кому верить. Они видели записи: кровь, мёртвых миротворцев. Для одних это доказательство, что мы способны ударить. Для других — что мы такие же чудовища.

Коин повернулась.

— Вы — Сойка-пересмешница. Ваш голос услышат. Расскажите правду о Пите. О том, каким он был до арены. О том, через что вы прошли. Пусть Панем увидит человека за кадрами — не «машину», а жертву системы, которая превращает детей в убийц.

— Вы хотите использовать его, — тихо сказала Китнисс. — Его историю. Меня.

— Я хочу, чтобы вы сказали правду. А то, что правда работает на нашу сторону, — приятное совпадение.

Китнисс понимала: это тоже нажим. Коин давила на её боль, как на рычаг. Цвет формы другой — приёмы те же.

И всё же выбора у Китнисс почти не было. Если это приблизит момент, когда Пита можно будет вытащить…

— Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — вы сделаете его спасение настоящим приоритетом? Не «когда появится возможность», а настоящим.

Пауза. Коин смотрела на неё, прикидывая цену.

— Когда мы получим информацию о его местонахождении, — сказала она наконец, — мы сразу начнём планирование операции. Это я обещаю.

Это было не то, чего Китнисс хотела. Но всё равно — больше, чем пустота.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.

Хэймитч ждал её в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки.

— Ты знал, — сказала Китнисс вместо приветствия. — Знал, что она так повернёт.

— Я знал, что она попытается тебя использовать. Как использует всех, — сухо отозвался он и пошёл рядом. — Но она права в одном: твой голос — оружие. Может, самое сильное из того, что у нас сейчас есть.

— Я не хочу быть оружием.

— Никто не хочет. Но мы в войне по уши. — Он помолчал, затем добавил тише: — И есть кое-что, чего я не сказал при всех.

Китнисс остановилась.

— Что?

— У меня есть свой источник. В Капитолии. Человек, который мне должен достаточно, чтобы рискнуть головой. Он попробует выяснить, где держат Пита. Это займёт время, но…

— Почему ты не сказал на совещании?

— Потому что я Коин не доверяю, — тихо ответил Хэймитч. — У неё своя игра. И я не уверен, что мы в ней на одной стороне. Если она узнает о моём человеке, она попробует развернуть это по-своему. Я скажу ей только тогда, когда у нас будут хоть какие-то точные сведения.

Китнисс посмотрела на него иначе — на человека, которого привыкла видеть сломанным и злым. Сейчас в нём была решимость, которую она раньше не замечала.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

Хэймитч долго молчал.

— Потому что он сделал то, чего я не смог за двадцать пять лет, — наконец произнёс он. — Бросил вызов системе. Добрался почти до Сноу. — Он мотнул головой. — И потому что ты любишь его. Потому что он… хороший. И мне не всё равно.

Он положил руку ей на плечо.

— Обещаю: когда придёт время вытаскивать его, я буду рядом. Даже если придётся идти против Коин.

Вечером Китнисс пришла в тренировочный зал.

Ей нужно было двигаться. Нужно было куда-то деть ту разрушительную энергию, что жгла изнутри. Лук она даже не взяла: руки дрожали. Вместо этого выбрала боксёрскую грушу.

Удар. Ещё. Ещё.

Она била, пока костяшки не начали гореть, пока боль не стала достаточно сильной, чтобы заглушить всё остальное. Била — и думала о Пите. О том, что с ним делают прямо сейчас, в эту минуту.

— Если хочешь переломать руки, есть способы быстрее.

Джоанна Мейсон стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы отросли после Игр, но всё ещё торчали в разные стороны. Худое лицо, острые скулы, глаза, которые видели слишком много.

Китнисс не ответила и продолжила бить. Джоанна подошла к соседней груше и тоже начала работать — молча, сосредоточенно. Несколько минут они били в одном ритме, и этот общий, тупой звук почему-то успокаивал.

— Я видела записи, — сказала Джоанна наконец. — То, что он устроил в Капитолии. Все видели.

Китнисс молчала.

— На арене я думала, что понимаю, на что он способен. Видела, как он резал карьеристов. Думала: талантливый мальчик, просто умеет скрывать. — Джоанна остановилась, вытерла пот со лба. — Но это… это не то слово. Это другой уровень.

— И что ты хочешь сказать? — глухо спросила Китнисс.

— Что твой пекарь — не просто пекарь. И никогда им не был. — Джоанна посмотрела прямо, не пряча грубости. — Я не знаю, откуда это в нём, как оно проснулось. Но человек на этих записях… это что-то невозможное.

Она резко ударила по груше, заставив её тяжело качнуться.

— Я помню, как он перерезал горло парню из Второго. Тогда я списала всё на ярость и адреналин. А в Капитолии… Ты видела его лицо, когда он отобрал винтовку у офицера? Там не было ярости. Там была пустота. Чистая работа. Как будто в нём щёлкнул выключатель. И если они доберутся до этой штуки и перекрутят её… нам всем конец, Китнисс. И тебе — первой.

Китнисс опустила руки. Они дрожали. Кровь капала с разбитых костяшек на серый бетон.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Она думала об этом с самой первой арены: как Пит меняется в опасности — как двигается, как смотрит, как становится другим. В нём просыпалось что-то тёмное и старое, и это «что-то» помогало выжить там, где другой бы не выжил.

Она не понимала этого. Возможно, никогда не поймёт.

— Но я буду рядом, — произнесла Китнисс вслух. — Каким бы он ни стал. Каким бы ни вернулся.

Джоанна посмотрела на неё долго — оценивающе, как на арене.

— Ты правда веришь, что он всё ещё там? После того, что они с ним делают?

— Да.

— Почему?

Китнисс вспомнила взгляд Пита на том видео: короткую искру, которая вспыхнула и не погасла.

— Потому что я его знаю.

Джоанна хмыкнула — почти с уважением.

— Ладно. Тогда я тоже буду рядом. Кто-то должен прикрывать твою спину, пока ты играешь в спасение прекрасного принца.

Ночью Китнисс лежала в комнате, глядя в темноту.

Сон не приходил — да она и не просила. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела его лицо: избитое лицо на экране — и другие лица, мелькающие на размытых записях. Тень, движущаяся по Капитолию.

Она думала о Пите, которого знала с детства: мальчике из пекарни, художнике, который рисовал закаты и цветы, человеке, который любил её задолго до того, как она научилась отвечать.

И о другом Пите — том, которого видела на арене и в Капитолии. Который убивал с пугающей лёгкостью. Который двигался, как хищник. Который смотрел глазами, в которых было что-то древнее и опасное — будто в одном теле жили двое. Китнисс не понимала, как это возможно. Но это не отменяло главного: оба — её Пит. И оба сейчас в руках Капитолия.

Она вспомнила, как ещё до первых Игр Пит сказал ей, что не хочет, чтобы Игры изменили его. Что хочет остаться собой. Теперь она понимала: это было почти невозможной просьбой. В нём проснулась тень другого человека — тёмная, жестокая, и эта тень спасала его там, где любой другой бы погиб.

Она не знала, борется ли сейчас тот Пит, которого она любит, с этим новым двойником — или они уже стоят плечом к плечу против общего врага. Ей нужно было верить, что в нём осталась часть, которая помнит вкус хлеба и цвет леса. Иначе спасать будет просто некого.

Они хотят сделать тебя оружием, думала она. Сломать то, что делает тебя собой. Заставить ненавидеть меня.

Она сжала край подушки.

Я не позволю.

Завтра она встанет перед камерами. Расскажет всему Панему о мальчике с хлебом, о человеке, который бросил вызов системе. Станет тем символом, которого хочет Коин — Сойкой-пересмешницей, голосом восстания.

Не потому, что она мечтает о победе. Внутри у неё пока не было ни торжества, ни веры — только упрямая необходимость. Это был почти единственный способ приблизить день, когда она сможет вытащить его. Единственное, что она могла сделать здесь и сейчас.

Держись, Пит, подумала она. Я иду за тобой. Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

За стеной гудели генераторы Тринадцатого — бесконечный низкий шум, похожий на дыхание огромного спящего зверя. Китнисс закрыла глаза и стала ждать утра.

Глава 3

Импровизированная студия разместилась в одном из бесконечных серых бункеров Тринадцатого. Кто-то попытался сделать её менее мрачной: натянули нейтральный фон, поставили свет, чтобы смягчить тени. Не помогло. Всё равно получилась бетонная коробка под землёй — и от этого никуда не деться.

Воздух здесь был «мертвецки» чистым: многократно прогнанным через фильтры, лишённым запахов жизни — земли, хвои, хотя бы дорожной пыли. В Тринадцатом всё выглядело временным, хотя люди жили здесь десятилетиями. Китнисс чувствовала, как бетон глотает голос, делает его плоским и сухим. Даже софиты не могли разогнать серую мутную дымку — будто она навсегда въелась в углы и каждый раз напоминала: над головой — миллионы тонн камня.

Крессида — режиссёр, перебежчица из Капитолия с выбритым виском и татуировкой вдоль линии волос — протянула Китнисс листок.

— Давай ещё раз, — попросила она спокойно. — Помни: ты говоришь с теми, кто боится. Кто сомневается. Дай им опору.

Китнисс взглянула на строки. Прочитать она могла — но слова расплывались, как чужие. Написано было будто для кого-то другого.

Листок в руках казался тяжёлым. Она складывала буквы в слоги, но смысл не цеплялся за сердце. Стоило дойти до «свободы» — перед глазами вспыхивала белизна капитолийских коридоров, тот отрывок трансляции: Пит в наручниках, избитый, идущий так, будто даже цепи — ещё одна вещь, которую можно использовать. Диссонанс резал изнутри. Её просили звать людей на баррикады из безопасного бункера — пока Пит платил настоящую цену за каждое их действие и бездействие.

— Граждане Панема… — начала она, глядя в объектив. — Я — Китнисс Эвердин, и я прошу вас присоединиться к борьбе…

— Стоп, — мягко, но твёрдо сказала Крессида.

Она потёрла переносицу.

— Ты звучишь так, будто читаешь инструкцию к стиральной машине. Ещё раз. Только живи в этих словах.

— Скорее как робот, который пытается притвориться человеком, — донеслось из угла.

Китнисс резко обернулась.

Джоанна Мейсон сидела на перевёрнутом ящике, закинув ноги на другой. Никто её не звал, но Джоанна никогда не спрашивала разрешения.

Она выглядела здесь такой же чужой, как и сама Китнисс. В Тринадцатом, где все старались ходить по ниточке и соблюдать расписание, Джоанна оставалась колючей и неудобной — как осколок стекла, который не вымести из угла. И от её присутствия стерильная фальшь студии становилась ещё заметнее.

— Тебя не звали, — бросила Китнисс.

— Я сама пришла. Тут развлечений мало, — Джоанна ухмыльнулась. — А смотреть, как ты мучаешься, почти как старые добрые Игры. Только без крови. Пока что.

Китнисс отвернулась к камере. Ещё раз. Она попыталась вложить в слова хоть что-то — боль, злость, убеждённость. Получилось только хуже: голос стал натянутым, как верёвка, на которой повисает чужая роль.

— Стоп.

— О, этот дубль был особенно проникновенным, — прокомментировала Джоанна. — Я прямо почувствовала, как во мне просыпается желание восстать. Нет, подожди… кажется, это просто изжога.

— Джоанна, — Хэймитч, сидевший в другом углу, поднял голову. — Помолчи.

— Я помогаю. Критика — двигатель прогресса.

— Твоя критика — источник головной боли.

Ещё дубль. И ещё.

— Стоп.

— Знаешь, — Джоанна поднялась и подошла ближе, — я видела, как ты убиваешь людей. Это у тебя получается куда естественнее. Может, дать тебе лук? Для вдохновения.

— Может, мне дать лук и направить на тебя? — огрызнулась Китнисс. — Для мотивации?

— О, вот это уже лучше! — Джоанна театрально всплеснула руками. — Крессида, снимай! Вот так она должна звучать!

Крессида невозмутимо не повела бровью.

— Давай попробуем иначе, — сказала она. — Представь, что ты говоришь не с камерой, а с конкретным человеком. С тем, кого хочешь убедить.

— Только не с Джоанной, — пробормотала Китнисс. — Её убеждать бесполезно.

— Это точно, — неожиданно серьёзно согласилась Джоанна и вернулась на ящик.

Китнисс попробовала представить. Лицо Гейла — нет, слишком много углов, слишком много того, что болит. Лицо Прим — и сразу стянуло горло. Лицо Пита…

— Граждане Панема…

Голос сломался на второй фразе.

— Стоп.

После двадцатого провального дубля Китнисс в ярости швырнула скомканный листок на бетон.

— Хватит! — голос ударился о стены, вернулся резким и хриплым. — Я не могу. И я вам не кукла, чтобы повторять заученное!

— Ну наконец-то, — протянула Джоанна. — Эмоции. Живые. Двадцать дублей — и мы дошли до сути.

Китнисс повернулась к ней.

— Ты можешь хоть минуту помолчать?

— Могу. Но не хочу.

Джоанна слезла с ящика и подошла ближе. Лицо у неё вдруг стало серьёзным — без ухмылки, без привычных шипов.

— Знаешь, что я вижу? Девчонку, которая изо всех сил пытается быть кем-то другим. Ты не политик, Китнисс. Не оратор. Ты — та, кто вышла вместо сестры на Жатве. Та, кто пела умирающей девочке на арене. Ты делала это не для камер — и именно поэтому это пробивало людей насквозь.

Слова ударили сильнее, чем Китнисс хотела признать. Перед внутренним взором снова вспыхнуло лицо Пита на экране — та сосредоточенность, которую она так и не смогла объяснить. Джоанна была права: пока Китнисс стоит здесь, подкрашенная и подсвеченная, пытаясь выдавить из себя чужой текст, Пит где-то там ведёт свою — куда страшнее — борьбу. Разница между их положением резала по живому. Призывы к свободе застревали в горле и превращались в сухой паёк Тринадцатого: вроде питает, а вкуса нет.

Китнисс хотела огрызнуться, но слова не нашлись. Крессида уже приоткрыла рот — и тут поднялся Хэймитч.

— Перерыв, — сказал он. — Все — вон. Нам нужно перезагрузиться.

Джоанна пожала плечами и направилась к двери.

— Удачи, Сойка. Постарайся не задушить следующий дубль своим энтузиазмом.

Тон Хэймитча не оставлял места для споров. Крессида переглянулась с операторами, кивнула, и съёмочная группа потянулась к выходу. Дверь закрылась металлическим лязгом.

Китнисс осталась посреди студии, тяжело дыша. Внутри мешалось всё сразу: злость, усталость, бессилие — и неприятное знание, что Джоанна, при всём своём яде, попала в точку.

Хэймитч подошёл, поднял смятый листок и расправил его ладонью, прижав к боку пиджака.

— Знаешь, в чём твоя беда?

— В том, что я не умею врать?

— В том, что ты играешь роль. — Он бросил листок на ближайший стул. — Читаешь чужие слова и пытаешься сделать их своими. Так не получается. Никогда не получалось.

— А что мне делать? — Китнисс развела руками. — Сказать правду? Что Пит в плену, что ему промывают мозги, что я схожу с ума от того, что ничего не могу сделать?

— Да, — коротко ответил Хэймитч. — Именно это.

Она уставилась на него.

— Помнишь интервью с Цезарем перед первой ареной? — продолжил он. — На репетициях ты была деревянная: зажатая, отвечала односложно. А потом Цинна подсказал тебе повернуться в платье — и ты вдруг стала собой. Засмеялась. Заговорила нормально. И это сработало.

— Тогда был Пит, — выдохнула Китнисс.

— Нет. Тогда была ты. — Хэймитч сел на край стола, скрестил руки. — Ты не умеешь притворяться, Китнисс. Это не твоя сильная сторона. Но тебе и не надо. Ты настоящая. В мире Капитолия, где всё фальшивое и отрепетированное, это и есть сила. Люди поверят тебе, потому что ты не умеешь играть.

Китнисс молчала, как будто в ней пытались переставить что-то на место.

— Забудь сценарий, — сказал Хэймитч. — Скажи, что чувствуешь. Про Пита. Про то, что с вами сделали. Про то, почему ты здесь.

— А если это не то, что Коин хочет услышать?

Хэймитч пожал плечами.

— Пусть ищет себе другую Сойку.

Камеры снова включились. Красный огонёк мигнул и загорелся ровно, как приговор.

Китнисс стояла перед объективом — без листка, без чужих подсказок. Только она и стеклянный глаз камеры. И где-то там, за этим глазом, — весь Панем.

Она вдохнула.

— Меня зовут Китнисс Эвердин. И я хочу рассказать вам о человеке по имени Пит Мелларк.

Слова пошли сами — не гладкие, не красивые, но настоящие. Сырые, как открытая рана.

— Когда мне было одиннадцать, я умирала от голода. Отец погиб в шахте, мама… исчезла в себе, и я не знала, чем прокормить нас с сестрой. Однажды я сидела под дождём за пекарней — просто сидела, потому что идти дальше не было сил. И мальчик из этой пекарни бросил мне хлеб. Он меня не знал. Мы даже не говорили. Он просто увидел — и сделал то, что мог.

Она на секунду замолчала, собирая дыхание.

— Этот мальчик вырос и оказался со мной на арене. Он мог бы убить меня — правила требовали этого. Вместо этого он встал перед всем Панемом и сказал, что защитит меня. Что сделает всё, чтобы я вернулась домой. Он знал, что станет мишенью. Знал, что это сделает его слабее. Но для него была важнее моя жизнь. И ещё — чтобы я знала правду: я не одна.

Голос дрогнул. Китнисс не стала прятать это.

— Капитолий говорит вам, что Пит — террорист. Что мы… неважно кто — повстанцы, заговорщики, тайная секта — промыли ему мозги и сделали из него машину для убийств. Это ложь. Пит — не машина. Он человек, который всю жизнь делал то, что считал правильным, даже когда это было опасно. Даже когда это могло его убить.

Она посмотрела прямо в объектив.

— Сейчас он в руках Капитолия. Они называют это «реабилитацией». Мы все понимаем, что это значит. Они пытаются сломать его. Сделать оружием против тех, кого он любит. Против меня.

Тишина в студии стала плотной. Китнисс слышала, как колотится сердце.

— Я не знаю, смотрит ли он это. Не знаю, слышит ли меня. Но если да… Пит, я иду за тобой. Что бы они ни делали — я буду рядом. Обещаю.

Она шагнула ближе — почти неосознанно, как будто могла сократить расстояние между ними.

— А вам, всем, кто это смотрит, я говорю: посмотрите на своих детей. На братьев, на сестёр. Каждый год Капитолий забирает двоих из каждого дистрикта и заставляет их убивать друг друга ради развлечения. Это длится уже семьдесят пять лет. Семьдесят пять лет мы смотрим, как наши дети умирают.

Её голос окреп.

— Пит сделал то, чего не смог сделать никто за все эти годы. Он бросил вызов системе. Добрался почти до самого Сноу. И они боятся его настолько, что прячут в тайном бункере и пытаются стереть ему память. Потому что знают: пока есть люди, готовые сопротивляться, они не всесильны.

Китнисс вдохнула в последний раз — коротко, жёстко.

— Если вы когда-нибудь хотели что-то изменить — сейчас. Не ради меня. Не ради Пита. Ради ваших детей, которые заслуживают будущего без арен и Жатв.

Она замолчала. Красный огонёк погас.

Тишина длилась несколько секунд — тягучих, будто растянувшихся на часы. Потом Крессида опустила камеру и посмотрела на Китнисс. Глаза у неё блестели.

— Это… — она запнулась. — Это ровно то, что нужно.

Один из операторов отвернулся, делая вид, что проверяет оборудование. Китнисс заметила, как он украдкой вытер лицо рукавом.

Хэймитч подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Вот теперь ты была настоящей.

Китнисс не чувствовала себя символом. Она чувствовала себя пустой — будто вывернула душу перед миллионами незнакомых людей. Боль, которую она таскала внутри, стала общей.

— Мне нужно побыть одной, — сказала она.

Хэймитч только кивнул.

Ролик разошёлся по Панему в тот же день — через подпольные каналы, через людей, передававших запись из рук в руки, через взломанные трансляции.

К вечеру в Тринадцатый посыпались первые сводки. Люди слушали. Люди верили. В Восьмом рабочие остановили фабрику. В Шестом сорвали работу узла. В Одиннадцатом вспыхнул стихийный митинг, который миротворцы разгоняли до самого утра.

Коин была довольна. На совещании она говорила о «переломе», о «мобилизации», о «успехе».

Китнисс сидела в углу и молчала. Её слова, её боль превратились в цифры, в диаграммы, в строки отчётов.

Она не жалела. Каждое слово было правдой. Но что-то внутри закрылось, как тяжёлая дверь. Она отдала миру то, что принадлежало только ей и Питу, — и теперь это работало как оружие.

Так устроена война, подумала она. Ты отдаёшь себя по кускам, пока не начинаешь бояться, что от тебя ничего не останется.

Вечером Хэймитч нашёл её в коридоре у тренировочного зала.

— Есть информация, — сказал он тихо, оглянувшись. — Мой человек в Капитолии вышел на связь.

Китнисс замерла.

— Он жив. Его держат в месте, которое называют «Центром восстановления». Подземный комплекс где-то под городом. — Хэймитч помолчал. — Над его разумом работают специалисты. Они пытаются переломить память. Сделать из него то, что им нужно.

— Хайджекинг, — сказала Китнисс.

— Да.

Она закрыла глаза. Она знала это с той секунды, как Сноу произнёс «реабилитация». Знала — и всё равно надеялась, что ошибается.

— Сколько времени у нас есть?

— Мой контакт говорит: он держится. Они удивлены. Но… — Хэймитч запнулся. — Никто не держится вечно. Недели. Может, месяц. Скорее меньше.

Китнисс сглотнула ком.

— Или уже поздно, — выдохнула она.

Хэймитч не ответил. И это было ответом.

— У нас есть план?

— Собираем. Нужна схема комплекса, иначе мы там ослепнем. Нужен отвлекающий манёвр. И нужны люди, которые рискнут.

Он достал помятую карту Капитолия.

— Пойми, Китнисс: обычный отряд там ляжет в первую минуту. Но Пит… — Хэймитч постучал пальцем по бумаге. — Он оставил «крошки». Его маршрут перед задержанием, точки столкновений — это не просто паника и бег. Если смотреть на это по-взрослому, складывается ощущение, будто он прореживал оборону, выбивал самых опасных, открывал слабые места. Даже если сам не называл это так. Мы пойдём не просто спасать его — мы пойдём по следу, который он выжег в защите Сноу.

— Я готова, — сказала Китнисс.

— Знаю, — ответил Хэймитч и посмотрел на неё тяжело. — Только решать не тебе. Коин не отпустит свою Сойку на самоубийственную вылазку.

— Тогда я пойду без её разрешения.

Хэймитч демонстративно уткнулся в карту, но Китнисс видела: плечи у него напряжены. Они оба понимали правила: для Коин Сойка ценнее как легенда, чем как живой человек. Безопасность Тринадцатого ощущалась клеткой — просто стены здесь бетонные, а не золотые. И Хэймитч со своей вечной настороженностью оставался единственным, кто понимал: ей нужно действовать, а не позировать.

Ночью Китнисс снова пришла в тренировочный зал.

Она начала с груши — била, пока костяшки не загорелись знакомой, отрезвляющей болью. Удары отдавались в плечах тупым жаром, но эта боль была понятной и управляемой. В отличие от того, что случалось в студии, здесь всё было настоящим: сопротивление материала, тяжёлое дыхание, пот.

Потом она взяла лук. Мишени на другом конце зала падали одна за другой. Китнисс не считала выстрелы. Ритм — достать стрелу, натянуть тетиву, выдох, выстрел — стал единственным способом приглушить хаос в голове. С каждым попаданием она представляла, как решимость становится такой же прямой и острой, как древко стрелы.

После — бег. Круг за кругом по периметру зала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не налились свинцом.

Она не знала, к чему готовится: к операции, к войне, к моменту, когда увидит Пита — и он посмотрит на неё глазами, в которых не будет узнавания.

Неважно. Она будет готова.

Где-то в Капитолии, в бетонной коробке под землёй, человек, которого она любила, боролся за право остаться собой. Пока она не могла быть рядом. Не могла защитить его. Единственное, что могла, — становиться сильнее к тому дню, когда сможет.

Я знаю, что они с тобой делают, думала она, снова и снова вколачивая кулаки в грушу. Я знаю. И я приду за тобой.

Удар. Ещё. Ещё.

Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

Кровь капала на серый бетон, но Китнисс не останавливалась. Внутренняя боль была сильнее — и ей нужно было хоть чем-то её заглушить.

Глава 4

Вызов пришёл в шесть утра — резкий стук в дверь и голос охранника за металлом:

— Мисс Эвердин, вас ждут в командном центре. Срочно.

Китнисс и так не спала. В последние недели сон приходил урывками — час-два между кошмарами. Она оделась за минуту и пошла по серым коридорам Тринадцатого, пытаясь угадать, что случилось. Плохие новости? Хорошие? Здесь между ними часто не было чёткой границы.

Командный центр гудел так, как она ещё не слышала. Воздух был густой от крепкого кофе и сухого, электрического озона работающих серверов. На огромных экранах, вмонтированных в бетон, мерцали карты Капитолия и линии передвижения войск. В Тринадцатом обычно всё жило по строгому, неторопливому ритму, но сейчас Китнисс почувствовала: маховик войны наконец раскрутился. Люди вокруг не просто «делали работу» — они готовились ударить. Напряжение стояло в комнате, как статическое электричество: волосы на руках вставали дыбом.

За длинным столом сидели Коин, Плутарх Хэвенсби и несколько военных, чьих имён Китнисс так и не выучила. Хэймитч стоял у стены, скрестив руки. Рядом — Финник Одэйр: бледный, с тёмными кругами под глазами, но собранный, натянутый как струна.

Финник больше не вертел свою верёвочку. Ладони лежали на столе, и костяшки белели. В его взгляде, обычно затуманенном тоской по Энни, горела холодная, выученная ярость.

— Мисс Эвердин, — Коин кивнула на свободный стул. — Садитесь. Есть новости.

Китнисс села. Сердце билось где-то в горле.

Плутарх поднялся и подошёл к экрану. На нём вспыхнула схема — прямоугольники, линии, цифры.

— Наш агент в Капитолии добыл информацию о месте, где держат пленных, — начал он. — «Центр восстановления». Подземный комплекс под Министерством безопасности. На бумаге — медицинское учреждение. На деле — тюрьма для «особо ценных пленников».

Он увеличил изображение: наверху — бетонный монолит, равнодушный и неприветливый.

— Его охраняют лучше, чем президентский дворец, — добавил Плутарх тише. — Но в последние дни там… суматоха.

Китнисс вцепилась пальцами в край стола.

— Пит там?

— Да. — Плутарх указал на нижнюю часть схемы. — Самый глубокий уровень. Максимальная изоляция, усиленная охрана. Пит Мелларк оказался куда более трудной задачей для их «программы подавления», чем они рассчитывали.

Он помолчал — и добавил почти буднично, как человек, который понимает, что сейчас ломает чужую жизнь:

— И не только он. Энни Креста тоже там. Уровнем выше.

Финник дёрнулся, как от удара. Лицо осталось неподвижным, но руки сжались в кулаки.

— Что мы знаем о комплексе? — спросил один из советников, грузный мужчина с седыми усами.

— Мало, — честно ответил Плутарх и вывел на экран другую схему. — Четыре подземных уровня. У каждого — своя система безопасности: сканеры, камеры, посты. Единственный официальный вход — через Министерство наверху. Лифты и лестницы контролируются из центрального поста на первом уровне.

— Охрана?

— Около пятидесяти человек внутри. Плюс внешний периметр — ещё примерно столько же. И подкрепление из казарм они поднимут минут за десять.

— Чертежи?

— Только общая схема. То, что вы видите. — Плутарх развёл руками. — Наш человек сидит в административном крыле, до детальных планов не допускают. Зато он может добыть коды для внешнего периметра и расписание смен. А дальше… — он чуть наклонил голову, — дальше нужно будет взять кого-то достаточно высокого ранга и через него открыть остальные двери.

Военные переглянулись. На лицах было то самое выражение, которое Китнисс терпеть не могла: слишком много неизвестных факторов для них превращалось в отказ.

— Это самоубийство, — сказал седоусый. — Послать людей в объект, о котором мы почти ничего не знаем, против противника, численность которого можем только прикидывать.

— У нас будет эффект внезапности, — возразил Плутарх. — Они не ждут удара по объекту в самом центре Капитолия.

— Внезапность закончится с первым же выстрелом. А что потом?

Коин слушала молча. Лицо — спокойное, без эмоций. Но Китнисс видела её глаза: от схемы к людям, от людей к схеме. Просчёт. Холодный, точный.

— Вы обещали, — сказала Китнисс. Голос прозвучал громче, чем она хотела. — Вы сказали: появится возможность — вытащим. Вот она. Чего мы ждём?

Коин повернулась к ней.

— Возможность — это не просто сведения, мисс Эвердин. Это план с разумными шансами. Пока у нас есть только сведения.

— Тогда сделайте план.

— Это не складывается по щелчку пальцев.

— Энни там.

Голос Финника был тихим, но в наступившей паузе прозвучал как удар. Все повернулись.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к столу. Лицо спокойное — слишком спокойное, как вода перед штормом.

— Моя Энни, — повторил он. — Она там почти месяц. Я знаю, что с ней делают. Знаю, потому что видел, что делают с другими победителями — слишком упрямыми, слишком «неудобными». И каждый день внизу — это ещё один день пыток.

Он остановился напротив Коин и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я пойду за ней. С вашей армией или без неё. Можете потом хоть расстрелять меня за дезертирство. Но я пойду.

Тишина в комнате стала плотной. Это уже не было разговором о процентах успеха. Это был человек, который для себя все уже решил — и все понимали: он не играет.

Хэймитч кашлянул.

— Он прав. И дело не только в Пите и Энни. — Хэймитч встал рядом с Финником. — Если мы не пытаемся вытаскивать своих, кто поверит, что мы лучше Капитолия? Мы просим людей рисковать ради нас. И что они подумают, когда узнают, что мы бросили своих гнить в подвалах Сноу?

Молодой связист с нашивками поднял руку:

— Разрешите?

Коин кивнула.

— Через четыре дня запланирована атака на электростанцию в Пятом. Шумная, с большим размахом. Если спасение провести параллельно — дождаться, пока силы Капитолия будут заняты реагированием, — наши шансы вырастут.

Плутарх подхватил сразу, будто эта мысль давно лежала у него в кармане:

— Именно. Атака — как прикрытие, конечно, у нее будет своя цель, но ее масштаб сыграет нам на руку. А в центр отправим небольшую группа. Быстрое проникновение через туннели под зданием. Эвакуация по воздуху на стелс-ховеркрафте. Минимум контакта с противником.

Коин молчала. Пальцы постукивали по столу — единственный признак, что она вообще сомневается.

— Хорошо, — сказала она наконец.

В груди Китнисс чуть ослаб узел, который она носила неделями.

— Но группа будет маленькой, — продолжила Коин. — Ресурсов — минимум. Риск для основных сил — минимальный. Мы берём только добровольцев, которые понимают, куда идут.

Она посмотрела на Финника.

— Вы поведёте группу, коммандер Одэйр. Вы знаете Капитолий. Понимаете, как они мыслят. И у вас… достаточно причин.

Финник кивнул. Лицо не изменилось, но плечи едва заметно отпустило.

— Начало операции — через четыре дня, — сказала Коин. — Одновременно с атакой на электростанцию. Плутарх, вы собираете план и держите связь с агентом. Мне нужны коды, расписание смен — всё, что он сможет вытащить.

— Понял.

— И ещё. — Коин обвела взглядом комнату. — Об этом знают только те, кто здесь. Ни слова наружу. Если Капитолий узнает раньше времени, мы потеряем не только группу.

Она поднялась, обрубая разговор.

— План обговорим в деталях завтра, в это же время. Работайте.

Люди начали расходиться. Китнисс осталась сидеть, глядя на схему комплекса. Четыре уровня. Пит — на самом нижнем.

Мы идём, подумала она. Продержись ещё чуть-чуть.

Она догнала Финника в коридоре.

Он шёл быстро, прямолинейно — как человек, которому наконец дали цель после недель бессилия. Китнисс пришлось почти бежать, чтобы поравняться.

— Финник.

Он остановился. Вблизи было видно, как он вымотан: осунувшееся лицо, тени под глазами. Но в глазах уже жило что-то настоящее — не истерика, не отчаяние, а твёрдая надежда.

— Ты понимаешь, — сказала Китнисс, — что Пит может быть уже не тем, кого мы знаем?

Финник посмотрел на неё долго. Без жалости — с пониманием. Пониманием человека, который стоит на той же грани.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Я думаю об этом каждый день. И дело не только в Пите. Я иду за Энни. Она была хрупкой ещё до того, как её забрали. После Игр она так и не стала прежней. А теперь…

Он не договорил. И Китнисс не попросила продолжать.

— Но ты всё равно идёшь.

— Да. — Финник прислонился к стене. — Потому что мне нужно увидеть своими глазами. Нужно хотя бы попробовать. Если я останусь здесь и буду ждать, пока мне принесут бумажку «мертва» или «сошла с ума», — я потом с этим не проживу.

Китнисс кивнула.

— Ты вытащишь его, — сказала она. Не вопрос — приказ самой себе.

— Или умру, пытаясь, — Финник едва улыбнулся. — Это единственное обещание, которое я могу дать.

В белой комнате стояла тишина.

Пит Мелларк сидел на краю койки, руки на коленях. Поза расслабленная, взгляд пустой, уставленный в стену. Когда дверь открылась и вошёл санитар с подносом, Пит поднял голову и вежливо кивнул — послушно, правильно.

— Обед, — сказал санитар, ставя поднос на столик.

— Спасибо, — ровно ответил Пит.

Санитар ушёл. Дверь закрылась мягким щелчком.

Пит взял ложку и начал есть — механически, без интереса. Безвкусная каша, кусок чего-то, что должно было называться хлебом, стакан воды. Он ел, потому что тело требовало топлива. Потому что так надо. Потому что они этого ждут.

Снаружи он был идеальным пациентом. Выполнял инструкции. Отвечал на вопросы. Не дёргался на сессиях. Доктор был доволен — Пит слышал это по обмолвкам в коридоре, репликах в полтона, в сухих профессиональных формулировках:

«Субъект демонстрирует признаки успешной реконфигурации. Агрессивные импульсы подавлены. Эмоциональные связи с целевым объектом переформатированы».

Целевой объект. Китнисс.

При её имени в глубине что-то шевельнулось — далёко, глухо, как звук за стеной. Он знал, что должен чувствовать ненависть. Ему показывали записи — снова и снова: боль, яд, голоса, объясняющие, как она его предала, использовала, бросила. И часть разума — та, которую они выстроили заново, — отзывалась темнотой, когда на экране появлялось её лицо.

Но ниже — глубже, куда не доставал свет процедурных ламп, — жило ядро. Всё ещё целое.

Оно не думало словами. Слова слишком заметны: приборы умеют ловить их отражение в импульсах. Ядро просто было — свернувшееся, затаившееся, терпеливое. Как что-то, что переживает пожар, спрятавшись под камнем.

Они считали, что победили. Что стерли Пита Мелларка и записали на его место покорную копию. Они видели пустые глаза, ровный голос, тело, которое выполняет команды, — и называли это успехом.

Они не видели того, что сидело в глубине.

Ядро берегло не картинки — картинки легко изуродовать. Не слова — слова можно повернуть как угодно. И даже не воспоминания — их почти не осталось: растворились в кислоте хайджекинга.

Оно сохранило другое: знание, которое лежит глубже памяти. Истину, не нуждающуюся в доказательствах.

Она не враг.

Это не было мыслью в обычном смысле. Мысли они умеют отлавливать и ломать. Это было инстинктом — тем, что живёт на уровне костей и крови, где приборы бессильны.

Они могли показывать ему видео, где Китнисс говорит ужасное. Могли привязывать её образ к боли, пока мозг не начнёт сжиматься от одного лица. Могли переписывать каждый момент, который они когда-то делили.

Но до этого — до самого дна — они не дотягивались.

Пит доел кашу и поставил тарелку на поднос. Лёг, закрыл глаза. Скоро придут за подносом. Потом — осмотр. Потом — сон, который они дозируют препаратами.

Снаружи — покорность. Пустота. Человек, который «перестал сопротивляться». Внутри — ожидание. Тихий режим, терпение, готовность.

Ядро не знало, когда появится трещина. И появится ли вообще. Но оно умело ждать. День за днём. Сессия за сессией. Пока стена, которую они выстроили вокруг его разума, не даст слабину.

И тогда оно будет готово.

Пит лежал с закрытыми глазами, дыхание ровное, как у спящего. Мониторы показывали стабильные цифры. Камера в углу фиксировала неподвижное тело на койке.

Никто не видел того, что происходило внутри.

Китнисс нашла Коин в кабинете — маленькой комнате без окон, такой же серой и функциональной, как всё в Тринадцатом.

— Мисс Эвердин, — Коин не выглядела удивлённой. — Я ждала вас.

— Я хочу быть в составе группы.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно, без паузы.

— Я знаю Пита лучше всех. Я могу—

— Вы можете погибнуть. Или попасть в плен, — перебила Коин. — Вы понимаете, чем это обернётся для восстания?

— Да плевать мне на восстание, когда дело касается Пита.

— Я знаю. Поэтому и говорю «нет». — Коин поднялась и подошла ближе. — Послушайте внимательно. Вы — символ. Ваше лицо на плакатах, ваш голос в трансляциях. Люди идут умирать, потому что верят вам. Если вы погибнете, пытаясь спасти одного человека, сколько других погибнет потом — просто потому, что потеряет надежду?

— Это нечестно.

— Война не про честность, — ровно сказала Коин. — Вы согласились стать Сойкой. Значит, ваша жизнь больше не принадлежит только вам.

Китнисс хотела спорить. Хотела кричать, требовать, угрожать. Но в глазах Коин была та холодная необходимость, от которой спорить бессмысленно: решение уже принято.

— Я могу хотя бы участвовать в планировании?

— Да. Это — пожалуйста.

Хэймитч нашёл её в коридоре. Китнисс стояла у стены, прижавшись лбом к холодному бетону.

— Поговорила с Коин?

— Она сказала «нет».

— Знаю. — Он встал рядом. — Так и должно было быть.

Китнисс подняла голову.

— И ты не вступился?

— Нет. — Хэймитч выдержал её взгляд. — Потому что она права. И ты это понимаешь.

— Я понимаю одно: Пит там. И они делают с ним такое, от чего люди сходят с ума. А я сижу здесь, в безопасности, пока другие рискуют ради него.

— Твоя работа сейчас — здесь. — Хэймитч положил руку ей на плечо. — Ты говоришь с людьми. Поднимаешь их. Это тоже война, Китнисс. Просто другой участок фронта.

— Мне не нужен другой участок. Мне нужен Пит.

— Знаю. — Голос у него смягчился. — Но дай другим делать их дело. Финник поведёт лучших. Если кто-то способен вытащить Пита — это он.

Китнисс закрыла глаза. Бессилие давило, как камень на груди, мешало вдохнуть.

— Три дня, — сказала она.

— Три дня.

Ночью Китнисс лежала в своей комнате, глядя в темноту.

Она не могла пойти с ними. Не могла быть рядом, когда они будут пробиваться, спускаться по уровням, искать его в лабиринте подземных коридоров. Не могла закрыть его собой, когда это понадобится больше всего.

Но могла готовиться иначе — к моменту, когда его привезут. К тому, каким он будет. Или каким уже не будет. К возможности, что человек, которого она любит, посмотрит на неё глазами, в которых не окажется узнавания. А может — будет ненависть.

Китнисс встала и начала одеваться. Сон всё равно не шёл. Лучше вымотать тело в тренировочном зале, чем лежать и пережёвывать то, что может пойти не так. А потом рухнуть на кровать и провалиться в тяжёлый, тревожный сон.

Они идут за тобой, Пит, думала она, шагая по пустым коридорам. Лучшие, кто у нас есть. Финник поведёт их. Он знает, как это — любить того, кого забрал Капитолий.

Зал в этот час был пуст. Китнисс взяла лук, встала перед мишенями.

Просто продержись ещё немного. Ещё три дня. Потом мы будем вместе — что бы это теперь ни значило.

Стрела вошла в центр. Потом ещё одна. И ещё.

Она будет готова. К чему бы то ни было.

Глава 5

Впервые за недели его вывели из камеры.

Пит шёл по коридору между двумя охранниками, и тело двигалось само — послушно, отработанно, как и положено «исправившемуся». Глаза в пол. Плечи опущены. Никаких резких жестов. Правильная картинка — именно такая, какую им хотелось получить.

Внутри же всё было иначе. Внутри он считал шаги, запоминал повороты, отмечал камеры. Спокойно, без усилия — как будто не делал ничего особенного. Навык, который не принадлежал ему изначально, но необъяснимым образом врос в него, как собственное дыхание.

Левый поворот. Двенадцать шагов. Правый. Лифт — вверх. Значит, камера и правда сидела глубоко под землёй. Ещё коридор — шире, выше, со «чистым» светом. Здесь уже не прятали ни сколов, ни трещин: сюда водили тех, кого показывают.

Дверь с надписью «Гримёрка». Внутри — яркий свет, зеркала, кресла, как в салоне. И люди.

Вения стоял у кресла, раскладывая инструменты по порядку, как хирург перед операцией. Когда дверь открылась, он поднял голову — и на долю секунды лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло узнавание, испуг, боль… и тут же всё схлопнулось. Нейтральное выражение сменилось радостной маской так быстро, что Пит мог бы решить: показалось.

— Пит! — Вения улыбался слишком широко. Голос звенел неестественной веселостью. — Как я рад тебя видеть! Садись, садись… работы — выше крыши.

Охранники отступили к двери. Пит сел.

Вения работал молча — почти противоестественно для человека, который раньше не мог прожить минуты без болтовни о трендах, вечеринках и том, кто в чём вышел на премьеру.

Руки касались лица Пита осторожно, почти бережно. Основа. Корректор. Спрятать синяки. Пригладить следы от электродов на висках. Движения — точные, выученные, без лишних пауз.

Но Пит видел то, чего не было в зеркале. Пальцы дрожали, когда Вения касался особенно тёмной тени под глазом. Взгляд уходил в сторону, как только их глаза встречались в отражении. Плечи были напряжены — плечи человека, который держится за ремесло, чтобы не развалиться.

Это был тот же Вения, что готовил его к Играм. Восхищался кожей и волосами, плакал, когда они с Китнисс вернулись живыми. Человек, который — насколько вообще мог — по-своему заботился о простом трибуте из захолустного дистрикта.

И сейчас этот человек смотрел на то, что осталось от Пита Мелларка, и делал вид, будто всё нормально.

— Тебе идёт этот оттенок, — выдавил Вения, накладывая румяна. Голос — светский, беззаботный, чужой. — Сразу… здоровее выглядишь.

«Здоровее», подумал Пит. После недель боли и яда.

Вслух он ничего не сказал. Только кивнул — ровно, без эмоций.

— Спасибо, Вения.

Кисть на миг зависла в воздухе. Затем Вения продолжил — и движения стали ещё более деревянными.

Он знал. Конечно же знал. Весь Капитолий — да что там, весь Панем — слышал, что делают с пленниками в «Центре восстановления». Но знать и признавать — разные вещи. Проще говорить о румянах и оттенках. Проще прятаться за «профессионализмом». Проще не задавать вопросов, ответы на которые не вынесешь.

Система держалась не только на страхе. Она держалась на добровольной слепоте. На миллионах людей, которые каждый день выбирали не смотреть туда, куда смотреть страшно.

Когда Вения закончил, он отступил на шаг и окинул Пита взглядом.

— Вот, — произнёс он тихо. — Почти как новенький.

Пит посмотрел в зеркало.

Грим прикрыл худшее — синяки, ссадины, болезненную бледность. Но он не мог вернуть блеск в глаза. Не мог наполнить запавшие щёки. Не мог стереть тень, поселившуюся во взгляде.

Он выглядел как человек, переживший кошмар. И грим только подчёркивал это — как свежая краска на стене дома, в котором давно никто не живет.

— Спасибо, — повторил Пит.

Вения приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то простое, человеческое. На секунду глаза стали такими, какие бывают у людей, которые видят правду и не знают, что с ней делать. Потом он закрыл рот, отвернулся и принялся складывать кисти в чехол — аккуратно, методично, спасаясь в привычной рутине.

— Удачи на интервью, — бросил через плечо. — Ты… справишься.

Дверь открылась. Вошёл доктор.

Вения так и не поднял головы. Он продолжал укладывать инструменты, будто от точности его движений зависела жизнь, что, впрочем, было недалеко от истины.

— Сегодня у вас важная задача, мистер Мелларк.

Доктор говорил спокойно, ровно — как преподаватель, который объясняет новую тему. Они сидели в маленькой комнате рядом с гримёркой: только вдвоём, без охраны. Доктор не боялся Пита. Считал, что тот «уже не опасен».

— Вы выйдете на интервью к Цезарю Фликерману. Весь Панем будет смотреть эту передачу.

Пит кивнул. Не спросил «зачем». Знал.

— Расскажете о своём печальном опыте общения с повстанцами. О том, как вами манипулировали. Осудите их. Призовёте к миру.

— А Китнисс?

— Мисс Эвердин — символ восстания. Вы объясните, что она такая же жертва, как и вы.

Ложь, подумал Пит. Ложь в чистом виде.

Вслух он произнёс, как учили:

— Я понимаю.

Доктор улыбнулся.

— Если вы справитесь хорошо, мы прекратим процедуры. Вы сможете жить нормальной жизнью.

Ещё одна ложь. Такая же ровная. Такая же уверенная.

Пит опустил глаза и кивнул.

— Спасибо, доктор. Я сделаю всё, что нужно.

Путь до студии занял несколько минут. Пит шёл между охранниками и продолжал собирать детали в голове: три поста — по двое на каждом. Камеры — каждые десять метров. Двери с электронными замками. Он не собирался бежать сейчас. Не из студии. Но информация — это всегда оружие.

Студия оказалась меньше, чем он ожидал: два кресла, несколько камер, экраны с логотипом Капитолия.

Цезарь Фликерман уже ждал.

Он был таким же, как всегда — и всё же другим. Яркий костюм, идеальная причёска, улыбка на миллион ватт. Но Пит видел то, чего не показывают камеры.

Руки Цезаря — обычно живые, выразительные — лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Неподвижность человека, который боится, что пальцы выдадут его дрожью.

Глаза избегали встречи взглядов. Скользили мимо, цеплялись за точку чуть выше Пита, за стену у него за плечом.

Улыбка держалась — безупречно, как всегда. И всё равно была похожа на приклеенную маску: мышцы делали «как надо», а внутри было пусто.

Цезарь десятки лет провожал детей на смерть. Шутил с ними за минуты до того, как они уходили убивать друг друга. Год за годом. Он научился не видеть. Научился превращать живых людей в персонажей шоу, в зрелище.

Но сейчас напротив него сидел человек, которого сломали и собрали заново — не так, как следует. И Цезарь это видел. Несмотря на грим, свет и чистую рубашку.

— Пит, — Цезарь пожал ему руку, и хватка была мягкой, почти осторожной. — Рад тебя видеть.

— Спасибо, Цезарь.

Их усадили. Кто-то поправил свет. Режиссёр отдавал команды в гарнитуру.

Пит смотрел на Цезаря и видел человека, стоящего на краю. Того, кто держится только потому, что всегда держался. Потому что иначе — конец: его место займёт кто-то другой. Тот, кому будет всё равно. Или, хуже того, кто будет получать от этого удовольствие. А самого Цезаря в таком раскладе просто сотрут — тихо, без лишнего шума.

Красный огонёк загорелся.

— Пит Мелларк, — голос Цезаря стал тёплым, сочувственным. Профессионализм взял верх: на время интервью он снова стал тем Цезарем, которого знал весь Панем. — Спасибо, что согласился поговорить с нами. Я знаю, что последние недели были для тебя… непростыми.

— Да, — Пит опустил глаза, потом поднял. — Это далось мне нелегко. Но я благодарен за помощь, которую получаю здесь.

Слова были чужими. Склизкими, обтекаемыми.

— Расскажи нам подробнее. Я слышал, ты не до конца принадлежал себе в последние годы.

Пит начал говорить. То, что от него хотели. Ложь, обёрнутую в правдоподобные детали.

Цезарь кивал, задавал уточняющие вопросы. Лицо выражало интерес и сочувствие. Но Пит видел: каждый кивок давался ему с усилием. Каждый вопрос был для него тяжелее предыдущего.

Под слоями отработанной роли и привычного самообмана сидел человек, который всё понимал. Который знал: он берёт интервью у жертвы пыток — и выдаёт это за добровольную беседу.

Но продолжал. Потому что так «надо». Потому что правда невыносима. Потому что у него семья. Потому что президент Сноу так ласково улыбнулся при рукопожатии на недавнем приеме.

Мы все пленники, подумал Пит. Просто клетки у всех разные.

— А Китнисс Эвердин? — спросил Цезарь после паузы. — Что ты можешь сказать о ней?

Имя ударило изнутри. Что-то шевельнулось в глубине — быстро, упрямо.

— Китнисс… — Пит на мгновение задержал дыхание. — Китнисс такая же жертва, как и я. Её используют. Её лицо, её голос. Но я знаю её. Настоящая Китнисс не хотела бы этого насилия.

Цезарь кивнул, готовясь перейти дальше.

— Знаешь, Цезарь, — произнёс Пит, и голос изменился: стал тише, мягче, почти задумчивым. — Я помню наше первое интервью. Перед первой ареной.

Цезарь моргнул. Этого не было в сценарии.

— Я тогда сказал кое-что важное. Признался в своих чувствах. И ты спросил — поможет ли это. Помнишь, что я ответил?

— Я… — Цезарь запнулся. Он говорил с сотнями трибутов, но это помнил. — Ты сказал, что она даже не знала о твоих чувствах.

— Да. — Пит посмотрел прямо в камеру. На одну секунду — и отвёл взгляд. — И ещё я тогда пообещал, что однажды расскажу всю правду.

Пауза.

— Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание, — сказал он тихо. — Когда придёт время.

Цезарь смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — понимание, вопрос, страх. Но он был слишком опытен, чтобы выдать это.

— Уверен, зрителям будет интересно услышать эту историю, — сказал он ровно и перешёл к следующему вопросу.

Через двадцать минут красный огонёк погас.

Цезарь откинулся в кресле — и на мгновение маска сползла. Пит увидел лицо ещё не старого, но бесконечно усталого человека.

Через несколько секунд Цезарь поднялся и пожал Питу руку.

— Береги себя, Пит, — сказал он тихо, так, чтобы микрофоны не поймали. И добавил ещё тише: — Держись.

Одно слово. Почти ничего. Но в нём было признание: он видел — и ничего не мог.

Пит кивнул.

Доктор ждал у выхода. Лицо сияло удовлетворением.

— Прекрасно, мистер Мелларк. Просто прекрасно. Видите, как хорошо, когда вы сотрудничаете?

— Спасибо, доктор.

Он не понял. Для него Пит был удачным проектом: сломленным, переписанным, готовым служить.

В камере Пит позволил себе улыбку. Маленькую. Скрытую. В стену — туда, где не достают камеры.

Он не знал, дойдёт ли послание. Записи цензурировали, резали, чистили до блеска. Но он сделал всё, что мог.

Пит лёг на койку и закрыл глаза. Снаружи — послушный пленник. Внутри — ядро, которое не погасло.

Я здесь, подумал он. Я всё ещё держусь.

В Тринадцатом экран в общей комнате показывал трансляцию с правительственного канала Капитолия.

Китнисс сидела на жёстком стуле, вцепившись в подлокотники. Рядом — Хэймитч, с непроницаемым выражением на хмуром лице. Джоанна стояла у стены, скрестив руки.

Лицо Пита заполняло экран. Бледное, осунувшееся. С тенями, которые не прятал никакой грим. Он произносил слова, которых хотел Капитолий: осуждал повстанцев, называл Китнисс жертвой.

— Сволочи, — прошипела Джоанна. — Посмотрите, что они с ним сделали.

Китнисс не могла заговорить. Не могла оторвать глаз от экрана. Это был Пит — и не Пит. Его голос, его лицо… а слова — чужие, мёртвые.

«…Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание. Когда придёт время».

Китнисс нахмурилась. Что-то в этих словах… не складывалось.

Интервью кончилось. На экране появился диктор, рассуждающий об «искреннем раскаянии» Пита Мелларка.

— Выключите, — сказал Хэймитч.

Кто-то выключил. Комната провалилась в тишину.

— Он сломан, — сказала Джоанна неожиданно тихо. — Они его сломали.

— Нет.

Все повернулись к Хэймитчу. Он смотрел на пустой экран, и на лице было странное выражение — как у человека, который зацепился за небольшой, но спасительный уступ.

— Что? — спросила Китнисс.

— Он не сломлен окончательно. — Хэймитч повернулся к ней. — Ты слышала, что он сказал? Про обещание рассказать всю историю?

— И что?

— Он никогда такого не говорил в эфире, — произнёс Хэймитч и на миг почти улыбнулся. — Я помню то интервью. Я готовил вас к нему. Он признался в любви — да. Но про «всю историю до конца»… это не из сценария. Мы говорили об этом между собой, без камер. И я ни разу не произносил эти слова при ком-то ещё.

Китнисс смотрела на него, и смысл доходил не сразу, будто через толщу воды.

— Это сигнал, — сказал Хэймитч. — Он знал, что мы будем смотреть. Знал, что я поймаю несостыковку. Он говорит нам: «то, что вы видите, — не я». «Я ещё здесь». «Я держусь».

Джоанна присвистнула — на этот раз без злобы.

— Хитрый ублюдок. Прямо под носом у всего Капитолия.

Китнисс почувствовала, как в груди сжалось — не болью, а надеждой. Маленькой, хрупкой, но настоящей.

Пит был там. Настоящий Пит — где-то под слоями того, что с ним сделали. И он боролся.

— Мы вытащим его, — сказала она.

Хэймитч кивнул.

— Вытащим.

Глава 6

Командный центр гудел напряжением — тем, что рождается там, где решения измеряются не цифрами, а чужими жизнями.

Китнисс прижалась к стене, стараясь быть тенью и не мешать тем, кто метался между экранами и пультами. Ей позволили присутствовать — маленькая уступка после трёх дней, когда она выдирала себе право хоть на что-то похожее на участие.

«Наблюдать — не значит вмешиваться», — сухо предупредила Коин. — «Одно слово, один жест — и вас выведут».

Китнисс кивнула. Она согласилась бы и на наручники — лишь бы быть здесь, когда всё начнётся.

Диверсию в Пятом дистрикте вёл полевой штаб: там гремели взрывы и ревели сирены, чтобы увести взгляд Капитолия в сторону. Здесь же — у бетонного сердца Тринадцатого — собирали тишину и точность в одну тонкую иглу.

На главном экране висела карта Капитолия. Красные точки — охрана. Синие — группа спасения. Семь синих огоньков медленно ползли по схеме подземных туннелей, приближаясь к зданию Министерства безопасности.

Финник.

Гейл.

Боггс — командир группы, ветеран с седыми висками и шрамом через всё лицо.

И ещё четверо бойцов, чьих имён Китнисс не знала, но чьи лица запомнила на брифинге — как запоминают людей, которых, возможно, больше не увидят.

— Отвлекающая атака началась, — доложил оператор. — Взрывы на электростанции Пятого. Капитолий перебрасывает силы.

Коин коротко кивнула.

— Команда «Сойка», доложите статус.

Голос Боггса в динамиках, приглушённый помехами:

— На позиции. Входим через туннель семь. Пока чисто.

Китнисс сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Хэймитч стоял рядом — молча, привычно тяжёлый, но его присутствие всё равно чуть держало её на месте. Чуть.

Туннели под Капитолием пахли сыростью и старым бетоном.

Финник шёл первым — бесшумно, как тень. За ним Гейл, Боггс и остальные. Фонари не включали: приборы ночного видения размывали темноту в зеленоватый сумрак.

Эти ходы построили ещё до Тёмных дней — техническая сеть, о которой жители Капитолия не думали и не хотели думать. Повстанцы использовали туннели для переброски людей и сведений. Пит — когда охотился на Сноу.

Пит прошёл здесь один, подумал Финник. Без поддержки. И почти добрался.

Он оттолкнул мысль об Энни. Не о самой — о том, какой найдёт. Узнает ли она его. Сохранится ли в ней хоть что-то, кроме боли и страха.

Рука Боггса поднялась — знак остановиться. Впереди развилка. Датчик движения показал две точки за углом.

Финник вынул нож. Двое охранников — не проблема, если действовать быстро и тихо.

Всё случилось за секунды: тень, шаг, короткий рывок. Оба упали, не успев даже вдохнуть для крика.

— Внешний периметр пройден, — доложил оператор. — Потери противника — четверо. У нас — без потерь.

Китнисс не отрывала глаз от экрана. Синие точки проникли в здание и стали уходить ниже — уровень за уровнем, глубже под землю.

— Второй подземный, — комментировал другой оператор. — Приближаются к блоку содержания.

Коин стояла неподвижно, заложив руки за спину. Лицо — гладкое, как камень. Никакого волнения. Только ожидание.

Голос Боггса:

— Контакт. Трое охранников. Сняли.

Пауза. Дальше — звуки, которые не складывались в картину: шаги, металлический лязг, чьё-то тяжёлое дыхание.

— У камер. Начинаем поиск.

Коридор блока содержания заливал мёртвый белый свет. По обе стороны — одинаковые двери с маленькими окошками, номера вместо имён.

Финник шёл вдоль, заглядывая в каждое окошко. Сердце стучало всё быстрее.

Пусто.

Пусто.

Незнакомый мужчина, свернувшийся на койке.

Пусто.

И потом — она.

Энни сидела в углу, обхватив колени. Раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад. Губы шевелились беззвучно. Волосы спутались, лицо осунулось, взгляд — как выжженное поле.

Финник дёрнул дверь — заперта. Гейл уже подскочил с электронной отмычкой.

— Давай… давай же.

Щёлкнул замок. Дверь поддалась. Финник влетел внутрь, опустился рядом с ней на колени.

— Энни. Энни, это я. Финник. Я пришёл.

Она не реагировала.

— Посмотри на меня. Пожалуйста.

Медленно — мучительно медленно — её взгляд сфокусировался.

— Финник?..

Голос был хриплым, слабым — будто она отвыкла говорить вслух.

— Я здесь. Я заберу тебя домой.

Он поднял её — она почти ничего не весила — и передал бойцу.

— Выводи её. Я иду дальше. За Питом.

— Первый объект извлечён, — прозвучал по связи голос Боггса. — Состояние: шок, но стабильна. Двигаемся ко второму.

Китнисс выдохнула, будто впервые за дни. Энни жива. Значит, надежда — не просто слово.

Синие точки пошли глубже — на самый нижний уровень, туда, где держали Пита.

— Впереди усиленная охрана, — предупредил оператор. — Шесть… нет, восемь целей.

Из динамика донеслись приглушённые выстрелы.

— Контакт! — голос Гейла. — Прорываемся!

Хэймитч сжал плечо Китнисс. На дальнем экране картинка вдруг пошла белёсой рябью — как будто её засыпали мелкой пылью. В наушниках у оператора звук рассыпался в жёсткий треск: не речь, а крошево, в котором невозможно выловить слова. Он наклонился к микрофону и выдохнул сквозь зубы — почти шёпотом:

— Глушат.

Коин даже не повернула головы. Только подняла два пальца — коротко, без лишнего: делай. Оператор метнулся к боковой стойке: щёлк тумблера, сухой щелчок защёлки — и он выдернул модуль так резко, что пластик пискнул. Вставил другой, чёрный, без маркировки, вдавил ладонью до упора. Снова щёлкнуло — уже увереннее.

Китнисс успела ухватить в шуме один живой звук: чей-то вдох в эфире, тёплый, человеческий — и сразу после него наступила тишина. Не “тишина” — глухая пробка, от которой сводит горло. На карте синие точки не исчезли: дёрнулись и застынули рывком, будто их держат на нитке.

Ровно на секунду стало так, словно их уже положили — всех разом, без крика.

Потом вернулся слабый писк, дрожащий, как пульс на грани, и через него — голос Гейла, с запозданием, будто он говорит из закрытой комнаты, но связь понемногу стала налаживаться.

Китнисс снова впилась взглядом в карту. Она не могла оторваться от экрана: синие точки замерли, дрогнули — и снова поползли вперёд.

— Охрана снята, — доложил Боггс. — Двое наших ранены. Не критично. Идём дальше.

Камера Пита была в конце коридора — за дополнительной дверью с кодовым замком. Гейл работал над панелью, Финник стоял рядом, сжимая оружие так, что побелели пальцы. Внутри всё кричало одно и то же: быстрее. Быстрее.

Наконец замок отщёлкнул.

Комната — меньше, чем у Энни. Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Ни единой тени. Койка в центре — и на ней Пит.

Он лежал на спине, руки и ноги зафиксированы мягкими ремнями. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Но грудь поднималась и опускалась. Жив.

Финник шагнул внутрь.

— Пит? Мы здесь. Мы заберём тебя домой.

Пит открыл глаза.

И Финник отступил — прежде чем понял, что его заставило.

Цвет глаз остался прежним — голубым. Но взгляд был… чужой. Пустота — и под пустотой холодное, оценивающее внимание. Как у зверя, который уже выбрал, куда ударит.

— Пит, — Финник заговорил осторожно, без резких движений. — Это я. Мы пришли тебя вытащить.

Пит просто смотрел. Не моргал. Не дышал глубже. Никакой реакции.

А потом — движение, настолько быстрое, что мозг едва успел догнать глаза.

Ремни оказались расстёгнуты — когда, как? — и Пит уже был на ногах. Рука метнулась к горлу ближайшего бойца.

— Что происходит?! — Китнисс сорвалась на крик. — Что там?!

Из динамика — хаос: рваные крики, глухие удары, грохот тел о пол, металлический лязг, будто кого-то впечатали в стойку.

— Он атакует! — голос Гейла. — Пит атакует своих!

В командном центре на миг стало тесно от молчания — даже вентиляция будто притихла. Камера дёрнулась и поймала коридор: Пит уже на ногах. Движения — сухие, без суеты. Один рывок — и первый солдат осел, как выключенный; второй успел только поднять руку, и тут же получил своё — глухо, по-деловому, без лишнего звона.

— Транквилизатор! — рявкнул Боггс. — Быстро!

— Не могу взять прицел — он слишком быстрый!

Крик. Удар. Кто-то падает.

— Двое в отключке!

Китнисс рванулась к выходу. Хэймитч перехватил её и удержал — железной рукой, без шанса вырваться.

— Стой. Ты там ничем не поможешь.

— Он… они…

— Слушай!

Голос Финника — напряжённый, но собранный:

— Не стрелять на поражение! Это хайджекинг!

Камера снова дёрнулась: Финник боком, Пит напротив. Пит повернулся к нему так, будто услышал не имя, а команду, и пошёл — коротко, прямо, без колебаний. Финник поднял ладонь — не ударить и не закрыться: остановить, напомнить, что он “свой”.

Рука Пита вылетела вперёд — слишком быстро, чтобы глаз успел заметить замах… и застыла.

Кулак завис в сантиметре от горла Финника — так близко, что казалось, воздух между ними должен треснуть. На эту долю секунды Пит словно выпал из движения: не отступил, не передумал — просто замер, как будто внутри щёлкнуло и не вернулось.

— Сейчас! — рявкнул Боггс.

Три выстрела транквилизатора — в плечо, бедро, шею.

Пит качнулся. Любому другому хватило бы одной дозы, чтобы рухнуть. Он стоял ещё несколько секунд — натянутых до звона, — и только потом колени подломились.

Финник успел подхватить его прежде, чем тот ударился о пол.

— Всё. Уходим. Сейчас же.

— Второй объект извлечён, — снова голос Боггса. — Мелларк. Обездвижен транквилизаторами, состояние нестабильное. Двое наших без сознания, сейчас приведем их в чувство. Начинаем эвакуацию.

Китнисс слышала — и не слышала. Слова доходили словно через толщу воды.

Он атаковал своих.

Она знала, что такое возможно. Знала, что делает хайджекинг. Но услышать это по рации… — будто ножом по живому.

— Контакт на выходе! — Гейл. — Охрана, человек десять!

Выстрелы.

— Прорываемся!

— Джексон ранен!

— Тащите его!

В динамике щёлкнуло — и на секунду прорезалось не «сражение», а работа: тяжёлое дыхание, короткие команды вполголоса, скрип ремня, который протягивают под мышку. Кто-то ругнулся не от злости — от натуги, когда чужой вес не даётся, упрямо тянет к земле. По бетону протащило подошву, шершаво, с влажным присвистом, — и Китнисс передёрнуло: этот звук резал сильнее выстрелов, будто по нерву.

— Дверь держи! — рявкнули в эфире.

Камера дёрнулась: створка, чьё-то плечо, и силуэт на миг закрыл проём всем телом, пока остальных проталкивали дальше. Снаружи тут же ответило железо — очередь прошила дверь: людей не зацепило, но металл звякнул сухо, зло, и на ребре вспыхнула короткая искра.

Китнисс вдруг поняла — это и есть цена той лишней секунды. Секунды, которую они выторговали Питу, чтобы не убить его и не дать убить себя. Она расползлась по реальности: в раненого, в ремень под мышкой, в волочащиеся по полу ноги, в то, как приходится прикрывать и тащить одновременно.

Оператор связи, не отрываясь от пульта, бросил как отметку в журнале:

— Скорость упала. Несут.

И на карте это стало видно сразу: синие точки поползли к эвакуации медленнее, две — заметно отставали.

— Не останавливаться!

— Ховеркрафт на позиции, — доложил оператор. — Тридцать секунд.

Самые долгие тридцать секунд в жизни Китнисс.

— На борту! — Боггс. — Все на борту. Взлетаем!

Китнисс наконец выдохнула. Напряжение последних дней — не ушло, но слегка отпустило горло.

— Операция завершена, — объявила Коин. — Ховеркрафт вышел из зоны радаров. Оба объекта извлечены. Потери: один убитый, трое раненых.

Один убитый. Китнисс не знала его имени. Кто-то, кто пошёл за Питом — и не вернулся.

Хэймитч подошёл ближе.

— Они его вытащили. Это главное.

— Он напал на них, — голос Китнисс звучал пусто. — На своих.

— Я знаю.

— Это… это то, чего я боялась.

— Да, — Хэймитч не пытался утешать. — Но он жив. Он возвращается. Остальное будем разгребать потом.

Он жив. Но кто возвращается — Пит или кто-то другой?

— Эй, огонёк.

Джоанна встала рядом и прислонилась к стене.

— Хватит делать такое лицо. Его спасли, а не похоронили.

— Ты слышала, что было.

— Слышала. И что? Он вырубил двоих — и остановился.

— Он атаковал своих.

— И мог перебить всех, — перебила Джоанна. — Но не перебил. Двое — в отключке. Потом — стоп. Полная остановка.

Китнисс замерла.

— Если бы он хотел убить, они бы были мёртвые, — продолжила Джоанна. — А так — транквилизаторы и эвакуация.

— Ты думаешь…

— Думаю, в твоём пекаре ещё что-то осталось. Что-то, что не дало ему перейти черту.

В груди у Китнисс что-то сдвинулось. Не надежда — слишком рано. Скорее, маленькая трещина в стене страха.

— Он сопротивлялся, — прошептала она.

— Может, — Джоанна пожала плечами. — А может, просто «переклинило» в нужный момент.

Она усмехнулась и ушла.

Китнисс осталась одна — и впервые за час почувствовала, что может дышать. Даже после всего, что с ним сделали, что-то внутри Пита всё ещё держалось. Всё ещё боролось.

Глава 7

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Сначала — ощущения: тяжесть в мышцах, будто тело налили свинцом; сухость во рту; тупая пульсирующая боль в плече, в бедре, в шее — там, куда вошли дротики. Три дротика… он помнил это смутно, как сквозь мутную толщу.

Потом пришли звуки: гудение вентиляции, далёкие приглушённые голоса, мерный писк медицинского прибора. Запах — стерильный, больничный, но с примесью другого: бетон, сырость, подземелье.

Пит открыл глаза и увидел серые стены.

Не белые — серые. Грубый бетон со швами, тусклый свет, который не слепил, а давил. Это не был Капитолий: там всё было белым, стерильным, невыносимо ярким. Здесь цвет был другим — и эта простая деталь значила всё.

Он лежал на узкой койке в небольшой комнате — три на четыре метра, не больше. Металлическая дверь с маленьким окошком. Камера наблюдения в углу потолка; красный огонёк мигал ровно, с одинаковыми интервалами. И стекло — целая стена из толстого бронированного стекла, за которым виднелся коридор и силуэты людей в форме. Охранники стояли неподвижно, но Пит видел напряжение в их позах, видел руки на оружии.

Они боялись его. И это было правильно.

Пит задержал взгляд на коридоре за стеклом, будто пытался читать людей по тому, как они стоят. Один охранник держался ближе остальных — ступни развернуты наружу, колени чуть подсогнуты, вес на носках: он готов был метнуться вбок, не отступить. Второй опустил оружие ниже положенного, но пальцы у него жались к спуску — так бывает, когда страх обгоняет голову. Красный огонёк камеры мигал ровно; Пит поймал себя на том, что уже считает паузы и ищет, где у неё «слепнет» взгляд.

Он отмечал всё подряд — дверь и петли, щель под порогом, толщину стекла, каркас койки, даже винты на креплениях: то, что можно ухватить, сорвать, превратить в рычаг. Мозг без спроса раскладывал комнату на способы причинить вред — быстро, чисто, привычно, как будто кто-то нажал скрытую кнопку.

Он сжал пальцы в кулак и почувствовал дрожь: препараты ещё держали его на вязком поводке, делали движения чужими, запаздывающими. Во рту стояла сухая горечь, язык словно ободрали; от одной мысли о резком рывке подкатывало к горлу.

Пит заставил себя опустить глаза на одеяло — грубое, больничное, шершавое — и вдохнул медленно, до натяжения в рёбрах: вдох, пауза, выдох. Не для успокоения — просто чтобы удержать себя здесь, в этом теле, в этом свете, в этих голых стенах.

А потом, будто нарочно проверяя себя на прочность, он резко сел — и мир качнулся, поплыл пятнами. Последствия транквилизаторов — трёх доз, которые свалили бы медведя, — всё ещё отравляли кровь. Он опёрся ладонью о стену, переждал головокружение, заставил себя дышать ровно.

Он выбрался из Капитолия. Каким-то образом выбрался. Но что он сделал по пути?

Воспоминания возвращались рваными фрагментами — не потоком, а острыми осколками, каждый из которых резал мозг изнутри.

Камера в Центре восстановления. Белый потолок, белые стены, мягкие ремни на запястьях и лодыжках. Звук открывающейся двери — не привычный щелчок и тихое шипение, когда приходили санитары, а что-то другое. Взлом.

Голос: «Пит? Мы здесь, чтобы забрать тебя домой».

Финник. Пит узнал его даже сквозь туман препаратов: бронзовые волосы, глаза цвета моря, лицо, знакомое по арене Квартальной бойни. Союзник. Друг.

А потом внутри столкнулись две стихии. Красная пелена накрыла зрение, и тело начало двигаться само — раньше, чем сознание успело вмешаться, раньше, чем Пит понял, что происходит. Ремни, которые он расстегнул заранее (когда? как? он не помнил), упали на пол, и мир сузился до набора целей, которые нужно было нейтрализовать.

Первый солдат стоял справа от двери — молодой, с автоматом наперевес, с глазами, расширенными от удивления. Он только начал поднимать оружие, когда Пит оказался рядом. Удар в горло — рука хотела раздробить гортань, что-то тёмное внутри требовало крови. В последний момент он сдержал силу, превратил смертельное движение в оглушающее. Солдат захрипел, согнулся, и Пит добавил локтем в висок — точно, выверенно, ровно настолько, чтобы отключить, но не убить.

Второй успел среагировать: потянулся к рации, открыл рот, чтобы крикнуть. Пит перехватил его руку, вывернул — хрустнуло не костью: сустав вышел из сумки. Больно, но обратимо. Колено в живот — и когда солдат согнулся, ребро ладони по шее. Не по позвоночнику, хотя тело тянуло именно туда, хотя инстинкты кричали: добей, уничтожь. Он ударил по мышцам, по нервному узлу. Солдат обмяк.

Два тела на полу. Живые. Всё ещё дышащие.

Он мог убить их за те же три секунды — сломать шеи, раздробить черепа, вбить пальцы в глазницы. Мог — но не сделал. Что-то внутри, упрямое и несломленное, каждый раз хватало его за руку, когда движение становилось окончательным.

И потом — Финник. Стоял перед ним, без оружия, с поднятыми руками. Говорил что-то — Пит не слышал слов, слышал только шум крови в ушах. Рука летела к его горлу, и в этот момент внутренняя борьба достигла пика.

Две силы тянули в разные стороны. Одна — тёмная, холодная, запрограммированная Капитолием — требовала убить. Другая — та, что осталась от настоящего Пита, — кричала: это друг, это союзник, остановись.

Рука замерла в сантиметре от горла Финника. И тогда Пит сделал единственное, что мог: перестал двигаться вообще. Выключил себя, как выключают машину. Стоял посреди камеры неподвижно — пока дротики не вошли в тело: один, второй, третий.

Он позволил им себя остановить. Это был единственный способ спастись — позволить им себя спасти.

Хайджекинг сработал на нём, пусть и не полностью. Они не стёрли его, не превратили в пустую оболочку. Ядро, которое он защищал все эти недели в белой комнате, осталось целым. Но вокруг ядра почти всё было повреждено: встроены ловушки, триггеры, срабатывающие раньше, чем сознание успевало поднять руку и сказать «стоп».

Пит сидел на койке в сером изоляторе и смотрел на свои руки. Руки, которые несколько часов назад — или дней? он потерял счёт времени — едва не убили людей, пришедших его спасти. Руки, которые он остановил в последний момент ценой чудовищного усилия.

Он был опасен. Это нужно было признать и учитывать в каждом решении. Он был оружием — частично взведённым, частично неисправным, способным выстрелить в любой момент не в ту сторону.

И он знал — с холодной уверенностью, не требующей доказательств: главной целью, в которую его запрограммировали стрелять, была Китнисс.

Дверь открылась с шипением пневматики, и в камеру вошла женщина в белом халате.

Доктор Аврелия была невысокой, крепко сбитой, с седеющими волосами, собранными в строгий узел. На лице — следы усталости, не той, что приходит после бессонной ночи, а другой: хронической, моральной, копившейся годами работы там, где людей ломают чаще, чем чинят. Глаза — умные, внимательные — смотрели на Пита без страха; скорее с тем профессиональным интересом врача, который видел достаточно, чтобы не бояться пациентов.

За её спиной, в коридоре, стояли двое охранников с оружием наготове. Разумные меры предосторожности.

— Мистер Мелларк, — голос у неё был спокойный, ровный, — как вы себя чувствуете?

— Как человек, в которого выпустили транквилизатора столько, сколько хватит чтобы свалить медведя.

Она кивнула, принимая ответ без комментариев, и села на единственный стул — достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться, не встав, но достаточно близко для разговора. Жест человека, который умеет обращаться с опасными пациентами.

— Вы в медицинском изоляторе Тринадцатого дистрикта. Вас извлекли из Капитолия три дня назад.

Три дня. Он проспал три дня.

— Люди, которых я… — Пит не закончил вопрос, но доктор поняла.

— Двое солдат получили травмы. Вывих плеча, сотрясение, ушибы. Они поправятся и уже вернулись в строй. — Пауза. — Вы могли их убить. Судя по отчётам очевидцев, легко могли — но не сделали. Почему?

— Я пытался себя остановить.

— И у вас получилось. Это важно. Это говорит о том, что модификация, через которую прошли, не оказала свой эффект полностью.

Она достала планшет, пролистала записи.

— Капитолий провёл над вами процедуру, которую мы называем «хайджекинг»: модификация памяти и эмоциональных реакций с помощью яда трекер-ос и психотропных препаратов. Мы провели предварительное обследование, пока вы были без сознания. Некоторые воспоминания уже не вернуть, другие – есть возможность восстановить при длительной терапии. Как и ожидалось, у вас есть триггеры — стимулы, вызывающие агрессивную реакцию, минуя сознательный контроль.

Слово «триггеры» отдалось внутри не смыслом — щелчком. Пит почувствовал, как по рукам проходит знакомая, чужая готовность: мышцы собираются, как пружины, ещё до того, как он успевает подумать. В голове, поверх серых стен и лица доктора, вспыхнуло не воспоминание — метка: силуэт девушки на прицельной линии, слишком близко, слишком чётко. Он не видел её, но тело уже «знало» расстояние до стекла, до двери, до человека напротив — и сколько шагов в это влезет, если вдруг придётся рвануть.

Пальцы сами нашли край матраса и вцепились так, что ткань врезалась в кожу. Во рту проступил привкус железа — сухой, как после крови, хотя крови не было. Охранник за стеклом шагнул полступни ближе, и Пит заметил это краем зрения, как замечают движение ножа. Доктор ещё не сказала имя — он видел по её губам, по тому, как она собиралась продолжить, — и понял: если услышит вслух, если это прозвучит, то тёмное внутри ухватит звук как поводок.

Он выдохнул резко, как будто сбрасывал с груди чужую ладонь, и заставил себя смотреть не на образ в голове, а на белый край её халата, на складку ткани, на ровный свет. Ему нужно было опередить слово. Перерезать цепочку до того, как она защёлкнется.

И он сказал сам — раньше, чем она успела:

— Китнисс. Китнисс — главный триггер.

Доктор Аврелия посмотрела на него поверх планшета, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Да. Образ мисс Эвердин, её голос, упоминание имени — всё это вызывает у вас всплеск активности в миндалевидном теле. Зоне мозга, отвечающей за страх и агрессию.

Пит кивнул. Он чувствовал это — тёмное шевеление где-то в глубине каждый раз, когда думал о ней.

— Не пускайте её сюда, — сказал он.

Доктор моргнула — впервые за весь разговор её спокойствие дало трещину.

— Простите?

— Не пускайте её ко мне. Пока вы не разберётесь с триггерами, пока я не научусь их контролировать — не пускайте.

— Мистер Мелларк, мисс Эвердин настаивает на встрече. Она приходит к изолятору каждый день, требует…

— Я понимаю. — Каждое слово давалось с усилием, будто он выталкивал их сквозь толщу воды. — Но я пока не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. Я остановил свою руку, когда нападал на Финника и тех ребят. Получилось — пусть и частично. Но у меня не было на них триггеров. С ней же может быть иначе. И если я причиню ей вред…

Он не закончил. Не нужно было.

Доктор Аврелия посмотрела на него долгим и задумчивым взглядом — уже не как врач на пациента, а как человек на другого человека.

— Это необычная просьба, — сказала она наконец. — Большинство людей после хайджекинга не осознают свои триггеры так ясно. Не способны на такой уровень самоконтроля и самосознания.

— Я не большинство людей.

— Вижу. — Она убрала планшет и встала. — Я передам вашу просьбу руководству. Но предупреждаю: мисс Эвердин будет непросто это принять.

— Я знаю. Но лучше так. Объясните ей. Скажите, что нужно немного подождать.

Доктор кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась.

— Мы будем работать над вашими триггерами, мистер Мелларк. Есть методики — медленные, но эффективные. Это займёт время, но вы не безнадёжны.

— Спасибо, доктор.

Дверь закрылась за ней мягким щелчком.

Дни в изоляторе текли медленно, сливаясь один с другим.

Без окон, без естественного света, без ориентиров Пит потерял ощущение времени. Утро и вечер отличались только сменой охранников за стеклом и визитами доктора Аврелии, которая приходила дважды в день: проверить состояние, задать вопросы, иногда — провести короткие тесты.

Иногда «тест» выглядел так, будто его разбирают и собирают заново — без лишних слов, по инструкции. Аврелия ставила рядом стул, открывала кейс и доставала тонкие липкие пластины. Прижимала их к вискам и запястьям; под пальцами холодил гель, неприятный, липкий, как что-то чужое на коже. Монитор рядом начинал попискивать отчётливее — будто и он прислушивался.

Пита не привязывали. Но охранник за стеклом делал шаг ближе — и в комнате сразу становилось тесно от этой невидимой черты.

— Это только запись, — говорила Аврелия ровно. — Станет невмоготу — скажете.

Она надевала на него наушники. Сначала пускала обычный фон: шаги в коридоре, чьё-то покашливание, щёлк замка, сухой шорох ткани. Пустые звуки, которые не значат ничего — пока не начнут значить. А потом, почти буднично, в левом ухе произносили имя:

— Китнисс.

Тело отозвалось раньше мысли. Плечи сами собрались, как перед рывком; ладони разжались и тут же снова сжались, будто искали, за что ухватиться. Мир на миг сузился, потемнел по краям — не обморок, а короткая слепота, когда остаётся одна точка и всё остальное становится лишним. Пит упёрся ногами в пол, вдавил пятки так, что свело икры. Ногти вошли в ладонь, оставляя полумесяцы — грубый, но надёжный якорь.

На экране пульс полез вверх. Аврелия не прокомментировала — только отметила что-то в планшете. Пит выдохнул медленно, заставляя воздух идти сквозь сжатые зубы ровно, и удержал взгляд на шве между бетонными плитами — на трещинке, на пылинке в углу. Имя прозвучало ещё раз, и он не сорвался: не вскочил, не бросился, не ударил в стекло. Только почувствовал, как внутри поднимается тёмная волна и, не находя выхода, бьётся о рёбра.

Когда наушники сняли, у него дрожали пальцы, а рубашка под лопатками была мокрой. Аврелия подняла глаза:

— Достаточно. На сегодня хватит.

И Пит остался один — с шумом крови в ушах и с этим именем, которое приходилось потом разбирать по кусочкам, как взрывное устройство.

Остальное время он пытался разобраться с тем, что происходило в голове. Это было похоже на починку сложного механизма вслепую: он чувствовал сбой, чувствовал неправильные соединения — но не мог толком добраться до них руками.

Раньше — в Капитолии, в белой комнате — он ощущал себя двумя разными людьми: Пит Мелларк, парень из Двенадцатого, и Джон Уик, человек из другого мира с памятью, которой не должно было существовать. Два голоса, два набора инстинктов — иногда спорящих, иногда работающих вместе. Такая реакция на стресс, попытка удержаться, пока его пытаются перезаписать.

Теперь границы размылись. Недели хайджекинга стёрли чёткую линию между ними, смешали воспоминания и навыки в нечто новое. Если раньше — за исключением охоты в Капитолии — он чаще ощущал себя Питом с чужими навыками, то теперь маятник качнулся к равновесию: один человек, несущий следы обеих жизней и, вдобавок, отраву, которую Капитолий влил в разум.

На третий день — или четвёртый? — дверь открылась во внеурочное время.

Джоанна Мейсон вошла в изолятор так, словно это была её личная гостиная.

Она почти не изменилась с тех пор, как Пит видел её в последний раз — на арене Квартальной бойни, среди хаоса и крови. Те же короткие тёмные волосы, торчащие в разные стороны, те же острые скулы, тот же взгляд, которым можно резать бронированное стекло не хуже лезвия. Только похудела — скулы стали острее, запястья тоньше — и в глубине глаз поселилось что-то новое. След Капитолия, арены, недавно пережитых опасностей и травм.

Охранники за её спиной явно нервничали, но не пытались остановить. То ли получили разрешение, то ли просто знали: спорить с Джоанной Мейсон — занятие для мазохистов.

— Ну, — сказала она, останавливаясь у стеклянной перегородки, установленной «на всякий случай», — ты выглядишь паршиво, пирожочек.

Пит поднял бровь.

— Пирожочек?

— А что? — Джоанна ухмыльнулась; в ухмылке было хищное и почти дружеское. — «Пекарь» уже скучно. А «пирожочек» — мило. К тому же тебя там явно хорошо пропекли.

Она постучала пальцем по виску, и улыбка стала шире.

— Чёрный юмор, — пояснила она. — Помогает справляться. Попробуй.

— Я подумаю.

— Подумай, подумай. — Джоанна подошла ближе, прислонилась плечом к стеклу. — Так что, тебя тут держат как опасного зверя? Кормят через щель, выгуливают на поводке?

— Почти. Доктор Аврелия приходит с вооружённым эскортом.

— А я вот без эскорта. — Она развела руками. — Видишь: то ли мне доверяют, то ли решили, что я достаточно безумная, чтобы справиться, если ты вдруг решишь меня задушить через бронированное стекло.

— Я не собираюсь тебя душить, Джоанна.

— Знаю, знаю. На меня у тебя нет триггера. — Она картинно вздохнула. — Обидно даже как-то. Значит, я недостаточно важна, чтобы Капитолий программировал на меня ненависть. Представляешь, как это бьёт по самооценке?

— Постараюсь компенсировать это искренней личной неприязнью.

Джоанна рассмеялась — громко, искренне, и этот звук был странно уместен в стерильной тишине изолятора.

— О, пирожочек умеет шутить! А я думала, ты только хмуриться и пафосно страдать способен.

Она опустилась на пол со своей стороны стекла, прислонилась спиной к перегородке. Пит помедлил секунду — и сделал то же самое со своей стороны. Они сидели спина к спине, разделённые несколькими сантиметрами бронированного стекла, и это было странно интимно: два человека, которых Капитолий пытался сломать, нашли минуту тишины рядом.

— Я слышала, ты устроил представление при своем спасении, — сказала Джоанна. Голос стал тише, серьёзнее. — Положил двоих за секунды, а потом выключился, как робот с севшей батарейкой.

— Что-то вроде того.

— Финник говорит, ты мог их убить. Всех.

— Мог.

— Но не убил.

Пит помолчал, подбирая слова.

— Что-то внутри… сдерживало руку. Каждый раз, когда движение становилось смертельным. Как будто одна часть меня боролась с другой — и та, которая не хотела убивать, оказалась чуть сильнее.

— Чуть сильнее, — повторила Джоанна задумчиво. — Этого хватило.

— В этот раз хватило. В следующий — не знаю.

Они замолчали. За стеклом прошёл охранник, бросил на них настороженный взгляд и двинулся дальше.

— Знаешь, — сказала Джоанна, — когда мы познакомились на Квартальной бойне, я думала, что ты просто симпатичная мордашка при Эвердин. Я принципиально не смотрела Игры, особенно после своих — слишком тревожно. «Мальчик с хлебом», романтика, все дела. Я даже жалела тебя немного — в снисходительном смысле, как жалеют щенков, которые не понимают, что их ведут на бойню. А успехи на Семьдесят четвёртых списывала на разыгравшееся воображение капитолийских журналюг.

— А потом?

— А потом ты начал убивать карьеров так, как будто всю жизнь только этим и занимался. — Джоанна повернула голову, и Пит почти физически почувствовал её взгляд сквозь стекло. — Я смотрела и думала: это не тот же человек. Не тот, которого я видела даже в лифте, когда мы столкнулись. Это кто-то другой в том же теле. И мне стало интересно — кто ты на самом деле, пирожочек?

— Сложный вопрос.

— У нас есть время. Ты всё равно никуда отсюда не денешься.

Пит усмехнулся, несмотря ни на что.

— Ладно. Если коротко — я сам не до конца понимаю. Что-то случилось со мной перед первыми Играми. Что-то изменилось. Появились навыки, которых не должно было быть. Знания, которые не принадлежали мне.

— Звучит как начало плохого фантастического романа.

— Ощущается примерно так же.

Джоанна хмыкнула.

— Ну, по крайней мере, твоя версия безумия полезнее моей. Я после Капитолия просто стала бояться воды. А ты научился убивать людей голыми руками.

— Это было до Капитолия.

— Тем более. Значит, ты изначально был чокнутым, а Капитолий просто добавил перчинки. — Она помолчала. — Мы тут все немного чокнутые. Кто больше, кто меньше. Главное — мы выбрались.

В изоляторе воцарилась тишина — не тревожная, а почти уютная.

— Она тебя ждёт, — сказала Джоанна после долгой паузы.

Пит не спросил, кто. Он знал.

— Каждый день приходит к изолятору. Стоит под дверью, требует, чтобы её пустили. Хэймитч еле удерживает — один раз она чуть не врезала охраннику, который пытался её увести. — Джоанна фыркнула. — Наша девочка в огне.

— Я знаю.

— И?

— И я попросил не пускать её.

Джоанна резко развернулась, прижалась ладонью к стеклу, будто хотела дотянуться.

— Почему?

— Потому что я не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. — Пит говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Она — главный триггер. С солдатами, с Финником — я смог удержать руку. Но у меня не было на них такого… эффекта. С ней может быть иначе. И если я причиню ей вред…

Он не договорил.

— И какие же чувства она вызывает в тебе? — спросила Джоанна тихо.

Пит закрыл глаза.

— Две вещи одновременно. Любовь — ту же, что и была. Настоящую. И что-то другое… тёмное. То, что они туда вложили. Когда я думаю о ней, эти вещи сталкиваются, и я не знаю, какая победит в следующую секунду.

Джоанна молчала, переваривая услышанное.

— Мне нужно время, — продолжил Пит. — Чтобы разобраться. Научиться отличать настоящее от вложенного. Пока я не буду уверен — я не могу рисковать. Не с ней.

— И сколько?

— Не знаю. Недели. Может, больше.

Джоанна смотрела на него сквозь стекло, и в её глазах было что-то непривычное — не насмешка и не сарказм, а понимание. Понимание человека, который знает, каково это — носить внутри себя поврежденное нутро.

— Ладно, пирожочек, — сказала она наконец. — Я передам ей. Что ты не сломлен окончательно. Что не ненавидишь её. И что тебе нужно время, чтобы собрать себя по кусочкам.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она поднялась, отряхнула штаны. — Я делаю это не ради тебя. Просто не могу смотреть, как она себя изводит. А у меня, знаешь ли, лимит на наблюдение чужих страданий в день.

Она направилась к двери, остановилась и обернулась.

— И, пирожочек?

— Да?

— Если тебе станет совсем скучно в твоей стеклянной коробке — могу приходить. Развлекать беседами. Или молчанием. Или… — она игриво повела бровью, — чем-нибудь ещё, если вдруг стекло окажется не таким уж непроницаемым.

— Ты неисправима.

— Это часть моего обаяния.

Она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя странное ощущение тепла в стерильном холоде изолятора.

Ночью — если это была ночь — Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и пытался навести порядок в голове.

Он закрыл глаза и потянулся внутрь — туда, где раньше чувствовал границу между собой и Уиком. Границы больше не было. Вместо двух отдельных пространств — одно общее, с размытыми краями и спутанными воспоминаниями.

И всё же…

Ты здесь, — подумал он, обращаясь к той части себя, которая несла навыки и инстинкты другой жизни.

Ответ пришёл не словами — образом. Тёмная комната. Два силуэта друг напротив друга. Один — Пит, каким он был до всего: светлые волосы, мягкое лицо, руки пекаря. Другой — высокая тёмная фигура с глазами, видевшими слишком много смертей.

Я всегда здесь, — пришло ощущение. — Я часть тебя. Был частью с того момента, как ты проснулся перед первой Жатвой.

Что произошло? Почему мы снова разделены?

Образ изменился. Тёмная фигура шагнула ближе, и Пит увидел лицо — своё же, но старше, жёстче, со шрамами, которых у него никогда не было.

Стресс, — пришёл ответ. — Ядро нашей личности среагировало и пробудилось.

И теперь?

Теперь нам нужно снова стать одним. Не двумя голосами — одним человеком с двумя наборами памяти. Тёмная фигура протянула руку. Капитолий повредил связи. Пытался разорвать, использовать. Но они не понимали, что делают. Не понимали, с чем имеют дело.

Пит смотрел на протянутую руку.

Как?

Время. Работа. Принятие. Образ начал растворяться по краям. Ты должен принять меня не как отдельную личность, а как часть себя. Мои навыки — твои. Мои воспоминания — твои. Мы не два человека, Пит. Мы один человек, который помнит две жизни.

Рука Уика — его собственная рука — ждала. Пит протянул свою.

Когда ладони соприкоснулись, мир вспыхнул белым светом, и на мгновение он почувствовал всё одновременно: запах муки в пекарне отца; холод ножа в руке; смех Китнисс; грохот выстрелов; тепло печи; кровь на пальцах. Две жизни, сплетённые в одну.

Потом свет погас. Он снова был один в сером изоляторе. Один человек. Одно сознание. Повреждённое — но не пустое.

Пит открыл глаза и посмотрел в серый потолок. Впереди были недели работы: разбор триггеров, восстановление контроля, медленное возвращение к тому, кем он должен был стать.

Но впервые за долгое время он почувствовал: это возможно. Может, не сегодня и не завтра. Но когда-нибудь он восстановится. И, он надеялся, что это произойдет достаточно скоро.

Глава 8

Утро в изоляторе начиналось не с рассвета — рассвета здесь не было, только смена режимов освещения, — а со звуков. Металлический лязг дальнего шлюза, приглушённые шаги по бетону, шипение пневматики где-то за стеной. Ровный, навязчивый писк датчиков, отслеживающих сердцебиение, дыхание, активность мозга. Тюрьма для тела и лаборатория для разума — в одном месте.

Пит уже не лежал. Он сидел на краю койки, прислонившись спиной к холодной стене, и методично, с закрытыми глазами, сжимал и разжимал пальцы. Не для тренировки силы — для связи с окружением. Каждый палец по очереди: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом в обратном порядке. Ритуал. Якорь в реальности, которая всё ещё казалась зыбкой, готовой в любой момент раствориться в белом тумане процедурной комнаты Капитолия.

Кости целы. Сухожилия на месте. Мышцы отвечают на команды. Тело — всё ещё союзник, всё ещё подчиняется воле.

Разум — другое дело. Разум оставался минным полем, где любой шаг мог обернуться взрывом. Но пока он помнил, как пользоваться телом, пока контролировал хотя бы это, — он не был полностью беспомощен.

В дверном окошке мелькнула тень. Не быстрые настороженные движения охранника — что-то другое. Лёгкие шаги, почти неслышные. Женские.

Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с подносом. Пит видел её раньше — мельком, на периферии зрения, когда доктор Аврелия проводила осмотры. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и глазами, в которых ещё не поселилась усталость медицинского крыла Тринадцатого. Элиас — он вспомнил имя с бейджа.

На подносе лежала не обычная безвкусная паста, которой его кормили первые дни. Тёмный хлеб — настоящий, пахнущий зерном и дрожжами, а не синтетическими добавками. Похлёбка с видимыми кусками овощей. Яблоко — маленькое, чуть сморщенное, но настоящее.

— Доброе утро, — сказала Элиас тихо, не глядя ему прямо в глаза. — Доктор Аврелия попросила улучшить ваш рацион. Для восстановления нейронных связей.

Она поставила поднос на столик у койки, и Пит заметил, как дрожат её руки. Не страх перед ним как перед монстром — скорее страх сделать что-то не так, сказать неправильное слово, нарушить хрупкое равновесие.

— Спасибо, — сказал он. Собственный голос показался чужим, хриплым от долгого молчания.

Элиас кивнула и быстро вышла, словно боялась задержаться лишнюю секунду.

Пит не тронул еду сразу. Он наклонился над подносом и вдохнул запах хлеба — глубоко, позволяя аромату заполнить лёгкие. Запах прошлой жизни: пекарни, раннего утра, тепла от печей. Результат работы отца, который вставал затемно, чтобы замесить тесто.

Вместо тёплой ностальгии — спазм в солнечном сплетении. Память пыталась вынырнуть, но натыкалась на стену пустоты, оставленную хайджекингом. Он помнил сам запах — и то, что этот запах должен был что-то значить. Но чувство исчезло, стёртое вместе с контекстом, с эмоциональной связью, которая делает воспоминание живым.

Я должен это помнить. Почему я не помню?

И откуда-то из глубины пришёл ответ — не голос, а ощущение, эхо того внутреннего диалога, который он вёл с собой в камере Капитолия:

Ты отдал это, чтобы удержать главное. Периферия — цена за ядро. Не сожалей. Сожаления ослабляют.

Пит отломил кусок хлеба и начал есть. Механически, без удовольствия. Топливо для тела, которое должно было продолжать работать.

Доктор Аврелия пришла через час после завтрака.

Сегодня она была без белого халата — в простой серой тунике, из-за чего походила скорее на учительницу, чем на врача. Но усталость вокруг глаз никуда не делась, и Пит подумал, что эта усталость стала частью её лица так же прочно, как морщины или цвет глаз. След тысяч пациентов, тысяч сломанных разумов, которые она пыталась склеить обратно.

Под мышкой она несла старомодную папку с бумажными листами — анахронизм в мире планшетов и экранов.

— Мистер Мелларк, — сказала она, входя. — Сегодня мы продолжим нашу практику. Вы готовы?

— Готов ли человек быть готовым к разборке собственного сознания?

Уголок её губ дёрнулся — намёк на улыбку, но не улыбка.

— Честный вопрос. Тогда обойдёмся без готовности. Будем просто работать.

Пока она говорила, санитары внесли оборудование: мягкое кресло, столик с планшетом, портативный энцефалограф с датчиками на гибком обруче. Камера превращалась из тюремной клетки в импровизированный кабинет.

Аврелия указала на кресло, и Пит сел, позволяя ей наложить датчики на виски и лоб. Прикосновения были профессиональными и быстрыми, но не бездушными — руками человека, который делал это тысячи раз и всё ещё видел в пациенте живого и разумного человека.

Её пальцы задержались на виске, нащупывая старый, почти сросшийся шрам.

— Рубцовая ткань, — сказала она задумчиво. — Старая травма. Не с арены.

— Падал с крыши в детстве, — ответил Пит, глядя в стену. — Гнался за…

Он замолчал. Воспоминание оборвалось на полуслове. Крыша была — красная черепица, нагретая солнцем. Падение было — удар о землю, боль, кровь. Но причина, по которой он оказался на крыше, исчезла, оставив белое пятно.

— Вот так и работает хайджекинг, — кивнула Аврелия, делая пометку. — Он не стирает картину целиком. Он выжигает контекст, эмоцию, связь. Оставляет пустой слайд: факт без смысла.

Она включила планшет, и на экране появилась трёхмерная схема мозга с мигающими точками.

— Я не буду вам врать, — сказала она. — Это будет больно. Но не физически. Боль, которую они в вас вживили, — эмоциональная, ассоциативная. Мы будем её вызывать. Контролируемо, маленькими дозами. Как вакцину.

— Чтобы выработать иммунитет?

— Чтобы составить карту. Узнать, где именно они заложили мины. И только потом решать: обезвредить — или проложить новый маршрут в обход.

Она взяла пульт управления и посмотрела на него прямо, без уклончивости.

— Первый стимул. Аудиальный. Просто звук. Готовы?

Пит кивнул, хотя готовым не был. Готовым к этому быть невозможно.

Из динамиков планшета раздался смех.

Смех Китнисс. Тот самый — искренний, немного хрипловатый, с нотками удивления, будто она сама не ожидала, что способна смеяться. Пит слышал его однажды, давно, в другой жизни — в лесу у Двенадцатого, когда они тренировались перед Квартальной бойней.

Реакция пришла раньше, чем он успел её осознать. Тело вжалось в кресло, пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Холодная испарина выступила на спине, сердце забилось где-то в горле. И внутри что-то тёмное и липкое зашевелилось, поднимаясь из глубины, требуя действия — уничтожить источник звука.

На экране энцефалографа вспыхнула алая точка в области миндалевидного тела.

— Дышите, мистер Мелларк, — голос Аврелии был спокойным и ровным, как поверхность воды в безветренный день. — Четыре счёта на вдох, четыре счёта на выдох. Вы не в опасности. Звук не может вас ранить. Это всего лишь вибрация воздуха. Память о том, как воздух прошёл через её голосовые связки. Дышите.

Он дышал. Свистяще, с трудом, проталкивая воздух сквозь сжатое горло. Глаза зажмурены так крепко, что перед внутренним взором плясали пятна.

И сквозь красный туман — сквозь ярость и страх, которые Капитолий привязал к этому звуку, — пробилось другое. Воспоминание. Настоящее, не искажённое.

Она смеялась, когда я уронил поднос с булочками. В школьной столовой, много лет назад. Булочки раскатились по полу, и все смотрели, а я стоял как идиот. И она подошла и помогла собрать. Её пальцы коснулись моих, когда мы оба потянулись к одной булочке…

На экране рядом с алой вспышкой загорелась слабая, но устойчивая голубая точка — в префронтальной коре.

— Хорошо, — голос Аврелии изменился, в нём появилось сдержанное волнение. — Очень хорошо. Вы видите голубое на экране? Удерживайте воспоминание. Держитесь за это, чем бы оно ни было.

Смех затих. Пит обмяк в кресле, как марионетка с обрезанными нитями. Руки дрожали, футболка прилипла к спине. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон — а потом ещё один.

— Вы видите? — Аврелия указала на экран, где алая и голубая точки медленно угасали. — Они связали позитивный стимул — её смех — с негативной реакцией: страхом, яростью. Но связь не абсолютна. Под миной, которую они заложили, осталась тропинка. Ваша собственная память. Мы будем её искать.

Сеанс продолжался ещё час.

Аврелия методично проверяла стимул за стимулом: голос Китнисс, произносящий его имя; фотографию — размытую, издалека; даже запах — что-то цветочное, что должно было напоминать о ней.

Каждый раз — вспышка красного на экране, волна паники и ярости. И каждый раз Пит искал тропинку: пробивался сквозь то, что они вложили, к тому, что было настоящим.

Не всегда получалось. Некоторые стимулы давали только красное — глухую стену боли без единого просвета. Аврелия отмечала это в папке, делала пометки в планшете, строила карту разрушений.

Когда она сняла датчики, Пит чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Как будто кто-то вскрыл череп и покопался внутри грязными руками.

— На сегодня достаточно, — сказала Аврелия, убирая оборудование. — Вы справились лучше, чем я ожидала. У большинства пациентов после хайджекинга нет такого уровня самоконтроля.

— Я не большинство пациентов.

— Я заметила. — Она помолчала у двери. — Завтра продолжим. Отдыхайте.

Дверь закрылась, и Пит остался один с гудящей головой и странным ощущением — не надежды, но чего-то похожего на оголтелый оптимизм, просыпающийся в безнадежной ситуации. Тропинки существовали. Они были погребены под минами, но не уничтожены. Может быть, он сможет их откопать.

Стук в стекло вырвал его из полудрёмы.

Джоанна Мейсон стояла по ту сторону перегородки, постукивая костяшками по бронированной поверхности. В руках она держала две апельсиновые дольки — неслыханная роскошь в Тринадцатом, где даже сушёные фрукты считались деликатесом.

— Слышала, тебя сегодня чинили, пирожочек, — сказала она, когда дверь открылась по её пропуску. — Принесла витаминки для мозга. Хотя, глядя на тебя, думаешь, что тебе бы не помешал цемент — для треснувшего черепа.

Она протянула ему дольку. Пит принял её медленно, разглядывая яркую оранжевую кожуру.

— Зачем ты здесь, Джоанна?

— Скучно. — Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. — Все вокруг либо готовятся умирать, либо готовятся убивать. Митинги, тренировки, пафосные речи о свободе. Тоска смертная. А ты занимаешься самым интересным делом в этом бункере — копаешься в собственной башке. Это почти поэзия.

Она откусила от своей дольки, и сок брызнул ей на подбородок. Вытирать она не стала.

— К тому же, — добавила она с набитым ртом, — у тебя тут единственное место, где можно посидеть в тишине. За этими стенами — муравейник: все бегают, суетятся, демонстрируют важность дел, которыми заняты. А тут — покой и бронированное стекло. Романтика.

— Ты странно понимаешь концепцию романтики.

— А ты странно принимаешь комплименты. — Джоанна ухмыльнулась. — Я только что назвала твою камеру лучшим местом в бункере. Это высшая похвала от меня.

Пит откусил кусочек апельсина. Яркий кисло-сладкий вкус взорвался на языке — не факт без чувства, а живое переживание. Он удерживал это ощущение, впитывал, как доказательство: он ещё способен что-то чувствовать.

— Она была здесь, — сказала Джоанна после паузы. Голос стал тише, серьёзнее. — У двери. Стояла как вкопанная, пока Аврелия не вышла и не сказала, что ты жив, цел и пока не хочешь её видеть.

Пит молчал.

— Девчонка выглядела так, будто ей вбили кол в грудь. Но не ушла. Торчит теперь у тренировочного зала, лупит по груше, как будто это лицо Сноу. А когда бьет апперкоты, возможно, и не лицо представляет.

— Я знаю, что она ждёт.

— И знаешь, что она не будет ждать вечно. Не в том смысле, что бросит, скорее, однажды снесёт эту дверь к чёрту и ворвётся сюда, наплевав на охрану и протоколы.

Пит посмотрел на апельсиновую дольку в руке.

— Я боюсь, что увижу её и перестану быть собой. Что во мне проснётся то, что они вложили. Сегодня на сеансе… просто её смех, запись, и я едва удержался. Если она будет здесь, живая, настоящая…

Джоанна смотрела на него; насмешливый флёр медленно сходил с лица, уступая месту чему-то другому — не жалости, Джоанна не умела жалеть в привычном смысле, но пониманию.

— Они сломали меня водой, пирожочек, — сказала она тихо. — Я не могу сунуть лицо в тазик, не начав орать как резаная. Глупо, да? Вода. Самая обычная вода. Но они сделали так, что теперь она для меня — худший кошмар. Они сломали Финника, заставив продавать себя годами этим богатым профурсеткам. Они пытались сломать всех нас.

Она помолчала.

— Ты держишься. Борешься с программой, как с живым врагом. Находишь тропинки, как говорит док. Удерживаешь контроль. Это чертовски впечатляет.

Она встала, отряхивая штаны.

— Так что не загоняйся. Если твоя пекарская душа и душа… кем бы ты там ещё ни был… смогли договориться и дать отпор Капитолию, то и с этой штукой справишься. — Она направилась к двери и обернулась. — А если нет — я всегда могу прийти и отвлечь тебя более приятными способами. Говорят, флирт через бронированное стекло — новый тренд в Тринадцатом.

— Джоанна…

— Что? Я серьёзно. Ну, наполовину. — Она подмигнула. — Ладно, на четверть. Но предложение в силе.

Дверь закрылась за ней, оставив запах апельсина и странное ощущение — того, что он не один.

На следующий день, после очередного сеанса с Аврелией, охранник у двери сообщил:

— К вам посетители, мистер Мелларк. Доктор дала разрешение на посещение.

Пит насторожился. Посетители — во множественном числе. Не Джоанна: она приходила одна. Не Хэймитч: тот тоже не ходил группами.

Дверь открылась, и вошли трое. Мужчина — крупный, широкоплечий, с мозолистыми руками и следами муки, въевшейся в кожу так глубоко, что никакое мытьё не могло её вывести. Женщина — худая, с усталым лицом и глазами, в которых застыло что-то похожее на постоянную тревогу. И парень, чуть старше Пита — такие же светлые волосы, такой же разрез глаз.

Пит смотрел на них и не чувствовал ничего.

Он понял, кто они. Знал фактически: отец, мать, старший брат. Информация хранилась в памяти, как запись в базе данных — имена, отношения, роли. Но эмоциональная связь, которая должна была сопровождать эти факты, отсутствовала. Белое пятно на месте, где должно было быть тепло.

Мать шагнула вперёд, и её глаза наполнились слезами.

— Пит, — её голос дрогнул. — Сынок…

Она протянула руку, будто хотела коснуться его лица, но остановилась на полпути — то ли из страха, то ли из понимания, что он может не принять прикосновение.

Пит стоял неподвижно и пытался что-то почувствовать. Что угодно: любовь, злость, обиду — хоть что-то, что связывало бы его с этими людьми. Ничего не приходило.

— Я… — он запнулся, не зная, как сказать правду так, чтобы она не прозвучала жестоко. — Я знаю, кто вы. Но я не помню вас. Не так, как должен.

Отец сглотнул. Его массивные руки — руки, которые месили тесто, которые, вероятно, учили маленького Пита лепить булочки, — сжались в кулаки и снова разжались.

— Мы знаем, — сказал он глухо. — Доктор предупредила. Сказала, что ты… что они сделали что-то с твоей памятью.

— Хайджекинг, — сказал брат. Голос был ровным, но Пит видел, как напряжены плечи. — Мы читали об этом. Понимаем.

Понимали ли они? Пит сомневался. Как можно понять, что значит смотреть на людей, которые должны быть самыми близкими в мире, — и не чувствовать ничего, кроме пустоты?

Мать всё-таки коснулась его руки — осторожно, кончиками пальцев.

— Ты не обязан помнить, — сказала она, и слёзы потекли по щекам. — Не обязан чувствовать то, что чувствовал раньше. Мы просто… мы хотели, чтобы ты знал: мы здесь. Мы никуда не денемся.

— Мы можем начать сначала, — добавил отец. Голос был хриплым, будто слова давались с трудом. — Создать новые воспоминания. Если ты захочешь.

Новые воспоминания. Пит перекатил эту мысль в голове. Возможно ли это? Не восстановить старое — создать новое на его месте?

— Я не знаю теперь, каким был, — сказал он медленно. — Тот Пит, которого вы помните… его больше нет. Я — кто-то другой. Или что-то другое.

— Ты наш сын, — сказала мать просто. — Неважно, что они с тобой сделали. Неважно, помнишь ты или не помнишь. Ты — наш Пит.

Брат шагнул вперёд и положил ему руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Мы не ждём, что ты сразу станешь прежним. Или вообще станешь когда-нибудь. Но мы будем рядом. Сколько понадобится.

Пит стоял, окружённый этими людьми — своей семьёй, которую не помнил, — и что-то шевельнулось в груди. Не узнавание и не любовь — что-то проще. Благодарность, может быть. Или начало того, что со временем могло вырасти в нечто большее.

— Спасибо, — сказал он. Слово казалось недостаточным, но других у него не было.

Мать обняла его — быстро, осторожно, как обнимают хрупкую вещь. Он не отстранился. Позволил этому случиться, хотя объятие было пустым, лишённым отклика, который должно было вызывать.

Но, может быть, со временем это изменится.

Вечером того же дня Пит узнал, что его случай обсуждали на уровне командования.

Хэймитч принёс эту новость вместе с бутылкой того, что в Тринадцатом сходило за алкоголь: мутной жидкости с резким запахом, явно кустарного производства.

— Коин хочет тебя использовать, — сказал он без предисловий, усаживаясь на стул, оставшийся после визита семьи. — Не как символ — как инструктора. Твои навыки… то, что ты делал в Капитолии… она считает, что ты можешь научить этому других.

Пит молчал, переваривая.

— Они планируют штурм Второго дистрикта, — продолжил Хэймитч. — Понятно, что до его воплощения еще далеко, но планы на то и планы, что их можно составлять заранее. Это главная военная база Капитолия. Крепость на горе. Лобовая атака — самоубийство. Но если у них будет команда, которая сможет проникнуть тихо…

— И они хотят, чтобы я подготовил эту команду.

— Да.

Пит подошёл к стеклянной стене и посмотрел в коридор. Охранник стоял на месте, бдительный, настороженный.

— Я нестабилен, — сказал он. — Один неправильный триггер — и я могу убить тех, кого должен учить.

— Аврелия считает, что ты прогрессируешь быстрее, чем кто-либо в её практике. — Хэймитч сделал глоток из бутылки и поморщился. — Коин хочет ускорить процесс. Дать тебе мотивацию.

— Какую?

Хэймитч посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Китнисс будет в команде, которая пойдёт на Второй. Сойка-пересмешница на передовой — мощный символ. Коин уже приняла решение.

Пит развернулся к нему.

— Что?

— Если хочешь защитить её — научи людей, которые пойдут рядом. Сделай так, чтобы у них был шанс выжить. — Хэймитч поднялся. — Это манипуляция, я знаю. Коин играет на твоих чувствах. Но она права в одном: ты можешь изменить исход.

Он направился к двери.

— Подумай, парень. Время у тебя есть — но не так уж и много.

Ночью Пит сидел на полу камеры, прислонившись к стене.

Перед ним на одеяле лежали апельсиновая долька от Джоанны, крошка хлеба, оставшаяся с завтрака и маленький плоский камешек, который брат оставил ему перед уходом — «на удачу», сказал он. Пит не помнил, были ли у них с камнями какие-то свои истории, но камешек всё равно остался.

Он закрыл глаза и снова вызвал в памяти смех Китнисс. Сначала — привычный спазм паники, сжатие в груди, тёмное шевеление внутри. Он не отгонял это. Он наблюдал, как учила Аврелия. Позволял волне накрыть его и откатиться.

Это её смех. Он принадлежит ей. Он принадлежал мне — тому, кто его слышал. Не тому, кого они пытались создать.

Он прокрутил крошечный восстановленный фрагмент: уроненный поднос, раскатившиеся булочки, её пальцы, коснувшиеся его пальцев.

Боль триггера и тепло настоящего воспоминания столкнулись внутри. Это было невыносимо — две силы, разрывающие его пополам. Но он держался.

Пит открыл глаза, взял крошку хлеба и положил на язык. Запах, вкус — факт без чувства. Пустота там, где должна была быть связь с домом, семьёй, прошлой жизнью.

Потом он взял апельсиновую дольку. Яркий кисло-сладкий взрыв на языке. Настоящее ощущение.

И наконец — камешек. Гладкий, прохладный, с едва заметными прожилками. Память, которой у него не было, но которая могла появиться.

Я — не только то, что они украли. Я — не только то, что они вложили. Я — пекарь, который не помнит запах своей пекарни. Я — воин из другой жизни. Я — тот, кто выжил. И тот, кто выбирает, за что держаться.

Сегодня я удержал тропинку к её смеху. Завтра попробую увидеть её лицо.

Он заснул сидя, на холодном бетонном полу, с кисло-сладким послевкусием во рту, гладким камешком в кулаке и едва уловимым, но не погасшим огоньком собственной воли внутри.

Глава 9

Кабинет доктора Аврелии был маленьким и заваленным бумагами так плотно, что казалось — убери одну стопку, и всё остальное рухнет лавиной. Отчёты, распечатки нейрографиков, старые папки с историями болезней — анахронизм в эпоху планшетов и экранов, но Аврелия объясняла это просто: «Бумагу нельзя взломать удалённо». В воздухе висел запах старой бумаги, антисептика и подгоревшего кофе из допотопной машины в углу.

Пит сидел напротив доктора и разглядывал схему на столе между ними. Его собственный мозг, разложенный на цветные зоны и мигающие точки. Алые звёзды — триггеры, места, где Капитолий заложил свои мины. Голубые островки — зоны контроля, которые он научился активировать за последние дни. Жёлтые пунктирные линии — тропинки, по которым учился обходить опасное.

— Зрительная кора, — Аврелия указала на одну из самых крупных алых звёзд в затылочной части схемы. — Зона, отвечающая за распознавание лиц. Самый мощный триггер. Мы приближались к нему постепенно: сначала имя, потом голос, потом силуэт издалека. Сегодня — следующий шаг.

Пит не отрывал глаз от схемы. Смотреть на неё было легче, чем на Аврелию.

— Живая встреча?

— Нет. Ещё нет. Сначала — фотография. Статичное изображение, меньше сенсорной нагрузки. Если справитесь — тогда поговорим о контакте вживую.

Пит кивнул. Логика была понятна: постепенная экспозиция, увеличение дозы раздражителя. Как вакцинация. Или как тренировка с постепенно растущими весами.

— А если сработает не так? — спросил он. — Тот триггер, который мы ещё не нашли?

Аврелия не стала приукрашивать.

— Тогда мы узнаем об этом. И я буду рядом с транквилизатором. — Она помолчала. — Но я не думаю, что это произойдёт. Ваша активность в префронтальной коре за последнюю неделю выросла на сорок процентов. Вы учитесь обходить мины, а не наступать на них, причем феноменально быстро. Если бы не видела своими глазами, не поверила бы, что такое возможно.

Она закрыла папку и посмотрела на него прямо.

— Вы можете отказаться. Сегодня, завтра, в любой момент. Это ваше право.

Пит посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые чуть не убили Финника. Руки, которые он учился контролировать заново, как чужие инструменты.

— Нет, — сказал он. — Я не могу отказаться. Если откажусь сейчас — значит, соглашаюсь жить в клетке навсегда. Значит, они победили.

Аврелия кивнула — не одобрение и не сочувствие, просто констатация.

— Хорошо. Тогда начнём.

Фотография появилась на экране планшета внезапно — без предупреждения.

Китнисс смотрела прямо в камеру. Снимок из официального досье: нейтральный фон, ровный свет, никаких эмоций. Просто документальное фото для учёта.

Пит почувствовал удар раньше, чем успел назвать его. Что-то тёмное и горячее вскипело внутри, поднимаясь из глубины, заливая зрение красным по краям. Пальцы впились в подлокотники кресла, дыхание стало рваным, поверхностным.

На мониторе энцефалографа вспыхнула алая звезда — яркая, пульсирующая, требовательная.

— Дышите, — голос Аврелии доносился будто сквозь толщу воды. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Это просто изображение. Пиксели на экране. Она не здесь.

Он знал это. Знал разумом: перед ним всего лишь фотография, набор точек света, складывающихся в знакомое лицо. Но то, что Капитолий вживил в нейроны, не различало реальность и образ. Для этой части мозга Китнисс была здесь — рядом — и представляла угрозу.

Нет. Это ложь. Они вложили в меня эту реакцию. Она не моя.

Он искал тропинку — ту, что находил раньше, когда слышал её смех. Где-то под минами должна быть настоящая память, настоящее чувство.

Её глаза, подумал он, заставляя себя смотреть на фото сквозь красный туман. Серые, как пепел после пожара. Я видел их в первый день на арене, когда мы стояли на платформах, ожидая гонга. Она была напугана. Все были напуганы. Но она не показывала этого.

Воспоминание пробилось сквозь ярость — слабое, неполное, но настоящее. И вместе с ним пришло нечто, что не было злостью. Скорее, сожаление и нежность.

На мониторе рядом с алой звездой загорелась голубая точка. Слабая, мерцающая, но устойчивая.

— Хорошо, — сказала Аврелия. — Очень хорошо. Удерживайте.

Пит удерживал — минуту, две, целую вечность. Алое и голубое боролись на экране, пока красное наконец не начало угасать, отступая перед растущим голубым свечением.

Когда Аврелия выключила изображение, Пит обмяк в кресле, мокрый от пота, с дрожащими руками.

— Вы справились, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Первый визуальный контакт с главным триггером — и вы удержали контроль.

— Это была фотография.

— Это был первый шаг. Завтра — следующий.

Через пару дней Аврелия объявила:

— Мисс Эвердин согласилась на контролируемую встречу. Вживую.

Пит сидел в её кабинете, всё ещё чувствуя последствия вчерашнего сеанса: тупую боль в висках, усталость, которая не уходила даже после сна.

— Правила просты, — продолжала Аврелия. — Никаких резких движений, никаких прикосновений. Между вами будет стол. Разговор только на нейтральные темы: погода, еда, тренировки. Ничего личного, ничего из прошлого. Вы просто… познакомитесь заново.

Познакомитесь заново. Пит перекатил эти слова в голове. Познакомиться с человеком, ради которого он отдал всё, что было до неё. С человеком, чьё лицо теперь вызывало в нём желание убивать.

— Я буду за стеклом вместе с Хэймитчем и охраной, — сказала Аврелия. — Если что-то пойдёт не так — мы вмешаемся немедленно.

— А если я не смогу остановиться?

— Тогда транквилизатор. Три дозы наготове.

Пит вспомнил, как три дозы едва его остановили в Капитолии. Но промолчал.

— Когда? — спросил он.

— Через час.

Комната для посещений была чем-то средним между изолятором и переговорной — больше, чем камера, но такая же серая, безликая, функциональная. Стол, привинченный к полу. Два стула, тоже привинченных. Одна стена — бронированное стекло, за которым виднелся пост наблюдения.

Пит видел их всех: Аврелию с планшетом, отслеживающую показатели в реальном времени; Хэймитча, привалившегося к стене с фляжкой; двух охранников с оружием наготове. Охранники были немолоды — ветераны, судя по шрамам и взглядам. Они знали, что хайджекинг делает с людьми. Их напряжение ощущалось даже сквозь стекло.

Пит сел и положил ладони на колени. Открытая поза — не агрессивная, но и не беззащитная. Он мысленно сфокусировался на поддержании этой позы: спина прямая, плечи расслаблены, руки на виду. Ничего, что можно интерпретировать как угрозу.

Он дышал. Вдох на четыре, выдох на шесть. Техника, которую дала Аврелия.

Дверь с другой стороны комнаты открылась.

Китнисс вошла — и мир сузился до неё одной.

Она выглядела собранной. Слишком собранной, как человек, который держит себя в руках ценой огромного усилия. Волосы туго заплетены в косу, одежда простая, серая — форма Тринадцатого. Но глаза… в глазах бушевала буря: страх, надежда, ярость, тоска — всё сразу.

Она увидела его, и шаг замер на долю секунды. Потом она заставила себя двигаться дальше, пересекла комнату и села напротив.

Между ними было два метра холодного воздуха. Два метра, которые ощущались пропастью.

Пит почувствовал, как внутри сжимается что-то плотное — не ярость и не триггер. Чистый, неразбавленный ужас. Ужас от того, что он может причинить ей боль. Ужас от того, что тёмное нечто, которое Капитолий вложил в голову, может вырваться наружу в любую секунду.

За стеклом Аврелия смотрела на монитор. Алая вспышка — и сразу за ней голубой импульс, гасящий красное. Пит справлялся. Пока справлялся.

Молчание тянулось бесконечно. Десять секунд, двадцать. Только гул вентиляции заполнял пространство.

Хэймитч за стеклом пробормотал:

— Чёрт. Они смотрят друг на друга как на призраков.

Китнисс заговорила первой. Голос был напряжённым, но ровным — голос человека, который контролирует каждое слово.

— Привет, Пит.

Звук её голоса вживую — не запись, не память, он звучал здесь и сейчас. Вибрация воздуха, превратившаяся в нервные импульсы, ударившая по минам в мозге.

Пит почувствовал, как тьма шевельнулась внутри. Но он был готов: ухватился за голубое свечение контроля и удержал.

— Привет, Китнисс.

Голос звучал чужим, слишком тихим.

Ещё одна пауза. Китнисс сжала руки на столе — костяшки побелели.

— Доктор сказала говорить о нейтральном, — произнесла она. — Погода. Только здесь, под землёй, её нет.

— Да, — сказал Пит. — Ни солнца, ни дождя. Только гул генераторов. Иногда он звучит как далёкий гром.

Первая попытка — робкая, осторожная. Метафора вместо прямого признания. Мостик из слов через пропасть.

Китнисс кивнула, и её взгляд на мгновение смягчился.

— Я поначалу думала, это шум крови в ушах. После всего.

Она чуть не сказала больше — и остановилась, заметив, как напряглись его плечи.

— Еда здесь лучше, чем в Двенадцатом, — сказала она, сменив тему с видимым усилием. — Но хлеб не такой. Не твой.

Упоминание хлеба — приготовленного его руками. Риск, осознанный или случайный, Пит не знал.

Он закрыл глаза на секунду, ожидая удара. Но вместо алой вспышки пришло другое — обрывок ощущения: мука на пальцах, тепло от печи, запах дрожжей. Воспоминание без боли.

— Они здесь используют синтетическую клейковину, — сказал он, открывая глаза. — Она даёт объём, но не душу. У хлеба должна быть душа.

Слова вышли сами. Не отрепетированные. Настоящие — слова того Пита, который провел в пекарне всю сознательную жизнь.

Китнисс смотрела на него, и в её глазах появилось не страх и не жалость — понимание. Глубокая, бездонная печаль человека, который видит, как тот, кого она любит, борется с тем, где она бессильна.

— Мне нужно было тебя увидеть, — сказала она тихо. — Убедиться, что ты…

— Жив? — перебил Пит, и голос сорвался. Контроль дал трещину. — Цел? Не монстр?

Мысли о солдатах накрыли волной. Двое без сознания за три секунды. Он мог убить их. Мог убить Финника. Мог…

— Чтобы убедиться, что ты борешься, — сказала Китнисс твёрдо, почти жёстко. — И я вижу, что это так. И этого… этого пока достаточно.

Она встала. Сеанс длился меньше пяти минут, но Пит чувствовал себя так, словно провёл день на арене.

Китнисс дошла до двери и обернулась.

— Доктор говорит, ты просил доступ в тренировочный зал.

Пит кивнул.

— Там есть груша. Я её уже почти добила. Оставлю тебе. Может, она захочет отомстить и упасть на твой мизинец.

И она вышла, оставив после себя неразрешённое напряжение, боль, невысказанные слова — и крошечный мостик. Хрупкий, как паутина, но уже существующий.

Хэймитч нашёл его в коридоре за комнатой посещений.

Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Он чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Пять минут разговора забрали больше сил, чем неделя сеансов у Аврелии.

Хэймитч опустился рядом и протянул фляжку.

— Вода, — сказал он. Потом добавил: — Ну, почти.

Пит сделал глоток и поморщился. Это была не вода — что-то крепкое, обжигающее, явно контрабандное для Тринадцатого. Тепло разлилось по груди, притупляя дрожь.

— Ну что, парень? — спросил Хэймитч. — Выжил?

— Она выглядела старше.

— Война старит. Как и ожидание. — Хэймитч отхлебнул из фляжки. — Она ждала тебя каждый день. Не спала. Тренировалась до изнеможения. Лупила по груше так, будто готовилась к бою с твоими демонами.

Пит молча смотрел на фляжку в своей руке.

— Она не боится, что ты её убьёшь, — сказал Хэймитч вдруг серьёзно. — Она боится, что ты захочешь её убить. Что ненависть, которую они в тебя вложили, окажется сильнее тебя самого. Для неё это страшнее смерти.

— Я знаю.

— Ты справился сегодня. Маленькая победа. — Хэймитч поднялся. — Завтра будет другая битва, в тренировочном зале. Там на тебя будут смотреть иначе. Сначала как на диковинку. Потом как на угрозу. Будь готов.

Он хлопнул Пита по плечу — жёстко, по-мужски — и ушёл по коридору, пошатываясь, но с неожиданной прямотой в спине.

Вечером Джоанна вновь появилась у его камеры с двумя апельсиновыми дольками и ухмылкой.

— Слышала, ты сегодня встречался со своей зазнобой, пирожочек, — сказала она, усаживаясь по ту сторону стекла. — И как? Романтический ужин при свечах? Или немое кино с субтитрами?

— Пять минут, — ответил Пит. — Мы поговорили о погоде и хлебе.

— О, хлеб. Как эротично. — Джоанна закатила глаза. — Ладно, ладно, я понимаю. Маленькие шаги. Сначала хлеб, потом — кто знает? — дойдёте до обсуждения супа.

Она протянула ему дольку через окошко для передачи еды.

— Она заходила ко мне после, — сказала Джоанна, и голос стал чуть серьёзнее. — Твоя девочка в огне. Выглядела так, будто пробежала марафон и проиграла. Но знаешь что? В глазах было что-то новое. Не только тоска.

— Что же?

— Надежда, пирожочек. Крошечная, как эта долька, но такая же настоящая. — Джоанна откусила кусочек апельсина. — Ты дал ей надежду. Просто тем, что не попытался её убить за пять минут разговора. Планка низкая, конечно, но начинать с чего-то надо.

Пит посмотрел на апельсиновую дольку.

— Я боялся, — признался он. — Всё время боялся, что сорвусь.

— Но не сорвался. — Джоанна пожала плечами. — Это и есть победа. Не отсутствие страха, а действие вопреки ему. Кто-то умный это сказал. Возможно, я. Я говорю много умных вещей, люди просто не слушают.

Она поднялась.

— Ладно, пирожочек, мне пора. Завтра у тебя большой день — тренировочный зал, толпа любопытных идиотов, возможность показать, на что ты способен. Постарайся никого не убить. Или хотя бы не убить никого важного.

— Джоанна.

— Что?

— Спасибо. За апельсины. За… всё.

Она фыркнула.

— Не благодари. Я просто инвестирую в будущее. Когда ты станешь главным героем войны и всё такое — я скажу всем, что была твоим другом, когда ты ещё сидел в стеклянной коробке и боялся фотографий.

Она ушла, оставив запах апельсина и странное ощущение — почти тепло.

Той же ночью, в другой части бункера, Китнисс стояла у иллюминатора с встроенным экраном.

Экран показывал симулированный вид — запись леса из Двенадцатого. Деревья, подлесок, пятна солнечного света на траве. Иллюзия мира, которого больше не существовало.

Китнисс прижалась лбом к холодному стеклу и думала о Пите.

Он был жив. Он был рядом — в нескольких коридорах от неё. Он боролся: это было видно в его глазах, в напряжении плеч, в том, как он заставлял себя говорить нормальным голосом. Он боролся с тем, что в него вложили, и пока побеждал.

Но между ними была пропасть. За столом их разделяло два метра — внутри же бездна. Как её преодолеть?

В это время раздались шаги за спиной. Джоанна подошла тихо, что-то жуя.

— Ну что, расскажешь как повидала своего подопытного кролика?

— Он не кролик, — ответила Китнисс, не оборачиваясь. — Он в осаде. И держит оборону.

— Ого, поэтично. — Джоанна встала рядом. — Ладно, держи.

Она сунула Китнисс в руку апельсиновую дольку.

— Витамин С. Для иммунитета против тоски. И да, у меня бесконечный запас апельсинов. Не спрашивай откуда.

Китнисс посмотрела на дольку, потом на Джоанну.

— Ты носишь ему апельсины?

— Кому-то надо. Ты-то не можешь — триггеры, всё такое. А парню нужны витамины и человеческое общение. Я обеспечиваю и то и другое. — Джоанна ухмыльнулась. — Не ревнуй, огонёк. Он смотрит на меня как на мебель. Вся его программа ненависти зарезервирована под тебя.

Китнисс не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты рядом с ним.

— Пф. Не благодари. Просто в этом бункере скучно, а пирожочек — единственное интересное развлечение. — Джоанна отвернулась. — Ладно, пойду спать. Завтра обещают шоу в тренировочном зале. Не пропусти.

Она ушла, оставив Китнисс с кисло-сладким вкусом во рту и смутным ощущением, что она не совсем одна в этой борьбе.

В камере Пит сидел на полу, окружённый своими якорями. Крошка хлеба — память, лишённая чувства, но всё ещё существующая.

Апельсиновая кожура от Джоанны — настоящее, грубое, живое.

Пустая фляжка от Хэймитча — связь с человеком, который не давал пустых обещаний. Камешек от брата — память, которой у него не было, но которая могла появиться.

Он закрыл глаза и вызвал в памяти не образ Китнисс, а звук её голоса. «Привет, Пит». Два слова, произнесённые сегодня — вживую, в двух метрах от него.

На этот раз не было паники. Была боль — острая, режущая тоска по тому, что было между ними раньше. Но это была его боль. Настоящая. Не навязанная Капитолием.

Она сказала «пока достаточно», подумал он. И она права. Сегодня я выдержал её взгляд. Завтра нужно выдержать взгляды других. Не тех, кто ждёт, чтобы я упал. А тех, кто ждёт, чтобы я напал.

Он сжал апельсиновую кожуру в кулаке. Резкий, бодрящий запах заполнил камеру — запах жизни. Суровой и кислой, но жизни. Где-то далеко, сквозь бетон, доносился ритмичный стук. Кто-то бил по груше, не в силах уснуть.

Может быть, это была она. Они оба сегодня сражались. И оба всё ещё стояли на ногах.

Глава 10

Тренировочный зал Тринадцатого занимал целый уровень подземного комплекса — огромное пространство с высокими потолками, где эхо каждого звука металось между бетонными стенами, прежде чем затихнуть. Воздух был тяжёлым: пот, оружейная смазка и что-то металлическое — то ли озон от электрических тренажёров, то ли застарелое напряжение, годами въевшееся в серый бетон. Люминесцентные лампы заливали зал ровным белым светом, не оставляя теней: здесь всё было открыто, всё на виду.

Пит вошёл в сопровождении охранника — молодого парня по имени Дэвис, который за последнюю неделю постепенно расслабился и перестал хвататься за кобуру при каждом резком движении «подопечного». Теперь он держался в двух шагах позади — скорее для проформы, чем по необходимости. Они оба понимали: если Пит захочет уйти, Дэвис его не остановит. Но Пит не собирался никуда уходить. У него была цель, и она находилась здесь.

Серая тренировочная форма сидела на нём странно: в Капитолии он похудел, ткань висела там, где раньше были мышцы парня, привыкшего таскать мешки с мукой и месить тесто часами. Но под худобой скрывалось другое — не масса, а жилистая, экономная сила, невидимая до тех пор, пока не проявится в движении.

Когда он появился в дверях, волна внимания прокатилась по залу, как рябь по воде от брошенного камня. Разговоры стихли, движения замедлились, головы повернулись. Одни смотрели украдкой, бросая быстрые взгляды и тут же отводя глаза; другие разглядывали его в открытую. Для них он был легендой: парень из Двенадцатого, который вырезал карьеров голыми руками на Квартальной бойне, прошёл через Капитолий в одиночку и чуть не убил собственных спасителей. Истории множились и обрастали подробностями с каждым пересказом, и теперь люди пытались совместить легенду с реальностью — и, судя по лицам, не очень понимали, как это сделать.

Дежурный инструктор подошёл первым, и Пит сразу понял: впечатлить этого человека будет трудно. Ему было за пятьдесят, лицо изборождено шрамами — не декоративными, не «героическими», а рабочими, накопленными за годы тренировок и реальных боёв. Вместо левой кисти — механический протез, клешня из потемневшего металла, жужжащая сервоприводами, когда он жестикулировал. Он потерял руку давно: это читалось по тому, как естественно он пользовался протезом, без лишних оговорок, без привычки прятать.

Его звали сержант Коул. Глаза человека, который видел, как ломаются и тела, и души, — и научился принимать это как часть работы, — оценивали Пита без страха: профессионально и холодно.

— Мелларк, — сказал он голосом таким же шершавым, как его лицо. — Пространство твоё, пока ты здесь. Оборудование общее. Правило одно: не калечь никого, даже по неосторожности. Сломанный боец на фронте бесполезен, а мне потом отвечать за каждую травму. Вопросы?

— Нет. Спасибо.

Коул кивнул — коротко, по-военному — и отошёл, но не ушёл окончательно. Прислонился к стойке с гантелями, достал маленький блокнот и карандаш и начал что-то записывать, время от времени поглядывая на Пита. Наблюдатель. Оценщик. Человек, который потом доложит кому-то, что именно увидел.

Пит начал с растяжки, игнорируя взгляды. Это была не разминка «обычного спортсмена», не рутинные наклоны — точные, плавные, почти змеиные движения, в которых каждый сустав и каждая мышца работали отдельно, но в идеальной координации с остальными. Тело знало себя до последнего волокна и умело этим знанием распоряжаться. Тело-инструмент, отточенный годами практики, которой у Пита Мелларка — пекаря из Двенадцатого — никогда не было и быть не могло.

Взгляды стали ещё пристальнее. Шёпот прошелестел по залу.

В дальнем углу, на борцовском ковре, выделенном жёлтой разметкой, тренировалось отделение «Молот» — элитное штурмовое спецподразделение Тринадцатого для самых сложных и опасных операций. Их видно было сразу, даже без нашивок: более слаженные движения, более собранные лица. Они работали как единый организм, и в этом единстве ощущалась не муштра — настоящая сплочённость людей, которые доверяют друг другу жизнь.

Во главе группы стоял сержант Грегор — человек, которого за глаза называли Гризли. Прозвище подходило: широкий, как дверной проём, с бычьей шеей и короткой щетиной на массивной челюсти, он напоминал медведя не только размерами. В нём была тяжёлая, неторопливая уверенность зверя, который знает свою силу и не сомневается в ней. Его статус в «Молоте» держался в том числе и на этой силе: лучший рукопашник, удар — как кувалда, и все об этом знали.

И сейчас, глядя на внимание, которое притягивал новичок, Грегор чувствовал то, чего не испытывал давно: угрозу. Не телу — месту в иерархии, его негласному статусу.

— Эй, смотрите-ка! — его голос перекрыл лязг железа и стук дорожек. — Наша новая звезда решила помедитировать. Может, покажет какие-нибудь трюки из цирка Капитолия?

В ответ раздались сдержанные смешки — не потому, что было смешно, а потому что так полагалось, когда Гризли шутит. Но не все смеялись.

Капрал Лин стояла чуть в стороне, наблюдая молча. Она была полной противоположностью Грегора: худощавая, средняя по росту, чёрные волосы в тугом хвосте, лицо — как камень, без случайных выражений. Её звали Совой: снайпер и тактик, человек, который видит то, что другие пропускают, и думает на три шага вперёд. Сейчас её глаза — тёмные, внимательные — следили за каждым движением Пита, словно раскладывая его по полкам.

Рядом переминался рядовой Рейк — самый молодой, едва за двадцать. Лицо ещё не успело потерять юношескую мягкость. Его звали Щенком, и он ненавидел это прозвище, но вслух не спорил. Он смотрел на Пита с открытым, почти детским любопытством.

— Сержант… — шепнул он Грегору. — Его же пытали там. В Капитолии. Может, не стоит?

— Как раз стоит, — отрезал Грегор. — Если он такой крутой, как шепчутся, пусть докажет. А если нет — нечего тут нервы людям трепать своим присутствием.

Он отделился от группы и тяжёлой уверенной походкой направился к Питу, который отрабатывал удары по лёгкой груше. Удары были странными — не мощные свинги, не размашистая работа на публику. Короткие, экономные, почти ленивые на вид. Каждый попадал в одну и ту же точку с точностью до миллиметра. Груша едва раскачивалась: энергия уходила внутрь, а не в показную амплитуду.

Грегор остановился в метре от Пита. Весь зал замер.

— Эй, Мелларк, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Слышал, ты знаешь толк в рукопашной. Давай-ка устроим спарринг, для пользы дела. Покажешь, чему тебя там в Капитолии учили.

Пит перестал бить по груше и медленно повернулся к Грегору.

Он не смотрел сержанту в лицо — взгляд скользнул по телу, отмечая детали. Центр тяжести смещён вперёд — привычка человека, который привык атаковать первым и давить массой. Левое колено чуть развёрнуто внутрь — старая травма связок, зажившая, но не до конца. Руки расслаблены, но готовы к захвату — борец, не боксёр. Уверенность в каждом жесте — человек, который редко проигрывал и уже заранее не верит в поражение.

Всё это Пит увидел за долю секунды, не задумываясь — как дыхание.

— Я не обучен проведению спаррингов, — сказал он ровно. — Я лишь знаю толк нейтрализации угроз.

Грегор ухмыльнулся широко и покровительственно, как взрослый улыбается ребёнку, который сказал что-то забавное.

— О, звучит очень серьёзно. «Нейтрализация угроз». — Он растянул слова, наслаждаясь издёвкой. — Ну так давай, нейтрализуй меня, «угрозу». Или ты только детишек бить умеешь?

Зал окончательно застыл. Сержант Коул у стены нахмурился; протез-клешня сжался в подобие кулака, но он не вмешался. В спецподразделениях такие «проверки» были негласным ритуалом: вмешаться означало бы признать, что новичок не способен постоять за себя.

Пит почувствовал, как внутри приоткрылся глаз чего-то древнего и холодного. Не ярость и не прилив адреналина — ясность. Мир замедлился, детали стали острыми, как лезвие.

Ему хватило секунды, чтобы зал стал схемой — не на бумаге, а прямо под кожей. Ковёр — жёлтый квадрат, сухой, как вытертая площадка; у кромки тёмный след от чьей-то подошвы; справа стойка с водой, блеск пластика; слева железо, от которого тянет холодом. И лица — ряд за рядом, плотные, внимательные, как зрители, которым пообещали зрелище.

Грегора он видел по суставам. Левое колено у того заваливалось внутрь при развороте — мелочь, из которой рождаются падения. Шея откроется под захват, если выбить из равновесия. Кисть можно провернуть так, что боль выстрелит раньше крика. Это было не про тренировку и не про честный спарринг — это было про то, как быстро выключить человека.

И тут, поверх зала, вклинился другой кадр: Финник, его собственная рука, зависшая у горла, и тот мёртвый миг, когда всё решает внутренний щелчок.

От этого поднялась злость — не на Грегора. На себя. На то, как легко и охотно возвращается этот холод.

Он поймал взгляд Дэвиса у двери: тот стоял ровно, но челюсть у него была сжата так, что на виске дёрнулся мускул. Ещё полшага — и Дэвис потянется к кобуре. Не потому что хочет — потому что так устроено здесь: шаг вправо, шаг влево, и это уже не зал, а протокол. Лин держала планшет; Пит почти кожей чувствовал будущую запись — как её вырежут, сложат в папку, понесут наверх и покажут кому-то как доказательство: вот он какой.

Грегор ухмылялся широко и нагло. Улыбка не звала на разговор — она требовала, чтобы кто-то сейчас оказался униженным. Пит мог ответить мгновенно: уронить его так, чтобы зал выдохнул разом. Сделать всё чисто — и никто бы не понял, где именно пролегла черта.

Он вдохнул — и вместо удара вытянул из памяти другое: тёплый воздух печи, муку на пальцах, голос отца на кухне. Не чтобы себя пожалеть — чтобы вспомнить, кто он. Этого хватило, чтобы удержать руки.

И тогда он выбрал не ломать. Он выбрал обозначить границы вслух — пока внутри не поднялось то, что потом уже не остановишь.

— Безопасные правила, — сказал он, делая шаг к ковру. — Без удушений. Без ударов в пах, в горло, по суставам. До первой потери равновесия или явной утраты контроля.

— Ладно, пекарь, — Грегор двинулся следом, разминая шею круговыми движениями. — Как скажешь.

Они встали друг напротив друга на жёлтом квадрате. Разница в габаритах выглядела карикатурной: гора мышц, центнер веса, опыт сотен схваток — против худого парня с запавшими щеками, которого, казалось, тот мог переломить пополам одной рукой.

Лин достала планшет и включила запись. Она не знала, что увидит, но чутьё подсказывало: это стоит сохранить.

Грегор атаковал первым — так, как атаковал всегда. Мощный рывок вперёд, руки раскрыты для захвата, вся масса брошена на противника. Идея простая и действенная: свалить, придавить, обездвижить. Против большинства это срабатывало за секунды.

Пит не отступил. Он сделал крошечный шаг — не назад, а вбок и вперёд, внутрь атаки, туда, где руки Грегора ещё не сомкнулись. Движение было настолько экономным, что Грегор не успел скорректировать траекторию. Его руки схватили пустоту.

В тот же миг пальцы Пита коснулись бицепса — не ударили и не схватили: касание, мягкое, почти ласковое. Но в нём была направленная сила: не сопротивляться инерции, а использовать её. Грегор, не встретив ожидаемого препятствия, продолжал лететь вперёд, и одновременно нога Пита скользнула под его левое колено — не подсечка в привычном понимании, а убранная в нужный момент опора.

Грегор понял, что падает, лишь когда уже фактически падал. Тяжёлое тело рухнуло вперёд и вбок, и он едва успел выставить руки, чтобы не впечататься лицом в ковёр.

По залу прокатился вздох — коллективный и непроизвольный.

На долю секунды в зале всё притихло — даже шорох подошв, даже лязг железа где-то в дальнем углу. Пит стоял ровно, не делая шага вслед и не торопясь, будто падение Грегора было просто падением, а не поводом праздновать. Под рёбрами поднялась знакомая холодная ясность: сейчас — шея; сейчас — локоть; ещё мгновение — и он уже не поднимется. Мысль пришла легко, слишком легко — как чужая привычка, которая всплывает без спроса.

Пит заставил себя моргнуть и опустить взгляд ниже — на грудь Грегора, на то, как тот судорожно ловит воздух, как по нему разливается унижение, горячее и липкое. Он видел это не как зритель; видел как причину того, что будет дальше. И рядом с этим расчётом шевельнулось другое — своё: глухое отвращение к тому, чтобы ломать человека “для урока”.

Лин держала планшет поднятым, не опуская; взгляд у неё был сухой, фиксирующий. Рейк смотрел так, будто только сейчас понял: сила бывает тихой. Коул у стойки с гантелями не двинулся, но его механическая ладонь чуть сжалась — едва заметно, как сигнал: не переходи грань.

Пит вдохнул и выдохнул так, чтобы дыхание не выдало его. Он не добил — просто отступил на полшага, оставив Грегору место подняться, и спокойно поднял ладони на уровне груди: давай ещё раз.

Сержант вскочил, лицо побагровело не от нагрузки — от унижения. Он бросился снова, уже без расчёта, без тактики: только желание схватить и смять, как бумажный стакан.

Грегор попёр на него не руками — всей тушей, тяжёлый, злой от унижения. И в середине этого рывка вылезло то, что он прятал: колено поднялось чуть выше, чем нужно, — прямо в запрет, который Пит только что обозначил вслух. А вторая рука, вместо честного захвата, рванулась в лицо — к глазам, туда, где боль мгновенная.

Пит заметил это сразу. Не глазами — телом: по тому, как вынесло бедро, по дуге кисти. Щелчок — и решение уже стояло в голове, сухое, готовое: колено сломать, кисть вывернуть — на пол, и пусть больше не поднимается. Оно пришло слишком легко, как автоматизм, и от этого по спине прошёл холод.

Он не ударил. Он сместился на полшага вбок — так, как уходят с линии в тесном коридоре бункера: без лишнего, без красивостей. Одной рукой коротко убрал чужую кисть от лица — движение почти не видно, только запястье дрогнуло и ушло в сторону. Другой подхватил плечо — и рывок Грегора вдруг оказался обращён в воздух.

Колено прошло мимо, по пустому месту. На секунду Грегор сам не понял, почему всё пошло не туда: злость толкала вперёд, а опоры уже не было.

У Пита свело челюсть — не от боли, от удержанного желания. Руки просили большего: дожать, выкрутить, наказать за подлость. Он заставил себя не доводить. И продолжил движение ровно настолько, чтобы Грегор потерял равновесие и сбился с дыхания — но остался цел. Следом он присел, пропуская растопыренные руки над головой, и в том же движении упёрся плечом в солнечное сплетение — точечно, выверенно. Воздух выбило из лёгких. Грегор инстинктивно согнулся, и Пит тут же обвил его ногу своей. Минимум усилия — максимум результата: он работал не силой, а инерцией падающего тела. Огромный сержант опрокинулся на лопатки.

Грегор лежал, тяжело дыша, глядя в потолок стеклянными глазами. Он попытался подняться, но Пит уже был рядом, на коленях, и ладонь легла ему на горло — без давления и без угрозы. Просто обозначение позиции. Немой знак, понятный любому бойцу: в реальном бою ты был бы мёртв.

— Если бы я хотел, — сказал Пит тихо, так, чтобы слышал только Грегор, — я бы сломал ваше колено в момент, когда вы потеряли баланс. Во второй — пробил диафрагму так, чтобы вы захлебнулись собственной кровью. В третий — раздавил кадык. Вы бы умерли, не поняв, что происходит. Спасибо за спарринг, сержант.

Он убрал руку и поднялся, отступив на два шага. Дал Грегору пространство.

Двадцать две секунды от начала до конца. Ни в коем случае не спарринг в его привычном смысле, с прощупыванием, ударами, возможностью поработать. Только контроль, рычаги и знание человеческого тела.

В зале повисла тишина — не просто молчание, а плотная, почти осязаемая своей тяжестью тишина.

Грегор стоял на ковре, его массивные плечи были опущены, а лицо пылало от злости и стыда. Он открыл рот — то ли для оправдания, то ли для обвинения, — но его перебила Лин.

Она вышла на ковёр лёгким бесшумным шагом и встала между Грегором и Питом. Планшет всё ещё записывал. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горел жадный интерес профессионала, который увидел инструмент, о существовании которого даже не подозревал.

— Сержант, — сказала она ровно, обращаясь к Грегору, но глядя на Пита. — Он победил. По вашим же правилам. Чисто.

Грегор дёрнулся, будто от пощёчины, но промолчал. Лин повернулась к Питу.

— Я видела элементы айкидо. Перенаправление силы, работа с инерцией. И что-то от дзюдо — рычаги, суставы. Но было ещё… то, чего я не узнаю. Система, которой я не встречала. Что это?

— Это просто стремление к максимальной эффективности, — ответил Пит.

Он не пытался быть загадочным: это действительно был единственный честный ответ. То, что он делал, не имело названия. Оно просто работало.

— Эффективность, — повторила Лин, и уголок её губ едва заметно дрогнул — её версия улыбки. — Я хотела бы изучить этот принцип. Если вы не против.

Рейк, наблюдавший с открытым ртом, не выдержал:

— Эй, мистер Мелларк! А вы можете научить так же быстро? Ну… за двадцать три секунды валить людей?

Кто-то нервно засмеялся.

Грегор бросил на Пита последний взгляд — злой, и в то же время настороженный — и ушёл к своим. Но динамика в «Молоте» уже изменилась: бойцы смотрели на сержанта иначе, и это «иначе» будет стоить ему части авторитета, который он выстраивал годами.

Сержант Коул подошёл к Питу, убирая блокнот в карман.

— Неплохо, — сказал он негромко. — Для первого раза. Но ты только что нажил себе врага, парень. Гризли не из тех, кто прощает унижение. И у него есть друзья в разных местах. Будь осторожен.

Пит посмотрел на свою руку — ту, что лежала на горле Грегора. Она не дрожала. Он не чувствовал ни торжества, ни удовлетворения — лишь спокойную констатацию: задача решена.

Вечером в его новую комнату — маленькую каюту с койкой, столом и узким шкафчиком, выделенную взамен стеклянной клетки изолятора, — постучали.

Джоанна вошла, не дожидаясь ответа, и уселась на единственный стул с видом человека, который чувствует себя здесь как дома. В руках — уже привычные апельсиновые дольки. Пит так и не понял, откуда она их берёт в Тринадцатом, где цитрусы считались роскошью.

— Ну, пирожочек, — сказала она, перекидывая ему дольку, — слышала, ты сегодня устроил представление. Двадцать две секунды — и главный бугай «Молота» валяется на полу, как перевёрнутый жук, и дрыгает лапками.

— Новости быстро разошлись.

— В этом бункере? Моментально. Тут больше нечем заняться, кроме как сплетничать о чужих победах и поражениях. — Она откусила и продолжила с набитым ртом: — Так что рассказывай. Как ты его сделал? С анатомическими подробностями. Хочу знать, куда надо ткнуть, чтобы такой бугай упал.

— Он был предсказуем. Полагался на силу и массу. Не думал о защите. Не ожидал, что противник шагнёт внутрь атаки, а не побежит от неё.

— Классическая ошибка, — повторила Джоанна. — Звучит так просто, когда ты это говоришь. А когда смотришь запись… — она хмыкнула, — да-да, её уже весь бункер смотрит: кто-то снял и разогнал как горячие пирожки — это выглядит как магия. Или как кошмар, зависит от того, кем ты себя представишь — Грегором или тобой.

Она замолчала, глядя на него с непривычной серьёзностью.

— Знаешь, — сказала она через минуту, — я думала, что ты просто везучий. Но это не везение, да?

— Это была простая тренировка.

— Тренировка. — Джоанна фыркнула. — Конечно. Пекари из Двенадцатого славятся навыками рукопашного боя на всю страну. Разделывают тесто и противников одинаково ловко.

Пит не ответил. Не потому, что не хотел — потому что объяснить это словами было невозможно.

— Ладно, храни секреты, — отмахнулась Джоанна. — Но знаешь что? После сегодняшнего я тебя повышаю. Ты больше не пирожочек.

— Нет?

— Нет. — Она ухмыльнулась. — Теперь ты кексик. Маленький с виду, но с начинкой, от которой можно подавиться.

Уголок губ Пита дёрнулся — почти улыбка, первая за долгое время.

— Польщён.

— Ещё бы. Это высшая награда в моей кондитерской системе званий. Выше только торт, но до торта тебе ещё расти и расти.

Она встала.

— Ладно, кексик. Завтра у тебя, говорят, первая настоящая тренировка с добровольцами из «Молота». Постарайся никого не сломать насовсем. Или, если уж ломать — выбирай тех, кто этого заслуживает.

На пороге она остановилась.

— И, Пит… твоя девочка тоже смотрела запись. Китнисс. Сидела в углу столовой и гоняла её раз за разом. — Джоанна помолчала, и на мгновение стала серьёзной. — Не знаю, что она там увидела. Но когда закончила — у неё было странное выражение лица. Не страх.

— Что тогда?

— Не знаю. Может, гордость. Может, ужас. Может, и то, и другое сразу. — Она пожала плечами. — С вами, влюблёнными психопатами, никогда не поймёшь, что творится в ваших покорёженных головах.

Дверь закрылась, оставив после себя запах апельсина и ощущение тепла — не физического, а глубже. Как напоминание: он не совсем один в этом бетонном мире.

На следующее утро ровно в семь в зале номер три собралась небольшая группа.

Капрал Лин пришла первой — за пятнадцать минут до назначенного времени, с планшетом и тем сосредоточенным выражением, которое появляется у людей, когда они готовы учиться. За ней подтянулся Рейк — нервный и сияющий: он воспринимал это как приключение, а не как тренировку. Потом пришли ещё трое бойцов «Молота»: Карсон и Вебер — оба настороженные, ещё не решившие, стоит ли доверять новичку, — и молодая женщина Нова со старым шрамом через всю левую щёку. Она не прятала его: носила как знак отличия.

Грегора не было. Пит не удивился – учиться у человека, который унизил его при всех, он пока не собирался. По крайней мере, не публично.

Зал три был меньше главного помещения, но лучше подходил для того, чему Пит собирался их учить. Макеты перегородок и стен, имитация городской застройки: узкие коридоры, дверные проёмы, углы, за которыми может скрываться противник. Там, где численное преимущество значит меньше, чем скорость реакции и понимание пространства.

Пит дождался, пока все займут места, и заговорил негромко, но отчётливо:

— Первое, что вам нужно сделать — забыть всё, чему вас учили о тактике ведения боя.

Он увидел настороженные переглядывания, скептически поднятые брови Карсона, растерянность Рейка. Только Лин осталась невозмутимой — планшет записывал.

— Вас учили побеждать, — продолжал Пит. — Соревноваться. Доказывать, что вы сильнее, быстрее, лучше противника. Это работает в учебных спаррингах и в открытых противостояниях. В реальном бою, там, где больше нужна скрытность, это вас убьёт.

Он прошёлся вдоль короткого строя, глядя каждому в глаза.

— В данном контексте, цель боя — не полная победа над противником. Цель — выполнить задачу и остаться в живых. Это разные вещи. Если можно обойти противника и дойти до цели — обходите. Если можно уйти — уходите. Бой — последний вариант, когда все остальные закрыты. И даже тогда ваша задача не в том, чтобы доказать, что вы лучше. Ваша задача — завершить задачу как можно быстрее.

— А если бой неизбежен? — спросила Нова низким, хрипловатым голосом.

— Тогда заканчивайте его быстро. Не красиво, не честно, не эффектно. Быстро. Каждая секунда боя — секунда, в которую противник может вас убить.

Он указал на манекен в углу — мешок с нарисованными мишенями.

— У тела ограниченное количество уязвимых точек. Глаза, горло, пах, колени, основание черепа. Всё остальное — потеря времени. Удар в корпус причинит боль, но редко остановит. Удар в лицо выглядит эффектно, но не гарантирует конец. Вы не пытаетесь причинить боль. Вы отключаете функцию.

Рейк поднял руку, как школьник:

— Отключить функцию?

— Выбить зрение — противник больше вас не видит. Ударить в горло — не может дышать, паникует. Сломать колено — не может стоять и преследовать. Каждое действие должно что-то отнимать. Если удар не отнимает ничего — это трата времени и энергии.

Он подошёл к манекену и показал: серия коротких, экономных движений. Не размашистых ударов «для зрелища», а точечных касаний — в уязвимые зоны.

— Теперь вы, — сказал он. — По очереди. Я буду смотреть.

Следующие два часа Пит работал с каждым индивидуально: разбирал технику, исправлял ошибки, показывал правильные движения снова и снова.

Лин оказалась лучшей ученицей — схватывала быстро, и тело, натренированное годами службы, легко принимало новые паттерны. Ей не хватало только одного: готовности отпустить старые привычки. Она всё ещё мыслила категориями «приём — контрприём».

Рейк был слишком восторженным: старался впечатлить и из-за этого торопился, пропускал шаги, ошибался. Но под щенячьим энтузиазмом скрывался потенциал — координация, реакция, гибкость.

Карсон и Вебер оставались скептиками. Делали, что им говорили, но в глазах стоял вопрос: работает ли это в настоящем бою, или это просто фокусы? Пит не убеждал словами. Он показывал. Снова и снова. И постепенно их сомнение уступало месту пониманию.

Нова была загадкой. Молчала, работала точно и без лишних вопросов, а движения у неё выходили на удивление чистыми — будто она уже знала что-то похожее. Может, и знала: шрам говорил о местах, где выживание важнее правил.

В середине тренировки дверь открылась, и вошёл майор Торв.

Командир «Молота» был невысоким, подтянутым человеком с седыми висками и старым шрамом через левую бровь. Глаза — глазами тех, кто видел достаточно смертей, чтобы перестать их считать, и достаточно предательств, чтобы не доверять никому полностью. Он встал у стены, скрестил руки на груди и молча наблюдал.

Пит не сбился. Не поменял темп. Он продолжал тренировать группу, будто ничего не изменилось — и это само по себе было демонстрацией того, чему он учил: задача важнее шума.

Когда бойцы начали расходиться — усталые, вспотевшие, но с чем-то новым в глазах, — Торв подошёл.

— Мелларк.

— Майор.

— Двадцать две секунды, — сказал Торв без предисловий. — Грегор один из лучших моих рукопашников. Был лучшим, по крайней мере, до вчерашнего дня.

— Он полагался на силу и массу. Это работает против большинства, но не против всех.

— И ты можешь научить других не быть «большинством»?

Пит помолчал. Торв был не из тех, кому стоит врать или приукрашивать.

— Я могу дать им инструменты, — сказал он наконец. — Принципы и образ мышления. А как они этим воспользуются — зависит от них. От таланта, готовности учиться и того, что останется от головы под давлением реального боя.

Торв кивнул медленно.

— Лин считает, что твои методы могут изменить расклад при штурме объектов. Меньше потерь, выше эффективность. — Он помолчал, глядя Питу в глаза. — Я склонен ей верить. Она редко ошибается. Продолжай тренировки. Каждый день, если понадобится. Людей и ресурсы я обеспечу.

— А Грегор?

— Грегор будет делать то, что ему приказано, — в голосе Торва прозвучала холодная сталь. — Или перестанет быть частью «Молота». Выбор за ним.

Торв развернулся и ушёл так же тихо, как вошёл — будто дверь проглотила его вместе с последней фразой. В зале ещё стоял влажный, тёплый воздух — пот людей, резина ковров, кисловатый запах дешёвой смазки на железе. Манекены в углу смотрели пустыми “мишенями”, и Питу вдруг стало слышно, как в тишине остывают мышцы: гудят, как провода под нагрузкой.

Он не позволил себе “постоять и подумать”. Это тоже было привычкой — не хорошей и не плохой, просто спасительной. Стоишь — и голова, как дверь без замка, распахивается в обе стороны. А ему сейчас нужно было другое: закрыть, зафиксировать, выровнять.

Пит собрал разбросанные ленточки, вернул на место пару подвинутых матов — не потому, что это важно, а потому что руки требуют дела. Пальцы ещё помнили чужие запястья, чужие плечи, чужие ошибки. Кожа на костяшках натянулась, чуть саднило — не удар, скорее трение, след работы. Он взглянул на ладони, как на инструмент, и тут же отвёл взгляд: достаточно.

— Время, — сказал за спиной Дэвис.

Не “пора”, не “пойдём”. Просто слово, как щелчок тумблера.

Дэвис ждал у двери, будто стоял там всегда. Молодой, аккуратный, с лицом, на котором за неделю стерлось первое напряжение, но не стерлась дисциплина. Он держался в двух шагах позади — и в этих двух шагах была вся их договорённость: Пит идёт сам.

Переход из зала в коридор ударил по коже холодом. Там всегда было на пару градусов ниже, словно бетонный организм Тринадцатого экономил тепло на всём, что не казалось жизненно необходимым. Пит почувствовал, как пот под формой мгновенно остывает и липнет к спине. Дыхание уже выровнялось, но сердце ещё не успело забыть темп — как будто внутри продолжала тикать тренировка.

Душевая была рядом, за поворотом, и он не задержался там надолго. Вода — жёсткая, почти без запаха — смыла соль с кожи, но не коснулась того, что оставалось внутри. Холодная струя пробежала по шее, по ключицам, по спине — и тело послушно “сдалось”, расслабилось на секунду, как после команды. Мысли — нет. Мысли стояли отдельно, сухие и настороженные.

Он переоделся быстро: чистая серая ткань, та же самая, только без мокрых пятен и с чуть более ровным ощущением на плечах. Ладони сами проверили карманы — не по привычке из Двенадцатого, а по другой, более старой. В правом — плоский камешек, гладкий, как вытертая временем кость. Он появился у Пита ещё в первые дни — случайная находка в одном из служебных проходов. Он не был “счастливым”. Он просто был. Вещь, которая не спорит и не исчезает.

Пит сжал камень в кулаке на секунду. Надавил ногтем на прохладную гладь — маленькая боль, маленькая точка здесь-и-сейчас. Потом отпустил, позволив предмету снова стать просто предметом.

Тренировка поправляет тело, подумал он. Чинит суставы, дыхание, реакцию. Делает из тебя механизм, который не клинит.

Но ментальное здоровье нужно не меньше, а как бы не больше, чем физическое.

И у головы тоже должен быть свой режим, свои подходы, свои повторения. Не разговор “по вдохновению”, не попытка стать кем-то прежним за один визит. Плановая встреча. Отмеченное время. Двенадцать минут — как отрезок на секундомере.

Он не испытывал радостного предвкушения. И это было даже правильно: радость — зыбкая опора. Она обрушится при первом же скрипе металла в вентиляции, при первом же слове, сказанном не так.

Пит провёл пальцем по внутренней стороне запястья, там, где бился пульс — не проверяя, просто фиксируя. Затем кивнул сам себе, почти незаметно: сейчас — следующий этап.

— Куда? — спросил Дэвис, хотя, судя по тому, как он уже развернулся, вопрос был не о маршруте, а о соблюдении порядка.

Пит произнёс номер сектора так же ровно, как утром называл цели в зале. Как будто это не люди, не родные лица, а точка на карте.

Но внутри — где-то глубже, чем мышцы и дыхание, — появилась тонкая, упрямая линия: у меня есть куда идти. И это было ближе к стабильности, чем любая попытка “почувствовать себя нормальным”.

Он шагнул в коридор первым. Шум зала остался позади — глухим, тяжёлым, как закрытая дверь. Впереди начиналась другая работа.

Коридоры Тринадцатого принимали его как всегда — безлико и точно, будто кто-то однажды вычерчивал этот подземный организм линейкой, а потом забыл, что по нему будут ходить живые люди.

Серый цвет здесь был не оттенком, а правилом. Серый бетон, серые двери с одинаковыми табличками, серые полосы на полу, которые обещали “маршрут” и на деле только множили повороты. Вентиляция гудела постоянной нотой — не громко, но настойчиво, как шёпот, от которого не укрыться. Где-то далеко щёлкало реле, где-то капала вода — и каждый звук казался намеренным, частью системы, которая слышит тебя лучше, чем ты сам.

Пит шёл и отмечал всё автоматически. Камера — на стыке коридора и потолка, чуть левее. Ещё одна — дальше, над развилкой. Слепая зона у аварийного щита — слишком короткая, чтобы называться безопасной, но достаточная, чтобы мозг поставил галочку. Дверь без маркировки — значит, служебная. Дверь с двойным замком — значит, либо склад, либо что-то, что лучше не видеть, для своего же спокойствия.

Люди встречались редко, но каждый проходящий воспринимался как элемент уравнения. Двое в форме, шаги синхронные, плечи напряжены — возвращаются с поста. Женщина с контейнером на тележке — кухня, спешит, не поднимает глаз. Парень с масляным пятном на рукаве, запах металла и машинного масла — инфраструктура, и Пит на секунду подумал о Грэме, как о винте в этой системе: незаметный элемент, но, если сломается — начнёт трещать всё вокруг.

Дэвис держался в двух шагах позади, его подошвы отбивали ровный ритм. Он не разговаривал, не отвлекал. Иногда это раздражало, иногда — спасало. Сегодня Пит благодарил тишину: лишние слова цеплялись бы за внутренние стены в его голове и оставляли след.

На очередном повороте Пит поймал себя на том, что дышит так, будто снова на ковре: коротко, экономно, готовый к рывку. Сердце давно успокоилось, но голова продолжала “сканировать” с жадностью, как будто опасность — единственное, что заслуживает внимания.

Он заставил себя остановить этот поток не резким запретом, а как останавливают дрожь в руках: мягко, через действие.

Сегодня не ищем угрозу.

Мысль прозвучала не как лозунг, а как команда, отданная самому себе.

Сегодня ищем нормальность.

Слово оказалось странным на языке. Нормальность в Тринадцатом была не светом и не свободой — скорее, правильно собранным механизмом: чтобы ничего не звенело, не люфтило, не выбивало из колеи. И это тоже можно было тренировать.

Пит чуть замедлил шаг. Вдох — глубже. Выдох — ровнее. Он позволил себе заметить не только “углы” и “камеры”, но и другое: как под ногами пружинит резиновая дорожка в местах, где её меняли; как от вентиляционных решёток тянет холодом, будто из чужого холодильника; как на стене, у одной двери, кто-то когда-то оставил царапину — длинную, нервную, как след ногтя.

Он перевёл внимание на самое простое — на ощущение камня в кармане. Пальцы опустились туда сами, без демонстрации. Сжали гладкую поверхность — и мир на мгновение стал конкретнее: кожа, давление, холод.

Дэвис, словно уловив перемену темпа, кашлянул едва слышно и сказал так же сухо, как раньше:

— Десять.

Не “минут”. Не “осталось”. Просто число, как метка на шкале. Пит кивнул, не оборачиваясь. Они оба знали, что речь не о времени вообще — о границе, за которую не переходят. Границе, которая здесь была важнее любых чувств.

Пит снова ускорился до нужного ритма — не торопливого, а точного. Ему не хотелось приходить раньше и ждать в пустой комнате: ожидание — это ловушка. В ожидании плохие мысли начинают находить щели в сознании.

Он шёл вперёд и держал две линии одновременно: внешнюю — повороты, двери, шаги; и внутреннюю — простую, упрямую формулу.

Двенадцать минут. Нейтральные новости. Форма.

Где-то далеко за стенами, за сотнями тонн земли, существовал другой мир — солнечный, шумный, без этих коридоров. Он не думал о нём. Ему сейчас нужен был этот бетонный лабиринт и одна дверь в конце — как следующая точка на маршруте.

Ещё один поворот — и табличка без лишних слов. Дэвис чуть сместился, опережая его на полшага, как делают люди, которые обязаны открыть дверь, но не обязаны говорить об этом вслух.

Пит убрал руку из кармана. Камень остался там, холодный и спокойный.

Он выдохнул — и вошёл в рамку следующего этапа.

Комната для посетителей оказалась другой — не той, где доктор Аврелия сидела за стеклом своих спокойных вопросов и точных пауз. Здесь не было её кресла, её планшета, её присутствия, которое ощущалось даже тогда, когда она молчала. Эта комната была будто “семейной” по стандартам Тринадцатого: прямоугольник серых стен, гладкий стол, четыре стула намеренно неудобных — чтобы никто не забывал про время. Воздух пах не людьми, а мыльным раствором и чуть-чуть — тёплым металлом вентиляции.

И всё же “семейной” она была лишь настолько, насколько Тринадцатый вообще позволял это слово.

Под потолком гудело ровно, без перебоев, как будто даже тишина работала по графику. В углу темнела аккуратная точка камеры — не прожектор наблюдения и не угроза в лоб, просто глазок, который легко не заметить, если не привык выискивать такие вещи. Чуть ниже — плоская коробка датчика, как чужая ладонь на стене. Аврелия не была здесь сейчас — но будет потом смотреть и анализировать записи. Он представил её спокойный взгляд, который умеет вынимать смысл из мелочей: как он держит плечи, как часто моргает, где застревает дыхание.

Это была её идея. Не приказ, не “назначение”, а ровная рекомендация, сказанная тем же голосом, которым она называла цифры и факты, не давая им стать приговором: в прошлый раз показатели восстановления были высокими. на посещении… Держим динамику... Повторяем… Пит тогда только кивнул — как кивают, когда предлагают ещё один подход в упражнении. Он не выбирал “встретиться” как порыв. Он выбирал это как часть режима, как кусок терапии, который можно держать руками.

Дэвис открыл дверь и остался у проёма. Не вошёл полностью — как человек, который обязан быть рядом, но не обязан становиться участником. Это тоже было частью их взаимодействия.

Пит шагнул внутрь и сразу, даже не отдавая себе приказа, разложил помещение на части.

Дверь — единственный выход. Стол — якорь в центре, но и препятствие, если встанет вопрос о дистанции. Стулья — лёгкие, можно сдвинуть, можно опрокинуть. Слепых зон почти нет. Угол с камерой — “мертвый”, туда лучше не садиться спиной, если не хочешь чувствовать холодную точку между лопаток.

Он отметил всё это за секунду — и тут же поймал себя на том, что плечи снова поднялись, как перед ударом.

Сегодня не ищем угрозу.

Пит медленно выдохнул и опустил плечи — осознанно, как опускают оружие, когда входишь в помещение, где тебе не нужно воевать. Он выбрал стул так, чтобы видеть дверь и видеть угол, но не превращать это в демонстрацию. Не паранойя — привычка. Разница была тонкая, но для него жизненно важная.

Семья уже была внутри.

Мать поднялась первой — без рывка, без попытки заглушить тишину движением. Сделала шаг — и остановилась, словно сама себя придержала за локоть. Руки приподнялись, не найдя решения: то ли потянуться, то ли спрятать их за спину. Она поймала взгляд Пита своим — быстрым, вопросительным.

— Можно? — сказала она тихо. Не “обнять”, не “подойти” — просто слово, в которое помещается всё остальное.

Пит не ответил сразу. Он выдохнул — медленно, до конца, как после команды. В углу молчала камера; у двери не шевелился Дэвис. Внутри у Пита было пусто — ровная, гладкая тишина, в которой любое лишнее чувство звучит слишком громко. Поэтому он выбрал самое простое.

Кивнул. Один раз.

Мать подошла и коснулась его плеча — коротко, осторожно. Не притянула к себе, не задержала. Пальцы на ткани — секунда, не больше, — и она убрала руку, будто проверила: не больно ли.

Отец не встал. Он сидел ровно, чуть наклонившись вперёд, и держал в руках свёрток — серую салфетку, сложенную аккуратным узелком. На стол не положил, будто не был уверен, что здесь вообще что-то можно “положить”.

— Мы… — начал он и прочистил горло. Голос у него был спокойный, но в нём слышалась усталость после рабочей смены. — С кухни.

Он развернул салфетку ровно настолько, чтобы Пит увидел: маленький пакетик с сухарями, туго перетянутый грубой ниткой.

Райан стоял у стены и не лез вперёд. Не прятался — просто держал себя так, чтобы не занимать лишнее пространство. Взрослый, собранный. Он кивнул Питу — коротко, по делу: мы здесь.

— Привет, — сказал Райан. И добавил сразу, не давая тишине провалиться: — Мы по времени. Нас сюда пропустили по заранее утвержденным спискам.

Не отчёт ради отчёта — просто ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы разговор пошёл ровно.

Пит сел. Положил ладони на стол, разжал пальцы. Он отмечал привычное: кто как дышит, кто куда смотрит, как распределилось расстояние. Усилием мысли заставил плечи опуститься.

— Привет, — ответил он. Голос вышел ровным. Без улыбки — но и не стеклянным.

И трое напротив — мать, отец, Райан — будто тоже держали это в голове. Осторожно, двумя руками. Как держат горячую кастрюлю, когда руки устали: лишь бы не уронить и не расплескать.

Отец придвинул свёрток ближе, но всё равно держал его двумя пальцами, будто это не сухари — а пропуск, который легко уронить и потом долго искать глазами по полу.

— Сухари… — сказал он, будто извиняясь за их простоту. — В мешках остаётся крошка, мы её не выбрасываем. Подсушиваем. Так дольше держится.

Он говорил не о “кухне” вообще, а о конкретных вещах — как человек, который привык, что любое лишнее слово можно обменять на лишнюю минуту сна. Пит слушал и ловил знакомое: этот голос отзывался ассоциациями о работе. Не воспоминаниями, не Двенадцатым — ремеслом.

— У нас там всё на весах, — продолжил отец. — Грамм туда — грамм сюда, и уже отчёт. Котлы здесь другие: высокие, узкие. Жар от них идёт вверх, в лицо. Пар в глаза. И всё время этот… — он на секунду поморщился, будто снова вдохнул, — запах кипятка и крупы. Крупа у них своя, мелкая, сухая… если прозевать — снизу пригорает. Металл потом отскребать — хуже, чем тесто с доски, когда его пересушили.

Он усмехнулся коротко, без веселья — скорее, как ставят галочку: всё ещё умею усмехаться.

Пит заметил его руки: кожа на костяшках потемнела, ногти коротко срезаны, под ними — тонкая тень, которую не вымоешь за один раз. В этих руках было меньше мягкости, чем раньше, и больше тяжёлой аккуратности.

Мать, сидевшая рядом, едва заметно поправила край своей повязки на запястье — ткань, обмотанная в два слоя. Пальцы у неё были в мелких трещинках, сухие, как после щёлока.

— Там вода… — сказала она, не перебивая отца, а продолжая его мысль, словно они говорили об одном и том же предмете с разных сторон. — Горячая почти всегда. И мыло, какое дают, жёсткое. От него руки… — она посмотрела на свои ладони и быстро отвела взгляд, — быстро сушатся. Мы делаем перчатки из старых тряпок, подшиваем. Кто как умеет.

Она говорила спокойно, без жалоб. Просто перечисляла: вот так устроено. Вот так живём.

Потом потянулась к вороту Пита — не касаясь ещё, только обозначив движение, и сразу остановилась.

— Можно… я тут… — она достала из кармана маленькую нитку с иголкой, уже вдетую, — пуговица у тебя на форме болтается. Если оторвётся, потом искать некогда будет. Можно?

Пит опустил взгляд: действительно, пуговица на груди держалась на честном слове. Он кивнул, и мать сделала всё быстро — пару точных стежков, почти на весу, не приближаясь лишний раз. Иголка щёлкнула о металл пуговицы — звук был такой бытовой и простой, что от него неожиданно стало легче дышать.

Райан молчал, пока родители говорили, и вступил ровно тогда, когда пауза стала слишком плотной.

— Мы все в одной смене, — сказал он. — С утра. Отец — кашеварит, мать — на раздаче и мытье. Я на перевозке и учёте. Тележки, контейнеры, списки. Тут любят, чтобы всё сходилось. Если не сошлось — ищешь не ошибку, ищешь виноватого.

Он не улыбался. Не драматизировал. Просто обозначал правила игры, в которую их всех загнали.

— Маршруты одни и те же, — продолжил Райан. — Кухня — склад — столовая. Коридоры… — он кивнул куда-то в сторону стены, будто видел их сквозь бетон, — каждый раз одни и те же повороты. Пропуска проверяют через раз, но лучше не надеяться.

— А Грэм… — отец начал и тут же замолчал, словно примеряя слова, чтобы они не прозвучали оправданием.

— Грэма сегодня не отпустили, — сказал Райан вместо него. — Ночью опять вентиляция в шестом секторе хрипела. То ли насос, то ли клапан. Его дёрнули ещё до смены. Сказали: “пока не заработает — домой не пойдёшь”.

— Пришёл потом на кухню на минуту, — добавила мать. — Весь в пыли. Пахнет железом — будто в мастерской ночевал. Сказал только: “передайте Питу, что всё нормально”. И ушёл обратно.

“Всё нормально” звучало здесь почти как пароль — не про комфорт, а про то, что человек ещё на ногах.

Сухари лежали на столе, нитка в руках матери дрожала едва заметно — не от нервов, от усталости. Пит поймал себя на том, что цепляется за эти детали, как за точки на карте. Не прошлое. Настоящее. Где они ходят. Чем пахнут их руки. Что у них ломается — и что они чинят.

Он держал лицо ровным, как учился. Но внутри, под этим ровным, что-то потихоньку становилось на место — не чувствами, а фактами.

Пит слушал и молчал — молчание держалось лучше слов. Слова здесь легко могли завести не туда, а ему надо было, чтобы разговор шёл ровно, как по разметке.

— Во сколько у вас смена? — спросил он отца. — Во сколько заходите?

Отец ответил сразу, будто вопрос про дверь.

— С пяти тридцати. Подъём в четыре сорок. В пять уже у котлов. До трёх, если повезёт. — Он криво усмехнулся. — Только почти никогда не везёт.

Пит коротко кивнул. Подбородок — вниз-вверх: понял.

— А идёте как? — он перевёл взгляд на Райана. — От кухни к складу — третьим или пятым?

Райан не думал.

— Третьим быстрее, но там чаще проверяют. Пятым спокойнее, но дальше и холоднее. Я обычно третьим. Если меня нет — значит, застрял на разгрузке.

Он говорил без нажима, без интонации “смотри, как тяжело”. Просто раскладывал по полкам. Пит заметил: пока Райан говорит, мать перестаёт мять пальцами иголку — будто ей проще, когда в комнате есть порядок.

— Ты сам ешь когда? — спросил Пит, и вопрос выскочил проще, чем все остальные. — Или всё на бегу?

Райан чуть шевельнул губами — намёк на улыбку.

— На бегу. Если выцеплю минуту — в подсобке, стоя. Если нет — вечером. — Он кивнул на сухари. — Поэтому и принесли.

Мать сидела тихо. На костяшках — сухие трещинки; когда она сгибала пальцы, тонкая кожа расходилась, белела. Пит поймал себя на том, что смотрит именно на это, а не в лицо: проще.

Он поднял глаза.

— Ты спишь вообще? — спросил он.

Слова вышли прямые, без попытки смягчить.

Мать на секунду застыла — как будто её окликнули среди шума котлов. Потом выдохнула.

— Сплю, — сказала она. — Когда получается. — И добавила сразу, быстро: — Я нормально. Правда.

Отец бросил на неё короткий взгляд — сверил, и всё. Потом снова на Пита.

— А старший у вас кто? — спросил Пит, возвращаясь к безопасному. — На блоке.

Отец хмыкнул.

— Начальник из Тринадцатого. Не орёт — уже спасибо. Но контроль за продуктами держит мёртвой хваткой. Перепутаешь — потом неделю объясняешься.

Пит положил ладонь на край стола и чуть сжал. Холод прошёл в пальцы — простой, понятный. Он повторил про себя то, что услышал, как повторяют номера, чтобы не перепутать:

пять тридцать. четыре сорок. третий коридор. пятый — холодный. сухари.

И на этом — ровном, сухом — ему вдруг стало легче держать плечи опущенными.

Числа успели улечься, как пыль. Разговор держался на них — ровно, безопасно. И именно поэтому было слышно, как под этой ровностью ползёт другое: время.

Дэвис у двери не входил в комнату полностью, но присутствовал всем своим молчанием. Он посмотрел на маленький экран на запястье — не демонстративно, просто привычно — и сказал:

— Пять минут.

Мать вздрогнула — едва заметно, плечом. Пальцы у неё, ещё секунду назад спокойные, вдруг сомкнулись вокруг салфетки так, что ткань смялась. Она наклонилась вперёд, будто решилась сделать шаг, который всё время откладывала.

— Пит… — начала она.

В этом “Пит” было слишком много воздуха, слишком много того, что не помещается в двенадцать минут и в серую комнату. Она открыла рот, и Пит уже увидел, как сейчас из неё вырвется что-то не про смены и коридоры — что-то про него, про Капитолий, про то, чего нельзя произносить вслух, если хочешь потом спать спокойно.

Райан не стал перебивать её словами. Он просто положил ладонь ей на запястье — тихо, по-семейному, но твёрдо. Не удержал силой — лишь напомнил, где они.

— Мам, — сказал он спокойно. — Давай… завтра. По времени.

Мать закрыла глаза на миг — потом кивнула. Один раз. Быстро.

Отец откашлялся и тоже решил вернуть разговор в безопасное русло.

— Ты сухари возьми, — сказал он, будто речь о мелочи. — В карман. У нас там… — он махнул рукой, — в столовой вечно все на бегу. А это — чтобы ты хоть не на пустой желудок ходил.

Пит протянул руку и взял пакетик. Нитка царапнула подушечку пальца — шершаво, по-настоящему. Мать смотрела на его руку, на пакетик, как будто ей хотелось коснуться — не его, так хотя бы этого. Потом всё-таки подняла взгляд.

Пит не стал говорить ничего утешительного — утешение здесь звучало бы неуместно. Он просто опустил плечи ещё чуть ниже и сказал ровно:

— Я постараюсь зайти по расписанию.

Райан тоже кивнул, будто закрепляя договор.

— Я попробую Грэма вытащить на следующий раз, — сказал он. — Если его отпустят. Я заранее узнаю по спискам.

Мать быстро, почти автоматически, расправила смятую салфетку на столе — разгладила ладонью, как разглаживают складку на простыне, чтобы не цеплялась. Отец уже собирался встать, но задержался на секунду, глядя на Пита — и в этом взгляде было не “горжусь” и не “прости”. Просто: я рядом.

Дэвис снова посмотрел на запястье. Не поторопил. Но воздух в комнате стал плотнее, и каждый жест теперь стоил дороже.

Пит убрал сухари в карман — туда же, где лежал камешек. Два якоря рядом. Он отметил это, как отмечают закрытую защёлку.

Пять минут заканчивались. И все четверо — каждый по-своему — удержали себя так, чтобы эти пять минут не превратились в трещину. Близость здесь и правда была навыком.

Райан рассказал еще немного про Грэма — и на секунду все замолчали. Отец втянул воздух носом, коротко, как перед тяжестью.

— Если его опять не оставят на трубах, — сказал он спокойно. Не жалуясь, не оправдываясь. — Он бы пришёл. Ему… — он запнулся, потом махнул рукой, как будто слово было лишним. — Ему надо.

Мать кивнула — не “да”, а “попробуем”. Пальцы, привыкшие к делу, сами подтянули к себе пустую салфетку, разгладили складку.

— Мы можем через кухню что-нибудь тебе доставать… — она начала и тут же проверила Пита взглядом: не перебор? — Не всегда. Но иногда. Что-нибудь простое. — Она шевельнула пальцами, показывая размер. — Пакетик. Или нитку с иголкой, чтобы была запасная.

Отец подхватил её мысль в своей прямолинейной манере:

— Там разное бывает. Ничего такого. Но полезное. Ты скажи только — кому из наших. Чтобы не таскать через чужих.

Он кивнул — медленно, без лишних слов.

— Мы сможем встречаться как сегодня, — сказал он. — По графику. Если мне разрешат – я и к вам зайду.

Райан подтвердил коротко:

— Я узнаю заранее. Если Грэму дадут окно — приведу. Если нет — значит, в следующий раз.

Мать хотела сказать ещё — видно было по тому, как раскрылись губы, как дрогнул подбородок. Но она закрыла это движение, будто застегнула пуговицу. Вместо слов она аккуратно сложила салфетку пополам и оставила на столе — маленький белёсый квадратик, след её рук.

Пит посмотрел на салфетку. Потом поднял глаза на них.

— Тогда… — сказал он негромко и замолчал на полуслове, подбирая самое простое. — Тогда увидимся.

Отец кивнул. Райан кивнул. Мать тоже — быстро, почти незаметно.

Дэвис у двери поднял глаза на экран на запястье.

— Время.

Одно слово — и в комнате сразу стало теснее.

Отец встал первым. Стул отодвинулся тихо: он сделал всё так, будто боялся разбудить кого-то за стеной. Райан оттолкнулся от стены и подошёл ближе, но остановился там, где уже не нужно было объяснять — почему так. Мать поднялась последней и на миг замерла, не зная, куда девать руки.

Пит тоже встал. Пакетик с сухарями в кармане давил плотной тёплой тяжестью; глубже, под пальцами, был камешек — холодный. Он машинально проверил их обоих, как проверяют застёжку.

Он посмотрел на отца и кивнул.

Отец ответил тем же. Райан сделал полшага к выходу.

— Держись, — сказал он тихо.

Пит хотел что-то ответить — и не стал. Он просто кивнул и Райану.

Мать шагнула, остановилась. Глаза у неё блестели — не слезами, усталостью, от которой вечно щиплет под веками. Она подняла руку и тут же опустила, будто боялась ошибиться.

Пит подошёл сам — немного, ровно настолько, чтобы не тянуть её на себя и не отталкивать.

— Можно, — сказал он негромко.

Слово вышло глухо, неровно, как давно забытое.

Мать коснулась его щеки кончиками пальцев. Едва-едва. Не задержалась, не погладила — прикоснулась и сразу убрала руку. Пит не отстранился. Просто стоял, пока воздух не вернулся в лёгкие ровным ходом.

Дэвис открыл дверь шире. На пороге уже тянуло коридорным холодом.

— До встречи, — сказал отец.

Мать только кивнула — быстро.

Пит снял со стола сложенную салфетку. Аккуратно убрал в карман — отдельно, чтобы не смять. Ткань пахла мылом и кухней: не праздником, не “домом”, а сменой, водой, горячим металлом.

Он вышел первым. Дверь закрылась мягко, без хлопка.

В коридоре гул вентиляции сразу стал громче. Холод значит — реальность. Пит шагал вперёд, и за спиной уже не было голосов. Только карман — с сухарями и салфеткой — и в голове короткие, цепкие вещи, которые можно повторить, чтобы не расползлись:

третий коридор. подъём — в четыре сорок. смена — в пять.

И “увидимся”.

Вечером Хэймитч нашёл его в столовой. Пит сидел один за дальним столом и механически ел безвкусную кашу — основу рациона Тринадцатого.

— Слышал, ты теперь инструктор, — сказал Хэймитч, усаживаясь напротив с подносом, на котором была та же каша. — Быстрая карьера. Вчера — опасный псих в стеклянной коробке. Сегодня — учитель элитного спецназа. Интересно, что будет завтра.

— Ты же этого хотел. Ты и Коин.

— Коин хотела оружие, которое можно направить на врага. — Хэймитч достал фляжку и сделал глоток. — Я хотел, чтобы ты нашёл цель. Что-то кроме борьбы с собственной головой. Что-то, что держит на плаву.

Пит отложил ложку.

— И как, нашёл?

— Это ты мне скажи.

Пит думал. Последние дни слились в один поток: сеансы с Аврелией по утрам, встреча с Китнисс, спарринг с Грегором, первая тренировка с группой. Он двигался вперёд, делал что-то, добивался чего-то — но к чему именно идёт, пока не знал.

— Я чувствую себя полезным, — сказал он наконец. — Впервые за долгое время. Когда я учу их и вижу, что они понимают, начинают двигаться иначе… это помогает.

— Помогает с чем?

— Не думать о белой комнате. — Пит посмотрел на свои руки. — Когда есть конкретная задача — нет места для всего остального. Для триггеров, для страха, для тьмы.

Хэймитч кивнул — просто принимая.

— Работает. Пока работает. Но рано или поздно тебе придётся разобраться со всем остальным. С тем, что они сделали. И с ней.

— Я знаю.

— Она знает о тебе больше, чем ты думаешь, — сказал Хэймитч и наклонился ближе. — Китнисс увидела, на что ты способен. Она больше не может притворяться, что ты — просто мальчик с хлебом.

— И что она думает теперь?

— Не знаю. Но ей нужно время, чтобы переварить. Так же, как тебе — время переварить хайджекинг. — Хэймитч встал. — Вы оба меняетесь, парень. Вопрос в том, сможете ли вы измениться вместе — найти друг друга заново, — или разойдётесь в разные стороны и потеряетесь.

Он ушёл, оставив Пита с остывшей кашей и мыслями, которые не давали покоя.

Глава 11

Полигон зала номер три напоминал недостроенный город, отлитый из серого дерева и бетона. Узкие коридоры из фанерных щитов, повороты под прямым углом, дверные проёмы без дверей, тупики, где по всем правилам должна была скрываться засада. Щиты были привинчены, подперты, кое-где перекошены, жёлтая разметка местами облезла, местами, наоборот, казалась слишком свежей — как будто кто-то вчера вечером в спешке дорисовывал линии. Возникало странное ощущение: мир здесь держится не на фундаменте, а на гвоздях, скотче и упрямой дисциплине, которая не позволяет ему развалиться.

Пахло пылью, металлом и тем особым запахом застоявшегося воздуха, которым дышат только подземелья. Звук в таких помещениях всегда живёт отдельно: шаги отражаются от стен, прилипают к потолку, возвращаются с задержкой, будто зал сам проверяет, кто в нём движется и как.

Пит стоял у входа, опершись плечом о стойку с маркировочными фишками, и перекатывал в пальцах короткий маркер. Привычное движение успокаивало. Пятеро бойцов из «Молота» стояли перед ним неровной линией, и он смотрел на них так, как смотрят на набор инструментов перед работой: прикидывая, что же выдержит нагрузку, а что треснет в самый неподходящий момент.

Лин — в своей обычной собранности: карман куртки чуть оттопырен планшетом, подбородок упрямо поднят, глаза живут отдельно от лица и замечают, кажется, всё сразу. Нова — молчаливая, на полшага сзади остальных, будто так удобнее охватить взглядом весь зал сразу, а не только инструктора. На щеке — бледный, давний шрам, от которого она не отворачивалась и не пыталась спрятать.

Карсон и Вебер — оба с одинаковым выражением: вежливое недоверие. Такое лицо бывает у людей, которые считают происходящее сомнительным, но слишком привыкли к приказам, чтобы спорить вслух. Рейк — самый молодой, светится нетерпением, плечи чуть подрагивают, словно он уже стартовал в голове и теперь вынужден ждать, пока тело догонит.

По ту сторону жёлтой разметки, прислонившись к массивной бетонной колонне, стояла ещё одна фигура, к группе формально не относящаяся.

Джоанна Мейсон лениво жевала яблоко. Взгляд — внимательный, насмешливый, с тем оттенком ожидания, с каким люди приходят не на спектакль, а на репетицию в надежде увидеть, как кто-то громко и эффектно сорвётся. Одну ногу она упёрла в колонну, свободную руку засунула в карман, откусывала маленькие, аккуратные кусочки и смотрела не столько на людей, сколько на то, как они поведут себя в этом фанерном лабиринте.

— Напоминаю, — сказал Пит. Голос прозвучал ровно, без «командной» резкости и без мягкости. — Это не бой. Не соревнование, мы тут не выясняем, кто сильнее. Это просто проход через заданный маршрут.

Он приподнял маркер.

— Участок небольшой: коридор, поворот, дверной проём, пересечение. Ваша задача — оказаться у выхода прежде, чем я вас услышу. Если услышу — вы условно мертвы. Всё ясно?

— Ясно, — синхронно отозвались Карсон и Вебер.

Рейк откликнулся чуть позже, словно по старой школьной привычке сперва потянулся поднять невидимую руку.

Лин кивнула, не сменив выражения лица. Нова вообще не шевельнулась, только взгляд у неё чуть сузился — это Пит тоже заметил.

Джоанна громко – явно нарочно – откусила яблоко. Хруст разнёсся по залу слишком отчётливо — не щёлкнул и исчез, а прокатился по фанере и бетону, вернулся с запозданием, как чужой шаг в пустом коридоре. Пит не повернул головы, но увидел, как у Рейка на мгновение поднялись плечи и тут же опали: тело дёрнулось и спрятало это движение, будто ему стало стыдно.

Он медленно перекатил в пальцах маркер и сухо щёлкнул колпачком. Звук вышел короткий, почти ничтожный — и всё равно эхо повело себя по-разному: здесь он утонул, там зазвенел тонкой ниткой и пополз вдоль «улицы» из фанерных стен.

Пит слушал, как звук отдается в этом в помещении. Где фанера дребезжит от любого касания, где бетон глотает шаг, где щель под проёмом вытягивает шорох и несёт его дальше. Внутри само собой сложилось: вот здесь будет сложный участок, вот здесь можно пройти беззвучно, а вот тут любой ремень выдаст тебя как звонкая монета.

Джоанна откусила ещё раз — уже тише, с тем же намерением: проверить, дёрнется ли он. Пит не дёрнулся – знал, что она провоцирует его на реакцию. Зато отметил про себя, что если кто-то решит идти под прикрытием издаваемых ею звуков, зал всё равно сдаст — не громкостью, а тем самым рисунком, по которому звук расползается.

Он поднял взгляд на пятерых. Без вызова — просто внимательно, как мастер перед началом работы.

— По одному, — сказал он. — Интервал пять секунд.

Как и ожидалось, первым шагнул Рейк. Казалось, он видит перед собой не фанерные щиты, а живые стены, готовые ухватить за горло. Первые шаги были удивительно аккуратными. Пит даже отложил где-то на краю сознания: думал бы он так же хорошо, как старается…

На третьем шаге длинный, плохо подбитый ремень задел выступ фанеры.

Звеньк.

Лёгкий удар металла о дерево раскатился эхом, как будто кто-то брякнул железкой в пустой цистерне.

Эхо не просто вернуло звук — оно раскатало его по залу: здесь тонко звякнуло, там глухо откликнулось, а дальше звон потянулся вдоль «улицы» длинным хвостом. Пит сразу понял, где это случилось: в той части коридора фанера дребезжала особым образом, выдавая себя. Он перекатил маркер между пальцами, будто нащупывал правильную интонацию — ровную, без злости. Вслух он не произнёс ни умной фразы, ни снисходительного «учись».

Пит оставил ошибку как есть: она уже произошла, уже сказала всё нужное сама за себя. Он выдержал короткую паузу и поднял руку с маркером — просто фиксируя.

— Мёртв, — сказал он тихо.

Рейк застыл. Лицо пошло пятнами, но он решил продолжать. Расстроившись от столь банальной ошибки, он начал двигаться ещё медленнее и осторожнее, и от этого стал только громче: подошвы прилипали к покрытию и с тихим, но неприятным чпок отлипали от резины.

— Это он так осваивает язык обуви, — задумчиво произнесла Джоанна, даже не меняя позы. — Очень авангардно. Звуковая инсталляция «Я не умею ходить тихо».

Рейк дёрнулся, словно слова и были выстрелом. Попытался «исправиться» — дёрнул плечом, и карабин разгрузки щёлкнул о металлическую пряжку.

Тинь.

На этот раз Пит позволил себе закрыть глаза — на мгновение, как человек, который моргает от яркого света.

— Дважды мёртв, — спокойно сказал он. — Это, кстати, надо суметь.

Рейк смотрел на него так, будто ждал не следующей команды, а приговора.

— На выход, — произнёс Пит всё тем же ровным голосом. — Приводишь снаряжение в порядок. Ещё раз проверяешь, что болтается, что звенит. Лишнее — снимаешь. Потом возвращаешься.

Рейк кивнул слишком часто, едва не закивав, и поспешил прочь. На полпути вспомнил про суть тренировки и перешёл на странный, осторожный шаг, будто наступал не на резинку, а на тонкий лёд.

— Если он так и будет ходить, — негромко сказала Джоанна, провожая его взглядом, — то до конца войны умрёт от стыда, а не от пули.

Следующим вышел Карсон. Он держался увереннее. Шёл низко, мягко, колени пружинят, плечи расслаблены, дыхание приглушено. В нём сразу чувствовался человек, уже не раз проходивший через тренировки, где ошибка может дорого стоить.

Пит едва успел подумать: ну хоть один взрослый… И в эту секунду Карсон глубоко вдохнул — просто, по-человечески, решив набрать побольше воздуха.

В замкнутом коридоре этот вдох прозвучал как работающий насос. Рука с маркером снова поднялась.

— Мёртв, — сказал Пит.

Карсон остановился, обернулся. В глазах — искреннее недоумение.

— Я же… просто вдохнул.

— Вот именно, — ответил Пит. — Когда рядом с вами сидит человек, который ждёт малейшего повода нажать на курок, ваш вдох для него как выстрел.

Карсон сжал зубы, кивнул и пошёл дальше. На третьем шаге его колено едва заметно задело фанеру.

Тук.

— Очень душевное приветствие, — оценила Джоанна, откусив яблоко. — Карсон знакомится со стеной. Стена, наверное, рада, с ней давно никто так не разговаривал.

Третьим шагнул Вебер. И проиграл в самом начале: шнурок, плохо затянутый, попал под подошву, он инстинктивно дёрнул ногой, по пути ударив плечом в щит. Фанера глухо дрогнула, откликнулась по всей конструкции.

Пит не сказал «мёртв» сразу. Просто посмотрел. Долго, спокойно, без раздражения. От этого спокойствия Вебер побледнел сильнее, чем побледнел бы от окрика.

— Вебер, — наконец произнёс Пит. — Сейчас вы не в коридоре. Вы в собственной голове. Заняты тем, что изо всех сил стараетесь не ошибиться. Это надёжный способ ошибиться по-настоящему.

Вебер сглотнул, кивнул, попытался ещё раз… и снова задел щит. Джоанна тихо фыркнула, спрятав смешок в следующем укусе яблока.

Четвёртой пошла Лин.

С ней атмосфера действительно изменилась. Не было никакого волшебства — просто хорошо владела своим телом. Она не пыталась идти «идеально», не тянулась к демонстративной лёгкости. Она просто делала то, что ей сказали: убрала дыхание, подтянула ремни, шагала в такт собственному сердцу, а не чужим ожиданиям.

Её шаги почти не звучали. Снаряжение молчало. В узком проёме она сама собой поворачивалась так, чтобы не цеплять стенки. Пит, не отрываясь, следил за ней краем глаза и впервые за утро почувствовал: по крайней мере хоть кто-то его слышит.

Лин почти дошла до пересечения коридоров, и в этот момент планшет, лежавший в кармане, чуть сдвинулся и уголком корпуса мягко стукнул о металлическую пряжку.

Тук-ток.

Звук был тихим, но в тишине зала отозвался отчётливо. Маркер поднялся сам собой.

Лин остановилась без подсказки. Не стала ни оправдываться, ни спорить. Достала планшет, сжала его ладонью, словно улику, наклонилась и осторожно положила на пол у стартовой линии. Вернулась на исходную.

Пит не стал произносить «мёртва». Лишь чуть заметно кивнул. Для неё это значило больше.

Нова двигалась последней. Она шла не так чисто, как Лин, но в каждом её шаге чувствовался опыт тех мест, где за ошибку платят не записью в журнале, а жизнью. Она не подкрадывалась нарочито, не кралась театрально, не разыгрывала сцену — просто двигалась так, чтобы не дать миру лишнего повода заметить её. Никаких лишних жестов, никакой суеты.

Она прошла весь участок без единого явного звука. Пит выждал пару секунд — дал тишине осесть, чтобы слышно стало, как на вдохе шуршит ткань и где-то в дальнем углу щёлкает металл о металл. И пока они стояли, ассистенты уже скользнули по краю полигона: без суеты, без переглядываний. Один щит подняли и переставили чуть в сторону — всего на полметра, — но этого хватило: «улица» сломалась, привычный просвет исчез, угол из уже привычно-знакомого вновь стал чужим.

Наверху «красная команда» тоже шевельнулась: силуэты разошлись, сменили точки, забрали новые углы, чтобы учиться вместе с ними, а не изображать мишени.

Пит не предупредил участников о смене декораций — и это было правильно. На объекте никто не скажет, что коридор стал другим, и не даст времени привыкнуть.

Он посмотрел на них внимательно, без вызова, как на тех, кого ещё можно удержать от этой привычки. И только после паузы сказал ровно, будто ставил печать:

— Ещё раз.

Нова только кивнула. Во второй раз стала ещё тише, будто её тело вспомнило старые навыки и просто заняло своё место.

Джоанна доела яблоко, косточку аккуратно убрала в карман — бросить на пол рука не поднялась, не здесь, где каждую мелочь видят и запоминают. Хлопнула ладонью по колонне.

— Ну что, подведём итоги, — сказала она. — Одна сова с планшетом-убийцей, один щенок с ремнём, мечтающим о самоубийстве, два крепких мужика, которые дышат так, будто хотят этим дыханием кого-то задушить, и девочка со шрамом, которая, кажется, единственная поняла, что это не конкурс ниндзя-любителей. Чудесно. Аж гордость берёт, почти как у Сноу от собственной благотворительности.

Карсон метнул в неё тяжёлый взгляд, в котором явно рождалась какая-то резкость, но сдержался.

Пит провёл пальцами по переносице. Не от усталости — от напряжения, похожего на попытку выровнять стол, у которого снова и снова отваливается ножка.

— Запоминайте, — сказал он, оглядывая их. — Всё, что болтается, всё, что звенит, всё, что скрипит, — ваш противник. Воздух в лёгких — тоже, если вы о нём не думаете. Мысль «я должен быть идеальным» — третья угроза. Ошибаться будете все. Важно одно: чтобы каждый следующий промах звучал тише предыдущего.

Он перевёл взгляд на Рейка, который уже успел вернуться — ремень подтянут, взгляд виноватый, но упрямый.

— Ещё круг, — сказал Пит.

Рейк кивнул с тем видом, с каким люди принимают предложение «исправить всё». Стартовал почти идеально: один шаг, второй — без малейшего звука.

На третьем шаге его лицо перекосилось, он попытался сдержаться… и всё равно чихнул. Чих получился небольшим, сдержанным, но в мёртвой тишине зала прозвучал как хлопок в ладоши в пустом храме.

Тишина треснула. Джоанна коротко расхохоталась — без радости, как зритель, дождавшийся предсказуемой развязки:

— Погиб от аллергии, — констатировала она. — Это уже не позор, скорее, это весьма изобретательно. Тайное проникновение, сорвавшееся из-за пыли в носу, — Панем должен оценить такое чувство юмора.

Рейк стал красным до самых ушей. Пит снова закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, открыл.

— Хорошо, — произнёс он. Голос оставался ровным, но внутри звенело натянутое, как струна, напряжение.

На этом «хорошо» у него дёрнулось веко. Незаметно для большинства, но он чувствовал, как тело всё равно выдаёт то, что сознание пытается спрятать. Он уже собирался дать очередную команду, когда завыла сирена.

Не тренировочный сигнал, к которому все давно привыкли, а настоящий — резкий, металлический, с таким тембром, что где-то в глубине костей начинало звенеть.

Ламповые панели под потолком мигнули. Вдалеке щёлкнули замки. Громкая связь перекрыла вой:

— Всему командному составу. Немедленно в командный центр. Повторяю: немедленно в командный центр.

Пит на миг застыл. На секунду мир снова попытался сузиться до старых образов: капитолийские сирены, белый свет, шипение открывающейся двери, запах хлорки и лекарства.

Он досчитал до четырёх на вдохе, до шести — на выдохе.

— Стоп, — сказал он. — На сегодня закончили.

Джоанна отлипла от колонны так, словно сирена позвала лично её. Шла рядом с ним молча, без шуток — в такие моменты даже ей было нечего добавить.

У выхода из зала Пит заметил сержанта Коула. Тот стоял у дверей, как часовой, и смотрел прямо на него. Не осуждая и не хваля — просто отмечая, как этот парень ведёт себя при тревоге.

Пит выдержал взгляд, кивнул едва заметно и только потом повернулся к коридору.

Командный центр жил своей, особой жизнью. Здесь шум был не как в тренажёрном зале, где гремит металл и хрипят тренажёры, — здесь он собирался из голосов и машинных звуков в плотный слой, через который каждому слову приходилось пробиваться.

Голографический стол в центре светился холодным голубым светом. По его поверхности скользили линии маршрутов, мигали метки. Люди вокруг стола двигались быстро, но не хаотично: кто-то диктовал данные, кто-то печатал, кто-то, наоборот, стоял, упершись кулаками в край панели, и вслушивался.

Пит вошёл туда вместе с Хэймитчем. Тот появился, как обычно, будто вырос прямо из пола: та же потёртая куртка, та же усталость в глазах, за которой пряталось нечто гораздо более острое.

— Похоже, факультатив по тихой ходьбе на сегодня закрыт, Пит, — пробормотал он, наклоняясь к нему.

— Это не факультатив, — отозвался Пит.

— Конечно, — хмыкнул Хэймитч. — Это закрытый орден тихушников. Вступление по приглашениям, выход — в гробовом молчании.

Сирена к этому моменту уже замолчала, но легче не стало.

На одном из экранов красным пульсировала метка. Несколько офицеров переговаривались короткими фразами, кто-то пытался на ходу согласовать какие-то цифры. Плутарх Хэвенсби стоял чуть поодаль, опираясь пальцами на край стола. Лицо у него было непривычно серьёзным: ни тени привычной улыбки, только напряжённая задумчивость, как у человека, который одновременно пытается удержать в голове карту и план.

— Отряд «451», — услышал Пит у себя за спиной.

Кто-то докладывал вслух.

— Потеря связи, — добавил другой голос. — Отряд под командованием Боггса.

Имя прозвучало коротко и тяжело. Боггс был для Пита не «фигура» и не «подразделение», а человек, который в этом бетонном муравейнике обладал здравым смыслом. Мысль о том, что он пропал, провалилась внутрь, как камень в шахту.

— Третий дистрикт, — донеслось от пульта. — Окно связи закрыто уже три часа.

— Три часа? — переспросил кто-то. — Они должны были выйти на связь через двадцать минут после отметки.

Воздух в зале словно сгустился. В таких помещениях страх пахнет одинаково: потом, электричеством и горячим железом.

— Может, Пит, скажешь, насколько всё плохо, или оставим очевидное без слов? — тихо спросил Хэймитч.

Пит не ответил. Они оба и так знали. Через пару минут их позвали в соседнюю комнату, к «узкому кругу» командования.

Совещательная комната была меньше, чем главный зал, но давление в ней ощущалось сильнее. Тут собрались только те, кто принимал решения, и их ближайшие помощники.

Альма Коин стояла у карты, руки сцеплены за спиной. Её лицо казалось высеченным из камня: даже мышцы вокруг рта не дрогнули, когда они вошли. Только глаза выдавали, что внутри идёт непрекращающийся счёт: ресурсы, риски, возможные ходы.

Майор Торв занял привычное место немного в стороне, как человек, которому важнее видеть общую картину, чем стоять в центре. Плутарх стоял ближе к столу, подрагивая пальцами, будто ему не хватало сигареты или карандаша. Хэймитч опёрся спиной о стену у двери, будто заранее примерял её на роль спинки стула. Грегор — широкоплечий, тяжёлый — держался так, словно это снова ковёр, а вокруг публика.

Пит остался у входа рядом с Хэймитчем. Так проще: меньше открытого пространства, меньше взглядов в спину.

Коин не тратила времени на вводные.

— Отряд «451» вошёл в Третий через канал «Техник» в 02:10, — сказала она. Голос ровный, официальный. — Последний подтверждённый сигнал — 02:34. После этого — полная тишина. Спутниковое окно связи закрыто. Наземные ретрансляторы не отвечают.

— Их отрезали, — сразу бросил Грегор. — Засада. Надо поднимать «Молот» и выжигать сектор к чертям.

— «Выжечь сектор», — без тени эмоции повторила Коин. — В Третьем. Там наши склады. Там наша сеть. Там люди, которые рискуют жизнями ради нас. И Третий так просто не отбить, мы ещё не готовы к полномасштабному противостоянию силам миротворцев, не там. Нам нужно признать потери и жить дальше.

— «Признать потери», — Плутарх поднял глаза. — Боггс — не строка в отчёте, Альма. Он ценен, как винтик в часах. Выдерни его — и всё, что держалось на нём, поедет.

— Вы драматизируете, Хэвенсби, — холодно отрезал Торв. — Это война.

— Это война, — спокойно подтвердила Коин, словно подписывала документ. — А война — это прежде всего дисциплина. И скорее всего, это ловушка для любого отряда спасения.

— А если это не ловушка? — снова заговорил Торв. Голос у него был негромким, но после его слов в комнате стало тише. — Если Боггс жив и сидит сейчас в каком-нибудь подвале, в десяти минутах от нашего радиуса охвата?

— Значит, мы его потеряем, — сказала Коин тем же тоном, каким люди произносят «таковы правила».

Хэймитч усмехнулся, но в усмешке не было веселья:

— Блестяще, — сказал он. — «Значит, потеряем». Альма, ты иногда говоришь о людях так, будто смотришь на склад с картошкой. Проще выбросить мешок, чем перебирать.

— Если бы люди были мешками с картошкой, мы бы давно выиграли, — ровно ответила Коин. — Но люди — это эмоции. А эмоции — утечки.

— Особенно когда эти эмоции зовут Боггсом, — вполголоса заметил Хэймитч. — И мы делаем вид, что нам всё равно.

Грегор сделал шаг вперёд, нависнув над столом:

— Хватит. Надо действовать, а не обсуждать. Отправьте меня. Я возьму несколько ховеркрафтов со штурмовиками, зайду с двух направлений, вытащу, кого надо, и раздавлю всех, кто помешает.

— А если связь пропала не из-за засады? — резко вмешался Плутарх, ткнув пальцем в карту. — Если это технический сбой? Перехват канала? Если их не уничтожили, а просто отрезали?

— Тем более надо идти, — отрезал Грегор. — А не сидеть и рассуждать.

— Вы предлагаете шумную операцию там, где каждый лишний звук — сигнал, — спокойно сказала Коин. — Мы не знаем, сколько там людей Капитолия. Не знаем, ловушка это или нет. Ваша уверенность может стоить нам всего.

— А вы предлагаете сидеть и считать минуты до похорон? — бросил Грегор.

Голоса в комнате ожили: короткие реплики, перебивки, резкие вдохи. Люди спорили так, будто боялись замолчать и услышать в тишине одну простую мысль: никто не знает, что происходит.

Пит молчал. Он смотрел на светящуюся карту как на схему механизма. Время входа. Время тишины в эфире. Запланированный маршрут. Вся эта логика была холодной и не зависела от того, жалеет ли кто-то отряд «451» или ему плевать на них.

Хэймитч заметил, как изменилось его лицо, и наклонился:

— Ты сейчас, Пит, в страшную минуту решаешь стать полезным? — тихо спросил он. — Имей в виду: полезных здесь заставляют много работать.

Ответа он не дождался. Пит просто шагнул ближе к столу.

Спорящие голоса по инерции ещё продолжали звучать, но постепенно стихли. Кто-то из старших повернулся, кто-то просто уловил краем глаза движение.

Пит взял стилус. Взял привычно, как берут карандаш перед тем, как что-то начертить.

— Последняя точка связи? — спросил он.

Голос звучал спокойно, сухо, словно он зачитывал строку из технического отчёта.

Коин чуть повернула к нему голову:

— 02:34. Здесь.

Сектор на карте вспыхнул ярче. Пит кивнул, провёл стилусом линию по маршруту.

— Маршрут прямой, — сказал он. — Слишком прямой для скрытной работы. Прямой ход используют, когда важна скорость, а не тишина. Связь оборвалась через двадцать четыре минуты. Это значит, что их либо остановили, либо они были вынуждены остановиться сами.

— Их остановили, — буркнул Грегор.

Пит не отреагировал.

— Если их остановили и не уничтожили сразу, — продолжил он, — значит, их пытаются взять живыми, а не уничтожить. Заложники нужны как рычаг. И как источник информации.

Плутарх чуть приподнял брови — коротко, но явно «слушаю дальше».

— И что вы предлагаете? — спросил он.

Пит увеличил участок Третьего. На карте проступили дополнительные линии — старые коммуникации, техкоридоры, пустые шахты.

— В Третьем полно пустот, — сказал он. — Старые трассы, технические тоннели. Они опасны, местами завалены, но именно поэтому туда реже суются. Если ввести туда целый отряд «Молота», шума будет много.

Он на миг замолчал, проверяя в уме последовательность действий.

— Нужна группа из четырёх, максимум пяти человек, — продолжил он. — Лёгкое снаряжение. Никакой тяжёлой брони, никакой привычной «гремучей» экипировки. По дороге — ни одного радиосообщения. Вход через старый сервисный тоннель «Север-12». — Он отметил на карте место. — Он не на основной линии, его давно не используют для официальных задач. Оттуда до вероятной точки задержания — около пятнадцати минут по техкоридорам.

Метки зажглись цепочкой. Комната затихла; слышно было, как кто-то неловко придвинул стул и задел ножкой пол.

— С «заглушкой» каналов связи можно не бороться напрямую, — сказал Пит. — Можно дать им повод открыть канал им самим.

— Вы только что говорили «никакого шума», — не выдержал Грегор.

Пит впервые посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был сухим, без попытки продавить.

— Шум бывает разный, — сказал он. — Настоящий бой — это шум, который невозможно спрятать. Нам нужен контролируемый шум. Например, перегрузка генератора на участке «Юг-3». Настоящей аварии там не будет, только имитация. Но дежурная смена в Третьем не может игнорировать риск взрыва. Они попытаются проверить, что происходит. Для этого откроют локальные каналы. Наши будут слушать. Пары секунд хватит, чтобы вычислить направление, откуда Боггс выйдет на связь.

Плутарх глубоко вдохнул, удерживая вопрос.

— Пока они заняты «аварией», — продолжал Пит, — группа успевает подойти к точке. Если отряд «451» жив — мы выходим на них и забираем тем же путём. Если их уже нет — группа уходит. Без контакта.

Он провёл ещё одну линию, обозначая отход.

— Главный критерий успеха: ни одного выстрела до крайней необходимости. Любой бой в этом секторе — это потраченное время и поднятый шум, а значит — провал.

Он замолчал. Тишина на этот раз была плотной и деловой. Не восхищение и не сопротивление — людям нужно было несколько секунд, чтобы примерить схему к реальности и осознать шансы на успех.

Грегор приоткрыл рот, словно хотел усмехнуться, но так и не нашёл, к чему прицепиться. Коин смотрела на Пита, как на технику, в которой вдруг обнаружился новый режим работы.

— Вы понимаете, — медленно сказала она, — что такой план несёт в себе серьёзные риски?

— Понимаю, — ответил Пит.

— И ещё — что в группу, которая пойдёт по этим тоннелям, придётся набирать добровольцев? — добавил Торв.

Пит кивнул:

— Группа должна быть очень скрытной. И уметь отступить скрытно, даже если будет очень хотеться вступить в бой. Это куда труднее, чем просто воевать.

Хэймитч, до этого молча слушавший, усмехнулся и вскинул бровь:

— Слышали? — обратился он к комнате. — Пит только что назвал ваш любимый героизм разновидностью глупости. И, знаете, он ни на грамм не ошибся.

Коин не отреагировала на его замечание.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я даю согласие на операцию, но есть нюансы, которые необходимо учесть.

Она чуть сдвинула плечами, словно сбрасывала лишнюю эмоцию, и заговорила протокольным тоном:

— Первое. Никаких «вторых волн» и «выбивания» сектора. Если группа попадает в окружение и не выходит, мы не отправляем на их спасение ни единого солдата. Мы закрываем направление – и больше никаких потерь. Никаких эмоциональных и опрометчивых решений. Провал означает билет в один конец.

Плутарх дёрнулся, но промолчал.

— Второе, — продолжила Коин. — В вашем распоряжении будет один ресурс: наш единственный стелс-ховеркрафт. Он доставит группу к тоннелю «Север-12» и заберёт оттуда же. У него минимальный шум и тепловой след. Если вы не выйдете в точку эвакуации к назначенному времени, корабль возвращаться не будет. Рисковать этим судном мы не можем.

Она перевела взгляд на Хэймитча:

— Формальная ответственность ложится на вас. Вы — куратор группы. Если что-то пойдёт не так, это ваши решения и ваша подпись под планом.

Брови у Хэймитча полезли вверх, почти до линии волос.

— Вот оно как, — сказал он. — Значит, я у тебя теперь ещё и штатный фильтр для грязной совести. Очень лестно, Альма.

— Я спрашиваю вас ещё раз, — уточнила Коин, — вы согласны?

Хэймитч посмотрел на Пита. Взгляд был трезвее, чем все его шутки: мы уже стоим на этой дорожке, Пит, назад не повернуть.

Пит кивнул.

— Да, — сказал Хэймитч. — Согласен, пропади вы все пропадом.

— Тогда действуйте, — ответила Коин. — Время пошло.

Коридор за дверью казался длиннее обычного. Воздух был тот же, бетон тот же, но после карты с красными метками и чужих голосов всё вокруг ощущалось чужим, как декорация, которую вот-вот переставят.

Первые несколько шагов они шли молча. Хэймитч убрал руки в карманы, чуть сутулился, но Пит давно научился различать: это не только усталость, это ещё и сосредоточенность.

— Ты только что сделал то, чего я от тебя, честно говоря, не ждал, Пит, — произнёс он наконец.

— Что именно? — Пит не замедлил шага.

— Заставил их слушать, — сказал Хэймитч. — Это здесь расценивают не как достоинство, а как угрозу. Теперь они будут искать, за что тебя можно снова привязать к поводку. Чтобы им не стало страшно от того, что ты умеешь думать самостоятельно.

— Моё слабое место и так у них на виду, — спокойно ответил Пит.

Хэймитч усмехнулся краем рта:

— Знаю. Просто не говори этого вслух. Пусть продолжают верить, что сами до всего доходят.

Они дошли до развилки.

— Кого возьмёшь? — спросил Хэймитч уже более деловым тоном.

Пит остановился. Не от сомнений — от понимания того, что это тот момент, когда сухая схема начинает обрастать человеческими именами.

— Лин, — сказал он. — Она понимает, что такое скрытность, и внимательна к деталям. А еще – она, как я понял, шарит в технике.

— Ясно, — кивнул Хэймитч. — Умеет держать рот закрытым, когда надо, и глаза открытыми, когда не надо.

— Нова, — продолжил Пит. — По косвенным признакам я понял, что у нее уже есть некоторый опыт, который нам будет нужен.

— Тут тоже согласен, — вздохнул Хэймитч. — У неё взгляд человека, который однажды уже похоронил себя и с тех пор просто вычёркивает задачи из списка.

Пит помедлил совсем немного. Хэймитч уловил паузу.

— И? — мягко поддел он.

— Рейк, — сказал Пит.

Хэймитч остановился резко, как будто врезался в невидимую стену:

— Убей меня, но я думал, ты сейчас назовёшь кого угодно, только не его.

— Он учится, — спокойно ответил Пит. — И он слушает. Он не будет спорить и не полезет первым, чтобы доказать, какой он герой. Он будет держаться за инструкции, потому что ему страшно. Такой страх полезен.

Хэймитч какое-то время молча смотрел на него.

— Ты сейчас говорил так, словно этот страх тебе самому давно знаком, — наконец произнёс он. — Ладно. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Примем к сведению, — кивнул Пит.

— Четвёртый? — не отставал Хэймитч. — Или ты решил, что втроём справитесь?

— Нет, — сказал Пит и перевёл взгляд в конец коридора.

Там как раз показалась знакомая фигура. Короткие волосы, лёгкая чуть насмешливая походка человека, который никогда ни у кого не спрашивает разрешения.

Джоанна приближалась, жуя что-то. Заметив их, она остановилась в двух шагах, будто это место было ей заранее предназначено.

— Ну что, — сказала она вместо приветствия. — Уже успели назначить вас ответственными за чужую гибель? Поздравляю, кексик, — она чуть кивнула Питу, — это очень взрослая ступень развития личности.

— Мы как раз решаем, кто пойдёт вытаскивать Боггса, — сказал Хэймитч, криво усмехнувшись. — Ты не желаешь…

— Не желаю, — перебила она. — Я хочу сидеть и смотреть, как вы все делаете глупости. Это безопаснее и куда занимательнее.

Пит посмотрел на неё прямо:

— Ты умеешь ходить тихо. А еще – я доверяю тебе больше, чем другим.

Джоанна прищурилась:

— Осторожнее, кексик. Ещё немного — и это можно будет принять за комплимент. От комплиментов у меня подкашиваются коленки.

— Это просто констатация факта, — спокойно ответил Пит. — Ты умеешь держать себя в руках, когда это правда нужно. И умеешь говорить так, что человек перестаёт паниковать, даже если ему очень плохо.

Она чуть дёрнулась, почти незаметно. Не от удовольствия — от того, что попадание оказалось слишком точным.

— Значит, ты не только дерёшься, но ещё и психологом подрабатываешь, — протянула она. — Неприятная комбинация.

— Я против, — сообщил Хэймитч, поднимая руку. — Официально. При свидетелях. Коин нам только что объявила операцию «без права на спасение», а ты, Пит, хочешь взять с собой самый непредсказуемый кусок… характера во всём Тринадцатом.

— Именно поэтому я и хочу её взять, — повторил Пит.

— Объясни, — попросил Хэймитч. Без язвительности.

Пит чуть сбросил голос, чтобы их слова потерялись в шуме вентиляции:

— Если там кто-то жив, — сказал он, — он может быть после пыток, не совсем в себе. Паника будет рядом с нами всё это время – скрытность это в первую очередь нервы, стресс. Джоанна умеет приводить людей в чувство. Не из доброты, скорее, из вредности, но это то, что нужно.

Джоанна слушала, не перебивая — для неё это само по себе было почти подвигом.

— То есть ты предлагаешь мне роль походного психотерапевта, — сказала она. Голос у неё был лёгким, но под ним дрожало что-то более тяжёлое. — С развитым сарказмом вместо диплома.

— Я предлагаю тебе роль члена группы, — ответил Пит. — Который не даст группе развалиться и повысит шансы на успех.

Хэймитч устало потёр лицо ладонью:

— Иногда мне кажется, что вас двоих придумал какой-то больной шутник, — сказал он. — Но, к сожалению, мне за вас отвечать.

Джоанна посмотрела на Пита уже серьёзнее:

— Если я пойду, — сказала она, — это не потому, что ты красиво говоришь, и не потому, что я вдруг стала лучше, как человек. Я просто устала быть мебелью в этих серых стенах. Если и помирать, то не в бункере под речи Коин о рациональном расходе человеческого материала.

— Это я понимаю, — тихо сказал Пит.

— И ещё, — добавила она, снова включая привычную маску. — Если твой щенок чихнёт в самый неподходящий момент, я оставляю за собой право ударить его по голове. Аккуратно.

— Не по затылку, — автоматически возразил Пит. — Звон пойдёт.

— Тогда плюну ему в душу, — отрезала Джоанна. — Её не видно и не слышно.

Как назло, именно в этот момент из бокового коридора показался Рейк. Ремень теперь сидел как надо, лицо старательно серьёзное. Последнюю реплику он услышал, остановился и чуть побледнел.

— Я… постараюсь не чихать, — выдавил он.

Джоанна окинула его взглядом сверху вниз:

— Слушай, — сказала она почти мягко, — тебя принимают в компанию, где двое уже побывали в аду, а третий пьёт так, будто давно там живёт. Если ты умудришься угробить нас всех чихом, это будет… В общем, вселенная любит подобные шутки. Так что просто держи это в голове.

Рейк сглотнул и кивнул.

Пит смотрел на них и вдруг поймал то странное ощущение, которого давно боялся: лёгкое, тёплое, опасное. Между задачей и людьми, между планом и теми, кто пойдёт его выполнять.

Именно это чувство всегда мешает чистому расчёту. И именно без него такой план работать не будет.

— Через сорок минут — у доступа к тоннелю «Север-12», — сказал он. — Лишнее — в шкаф. Нож, стяжки, лёгкая аптечка. Никаких бряцающих железяк. И ещё… — он посмотрел на Рейка, — возьми антигистаминное.

Рейк вспыхнул. Джоанна тихо усмехнулась.

Хэймитч выдохнул:

— Ну что, Пит, — сказал он, глядя на него уже почти по-отечески, с привычной своей ухмылкой, — поздравляю. Ты только что собрал первую оперативную группу. В этом бункере за такое, как правило, либо расстреливают, либо назначают на высокую должность. До сих пор не могу решить, что страшнее.

Пит ничего не ответил.

Он просто развернулся и пошёл к складу, в голове уже выстраивая цепочку: ховеркрафт, время вылета, окно для «аварии», коридоры, точки возможного входа. Где-то глубоко внутри, под всеми страхами и воспоминаниями, снова собиралось знакомое состояние — холодная, ясная концентрация.

Глава 12

После совещания у Коин и короткого разговора с Хэймитчем в коридоре, где он почти наугад назвал Лин, Нову и Рейка, Питу выделили небольшой служебный кабинет — «для подготовки операции».

Теперь, когда имена уже прозвучали вслух, оставалось сделать то, что он умел лучше всего: проверить себя цифрами и фактами.

Комната была такая же, как сотни других в Тринадцатом: узкая, прямоугольная, с серыми стенами и чуть гудящим вентиляционным коробом под потолком. Отличием служили разве что два кресла вместо одного да пустая доска на стене — для схем, которые редко успевали дорисовать до конца. Воздух пах переработанной бумагой, пластиком терминала и тем особым запахом усталости, который не выветривается.

Экран на столе был разделён на аккуратные прямоугольники — личные дела. За каждым прямоугольником скрывался человек, и это «скрывался» Пит ощущал почти физически: система пыталась привести хаос к виду таблицы, но хаос всё равно просвечивал между строк.

Он листал списки бойцов «Молота», пилотов, техников. Взгляд скользил по графам «награды», «поощрения», почти не задерживаясь. Важным был другой раздел — узкий столбец текста внизу каждой анкеты: «поведение в стрессовой ситуации».

«Действовал без приказа, нейтрализовав угрозу…» — он задерживал взгляд, но обязательно читал до конца: «…при этом сорвал основную задачу, вступив в бой вне зоны ответственности».

«Ожидал подтверждения командования…» — хорошо это или плохо, зависело от того, сколько секунд прошло между «ожидал» и «всё пошло по звезде».

Досье Лин он открыл почти машинально, хотя уже знал, что возьмёт её.

«Аналитический профиль: высокий уровень системного мышления. В условиях потери связи продолжила самостоятельно выполнять исходный план, не ожидая уточнений».

Сухие формулировки, за которыми легко угадывалась та же женщина, что вчера двигалась по коридору полигона — без лишних жестов, без позёрства. Внизу была ещё одна строка: «Способна работать автономно, не теряя контроля над задачей».

Не герой, не лидер — именно то, что нужно.

Нова. В её деле было мало красивых слов. Отчёты шли один за другим, почти одинаковые: «задача выполнена», «замечаний нет», «поведение стабильное». Лишь в разделе врача — короткая запись: «Травматический опыт в прошлом, в настоящее время частично компенсирован. Склонна к молчаливой концентрации».

У Рейка досье выглядело живее — будто командиры писали его, не сдерживаясь. «Излишняя инициативность», «склонен к идеализации», «нуждается в чёткой структуре и ясных инструкциях». Но дальше шла совсем другая строчка: «В боевой обстановке, несмотря на ранение, продолжил выполнять приказ, позицию не покинул до смены».

Пит на миг задержал палец над экраном. Щенок, чихнувший на тренировке, и парень, который не сходит с позиции, пока нужно, — это были два разных человека, соединённых одним именем.

Управляемый страх полезнее храбрости без тормозов, — мелькнуло у него.

Он отметил Лин, Нову, Рейка в списке подтверждённого состава. Не выбирал заново — утверждал то, что уже почувствовал на полигоне.

Дальше — фамилии, которые ему навязывала система.

Сержант Крамер. Высокие показатели по рукопашному бою, «успешное подавление очагов сопротивления», «выраженные лидерские качества», «хорошая физическая форма». В конце — свежая рекомендация: «Рассмотреть для включения в группу Мелларка».

Фотография: крупный мужчина с тяжёлой шеей и самоуверенной полуулыбкой. Ниже — отчёты, где слишком часто встречались слова «штурм», «продавил», «вошёл первым». В отзывах сослуживцев — «надёжен», «идёт до конца», и чуть в стороне: «В неясной обстановке предпочитает прямое силовое решение, может игнорировать сложность контекста».

Пит на пару секунд прикрыл глаза. В воображении возник узкий тоннель Третьего, приглушённый стук шагов, редкие капли воды со свода. В этот коридор врывается Крамер — как таран. Для штурма это ценно. Для скрытной операции — смертный приговор.

Он открыл глаза и спокойно внёс отказ. На появившийся запрос «указать причину» набрал:

«Профиль применения силы не соответствует условиям операции. Склонность к шумным действиям в неясной обстановке повышает риск обнаружения группы».

С уважением, без насмешки. Крамер был нужен где-то ещё, на другой войне.

Оставался пилот. Список был длиннее, чем хотелось бы. Он пролистывал фамилии почти машинально, пока взгляд не наткнулся на ту, которую и так уже держал в голове.

Гейл Хоторн. Фотография вышла чуть жёстче, чем живой человек: подчёркнутые скулы, прямой взгляд, упрямый изгиб губ.

Ниже — таблица:

«Курс пилотирования: ускоренный. Освоение стандартного ховеркрафта: выше среднего. Освоение аппаратуры модели S-13 (модифицированный стелс-ховеркрафт): лучшее время в группе».

Комментарий инструктора: «Быстро почувствовал машину. Склонен к импровизации, но в пределах допустимого. Уверенно работает в ограниченном пространстве».

И отдельной строкой: «Рекомендован к допуску на единственный стелс-ховеркрафт в ангаре № 2».

Слово «единственный» будто давило с экрана.

Этот аппарат был в Тринадцатом почти легендой: его показывали только тем, кому положено было знать, что такая машина вообще существует. Тёмный корпус, поглощающий свет, особые глушители, экраны, которые путали чужие датчики. Потерять его значило бы надолго ослепнуть.

Для единственной машины нужен был лучший пилот, а не удобный лично для него. Пит, не раздумывая долго, отметил Хоторна в списке группы. Рядом с пометкой «утверждён» вспыхнул маленький зелёный огонёк.

К утру стало ясно: окно дадут не сразу. Тринадцатый не любит спешки, когда речь идет о единственном уникальном ресурсе. Пит подписал всё, что мог подписать, и понял простую вещь — теперь нужно попробовать вылепить из теперь уже своих людей хотя бы намек на команду.

Он отправил три коротких сообщения — Лин, Нове, Рейку: о необходимости собраться в тактической комнате через пару часов. Но перед встречей всей, теперь уже своей, группы, ему нужно было провести еще несколько разговоров с глазу на глаз, чтобы расставить все точки над «ё».

Джоанна нашлась там, где и должен был оказаться человек, которому тесно в четырёх стенах, но который не признается в этом вслух.

Небольшой тир на одном из нижних уровней пах порохом и оружейным маслом. Звук выстрелов здесь сразу гас в мягких панелях на стенах, но лёгкая вибрация всё равно уходила в кости. На дальнем рубеже болтались мишени — стандартные силуэты, круги, чьи-то каракули по краям — видимо, пририсовали от скуки.

Джоанна стояла вполоборота к мишени и лениво расстреливала центр. Выстрел — короткий, сухой. Передёргивание затвора. Пауза, во время которой она успевала откусить кусок чего-то сушёного, похожего на вяленый фрукт. Всё это делалось без видимой сосредоточенности, как будничное занятие.

Когда Пит вошёл, она даже не обернулась.

— Слышала, кексик, — сказала она, нажимая на спуск, — ты теперь у нас официально главный по тихим прогулкам. Стая, планы, голограммы. Тебе уже дали мыло и верёвку для полного набора?

— Пока что дали только голограммы, — ответил он, подходя ближе. — Мыло и верёвку, кажется, оставили Коин на вооружение.

Она хмыкнула, выстрелила ещё раз и только потом отложила пистолет на стол, щёлкнув предохранителем. Повернулась к нему, прислонилась бедром к стойке.

— В коридоре ты уже красиво меня завербовал, — напомнила она. — Я согласилась. Что ещё тебе нужно — расписка кровью?

— Тогда я говорил на ходу, — спокойно ответил Пит. — Теперь у нас есть пара минут. Хотел, чтобы ты точно понимала, чего я жду.

— О, официальный брифинг для особо тяжёлых случаев, — протянула она. — Ладно, давай. Пока у меня хорошее настроение, можешь пользоваться.

Он на секунду задумался, подбирая слова. Хотелось обойтись без командирского тона — он слишком часто звучал вокруг.

— Я не беру тебя как «победительницу Игр», — сказал Пит. — Это хорошо смотрится в сводках – Плутарх уже планирует инфо-поводы, но в тоннеле это никому не важно. Я беру тебя не за то, что ты символ, а за то, что ты умеешь стрелять, когда надо, и не стрелять, когда хочется.

Она чуть склонила голову, глядя на него исподлобья.

— Красиво. И немного лживо, — заметила Джоанна. — Фактор символа ты тоже просчитывал. Не делай вид, что нет.

— Просчитывал, — согласился он. — Поэтому и не беру Китнисс, как минимум пока.

Пауза.

— А с тобой всё проще. Я знаю, что ты останешься рядом, даже когда всё будет разваливаться, и не начнёшь вдруг говорить со мной шёпотом, как с бомбой замедленного действия. И повторюсь — я тебе доверяю. Редкая роскошь.

На этот раз она молчала дольше.

— Ты заметил, — сказала наконец, уже без обычной насмешки, — что слово «доверие» у нас в бункере звучит почти как ругательство?

Она поморщилась. — Скажи его вслух где-нибудь при Коин — и тебе прочитают дополнительный курс лекций о рациональном распределении человеческого материала.

— Поэтому я говорю это здесь, — ответил Пит. — И тихо.

Она фыркнула, но в глазах мелькнуло тепло.

— И всё-таки, — продолжила Джоанна, — ты понимаешь, что берёшь меня не только как стрелка?

— Понимаю, — кивнул он. — Там могут быть сломленные люди. Не только Боггс. Я видел, как ты держишься рядом с человеком, когда ему хуже, чем тебе. Не утешаешь, не гладишь по голове — просто не уходишь и не притворяешься, что он уже мёртв.

— Это тоже часть задачи, — добавил он.

Джоанна усмехнулась, но как-то устало.

— Ты сейчас очень страшную вещь сказал, кексик, — Она махнула рукой. — Ладно. Раз уж я всё равно не умею притворяться мебелью, пусть будет так.

Она шагнула ближе, ткнула его кулаком в плечо. Он лишь слабо улыбнулся.

— Значит, договорились? Сбор — в ангаре, у стелса. Того самого.

— Лучшее приглашение на свидание в моей жизни, — фыркнула Джоанна. — «Пойдём, посмотрим на единственный стелс-ховеркрафт и попробуем не умереть».

Она подхватила пистолет, вернула его в кобуру.

— Ладно, кексик. Буду. Не из-за Коин. Из-за тебя. Но слишком не обольщайся.

Когда он вышел из тира, в ушах ещё держалась короткая сухая отдача выстрелов — как напоминание о том, чего им делать нельзя. Тишина впереди казалась не пустотой, а условием выживания.

К тому времени, как Пит добрался до своей каюты, бункер уже переходил в ночной режим. Свет в коридорах чуть приглушили, шаги стали реже, голоса — тише. Вентиляция, наоборот, казалась громче — словно ночью у бункера начинало звенеть в ушах.

Его комнатка была всё той же: узкая койка, стол, шкафчик, встроенный в стену маленький экран, на котором чаще светилась карта, чем какие-нибудь передачи. На столе лежали распечатки схем Третьего, карандаш и небольшой запас простой белой бумаги — единственная «роскошь», которую он себе позволял, чтобы не смотреть всё время на свет терминала.

Он успел только расстегнуть куртку, когда дверь распахнулась без стука.

Китнисс вошла так, словно дверь была просто ещё одной преградой, которую надо пройти рывком. Волосы собраны в тугую косу, серая форма сидит на ней как чужая, но уже притёртая броня. В глазах — не ярость, а туго сжатое напряжение.

— Ты собираешь группу, — сказала она вместо приветствия.

— Да, — ответил Пит. — Операция утверждена.

— Без меня.

Не вопрос — констатация.

Он встретил её взгляд. Тот самый, от которого раньше хотелось одновременно шагнуть ближе и спрятаться. Теперь этот взгляд ранил иначе — тем, что между ними встала тяжесть чужих решений.

— Без тебя, — спокойно подтвердил он.

Она подошла ближе, почти вплотную к столу. Взгляд скользнул по распечатанным схемам, по карандашу, по его рукам.

— Я лучший стрелок у вас, как минимум лучшая лучница, — произнесла она ровно. — Мне сделали особый боекомплект, с разными стрелами под любую задачу. Я знаю, как думает Боггс. Если он жив, мне будет проще, чем другим, догадаться, куда бы он ушёл.

Каждое «я» звучало не как похвальба, а как сухой факт из отчёта.

Пит кивнул.

— Всё так.

— Тогда почему меня нет в списке? — спросила она. На этот раз — уже вопрос. Тихий, но тяжёлый.

Он опёрся ладонями о стол, чтобы занять руки.

— Потому что официально ты — наш символ, — сказал Пит. — Если с тобой что-то случится в тоннеле, это ударит по восстанию сильнее, чем потеря целого отряда. Коин сказала это достаточно ясно.

— Это официально, — хрипло усмехнулась Китнисс. — А на самом деле?

Он на мгновение задержал дыхание.

— На самом деле, — сказал он, — ты слишком важна лично для меня. Настолько, что в критический момент я могу принять неверное решение — в твою пользу, а не в пользу задачи. Даже если буду понимать, что так нельзя. А еще – я еще не до конца отошел от хайджекинга.

Он не отводил глаз. Это было похоже на выстрел — только направленный в себя. Плечи Китнисс едва заметно дёрнулись, словно от удара, которого она ждала и всё равно не успела сжаться.

— То есть я — твое слабое место, — медленно произнесла она.

— Мои чувства к тебе — слабое место, — уточнил Пит. — Я не могу оставить их за дверью вместе с курткой. Значит, я не вправе брать тебя туда, где от моих решений зависят ещё пять человек.

Она опустила взгляд на стол. На краю лежала металлическая кружка. Китнисс взяла её просто чтобы занять пальцы. Металл коротко звякнул о столешницу.

— И что ты хочешь, чтобы я делала, пока вы там? — спросила она. — Конкретно.

— Ты будешь в командном центре, с Плутархом и техниками, — ответил Пит. — Когда мы запустим «аварию» в Третьем, информация о ней разойдётся по разным каналам. Нужен человек, который умеет видеть общую картину, а не отдельные сигналы.

Он сделал короткую паузу.

— Если что-то пойдёт не так, ты заметишь первой. Я доверяю твоей интуиции. И ты первой скажешь об этом Хэймитчу.

Китнисс крепче сжала кружку. На пальцах выступили белые косточки.

— То есть я буду сидеть и смотреть на экраны, — тихо сказала она, — пока ты будешь рисковать в тоннелях.

— Ты будешь нас прикрывать, — поправил Пит. — К тому же, у тебя есть и свои миссии – пока просветительские, но все же.

Он вздохнул.

— И ещё… Когда-нибудь позже мне может понадобиться снайпер. Для одного точного выстрела. Но это будет другая задача. Не эта.

Она подняла на него глаза.

— Ты планируешь дальше, чем я могу предположить, — сказала Китнисс. — Это и злит, и… пугает.

Кружка в её руках чуть дрогнула. Металл не выдержал напряжения пальцев: ручка с тихим треском отделилась. Просто материал не выдержал, не рассчитанный на сдержанную ярость.

Китнисс посмотрела на обломок, потом аккуратно положила его на стол рядом с кружкой.

— Ладно, — сказала она наконец. Голос стал ниже, но держался ровно. — Я буду в центре. Буду следить за эфиром. Если увижу что-то полезное, вы узнаете.

Она сделала шаг к двери, остановилась, не оборачиваясь.

— И, если ты там погибнешь, Пит, — произнесла она спокойно, — я не прощу тебе того, что не была рядом.

Она повернула голову.

— Имей это в виду, когда будешь принимать свои рациональные решения.

Он кивнул.

— Учту.

Китнисс задержала взгляд на его груди — на пустом месте, где раньше часто блестел металл. Ничего не сказала. Просто отметила.

Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Комната стала казаться больше и одновременно пустой как никогда. Пит сел на край койки, на миг уронил голову на ладони. Было больно — по-настоящему, не как от триггеров. Но эту боль хотя бы можно было назвать своей.

Ангар, в котором держали стелс-ховеркрафт, был отдельной вселенной внутри подземного комплекса. Он примыкал к сервисному тоннелю с пометкой «Север-12» — тому самому, который Пит назвал точкой входа.

Здесь было прохладнее, чем в жилых секторах. Воздух пах металлом, топливом и сухим электричеством. Под потолком тянулись балки с подвешенными лебёдками, вдоль стен — ряды инструментов, аккуратно развешанных по местам. Свет падал сверху широкими полосами, оставляя в углах густые тени.

В центре площадки стояла машина.

Стелс-ховеркрафт не выглядел как парадные аппараты Капитолия — блестящие, нарочито красивые. Его тёмные панели почти не отражали свет, линии были скупыми и чистыми, как штрих на схеме. Казалось, если отвернуться, он ещё чуть-чуть и растворится в воздухе.

У открытого бокового люка возился техник — сухощавый мужчина с седыми волосами у висков. Внутри кабины пилота виднелась фигура. Когда Пит подошёл ближе, он узнал Гейла.

Гейл сидел, немного наклонившись вперёд, ладонь легко лежала на рукояти управления. Пальцы едва заметно двигались — будто он настраивал невидимую струну. Он задавал технику короткие вопросы, тот отвечал так же коротко. Разговор был деловым и спокойным, без обычной для бункера нервозности.

Техник заметил Пита первым, коротко кивнул и отошёл.

— Хоторн, — негромко позвал он. — К тебе пришли.

Гейл поднял голову, скользнул взглядом по ангару, остановился на Пите. В этом взгляде не было открытой враждебности, но и тепла тоже.

Он выбрался из кабины, спрыгнул на бетон, подошёл навстречу.

— По делу? — спросил он без лишних вступлений.

— По делу, — подтвердил Пит.

Они стояли почти на одной линии с машиной, не заступая на воображаемую территорию друг друга.

— Инструктор написал, что ты лучше всех чувствуешь эту штуку, — сказал Пит. — Особенно в ограниченном пространстве.

Он кивнул в сторону корпуса.

— А ещё что её можно доверить тебе — единственную, что у нас есть.

Гейл чуть усмехнулся краем губ.

— В отчёте так и было: «чувствует машину»? — спросил он. — Или это твой поэтический пересказ, Мелларк?

— Почти дословно, — ответил Пит. — Ты не заставляешь её подстраиваться под себя. Это нам и нужно.

Гейл перевёл взгляд на ховеркрафт. Провёл ладонью по краю панели — осторожно, с привычным вниманием. В этот момент он и правда больше напоминал пилота, чем охотника из Двенадцатого дистрикта.

— Если мы её потеряем, мы потеряем много возможностей, — тихо сказал он.

— Поэтому в кабине должен сидеть тот, кто видит не только горизонт, — ответил Пит. — Но и потолок. И стены вокруг. Обстановку в целом.

Гейл фыркнул.

— Ты умеешь интересно говорить о пугающих вещах, — заметил он. — Ты оставляешь Китнисс здесь. Я знаю.

— Да, — не стал отрицать Пит.

— И думаешь, что так её защищаешь.

Это не было обвинением. Скорее констатация факта.

— Думаю, так я защищаю шансы операции на успех, — спокойно ответил Пит. — И её тоже.

Он на секунду замолчал.

— Ты понимаешь, почему я зову тебя?

Гейл пожал плечами, не отводя взгляда от корпуса.

— Потому что кто-то должен вести эту штуку, — сказал он. — И потому что у тебя нет времени искать другого.

Он наконец снова посмотрел на Пита.

— И ещё потому, что ты знаешь: я сделаю всё, чтобы эта машина вернулась. С людьми внутри.

— Именно, — кивнул Пит. — В таком же порядке.

Между ними на миг повисла пауза — не враждебная, просто плотная.

— Ладно, — сказал Гейл. — Ты можешь на меня положиться.

Он чуть приподнял шлем.

— Только знай: если придётся выбирать между железом и теми, кто сидит внутри, я выберу людей. Даже если Коин считает иначе.

— В этом мы с тобой похожи, — тихо ответил Пит. — Больше, чем хотелось бы и тебе, и мне.

Гейл хмыкнул, но спорить не стал.

— Тогда скажи, когда сбор, — произнёс он. — Остальное я подготовлю.

— Сообщу, как только командование утвердит окно, — сказал Пит. — Пусть машина будет готова вылететь в любой момент.

В командном секторе уже шли последние согласования: время окна, легенда «аварии», набор каналов, по которым разойдётся шум. Пит подписал последний лист и поймал себя на том, что впервые за долгое время хочет не победить, а просто сделать всё правильно.

Лин. Нова. Рейк. Джоанна. Гейл.

И он сам.

В списке это были лишь сухие строчки. В реальности же это выглядело как ненадёжное, но необходимое равновесие.

Сбор назначили на утро — у шлюза, за час до выхода.

Глава 13

Тактическая комната, которую им отвели, выглядела как абстрактный макет войны без людей. Низкий потолок, ровные панели холодного света, от которого бледнели стены; металлический стол в центре, по краям — одинаковые пластиковые стулья, аккуратно придвинутые, будто по линейке. В углу — забытый автомат с пережжённым кофе, пахнущим так, словно его варили ещё до начала восстания.

Ничего лишнего: ни карт на стенах, ни плакатов, ни отметин от прежних совещаний. Только гладкий серый бетон, свет и голографический экран над столом. Пространство, в котором думать было некуда, кроме как вперёд. До вылета еще оставалось время, так что нужно было согласовать действия внутри группы.

Пит стоял у экрана, держа в руке стилус. На прозрачной поверхности — почти ничего: тонкая дуга маршрута, две помеченные крестиками зоны, несколько цифр времени. Никаких подробных схем, планов этажей, россыпи цветных значков. Аскетичная, почти обидно простая линия.

Перед ним сидели и стояли его люди.

Лин — чуть подалась вперёд, ладони спокойно лежат на коленях, спина прямая. Взгляд не скачет, а последовательно фиксирует каждую линию, каждую цифру. Нова — у стены, вполоборота, чтобы в любой момент можно было отлипнуть и шагнуть в сторону. Плечи собраны, подбородок чуть втянут. Рейк устроился на самом краю стула, будто боялся занять лишнее место. Пальцы вцепились в швы на брюках, костяшки побелели.

Гейл стоит чуть в стороне от стола, опираясь плечом о стену, руки скрещены на груди. С виду спокоен, лицо почти неподвижно.

Джоанна расположилась на самом столе, словно это её личная территория: сидит боком, одну ногу свесила, другую поджала, локоть упёрт в колено. В пальцах у неё — очищенный наполовину апельсин, кожура свисает тонкой спиралью.

Пит провёл стилусом по экрану.

— Технический тоннель «Комм-ноль-семь», — сказал он. Голос был ровным и сухим, как схема перед ним. — Вход здесь.

На прозрачной поверхности вспыхнула первая точка.

— Отсюда до предполагаемого сектора блокировки «четыреста пятьдесят первого» — около пятнадцати минут хода. Окно — сорок минут от момента, когда запустим «аварию», чтобы дать им шанс подать сигнал.

По экрану легла дуга — короткая, почти прямая, с лёгким изгибом.

— На этом отрезке, — он отметил красным, — нас не увидят камеры, но услышат микрофоны.

Появился первый крестик.

— Здесь датчики движения слепы, — второй. — Зато слышно каждый шаг, каждый удар каблука.

Схема выглядела до смешного простой, и именно от этого становилось тревожно: казалось, что где-то за её прозрачностью прячется то, чего здесь не нарисовали.

— Кодовые сигналы, — продолжил Пит. — «Тень» — всё чисто, продолжаем. «Стена» — стоп, замерли, ждём. «Вода» — отход, возвращаемся тем же путём. Никаких других слов в эфире. Если связь пропала — работаем по последнему сигналу.

Он постучал стилусом по краю стола.

— Правило первое. Мы — тень. Нас не видно, нас не слышно, о нас не вспоминают.

Стилус снова скользнул по экрану, будто закрепляя сказанное.

— Правило второе. Здесь нет героев. Никто не идёт «искупать вину», «доказывать» или «закрывать старые долги». В тот момент, когда ваше прошлое станет важнее задачи, вы подставляете не себя — всех.

Гейл незаметно сильнее сжал руки на груди. Рейк опустил взгляд в пол.

— Правило третье. Всё, чего нет на схеме, — повод остановиться. Не действовать по привычке, не бросаться вперёд «на всякий случай». Либо ждём команду, либо отходим.

Он положил стилус рядом с проектором.

— При контакте с противником — уход, не бой. При ранении — раненый сам решает, идёт дальше или возвращается к точке эвакуации. Никто не тащит другого на себе, если это ставит под угрозу остальных.

Тишина. Ни осторожного «а если», ни привычного «уточнить можно».

— Лин несёт кейс с техникой, — добавил он. — Нова, Рейк, и Джоанна отвечают за контроль периметра. Если нас обнаружат – нужно будет разобраться с этим вопросом до того, как поднимут тревогу.

Он выждал несколько секунд.

— Вопросы?

Ничего. Тишина была не послушной и не уважительной, а той, в которой каждый уже что-то примеряет на себя и не готов произносить это вслух.

— Хорошо, — сказал Пит. — Схема — это первая половина успеха. Вторая — подготовка. Пойдём.

Он не вдохновлял — он фиксировал. И когда стилус лёг на стол, стало ясно: дальше будут не слова, а ноги.

Закрытый сектор, где им выделили коридор для тренировки, находился глубоко, почти под чужой жизнью Тринадцатого. Там, где воздух становился суше, а свет ламп — чуть тусклее, будто уставал, не доходя до пола.

Сам коридор когда-то был техническим: по потолку тянулись трубы и кабели, стену местами закрывали металлические щиты, местами — голый бетон. Теперь здесь добавили фанерные вставки, имитирующие узкие проходы, несколько углов, пару «слепых» ниш. Свет давали редкие плафоны под потолком, нарочно развешанные неровно: пятна света перемежались длинными плотными полосами тьмы. Где-то впереди отмерял секунды ровный, чуть раздражающий слух стук капель — вода падала с трубы точно в одну и ту же маленькую лужу.

— Запоминайте, — сказал Пит негромко. — До вылета это ваш мир. Остального как будто нет.

Он двинулся первым. Не быстрее и не медленнее, чем нужно: шаги короче обычного, стопы ставятся почти параллельно, без привычного переката с пятки на носок. Плечи расслаблены, корпус чуть подан вперёд. Его движения не выглядели ни крадущимися, ни особенно осторожными — просто так ходит человек, который точно знает, где что торчит.

— Лин, — бросил он через плечо. — Смотри не под ноги, а на стык света и тени. Там всё интересное.

Она шла за ним второй, придерживая ладонью ремень, чтобы тот не бил по бедру. Её глаза действительно цепляли сначала край света, потом — угол, потом — возможный выступ. Где-то в глубине зрачков шевелились цифры.

— Не пытайся «вырасти» до потолка или «уменьшиться» до пола, — тихо добавил Пит. — Когда начинаешь тянуться вниз, пятка бьёт сильнее.

Сзади кто-то еле слышно задел плечом металлическую трубу, звук коротко отозвался в стене.

— Рейк. Стоп, — сказал Пит.

Шаги на секунду смолкли. Тишина сразу стала плотнее, и слышнее стал звук капель.

— Ты всё время оглядываешься, — продолжил он, не повышая голоса.

В полумраке дёрнулась тень.

— Мне… кажется, — голос Рейка прозвучал приглушённо, — что сзади…

— Когда ты всё время смотришь назад, — перебил Пит, — ты перестаёшь видеть, куда ставишь ногу. В тоннеле у тебя четыре врага: лишний звук, лишний свет, время и всё, что твоя фантазия дорисовывает в темноте.

Он остановился и повернулся к нему.

— Бояться нормально, — тихо сказал Пит. — Только страх должен быть там, куда ты идёшь, а не за спиной. Впереди его хоть видно.

Пауза. Несколько ударов капель в лужу.

— Понял, — выдохнул Рейк. Уже без попытки оправдаться.

— Тогда вперёд. И пока сам не решишь, что есть причина, назад не смотри. «Показалось» — не причина. Увидел, услышал — другое дело.

Он развернулся и пошёл дальше.

На первых шагах Рейк двигался так, словно под ногами у него тонкий лёд. Плечи зажаты, дыхание сбилось. Но через несколько десятков шагов звук его подошв выровнялся, и дыхание перестало бросаться в уши.

На середине второго круга Рейк вдруг резко вдохнул — и замер, будто сам себя поймал. Быстро прижал пальцы к верхней губе, сдержал рвущийся звук, и только потом продолжил идти, уже осторожнее. Маленькая победа, которую никто не отметил вслух.

Джоанна шла замыкающей. Она двигалась мягко, с какой-то расслабленной уверенностью, почти бесшумно. Руки засунуты в карманы, спина не согнута, ни напряжения, ни показной осторожности. Казалось, что она просто прогуливается по знакомому коридору, но обувь едва шуршала по бетону.

— Ты вообще ногами идёшь? — проворчал вполголоса Гейл, когда они разминулись в узком месте. — Или сразу по воздуху?

Нова держалась между Лин и Рейком. Она двигалась аккуратно, без лишних жестов; каждый перенос тяжести на другую ногу казался продуманным. Дважды её шаг почти сорвался в остановку: первый раз — когда лампа над головой резко мигнула, второй — когда с трубы капля упала ей прямо на рукав. Плечо дёрнулось, тело чуть сжалось — слишком знакомая реакция человека, привыкшего, что за любым малым сигналом может последовать удар.

Пит увидел это боковым зрением.

— Нова, — негромко сказал он, когда они дошли до разворота. — Не пытайся идти «в пустоту». Иди, маскируясь под уже существующий шум. Слушай вентиляторы, стук воды, гул кабелей. Ты не в камере. Здесь мир не молчит.

Она подняла на него глаза, коротко кивнула. На следующем круге, когда капля снова упала ей на рукав, её тело осталось спокойным, только рукав чуть заметнее натянулся на предплечье.

Гейл шёл уверенно, с той же внутренней раскачкой, с какой ходил по лесу в Двенадцатом. Колено пружинит, шаг широковат — уверенность человека, который привык чувствовать под собой землю, а не бетон. Пару раз Пит чуть поднятым пальцем останавливал его.

— Ты ставишь ногу, — сказал он тихо, когда они задержались в тени, — как будто под тобой мох. Здесь не будет ни мха, ни хвои. Здесь каждые лишние полсантиметра — лишний звук.

Гейл чуть усмехнулся, губами, без веселья.

— Привыкну, — коротко бросил он.

— Лучше привыкать здесь, — отрезал Пит. — Там времени будет меньше. Возможно, вам это все не понадобится, но, если ситуация потребует, я бы хотел, чтобы вы не поднимали лишнего шума.

Он не поднимал голос, но от этой сухой констатации воздух будто похолодел.

К концу второго часа коридор перестал восприниматься как просто «проход». У каждого появились свои мелкие привязки: знакомый отблеск на углу фанеры, маленькая царапина на щите, тот самый звук, когда капля попадает в воду.

Лин двигалась уже почти так же гладко, как Пит: её шаги совпадали с его по ритму, взгляд заранее проверял угол, прежде чем туда ступала нога.

Джоанна текла за ними, как вода — всегда находила, куда просочиться, не цепляясь ни за трубы, ни за стену.

Нова стала чуть короче переставлять ноги, и тяжесть в её шаге ушла.

Гейл выровнял шаг, перестал задевать носком бетонный пол, и звук под ним стал глухим, а не звенящим.

Рейк всё ещё изредка цеплялся носком за неровности, но уже не вздрагивал при каждом шорохе и не сжимался в плечах. Страх никуда не делся — просто перестал командовать телом.

— Ещё круг, — сказал Пит.

Никто не возразил.

Оружейная была узкой, как ячейка в сотах: две стены почти полностью заняты металлическими стеллажами, между которыми едва проходили двое плечом к плечу. Воздух здесь был насыщен запахом оружейной смазки и холодной стали. Лампа под потолком давала белый, слишком честный свет, без права на полутени.

На центральном столе, покрытом потёртым металлом, лежало оружие — но не то, какое большинство ожидало увидеть перед вылетом.

Ни автоматов в ряд, ни длинных винтовок, ни ящиков с гранатами.

Ровным, почти хирургическим порядком были разложены: несколько компактных пистолетов с глушителями; рядом — магазины к ним, уложенные в аккуратный прямоугольник. Несколько коротких ножей с матовыми, потемневшими от заточки лезвиями, рукояти обмотаны тёмной тканью. Две удавки, свёрнутые в плотные, отрепетированные петли. Небольшой серый кейс с прорезиненной ручкой и крошечными маркировками на крышке.

— И это всё? — вырвалось у Рейка.

Пит посмотрел на оружие, как на набор обычных бытовых предметов.

— Всё лишнее либо звенит, либо блестит, либо просится в дело, когда в дело лезть не надо, — спокойно сказал он. — Нам незачем выглядеть ходячим складом вооружения. Нам нужно иметь достаточно, чтобы вернуться живыми.

Он взял один из ножей, подкинул в ладони, почувствовал привычный вес, повернул рукоятью к себе.

— Огнестрельное — последний аргумент, — добавил он. — Выстрел — это не только звук. Это объявление всему сектору: «здесь что-то происходит». Мы не для этого летим.

Гейл протянул руку, взял один из пистолетов. Проверил предохранитель, магазин, тихо передёрнул затвор. Движения были ловкими, отточенными, на лице — лёгкое сосредоточение, как у человека, которому вернули привычное ремесло.

— Пары магазинов хватит, — сказал он негромко. — Если дело дойдёт до стрельбы, больше всё равно не успеем израсходовать.

— Согласен, — коротко кивнул Пит.

Лин тем временем раскрыла серый кейс: внутри лежали короткие дротики и несколько маленьких ампул, аккуратно вставленных в мягкие гнёзда. Она подняла одну ампулу, прищурилась, читая мелкую надпись на этикетке.

— Дозировка на средний вес взрослого, — тихо произнесла. — Крупный может не уснуть с первого попадания. Или проснётся слишком быстро.

— С крупными вечно одни проблемы, — лениво отозвалась Джоанна.

Она уже держала в руках одну из удавок. Пальцы скользнули по ткани, нашли привычный хват, потянули петлю, проверяя, как быстро она затягивается и как впивается в кожу. На губах проступила хищная, почти усталая улыбка.

— Соскучилась, — негромко сказала она, будто признавалась не оружию, а самой себе. Потом подняла глаза на Пита. — Знаешь, кексик, настоящая тишина — это когда никто уже не успевает ни выстрелить, ни крикнуть.

Рейк побледнел, взгляд сам собой скользнул к удавке в её руках.

Пит встретился с ним глазами.

— Ты не обязан брать слишком много всего, — сказал он спокойно. —Следи, чтобы мы не превратились в рождественскую ёлку, обвешанную железом. Этого достаточно.

Плечи у Рейка заметно опустились, лицо всё равно оставалось напряжённым, но в нём появилось что-то определённое: пусть небольшая, но ясная задача.

— Я… справлюсь, — выдохнул он. — Просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то…

— Уже неплохо, что ты этого не хочешь, — перебила его Джоанна. На этот раз в голосе у неё было меньше железа, больше хрипловатого тепла. — Остальное — довоспитаем. Если выживем, конечно.

Нова выбрала нож с узким, простым лезвием, без каких-либо украшений. Повертела, примеряя к ладони, словно проверяла, совпадает ли размер руки с памятью. Рукоять легла в её пальцы удивительно естественно, будто нож оказался на своём месте.

Лин аккуратно закрыла кейс с дротиками и придвинула его к себе.

— Я заберу, — тихо сказала она. — Снаряжу и распределю.

Пит кивнул.

— Каждый берёт только то, с чем действительно умеет работать, — напомнил он. — Не то, что нравится, и не то, что красиво смотрится в руке.

— Я напомню ещё раз, — добавил Пит тем же ровным голосом, будто просто прибивал к списку ещё одно правило. Он повёл пальцем по схеме на столе — от входа к ангару, к узлу охраны. — Без стрельбы, если получится.

Джоанна фыркнула, не отрываясь от ремня на бедре:

— А если хочется?

Пит даже не посмотрел на неё.

— После возвращения – сколько угодно.

Нова в это время проверяла нож: вынула, провела пальцем по обуху, убедилась в посадке рукояти — и убрала обратно в ножны без звука. Лин закрыла кейс; кейс закрылся тихим, глухим щелчком — без лишнего звона.

Пит поднял взгляд на всех сразу.

— Любой выстрел поднимет тревогу, и кто-то нажмёт кнопку. С ошейниками второй попытки не бывает – пленных просто подорвут, и все.

Никто не ответил. Правило не обсуждали — его приняли молча. И этого молчания было достаточно.

— Разойдитесь по отсекам, — сказал Пит. — Через час — сбор у шлюза.

Они не ответили — разошлись молча, без лишних взглядов. Сдвинулся стул, скрипнул ремень, и тут же всё снова стало тихо. Нова на ходу дёрнула ремень на ножнах и прощупала крепление — чтобы не болталось и не звякнуло в самый неподходящий момент. Лин прижала кейс к боку, перехватила поудобнее. Рейк потянулся за блокнотом, уже почти вытащил — и остановил руку: он как будто заранее услышал этот бумажный шорох. Вместо блокнота он просто коснулся кармана с маршрутом и коротко кивнул самому себе.

Пит не отворачивался, пока их шаги не растворились в ровном гуле вентиляции. Потом остался один у стола, среди оружия и мелочей, и сделал то, что всегда делал перед выходом: подтянул застёжку, чтобы металл не бился о металл, поправил ремень на груди, прижал коммуникатор ближе к телу. Тишина начиналась не в коридоре — она начиналась с тебя.

— И ещё, — сказал он уже им в спины, негромко, но так, чтобы услышали. — Если нужно подать сигнал — сначала жест. Потом — шёпотом. Голос — в самом конце.

Никто не обернулся. Только Лин у поворота подняла ладонь — коротко, без вопросов.

Пит подождал полсекунды — ровно столько, чтобы понять: принято, — и пошёл к шлюзовому коридору один.

Коридор, ведущий к ангару, был непривычно пуст. В Тринадцатом почти всегда кто-то шёл навстречу: несли ящики, спешили на смену, обсуждали что-то на ходу. Сейчас воздух звенел от отсутствия разговоров, шагов, даже случайного кашля. Белый свет ламп казался ещё более беспощадным.

Пит остановился у поворота, на мгновение прислонился плечом к холодной стене, прикрыл глаза. Не чтобы отдохнуть — чтобы свериться: лица, маршрут, точки входа и выхода, список того, что можно потерять, и того, что потерять нельзя.

— Пит.

Он открыл глаза.

Китнисс стояла всего в нескольких шагах, словно появилась из тени. Форма сидела на ней по-прежнему так, будто чужая ткань давно стала второй кожей. Волосы собраны в тугую косу, на виске — тонкая белёсая полоска старого шрама. Под глазами залегли тёмные круги, отчего взгляд казался глубже и старше.

Они пару секунд просто смотрели друг на друга. Всё, что можно было выкрикнуть, уже было сказано раньше. Здесь для крика не осталось места.

Китнисс подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Разжала пальцы. На её ладони лежал знакомый металлический знак — сойка-пересмешница, потемневшая от времени, с мелкой царапиной по краю крыла.

Она взяла его руку и вложила значок в ладонь. Её пальцы были прохладными и чуть шершавыми от бесконечных тренировок.

— Он любит находить себе дурные компании, — тихо сказала она, глядя не на него, а на значок. — Постоянно тянется туда, куда нормальные люди не суются.

Голос прозвучал сухо, почти насмешливо, но на последнем слове дрогнул.

Пит сжал пальцы. Металл болезненно уколол кожу в основании большого пальца.

— Хорошая компания не всегда самая нормальная, — отозвался он.

Уголок её губ чуть дёрнулся — не лёгкой прежней улыбкой, а коротким движением мышцы, словно тело ещё не привыкло к этому жесту.

— Вернись, — сказала она. — Мне особо не на кого злиться, кроме тебя. Не забирай у меня эту роскошь.

Фраза прозвучала почти шуткой, но в голосе было слишком мало воздуха.

— Постараюсь, — ответил Пит. — Ты же знаешь, я не люблю оставаться в долгу.

— Гейл нужен, — тихо сказала она. Не вопрос.

— Да, — коротко ответил он.

Она кивнула, будто закрепляя то, что и так знала.

— Ты стал говорить как Хэймитч, — тихо сказала она.

— Надеюсь, без эффекта от его перегара, — ответил Пит.

На этот раз она всё-таки едва заметно улыбнулась, устало, но по-настоящему.

— Иди, — произнесла она. — А то твоя стая начнёт нервничать без вожака.

Он кивнул и шагнул мимо неё, чувствуя на плечах её взгляд — тяжёлый, тёплый, как ладонь, которой не дали коснуться.

За следующим поворотом воздух изменился. Появился низкий, чуть вибрирующий гул — звук, от которого легко дрожит грудная клетка. Стены расходились, коридор выводил в ангар.

Стелс-ховеркрафт стоял ближе к дальнему шлюзу. Под матовым покрытием его очертания казались расплывчатыми, словно кусок ночного неба поставили под бетонный свод. По полу уходили к машине толстые кабели, мигая редкими огоньками индикаторов.

У трапа уже ждали Лин, Нова, Рейк, Джоанна и Гейл. Каждый держался по-своему: Лин — с планшетом, который она пока не выпускала из рук; Нова — с ножом на поясе, в десятый раз проверившая крепление ножен; Рейк — с видом человека, который до сих пор не верит, что его не отправили в тыл; Джоанна — облокотившись о стойку, с той самой ленивой усмешкой, за которой пряталась собранность; Гейл — у пульта снизу, ладони опираются о холодный металл, взгляд цепляется за корпуса двигателей.

Пит обвёл их взглядом.

— Окно вылета открывается через двадцать минут, — сказал он ровно. — Проверка готовности.

Тишина. Никто не шевельнулся.

— Алгоритм отхода помним, — продолжил он. — Чуть что не так – и мы возвращаемся. Без обсуждений, без «ещё минуту». Если связь пропала — работаем по последнему сигналу.

Он на секунду коснулся пальцами нагрудного кармана, где под тканью уже холодил кожу маленький символ сойки-пересмешницы.

— Это наш единственный стелс, — сказал Пит тихо. — И наше единственное окно. Дальше все зависит только от нас.

Гейл слегка кивнул. Он и без того понимал это лучше других.

— Пора, — сказал Пит.

Он первым поднялся по трапу. За его спиной по очереди вошли остальные. Когда тяжёлая переборка закрылась, отрезав звук ангара, внутри стало тихо — той особой тишиной, которая бывает перед экзаменом, которого никто не назначал официально, но от которого многое зависит.

Глава 14

Стелс-ховеркрафт дрожал едва заметно — будто кто-то огромный, но осторожный, нёс его на ладонях. За узкими иллюминаторами лежала плотная, вязкая ночь: ни звёзд, ни горизонта. Внутри отсека тускло мерцали приборы, и эти огни лепили на лицах бледные пятна — делали всех похожими на людей со старой хроники: выцветших, усталых, с глазами, где теней больше, чем света.

Пит сидел спиной к борту, чуть согнувшись, так что плечо почти касалось холодного металла. Ремни казались лишними — не потому, что он не верил в турбулентность. Просто само ощущение что что-то его держит было чужим: в последние месяцы его удерживало только собственное упрямство, и то не всегда.

Он дышал ровно и считал вдохи, как считал шаги в узких коридорах Тринадцатого. В голове снова и снова прокручивалась последовательность действий: по пунктам, без права на лишнее движение там, где ошибка равна смерти.

Напротив, ближе к носовой части, сидела Лин. На коленях у неё лежал знакомый серый кейс с дротиками — её зона ответственности. Наушники плотно облегали уши; тонкие провода уходили к блоку связи. Лин почти не двигалась. Только иногда отражение бегущих цифр вспыхивало в её тёмных глазах, и взгляд делался на секунду глубже — значит, она что-то отмечала, запоминала, складывала в свой внутренний каталог.

Чуть дальше, у переборки, Рейк сидел так прямо, будто позвоночник у него заменили стальной штангой. Руки лежали на коленях, пальцы впились в ткань брюк. Он старательно не вертел головой, но время от времени всё равно косился то на Лин, то на Пита, то на ту часть отсека, где устроилась Джоанна. Там для него сходились сразу страх, восхищение и отчаянное желание ни в коем случае не опозориться.

Нова расположилась ближе к кормовому люку, чуть в стороне от остальных. На поясе — нож в низком подвесе, узкое простое лезвие, которое она выбрала в оружейке без колебаний. Она сидела неподвижно, с тем особым спокойствием человека, который уже бывал в местах, откуда возвращаются не все. Только пальцы время от времени касались рукояти — не проверяя, а словно напоминая себе: я здесь, я готова.

Джоанна устроилась ближе к проходу, закинув одну ногу на другую. На поясе — кобура с бесшумным пистолетом, рядом нож, выше — аккуратно свёрнутая удавка. Она лениво проверяла узлы и натяжение, будто собиралась не на операцию, а на прогулку по району, где лучше держать оружие под рукой. Иногда поднимала взгляд на Пита, задерживалась на нём на пару секунд и снова опускала глаза — словно сверяла что-то внутри себя с тем, что видит.

У самого носа, в кресле пилота, сидел Гейл. Длинные пальцы лежали на органах управления прочно, но без лишней силы. Время от времени он почти неслышно напевал себе под нос — не слова, а ритм, ровный и тихий, как удары сердца; мелодия была ему нужна не для настроения, а чтобы держать все свое внимание в одной точке.

Единственный стелс Тринадцатого шёл на малой высоте, прятался под слоями помех, которые для чужих диспетчеров наверху были просто шумом в эфире, а для них — одеялом, тонким и единственным, отделявшим жизнь от внезапного белого света прожекторов.

Пит открыл глаза, когда дыхание совпало с вибрацией корпуса. Удобный момент для полевого брифинга. И достаточно близко, чтобы слова легли в головы вовремя, и достаточно далеко до точки прибытия, чтобы не звучать как суета.

— Слушайте.

Голос прозвучал тихо, но в тесном отсеке этого хватило. Лин сдвинула один наушник. Рейк вздрогнул, выпрямился ещё сильнее. Джоанна убрала удавку в подсумок и сцепила пальцы на колене. Нова подняла голову, не двигаясь.

Гейл не обернулся, только бросил:

— Эфир чистый. Нас не слышат.

Пит кивнул, хотя Гейл этого не видел.

— Есть подтверждение: отряд «четыреста пятьдесят первый» жив.

Рейк вдохнул слишком шумно — и тут же будто подавился собственной жадностью к воздуху, сделал вид, что поправляет ремни.

Пит продолжил тем же ровным тоном:

— Сначала — перегрузка на «Юг-три». То, о чём говорили на брифинге ранее. Лин, всплеск видела?

— Да. Локальный подскок по каналам проверки. Синхронизация с техсетью. Почерк капитолийский.

— Они открыли короткий канал, чтобы проверить «аварию». Мы его подцепили. По докладам и маршрутам запросов связь отметила сектор: промышленный кластер на окраине Третьего, отдельный ангар. Гражданских линий нет. Только военный контур.

Он поднял руку и провёл в воздухе невидимую линию — как будто перед ним действительно висела карта.

— Потом подпольная сеть Третьего передала шифр от людей Боггса. Коротко: «живы, ангар миротворцев, перевозка утром». И ещё — подтверждение, что на них ошейники.

Он не стал объяснять, откуда это известно. И так было ясно, как в таких местах узнают правду: слишком быстро и слишком поздно.

— Восьмой, Десятый… — напомнил Пит. — Там уже видели такое. «Ценные» пленные — на публичную казнь, в Капитолий. Взрывчатка в ошейниках, а терминал управления у командира смены.

Слова падали сухо, как камешки.

— Плутарх сверил это с расписанием грузовых поездов. Такие грузы любят отправлять на рассвете: меньше глаз, легче перекрыть районы. После погрузки охрана сменится, как и контроль — станет централизованным. До ошейников будет уже не добраться.

Он помолчал, давая им собрать в голове картинку.

— Вывод простой: у нас одно окно. Пока они в дистрикте и пока управление ошейниками локальное. После погрузки окно захлопнется. Скорее всего — навсегда.

В отсеке стало ещё тише.

Пит посмотрел на Рейка. Тот сжал губы и уставился в пол между ботинок, будто там было написано решение всех проблем.

— План тот же, что утвердили, — продолжил Пит. — Подходим к сектору. Дальше работаем по тем правилам, которые уже знаем. Кодовые сигналы помним: «Тень» — всё чисто, «Стена» — замерли, «Вода» — отход.

Он говорил спокойно, без попытки подбодрить или запугать. Просто ставил шаги один за другим.

— Я иду один. Использую слепые зоны и логику их периметра. Если потребуется, локально подкину «аварию» на второстепенном узле — так, чтобы они открыли ещё один короткий канал ближе к ангару. Лин по всплеску уточнит нам точку их содержания.

Лин кивнула. Ей не нужно было ничего записывать: всё важное она уже прокрутила в голове по нескольку раз.

— Тихо снимаю наружные посты. Без выстрелов, без возни, насколько возможно. Дальше — командир. Через него — к терминалу ошейников. Рука, карта или код — что будет. Вхожу в систему. Отключаю, блокирую, перевожу в безопасный режим — так, чтобы они не смогли взорвать ошейники даже если догадаются.

Он не уточнял, откуда знает, как устроены такие системы. Лишние слова дробят цель. А она должна быть цельной.

— Потом — к Боггсу. Забираю людей. Веду через старый коллектор к точке эвакуации. Там узко, сыро и скользко, но это не основные линии. Значит, шанс есть.

— А мы? — тихо выдохнул Рейк и тут же откашлялся, словно хотел проглотить вопрос.

Пит посмотрел на него без осуждения.

— Вы — снаружи. Лин слушает эфир. Ты и Нова держите внешний периметр. Без самодеятельности. Джоанна — с вами.

— Прекрасно, — буркнула Джоанна. — Как воспитатель на тихом часу.

Пит не отвлёкся на комментарий.

— Гейл держит ховеркрафт готовым. Если вдруг придётся вступить в контакт, внешнее кольцо не «героически побеждает всех противников». Ваша задача — дать мне и «четыреста пятьдесят первому» время уйти в коллектор, и затем уйти. Но это крайний случай. Если всё пойдёт как надо — вы до конца операции останетесь тенью, которая нас и заберет в конце.

Он сделал короткую паузу и добавил:

— Ещё одно правило.

Взгляды повернулись к нему, как на щелчок выключателя.

— Четыре часа. От момента посадки. Если к этому времени нет сигнала и я не вернулся — улетаете.

Тишина стала плотнее, почти вязкой.

— Это не жестокость, — ровно сказал Пит. — Это единственный способ, чтобы кто-то вернулся вообще.

Он не уточнил «живым». И так было ясно.

— Вопросы?

Никто не ответил.

Только Гейл, не отрывая взгляда от приборов, бросил через плечо:

— Подлёт — семь минут.

Пит кивнул больше себе, чем ему, и снова закрыл глаза. План в голове окончательно встал на место, обрёл вес. Дальше думать было уже не о чем — оставалось только делать.

Глухой сектор Третьего встретил их влажной темнотой.

Когда стелс пошёл на снижение, за иллюминаторами вместо сплошной черноты появились редкие отсветы — то ли от далёких прожекторов, то ли от окон служебных построек. Внизу лежал промышленный массив: тёмные прямоугольники ангаров, светлые пятна бетона, узкие полосы дорог, по которым, казалось, никто не ездил уже много лет.

Гейл вёл машину вдоль периметра так, чтобы ни один стационарный датчик не увидел их как цель — только как каприз ночного воздуха, очередную помеху. В какой-то момент он почти завис в неподвижности, и только лёгкая дрожь корпуса выдавала работу двигателей на минимальной тяге.

— Место, — тихо сказал он. — Видишь?

Он не показывал пальцем — просто чуть сместил нос ховеркрафта, и в иллюминаторе проступило пространство между двумя глухими стенами: узкий сервисный проезд, где когда-то бегали погрузчики, а теперь встык стояли два ржавых контейнера и полуразобранная рама под кран-балку. Над проездом висел металлический мостик, отбрасывая тень гуще самой ночи.

— Карман, — добавил Гейл. — Датчики смотрят наружу, а сюда у них слепая зона: металл экранирует, балка режет обзор. Но…

Он не договорил — и стало понятно почему. Проезд был рассчитан на наземную технику, не на ховеркрафт. По обе стороны — стены, шершавые, с выступами арматуры и кабельными коробами; до них оставались считанные сантиметры.

Ховеркрафт снижался так медленно, будто тонул в густой воде. Корпус дрожал едва заметно — и каждый такой микрожест мог стать касанием.

— Ещё пять сантиметров вправо — и зацепим короб, — прошептал Гейл, не отрываясь от приборов. — Железо пискнет — и они услышат, даже если не увидят.

В отсеке никто не шевельнулся. Лин сжала ремень на кейсе так, что побелели костяшки. Нова не моргала. Джоанна впервые за весь полёт перестала возиться с узлом удавки.

Гейл вёл машину «впритык» — как человек, который не просто пилотирует, а вписывает металл в пространство. Левый борт прошёл вдоль стены так близко, что тень корпуса слилась с тенью металлоконструкции: глаз не понимал, где заканчивается одно и начинается другое.

Приборная панель пискнула — коротко, обиженно: датчик расстояния поймал выступ. Гейл остановил снижение на вдохе, удержал зависание, потом опустил машину ещё на толщину ладони.

Касание получилось мягким — не посадка, а укладывание в приготовленный тайник.

Он выключил всё, что можно было выключить, оставив только дыхание системы.

— Время пошло, — произнёс Гейл, и в этих словах прозвучало не начало операции, а запрет на ошибку.

Пит отстегнул ремень. Металл пряжки едва пискнул — и даже этот звук показался лишним. Он поднялся и привычным движением проверил снаряжение: нож на предплечье, пистолет на бедре, стяжки в подсумке, тонкая линия удавки под курткой. Всё на месте.

Пальцы на секунду коснулись нагрудного кармана — там, где под тканью холодил кожу значок сойки-пересмешницы. Он не вытащил его. Просто убедился: рядом.

— Помнишь про четыре часа, кексик? — негромко бросила Джоанна, прищурившись.

— Помню, — ответил Пит. — Ты тоже помни.

Она скривила губы в подобие улыбки; насмешки в ней было меньше, чем обычно.

— Возвращайся раньше, — сказала она. — А то мне станет скучно без твоих лекций про дыхание.

Пит только кивнул Лин, Рейку, Нове; коротко взглянул на Гейла — тот едва заметно повёл подбородком: «понял». И шагнул к кормовому люку.

Створки разошлись — и в отсек хлынул ночной воздух, запах сырого металла, пыли и далёкого топлива ударил в нос, как воспоминание. Пит спрыгнул вниз, стараясь, чтобы подошвы не дали ни малейшего стука о бетон.

Он замер на секунду, давая глазам привыкнуть.

Перед ним лежала площадка — прямоугольник, втиснутый между машиной и высокой стеной. Слева темнел контейнер, справа угадывались силуэты бочек. Над головой — тяжёлое небо без звёзд, только мутное свечение далеко над горизонтом.

Пит оглянулся: очертания ховеркрафта едва выделялись в темноте. Машина и вправду была тенью.

Он поднял ладонь — короткий условный знак: «Тень». Всё чисто. Начали.

Люк не захлопнулся сразу. Сначала выскользнула Джоанна — без суеты, без стука, будто она не выходила в ночь, а переходила из одной тени в другую. Сразу прижалась к стене и быстро «сняла» взглядом горловину проезда, кромки контейнеров, всё, что могло выдать их присутствие.

Следом спрыгнула Нова — так мягко, что бетон не отозвался. Она остановилась у контейнера, где металл давал им лишнюю темноту и лишнюю защиту: если придётся, там можно будет удержать человека и не дать ему рухнуть с шумом.

Рейк появился последним. Он вылез осторожно, слишком аккуратно — так двигаются те, кто боится ошибиться. И именно это чаще всего и выдаёт: страх делает тело шумным.

Лин задержалась у люка на мгновение — поправить наушник, проверить провод, будто от этого зависело дыхание машины. Потом шагнула вниз и сразу растворилась в углу: оттуда можно было и слушать эфир, и видеть вход в карман.

Джоанна не стала читать наставления. Только подняла ладонь: замереть. И короткими, понятными жестами обозначила правила.

Если кто-то сунется — берём тихо. Не стрелять. Не дать телу удариться о бетон. Рот закрыть сразу. Движение — одно, точное, без возни.

— Они не должны понять, что мы здесь, — прошептала она. Голос был едва слышен, но в нём не было ни нервов, ни показной жестокости — только холодная ясность. — Если полезут к машине — мы не выясняем, кто прав или виноват, просто устраняем.

Ожидание не началось мгновенно. Сначала ещё работала инерция: сердце помнило посадку, руки — ремни, уши — гул двигателей. Потом это ушло, и осталось то, что всегда остаётся на земле: влажный воздух, металл и тишина, в которой слышно собственную кровь.

Стелс стоял втиснутый в карман между стенами и контейнерами. Тень от балки делала его почти невидимым: с дороги видели бы только тёмный проезд, забитый старым железом.

Гейл остался внутри, один на один с приборами. Он не позволял себе лишних движений: любое шевеление отдавалось в корпусе, а корпус, как ему казалось, мог ответить звуком. Он время от времени проверял показания — и каждый раз убеждался в одном: для чужих систем они по-прежнему были помехой. Пустым местом.

Снаружи караул разошёлся по точкам без переговоров — будто и это было частью маскировки.

Лин все также стояла в углу у стены, откуда видно горловину проезда. Один наушник прижат плотно, второй — чуть свободнее, чтобы слышать не только эфир, но и землю. Пальцы лежали на регуляторе чувствительности: ей нужны были не разговоры — сдвиги, всплески, паузы.

Нова осталась у контейнера, где тень гуще. Рука на ноже была не жестом для успокоения — просто тело фиксировало готовность так же естественно, как держит равновесие.

Джоанна устроилась ближе к выходу из кармана. Её силуэт стал частью стены. Она не выглядела напряжённой — и именно это было настоящим напряжением: спокойствие, натянутое на опыт.

Рейк встал чуть позади. Роль у него была простая и тяжёлая одновременно: быть вторым, перекрывать, подхватывать — и не мешать. Головой он это понимал. Тело пыталось спорить: искало, чем заняться, как будто движение могло прогнать страх.

В эфире мелькнул короткий, едва уловимый всплеск — строгий, заученный, капитолийский. Лин отметила его не словами — точкой внутри: может быть Пит. А может — просто фон. Пока только предчувствие.

И тогда появились шаги. Не издалека — сразу рядом, как приходит неприятность: почти без предупреждения, из-за угла.

Голоса были тихими, усталыми. Патруль. Двое, может, трое — третий мог идти чуть дальше, там, где темнее. Они переговаривались лениво: жаловались на холод, ругались на смену, на скуку.

Джоанна подняла ладонь. Коротко. «Стена».

Все замерли. Казалось, даже воздух стал плотнее.

Рейк почувствовал, как внутри поднимается горячая, глупая потребность сделать хоть что-то правильно: подтянуть ремень, поправить разгрузку, убедиться, что он не мешает. Любое действие казалось легче, чем стоять и слушать чужие шаги, приближающиеся к их тени.

Он едва заметно сдвинул плечо — и карабин, металлическое кольцо на ремне, коснулся кромки контейнера.

Звук был ничтожным. Но в узком проезде он прозвучал слишком отчётливо — как царапина по стеклу.

Шаги остановились.

Рейк застыл так резко, что сам едва не выдал себя вторым движением.

Джоанна оказалась рядом мгновенно. Прижала его к стене — без удара, накрыла рот ладонью, и одновременно другой рукой перехватила карабин, зажала металл в пальцах, чтобы тот больше не «сказал» ни слова. Пальцы упёрлись ему в скулу — не больно, но так, что челюсть сама перестала искать воздух.

— Тише, — прошептала она в самое ухо. — Даже не думай.

Нова, не глядя, сделала полшага ближе к горловине. Её движение было готовностью, а не поспешностью: если кто-то заглянет сюда, ей придётся принять на руки вес чужого тела — и не дать ему упасть на бетон.

Лин слушала эфир и паузу снаружи. Один из миротворцев тихо бросил: «Слышал?». Второй раздражённо отмахнулся: «Железо кругом…». В голосе не было тревоги — только усталость.

Они сделали пару шагов ближе.

Рейк почувствовал, как ладонь Джоанны становится тяжелей — не давлением, а приказом: не существуй. Он пытался дышать в её пальцы и в ужасе понял, что даже слишком громкое дыхание может их выдать.

Миротворцы постояли ещё секунду. Потом один фыркнул, будто ему надоело бояться собственной тени, и шаги снова потекли дальше — мимо, вдоль стены, обратно к своему кругу. Голоса растворились, как растворяется разговор, который никогда не был важен.

Джоанна не убрала ладонь сразу. Держала Рейка ещё несколько секунд, пока тишина не стала снова безопасной. Потом медленно отпустила, по миллиметру возвращая ему воздух.

— Ещё раз что-то звякнет, — прошептала она, — и я сделаю так, чтобы больше никогда не зазвенело. Понял?

Рейк кивнул, не пытаясь говорить. Проглотил страх вместе со слюной и почувствовал, как холодный пот выступает под воротником.

Лин подтянула наушник плотнее, будто закрывала дверь. В голове уже ложились точки: где пройти можно, где нельзя, где подхватить, если Пит выведет людей к машине.

Тишина вернулась. Но теперь она была не просто отсутствием звука — она стала правилом, которого придерживались все четверо: кожей, мышцами, нервами.

Лин едва шевельнула губами — почти беззвучно:

— Патруль ушёл. Вернулись на новый круг.

А где-то там, аккуратной и неотвратимой тенью, Пит приближался к своей цели."

Глава 15

Стелс-ховеркрафт уже почти час стоял в своём тёмном кармане — втиснутый между глухой стеной и штабелем контейнеров, под нависшей балкой старого мостика. Здесь ночь была гуще, чем на открытой площадке: прожекторы ангара резали воздух где-то снаружи, но до этого проезда свет не добирался — будто место с самого начала строили для того, чтобы в нём прятались.

Но прятаться — не значит окаменеть.

За последний час периметр жил своей жизнью: один патруль сменял другой, где-то вспыхивал и тут же гас фонарь, на дальнем краю комплекса пару раз заводили технику — короткий гул, кашель металла. Лин слышала это по эфиру. Гейл — по дрожи под опорами, по тому, как менялось дыхание корпуса.

За это время они поменяли позиции, частично переместившись внутрь ховеркрафта. Нова держалась у люка — ближе всех к выходу: если понадобится, открыть, закрыть, подхватить, не дать никому удариться о кромку. Лин сидела у аппаратуры в наушниках; на её лице отражались не эмоции, а цифры. А сверху, на крыше крайнего контейнера, уже лежали Джоанна и Рейк — распластанные, неподвижные, как ещё два слоя ржавчины.

Джоанна выбрала эту точку обзора неспроста: отсюда виден и угол ангара, и вход в их карман. Рейк занял место чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы, и держался так, будто его прибили к металлу.

— Справа — двести метров, — прошептала Лин, не отрывая глаз от экрана. — Двое. Идут по восточному кругу. Если задержатся у угла — посмотрят прямо сюда.

Гейл не ответил. Он и так понял: им не нужно уходить в небо — это заметнее всего. Нужно лишь уйти глубже в тень, ровно настолько, чтобы даже случайный луч не зацепил кромку корпуса.

Пит отметил это пространство для маневра ещё перед тем, как исчезнуть в темноте: не огнём и не сигналом, а слабой инфракрасной меткой на ржавом выступе контейнера. Для чужих глаз — ничто, для их датчиков — маячок для ориентира. Маленькая отметина, по которой можно вести тяжёлую машину так же точно, как ведут нож по шву.

— Зазор — полтора метра с каждой стороны, — тихо произнёс Гейл, глядя на проекцию. — Дёрнусь — и заденем.

Он положил пальцы на штурвал мягче — как человек, который не командует железом, а уговаривает его стать частью ночи. Ховеркрафт, почти не меняя высоты, пополз вперёд, в узкую горловину проезда.

Слева — бетонная стена с облупившейся краской. Справа — контейнеры; один выдавался чуть вперёд, как нарочно выставленный локоть. Датчики считали расстояние в сантиметрах: восемьдесят… семьдесят… шестьдесят пять…

Лин перестала моргать. Нова впилась пальцами в край люка, будто могла удержать машину руками. Наверху Джоанна и Рейк этих цифр не видели — но чувствовали: корпус двигается, и каждый сантиметр отдаётся внутри холодным ожиданием.

— Ещё три метра, — сказала Лин, когда голос снова нашёлся. — Два… один…

Ховеркрафт замер.

Двигатели вновь ушли в удержание — почти бесшумное, почти неощутимое. Машина встала в проходе так плотно, как клинок в ножнах: без люфта, без права на ошибку.

— Всё, — выдохнул Гейл. Голос выдержал, но руки выдали его лёгкой дрожью.

Лин на секунду прикрыла глаза — не чтобы отдохнуть, а чтобы зафиксировать ритм: где они, что вокруг, сколько воздуха осталось между корпусом и стеной.

Гейл удерживал машину так, словно удерживал дыхание под водой.

А Пита все не было.

Внутри ангара воздух был чужим: тяжёлым, пропахшим машинным маслом, озоном старых кабелей и тем усталым потом, которым пропитываются помещения, где люди часами делают то, чего не хотят.

Пит двигался вдоль внешней стены, держась в узкой полосе тени под линией окон. Свет падал пятнами: то яркий, режущий, то проваливался, когда очередная лампа начинала мигать. Эта неровность ему нравилась. Там, где всё вылизано и залито светом, ошибок меньше — и возможностей тоже.

Первый миротворец стоял у боковой двери, откуда начиналась обходная тропа по периметру. Он курил, прячась в просвете между железными стойками, и время от времени стучал каблуком по бетонному бортику — не от нервов, просто так, по привычке.

Пит увидел его через стеклянную вставку, отметил расстояние, угол, траекторию — и на секунду прикрыл глаза, будто примерялся не к человеку, а к схеме.

Вопреки мнению всех, кто с ним сталкивался прежде, он не мог появиться «из ниоткуда». Сначала — нужен был отвлекающий звук. В ангаре и без того постоянно что-то жило: капало из труб, гудел трансформаторный блок, в глубине щёлкало реле. На таком фоне лишний скрип легко списать на старое железо.

С противоположной стороны от дверного проема Пит едва заметно толкнул локтем ржавый поддон, сразу смещаясь в сторону. Тот качнулся, скрипнул; одна из реек сорвалась и сухо щёлкнула о бетон.

Миротворец поднял голову, отступил от двери и высунулся наружу, чтобы заглянуть за угол. В ту секунду, пока внимание ушло туда, где что-то упало, Пит сократил расстояние двумя бесшумными шагами.

Ладонь легла на рот, другая — на шею, чуть под ухо, туда, где можно выключить человека быстрее, чем мозг успеет включить тревогу. Тело дёрнулось, попыталось ухватиться за воздух — и обмякло, тяжело сползая вниз.

Пит аккуратно усадил его за тот же поддон. Снаружи стойки и тень закрывали фигуру: просто тёмное пятно у стены. Сигарету он затушил подошвой, воротник поправил так, чтобы на шее не бросались в глаза ни странный угол, ни слишком красные полосы кожи на шее.

Никаких следов. Никакой суеты. Просто человек слишком устал и задремал на посту.

Дальше был коридор к техническим помещениям — узкий, серый, с полосой жёлтой краски вдоль пола. Лампы под потолком гудели; одна то вспыхивала, то гасла, по очереди бросая на стены свет и тень.

Пит дождался очередного мигания света — и прошёл участок в короткую паузу, дающую достаточную для сохранения незаметности темноту. Там, где есть ритм, всегда есть пауза.

За поворотом пространство распахнулось: внизу тянулся длинный зал с рядами машин — служебные грузовички, несколько броневиков, топливная цистерна. Наверху — металлический балкон, ведущий к внутреннему блоку управления.

Пит остался наверху, на площадке пролёта. Отсюда видна была спина миротворца у стола связи: тот разминал шею, потягивался и считал какие-то строки в терминале.

Чуть дальше офицер с расстёгнутым кителем и планшетом шёл по балкону, не отрывая взгляда от экрана. По шагу, по линии взгляда Пит понял: идёт к посту связи.

На полу возле лестницы валялся тряпичный мешок с песком — подпорка под колёса. Пит носком пододвинул его к краю площадки и лёгким толчком отправил вниз.

Мешок ударился о выступ. Лестница дрогнула, отозвалась глухим звоном, и одна из нижних ступеней, давно подъеденная ржавчиной, хрустнула и чуть просела. В старом ангаре железо разговаривало само с собой — этот звук мог означать что угодно.

Офицер машинально шагнул назад, не глядя, и пяткой попал как раз на ослабленную часть. Нога уехала. Тело потеряло равновесие. Он попытался ухватиться за поручень — но ладони были заняты планшетом, и пальцы не успели.

Удар о край площадки получился тяжёлым, с коротким, сдавленным выдохом. Сознание выключилось раньше, чем успел родиться крик.

Пит уже был рядом. Подхватил его, пригнул голову, поправил руку так, будто человек просто неловко сполз в сон. Планшет тихо скользнул под стул у терминала.

Тот, что сидел у терминала, был в одном наушнике и смотрел в экран. Звук для него утонул в цифрах.

Внизу никто ничего не заметил: в ночном ангаре шумов много, и один глухой удар легко растворяется среди них.

Пит не почувствовал ни удовлетворения, ни тревоги. Каждый такой «несчастный случай» был для него просто строкой в алгоритме: препятствие снято, путь открыт.

Дальше — кабинет связи. Тесный, набитый проводами, терминалами, старым, но ещё живым железом. Здесь, по данным, был и узел сектора, и доступ к локальной системе контроля.

Командир миротворцев сидел в кресле, чуть откинувшись назад; для удобства консоль была отодвинута дальше, чем велела инструкция. Это и спасало от усталости глаз, и это же его и погубило: так легче работать, но на это расстояние не дотягивалась штатная камера над монитором. Камера стояла «как положено», а человек сидел так, как захотел.

Пит вошёл без стука, так же спокойно, как входит тот, кого здесь ждут. Командир не сразу поднял глаза — дочитывал строку доклада.

Они встретились взглядами только в тот момент, когда рука Пита уже легла на воротник, наклонила голову вперёд, а другая коротко ударила в основание черепа — туда, где сознание выключается быстрее, чем успевает родиться звук.

Командир рухнул лицом на панель. Пит поймал его за плечо, развернул, усадил вполоборота так, чтобы предплечье «естественно» легло на поверхность со стороны клавиатуры.

Пальцы командирской руки были тёплыми, тяжёлыми. Пит взял их как инструмент и приложил к сенсору идентификации. На дисплее пробежала полоска прогресса — система, подумав, признала хозяина.

Меню управления ошейниками оказалось достаточно примитивным. Это был обычный полевой узел, где всё устроено так, чтобы смена справлялась без лишних вопросов. Пит пробежал строки быстро, но внимательно, выбирая не только функцию, но и форму, которая не вызовет подозрений у того, кто зайдёт сюда позже.

Полная деактивация — слишком заметно. Тестирование — тоже. Он выбрал промежуточный путь: режим технического обслуживания, при котором система считала, что ошейники подключены к стенду проверки, а на деле переводила их в безопасный режим, обрубая цепь детонации. В отчётах это выглядело как плановый прогон: цифры укладывались в допуск.

Пальцы командира всё ещё лежали там, где нужно. Пит только слегка направлял их, почти не касаясь.

Дежурная линия сектора шла через потолочный динамик — один на несколько помещений. Оттуда кто-то зевнул и попросил прислать сводку за смену. Пит одним движением убрал звук.

Он поднялся, поправил тело на стуле так, чтобы командир выглядел просто заснувшим после слишком длинного отчёта, и выключил верхний свет. Из коридора теперь было видно только тусклое свечение монитора.

Ошейники стали бесполезной оболочкой. Внизу, в подвале, люди ещё этого не знали.

Снаружи, в узком проходе между ангаром и контейнерами, время текло иначе.

Джоанна лежала на крыше крайнего контейнера, вжавшись в ржавый металл. Рейк лежал рядом, чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы. Дышал ровно и коротко, почти незаметно. Потому что он заставил себя научиться. Он смог собраться, и уже не искал, куда деть руки.

Вдалеке прошёл патруль — два силуэта с фонарями. Голоса долетали обрывками, спокойные, ленивые: обычный обход, ничего интересного.

Так прошло десять минут. Потом ещё пять.

— Он там давно, — шевельнул губами Рейк так, чтобы слова не стали звуком.

Джоанна не повернула головы.

— Он не опаздывает. Он работает.

Со стороны ангара донёсся металлический лязг — где-то задели пустую канистру или сдвинули железяку. В таких местах железо звенит даже от сквозняка — но именно поэтому любой лишний звук опасен: он не обязан быть тревогой, чтобы стать поводом для проверки.

У входа в проход мелькнул свет фонаря. Один из миротворцев остановился у края контейнеров и повёл лучом по стенам, по земле, по нижним ящикам — неторопливо, внимательно.

Их прикрывали выступ борта и тень от балки. Сверху контейнер был просто неровной ржавой плоскостью. Луч прошёлся по крыше — в полуметре от них.

Секунда. Две. Три.

Рейк не дёрнулся. Не сглотнул. Не сделал вдох глубже. Он смотрел туда, где свет мог в любой момент стать концом, и держал себя, как держат оружие на предохранителе: готовым — и молчащим.

— Эй! — крикнул второй патрульный из-за угла. — Ты чего там застрял? Давай быстрее, смена через двадцать минут!

Первый ещё раз повёл фонарём — ниже, по земле, — и пошёл дальше, бормоча что-то себе под нос.

Джоанна выдохнула медленно, как будто разрешила себе прожить ещё одну минуту. Рейк дождался, когда шаги уйдут окончательно, и только тогда позволил воздуху вернуться в грудь.

Джоанна повернула голову — ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. В них не было паники. Было напряжение. Она ничего не сказала — только едва заметно кивнула. В её мире этого хватало для выражения поддержки.

Внутри ховеркрафта Лин слышала их дыхание в наушниках: сначала слишком ровное — нарочно ровное, — потом обычное. Петлички передавали только шёпот и вдохи: ровно столько, чтобы не потерять друг друга и не разговаривать вслух. Лин продолжала слушать эфир противника, отсчитывая минуты до возвращения Пита.

Под ангаром пахло мокрым камнем, старой ржавчиной и усталой электроэнергией.

Пит спустился по узкой лестнице, считая ступени, чтобы не оступиться. Свет здесь был редким и жёлтым — старые лампы за металлическими сетками. Тени от решёток ложились на стены полосами, как на теле зверя, долго сидевшего в клетке.

Помещение, где держали «четыреста пятьдесят первый», когда-то было распределительным узлом: бетонный прямоугольник, кабели в боковых нишах, шкафы со стёртой краской маркировкой. Теперь в центре стояла клетка из металлических прутьев — сваренная торопливо, но крепко. На прутьях поблёскивали кольца — те самые, к которым обычно цепляют цепи или провода ручного управления ошейниками, чтобы не болтались.

Двое миротворцев сидели у стены, ближе к двери. Один ковырял ногтем треснувший пластик на прикладе винтовки. Второй лениво гонял по полу жетон — играл сам с собой, водя его между меловыми квадратиками.

Ошейники заменяли им половину дисциплины: когда у тебя есть красная кнопка, лишняя бдительность кажется излишеством.

— Сколько до рассвета? — спросил первый, не поднимая глаз.

— Не твоя забота, — отозвался второй. — Наше дело — сдать их живыми. Дальше пусть другие возятся.

— А если кто-то решит поиграться с ошейниками? — хмыкнул первый.

— Тогда нам уже всё равно будет, — пожал плечами второй и вернул жетон на исходную точку.

Они говорили так, будто люди в клетке — мебель. Даже не презрение — привычка.

Пит стоял в тени бывшего щитка и считал паузы между фразами, линии их взглядов. Они ни разу не посмотрели вверх. Это было удобно.

Он достал тонкую пластину — кусок обшивки, найденный наверху, — и швырнул её вдоль стены туда, где на полу стояли пустые ящики. Металл стукнулся о дерево и упал глухо.

— Что за… — поднял голову тот, что с жетоном.

Он встал, потянулся и пошёл к источнику шума. Второй лениво повернул голову, но подниматься не стал. Слушал вполуха — так слушают там, где «ничего не происходит».

Пит не ждал. Пока первый обходил ящики, он уже оказался у второго за спиной. Ладонь легла на плечо, пальцы нашли точку под ухом. Короткое давление — и тело обмякло, съехало вниз, не успев издать ни звука. Пит подхватил его и оттащил в тень — как мешок.

Первый уже возвращался.

— Там пусто, — бросил он. — Наверное, крыса…

Он обернулся — и Пит оказался перед ним.

Глаза расширились, рот приоткрылся, но крик так и не родился внутри: удар в солнечное сплетение сбил дыхание, ладонь на рту задавила звук. Вторая рука отработала по тому же рисунку — шея, нервный узел, короткий щелчок.

Через секунду оба лежали неподвижно: один — в тени, другой — у стены с чуть запрокинутой головой.

Пит выпрямился и посмотрел на клетку.

Внутри было тесно: человек десять, может, двенадцать. Кто-то сидел, прислонившись к прутьям. Кто-то лежал на боку, подложив под голову свернутую куртку. На шеях — одинаковые кольца металла. На лицах — усталость, дошедшая до той стадии, когда даже страх кажется слишком дорогим.

Ближе всех сидел Боггс.

Он поднял голову не сразу: сначала огляделся, заметил неподвижные фигуры, потом — тень у дверей. Вгляделся, щурясь.

— Чёрт… — почти беззвучно. — Это ты, Мелларк? Или мне уже мерещится?

Пит подошёл ближе, чтобы свет упал на его лицо — то самое, которое он сам иногда не узнавал.

— Лучше бы мерещилось? — сухо.

— Не уверен, — выдохнул Боггс, и в голосе прозвучало облегчение. — Во сне я хотя бы не обязан вставать.

— Вставать придётся, — отрезал Пит. — Тихо. И быстро.

Замок был грубый, механический, собранный наспех. Ключа у миротворцев не было — значит, где-то наверху, у командира. Это был бы лишний крюк, который уменьшал бы и без того небольшие шансы на успех.

Пит осмотрел петли, коснулся металла. Тёплый — закрывали недавно. Пальцы нашли слабое место, где сварка легла неровно. Шов уже играл микротрещиной — здесь важнее был не напор, а точность.

Несколько точных движений ножом по надтреснувшему шву, лёгкий рычаг — и узел щёлкнул, освобождая створку.

— Ошейники… — выдохнул кто-то из глубины. — Они…

— Отключены, — перебил Пит. — Сейчас это просто украшения. Их командир наверху большой фанат техобслуживания.

Боггс коротко фыркнул — почти смех.

— Я всегда говорил, что техобслуживание — великая сила. — Он кивнул. — Можем идти?

Пит быстро окинул взглядом людей: кто идёт сам, кого надо поддержать, кто способен помочь другим. Двое — с перевязанными плечами. Один — с туго перемотанным коленом. Но все в сознании. Глаза у всех живые.

— По одному, — тихо приказал Пит. — Сначала те, кто держится увереннее. Раненых — в середину. Никто не говорит. Вообще. Дышите так, будто вас нет.

Боггс поднялся, поморщился — ноги напомнили о себе — и вышел первым.

— Знаешь, — шепнул он, когда они поравнялись, — мы тут гадали, чем всё кончится. Думали: если повезёт, это место возьмут штурмом. Или о нас просто забудут. Но у нас не было в списке варианта «за нами придёт призрак».

Пит пропустил его к лестнице.

— Меньше слов — и повнимательней, — отрезал он. — Внизу мокро.

Боггс усмехнулся одними уголками губ.

— Да, сэр.

Он кивнул своим, и люди потянулись следом.

Коллектор оказался таким же, какой и значился на старых схемах: узкий бетонный тоннель, уходящий под комплекс к внешнему периметру. Вода стояла тонким слоем, липла к подошвам, скрывала мусор и старые болты — то ли помеху, то ли опору.

Пит шёл первым, едва касаясь стен плечами. За ним — Боггс. Дальше — двое относительно целых, поддерживающие того, кто хромал, и остальные, стянутые плотной цепочкой.

— Левой рукой — к стене, — прошептал Пит, не оборачиваясь. — Не теряйтесь.

Пальцы нащупали шершавую холодную поверхность. Этот контакт держал цепь: кто оступится — не рухнет сразу, кто отстанет — выдаст себя разрывом.

Сверху доносились глухие звуки комплекса: редкие машины, трансформаторное гудение. Иногда вибрация стен менялась, словно коллектор вздыхал.

— Сколько у нас времени? — почти беззвучно спросил Боггс, стараясь попадать ногами в те же точки, что Пит.

— Меньше, чем хотелось бы, — ответил Пит. — Но больше, чем час назад.

— Люблю ясность, — хмыкнул Боггс, без насмешки.

Пит чувствовал живую цепочку за спиной — сбивчивое дыхание, приглушённые стоны, скрежет ткани о бетон — и каждый раз, когда кто-то выдыхал слишком громко, отмечал: вот здесь и здесь пришлось бы остаться, если бы всё пошло не так.

Но пока всё шло так, как он запланировал.

Через какое-то время — по ощущениям вечность, по счёту шагов — сверху послышалось другое: не вибрация машин и не гул трансформаторов, а знакомое Питу шипение.

Здесь перекрытия были тоньше: коллектор проходил почти под тем самым проездом, и звук двигателей едва просачивался сквозь бетон, как сквозь мокрую ткань.

Они остановились у металлической лестницы. В узком круге света фонаря, направленного в потолок, белел люк.

— Здесь, — шепнул Пит. — Дальше — по моему сигналу.

Он достал маленький фонарик, снятый наверху у миротворца, и направил луч не наружу, а в бетон под люком — чтобы свет не ушёл в воздух. Три коротких вспышки, пауза, две длинных. «Тень».

Ответа светом не было: наверху так не рискуют. Но через мгновение двигатели над головой изменили тон. Гейл понял.

Пит повернулся к Боггсу.

— Сначала вы. По одному. На поверхности — сразу к машине. Не тормозите. Не оборачивайтесь.

— А ты?

— Последним. Кто-то должен закрыть дверь.

Боггс кивнул. Спорить здесь было не о чем.

Он взялся за холодные ступени и полез вверх — аккуратно, но без той осторожности, которая ворует секунды. За ним, в нужном интервале, поднимались остальные. Лин держала им «окна» между кругами патруля, и Пит выводил людей ровно в эти паузы.

Он считал: головы и секунды. Сколько уходит на каждого. Сколько осталось до того, как подозрение успеет стать тревогой.

Когда последний из «четыреста пятьдесят первого» исчез в люке, Пит позволил себе короткий вдох — и пошёл следом.

На поверхности было светлее, чем внизу, но свет всё равно оставался ночным — приглушённым, чужим.

Стелс-ховеркрафт уже висел на минимальной высоте у выхода из проезда. Не над открытой площадкой — все еще держась внутри тени, так, чтобы стенка кармана закрывала его от прямых линий взгляда. Контуры растворялись в темноте; только нижняя кромка люка, опущенного до уровня рук, казалась полосой более густой ночи.

Гейл держал машину почти неподвижно, компенсируя порывы ветра и перемену веса, когда в салон по одному втягивали людей. Лицо — бледное, губы — сжаты. Руки — точные, без дрожи.

Лин, отстегнув ремни, подхватывала первых. Нова следила, чтобы никто не зацепился снаряжением и не стукнулся о металлический край. Рейк принимал тех, кто уже не мог сам поднять ногу, и тянул к лавкам — быстро, ровно, без суеты. Делал то, что нужно, и не больше.

Джоанна стояла у люка чуть в стороне: ей важнее было видеть и площадку внизу, и внутреннее пространство. Её работа — не только хватать за руки, но и считать.

Когда из тьмы поднялся Боггс и на секунду задержался, переводя дух, Джоанна хмыкнула:

— Я вас представляла ниже ростом, майор.

— А я вас — менее язвительной, — выдохнул он. — Видимо, оба ошиблись.

— Двигайтесь, — отрезала она. — Вы ещё нужны живым.

Боггс улыбнулся едва заметно и протиснулся внутрь.

Когда над краем люка появилось знакомое лицо, Джоанна не протянула руку сразу — лишь приподняла бровь:

— Опоздал, кексик. Мы уже почти укомплектованы.

— Вовремя, — коротко бросил Пит и сцепил пальцы с её рукой.

Она дёрнула его вверх, помогая преодолеть последнюю ступеньку. В ту же секунду Гейл дал двигателям чуть больше мощности. Люк начал подниматься, отрезая их от влажной площадки.

Ночной порядок всегда запаздывает: сначала замечают странность, потом идут проверять — и только потом решаются назвать это тревогой.

Где-то далеко завыла сирена. Кто-то наверху наконец понял, что кое-где кто-то слишком крепко спит, а кое-где уже не проснётся никогда.

— Всё, держитесь, — бросил Гейл, не оборачиваясь. — Нас здесь больше нет.

Ховеркрафт мягко, но уверенно пошёл вверх, набирая высоту и скорость, вжимая всех в лавки.

Первые минуты в отсеке держалась тишина — такая же, как при посадке. Только теперь в ней было другое: не ожидание, а вытесненная паника. Мы живы. Мы вырвались. Но пока ещё не дома.

Кто-то из «четыреста пятьдесят первого» тихо стонал. Кто-то сжимал в пальцах обрывок ткани, будто от него зависела устойчивость его картины мира. Молодой солдат с неестественно чистым лицом смотрел на ладони, испачканные чужой кровью, и никак не мог привыкнуть к этому цвету.

Лин сняла наушники — теперь слушать было почти нечего, а тишина эфира казалась подарком. Прислонила голову к переборке и позволила себе длинный выдох.

Рейк сел напротив Боггса — ровный, собранный. Он изредка переводил взгляд на людей не из любопытства: будто сверял — все ли на месте, все ли дышат.

Джоанна устроилась рядом. Молча. Не глядя на него. Потом, словно между делом, сказала так тихо, что услышал только он:

— Нормально отработал.

Рейк не ответил. Просто кивнул. Джоанна подняла голову и уже громче, на весь отсек, бросила:

— Похоже, мы это не провалили. Почти.

— «Почти»? — поднял бровь Боггс.

— Всегда есть то, что можно улучшить, — отозвалась Джоанна. — Например, отучить ваших людей смотреть на чужую работу так, будто они пришли в музей.

Она кивнула в сторону одного из солдат. Тот действительно не сводил глаз с кобуры Пита. Взгляд был странный: не просто уважение и не просто страх — что-то вроде благоговения, словно в этом оружии спрятаны ответы на все вопросы о том, как выжить там, где выжить нельзя.

Пит заметил этот взгляд, даже не открывая глаз. Он не спал — просто прикрыл веки, чтобы не дробить внутри тонкую линию, по которой только что прошёл.

Не открывая глаз, он чуть поправил кобуру, разворачивая рукоять ближе к телу, так, чтобы оружие не выделялось — становилось частью тени, а не центром внимания.

— Не таращься, — негромко сказал Боггс бойцу. — Это не талисман. Это лишь инструмент. Важно то, кто его держит.

Солдат вздрогнул, отвёл взгляд и уткнулся в ладони.

Гейл бросил быстрый взгляд через плечо. Пит сидел, откинувшись к борту, с закрытыми глазами и расслабленными пальцами. Но по напряжению плеч, по едва заметной мышце у уголка рта было видно: это не отдых. Это попытка уложить случившееся так, чтобы оно не разорвало швы, ведь эхо хайджекинга все еще его преследовало.

— Мелларк, — негромко окликнул Боггс.

Пит открыл глаза.

— Да?

— В следующий раз, если тебе вздумается вытаскивать людей таким способом, — Боггс на секунду замолчал, подбирая слова, — предупреди заранее. Я хотя бы побреюсь.

Джоанна усмехнулась.

— Чтобы прилично выглядеть на собственных похоронах?

Пит едва заметно улыбнулся — так, что это мог уловить только тот, кто давно за ним наблюдал.

— В следующий раз, — сказал он, — надеюсь, у нас будет хотя бы два окна, а не одно. И чуть больше времени.

— Ты оптимист, — фыркнула Джоанна. — Это настораживает.

— Это не оптимизм, — спокойно ответил он. — Это расчёт.

Она посмотрела на него, слегка склонив голову, и в её взгляде впервые не было насмешки — только внимательная, профессиональная оценка.

— Ладно, кексик, — сказала Джоанна. — Сегодня твой расчёт сработал. Дальше посмотрим, кто кого перехитрит: ты войну — или война тебя.

Где-то в глубине ховеркрафта кто-то тихо засмеялся — не выдержал напряжения. Смех был хриплый, надломленный, но живой.

Гейл перевёл машину в более спокойный режим. Впереди уже проступала первая, почти обманчивая серость — не утро, только его предвестие, тонкая грань между ночью и рассветом.

Но их окно уже отработало: главное было сделано. Стелс летел домой — и это слово впервые по-настоящему означало не только место, где выдают пайки, но и точку, куда возвращаются те, кто умеет уходить в тень и возвращаться из неё целым настолько, насколько это вообще возможно.

Глава 16

Официальный разбор устроили утром, когда воздух в бункере пах ещё не завтраком, а ночной сменой: застоявшимся кофе, холодным металлом и чужой усталостью.

Большая переговорная была той же самой, где Пит впервые озвучил план спасения. Теперь она казалась чуть теснее — не из-за людей, а потому что каждый принёс сюда свою версию произошедшего и держал её при себе, как камень в кармане: не видно, а тянет.

Альма Коин стояла у голографической карты — руки за спиной, взгляд на экран, не на собравшихся. На лице ни радости, ни облегчения. Только внимание человека, привыкшего отвечать не за слова, а за цену.

Рядом — Торв, всё так же прямой, как линия на карте. Плутарх Хэвенсби — чуть в стороне, с планшетом, где он листал то ли сводки, то ли черновик будущего спектакля. Грегор опёрся ладонями о стол и смотрел так, будто любой успех — всего лишь отсрочка провала.

Хэймитч сидел ближе к дверям, в кресле, которое наверняка уже давно считал своим. В руках — не фляжка, а обычный металлический стакан с водой. И это почему-то выглядело тревожнее, чем если бы он держал своё привычное.

Пит стоял у стены — в тени, вне круга света от голограммы. Формально присутствовал как участник операции, но по негласной договорённости молчал. Его роль в этой комнате была не в том, чтобы объяснять.

— Итак, — голос Коин отрезал фоновые шорохи. — Отряд «четыреста пятьдесят первый». Итог.

Голос у неё и правда был сухой, как рапорт.

— Вернулся в полном составе, — отчеканил Торв. — Боеспособность частично утрачена, но командир и ключевой костяк — на месте.

— Потери?

Коин даже не подняла брови.

— Без безвозвратных. Двое тяжелораненых. Прогноз положительный.

Она кивнула — не как человек, который рад, а как тот, кто сверяет цифры и знает: цена могла быть иной.

— Теперь версия для протокола. — Коин перевела взгляд на Хэймитча. — Как именно это произошло.

Хэймитч чуть откинулся в кресле, сделал глоток воды и поморщился, будто она и была той самой горькой правдой.

— Разведданные по каналу Третьего подтвердились частично, — протянул он лениво, словно пересказывал сон. — Помехи на энергосети дали сбой в работе наземных ретрансляторов. Техперсонал, как и ожидалось, начал гонять систему на плановом обслуживании.

Плутарх едва заметно усмехнулся, но глаз не поднял.

— На фоне этих помех отряд «четыреста пятьдесят первый» восстановил локальный канал связи, — продолжил Хэймитч. — Сигнал был слабый, но мы его зацепили. Они передали координаты и запросили эвакуацию.

— То есть вы хотите сказать, — протянул Грегор, — что они сами вывели себя, а мы просто оказались в нужное время в нужном месте.

— Именно, — Хэймитч развёл руками. — Бывает, когда подготовка встречается с чужой халатностью.

Коин чуть повернула голову.

— Ховеркрафт. Единственный, который у нас есть с достаточным уровнем маскировки. Чем вы прикрыли вылет в журналах?

Плутарх поднял глаза от планшета.

— Техническим маршрутом, — сказал он. — Проверка линии связи и питания ретрансляторов вдоль третьего сектора. Рутина: там и так всё постоянно моргает. В отчётах это выглядит как скучная инспекция, а скучное никто не проверяет дважды.

Коин сузила глаза — не от недоверия, а ровно настолько, чтобы подчеркнуть: она слышит каждое слово.

— Чтобы ни одна лишняя запись не всплыла, — добавил Торв. — Ни в наших бумагах, ни в случае их перехвата. Вылет — технический. Посадка — не отмечена. Контакт с противником — отсутствует.

Коин кивнула.

— Так и должно быть.

Между ними проскочила короткая сухая искра: оба понимали, что именно сейчас решается — не «как красиво оформить», а как жить дальше, не давая Капитолию ни одной зацепки.

— Факт, — подвёл итог Торв. — «Четыреста пятьдесят первый» эвакуирован. Официальная версия: использовали окно помех, сами вышли на связь, мы отработали по запросу. Неофициальная… — он на секунду покосился на Пита, — в протокол не войдёт.

Коин сделала шаг ближе к карте, где участок Третьего был отмечен уже не тревожным красным, а нейтральным серым.

— Главное, — продолжила она, — что операция не была заметна ни для Капитолия, ни для их аналитиков. Не было взрывов. Не было открытой схватки. Не было сигнала, который можно раскрутить в пропаганде.

Грегор недовольно фыркнул:

— Зато не было и демонстрации силы. Иногда страх полезнее тишины.

— Страх они получат позже, — спокойно сказала Коин. — Сейчас нам нужно действовать из тени.

Она перевела взгляд на всех, но задержала его на Пите — не «молодец» и не «спасибо». Скорее оценка: насколько опасна вещь, если оставить её как есть.

— Хотите демонстрации силы? — продолжила Коин. — Выставить напоказ успешные операции? Тогда вы сами подскажете Капитолию, что именно подправить. Они не дураки. Они не будут вечно списывать провалы на «окно помех» и сонных миротворцев. Стоит им заподозрить, что у нас есть человек, который может проходить сквозь их охрану и выводить тех, кого они уже записали в расход, — они перепишут правила. Перенесут управление ошейниками на удалённый контур. Поставят ловушки не на людей — на саму попытку спасения.

Торв молча кивнул: так и будет.

— Поэтому миссии Мелларка будут засекречены, — сказала Коин. — Не «по возможности». Полностью. Чем меньше об этом знают даже здесь, тем дольше у нас останется этот ход. Никаких списков. Никаких отчётов. Никаких разговоров в столовой.

Она коротко кивнула в сторону Пита:

— Официально он — инструктор. Тренирует отряды, учит работать в тишине, учит не умирать в коридорах. На бумаге он никуда не летает и никуда не ходит. Если Капитолий не узнает, что у нас есть такая возможность, — у нас будет возможность ею воспользоваться.

В комнате стало тихо не потому, что все замолчали. Потому что все поняли.

— В протоколе будет записано: отряд «четыреста пятьдесят первый» использовал окно помех и самостоятельно вышел на связь, — произнесла Коин. — Ховеркрафт был направлен по запросу. Спасательная операция прошла штатно. Возражения?

Никто не заговорил. Даже Грегор.

— Хорошо. На этом официальная часть закончена.

Она взглянула на Пита — уже не как на «сложную систему», а как на риск, который теперь придётся прятать.

— Мелларк. Вы сегодня сработали тихо. Для всех сторон это сейчас самое ценное качество. Надеюсь, вы понимаете, что за любую подобную операцию будет отвечать ваш куратор.

Она кивнула на Хэймитча.

— Я всегда мечтал, — проворчал тот, — взять на себя ещё немного вины.

Коин ничего не ответила. Развернулась к двери.

— Свободны.

Дверь мягко закрылась за ней, и воздух в комнате сразу стал менее плотным.

— Ну что, — тихо сказал Плутарх, выдыхая, — теперь, когда мы все официально ни при чём, можно поговорить по-настоящему.

Настоящий разбор устроили в комнате, которой не было ни на одной карте. Слишком маленькая для штаба, слишком большая для кладовки. Официально — «архивное помещение». По факту — место, где говорят то, чего не должен слышать никто.

Стол — простой, металлический, поцарапанный. Два стула, табурет, пустой ящик из-под боеприпасов вместо ещё одного места. Пара ламп под потолком — и свет, от которого любой разговор становится похож на допрос.

За столом сидели Хэймитч и Плутарх. Пит устроился на табурете, поставив локти на колени. Джоанна опустилась на ящик, закинув ногу на ногу и прислонившись к стене так, будто ей здесь и положено быть.

— Ну, — протянул Плутарх, — теперь без официоза. Чисто. Очень чисто. Где вы… — он на секунду задумался, — находите такую возможность?

— Там, где её обычно не замечают, — ответил Пит. — В местах, которые всем кажутся слишком скучными, чтобы туда смотреть.

Джоанна хмыкнула:

— Я ему говорила, что это ненормально.

— Да, — кивнул Плутарх. —Но мы давно живём не по обычному распорядку — Он щёлкнул по экрану планшета. — Охрана до самого конца была уверена, что их командир уснул носом в отчёты. Никаких запросов наверх, никаких попыток поднять тревогу из-за пропажи людей.

— Так и не поймёшь, радоваться или плакать, — пробормотал Хэймитч. — Одни спят, другие за них пашут.

Он посмотрел на Пита:

— Скажи мне одно. Рейк. Как ты удержал его на месте?

Пит пожал плечами:

— Его удержала она.

Все посмотрели на Джоанну. Та изобразила удивление, но глаза смеялись.

— Я просто объяснила, — сказала она невинным голосом, — что лишний звук — это лишний труп. Иногда людям надо напоминать арифметику.

— Какая гуманная женщина, — буркнул Хэймитч.

— Практичная, — отрезала Джоанна. — И вообще, он собрался. Работал как часы. Даже дышал прилично.

Пит не улыбнулся, но уголок рта дрогнул — и тут же исчез.

— Суть не в угрозах, — сказал он. — Суть в том, что каждый понял: внутри — люди, и у них взрывчатка на шеях. Там нет права на шум.

Плутарх отложил планшет и потянулся к небольшой неприметной коробке на краю стола. Чёрная, без маркировки — и от этого сразу притягивала взгляд.

— Теперь о том, ради чего мы здесь, — сказал Хэймитч, становясь серьёзнее. — Формально ты сегодня сидел в ховеркрафте и слушал эфир. Неофициально — сходил туда, где нас не было, и вернулся с теми, кого там уже не должно было быть.

Он подтолкнул коробку ближе к Питу.

— Открой.

Пит задержал взгляд на Хэймитче, потом на коробке — и только после этого снял крышку.

Внутри лежало небольшое устройство, похожее на укороченный коммуникатор. Чёрный корпус, без маркировки. Никаких кнопок — только тонкая полоска индикатора по краю.

— Не нравится мне это, — пробормотала Джоанна. — Всё самое опасное выглядит либо как игрушка, либо как полезная мелочь.

— Прямой канал, — сказал Хэймитч. — Только между нами и тобой. Без общих сетей. Без журналов. Без привычных для Тринадцатого «учётов».

Плутарх добавил:

— Каждый раз, когда ты его включишь, запускается отдельный протокол. Название мы придумали сегодня, послушав Боггса. «Призрак».

Пит провёл пальцем по гладкой поверхности. Устройство откликнулось короткой вибрацией; полоска вспыхнула тусклым светом и погасла.

— Это не награда, — сказал Хэймитч. — Это повод взвалить на тебя ещё больше. Появится то, что обычным отрядам не поручишь, — мы придём к тебе. Через эту штуку.

— Цели — от нас, — добавил Плутарх. — Способы — на твоей совести. Как и последствия.

— «На совести», — фыркнула Джоанна. — Перевожу: если всё пойдёт к чёрту, мы дружно скажем, что Пит вообще-то был инструктором и никуда не ходил.

Хэймитч улыбнулся одними глазами.

— Именно так. — Он кивнул в сторону стены, будто там за бетоном сидел Капитолий и делал пометки. — Они умеют слушать. Мы должны сделать так, чтобы им было нечего услышать.

Пит закрыл коробку и поднялся.

— Мне нужно закончить еще одно дело.

— Китнисс, — без вопроса сказала Джоанна.

Пит кивнул.

— Иди, — махнул рукой Хэймитч. — Только не рассказывай ей, что тобой восхищаются. Это вредно для отношений.

— Не расскажет, — уверенно сказала Джоанна. — Он у нас скромный. Просто посмотрит на неё так, будто она одна на всём этом бетонном свете.

Пит ничего не ответил. Спрятал коробку во внутренний карман и вышел.

Китнисс нашлась там же, где Пит и ожидал, — в небольшом зале связи, который они давно называли «аквариумом».

Стеклянная перегородка отделяла операторов от остального бункера. Несколько пустых кресел, один занятый стол — молодой связист, уткнувшийся в монитор. На кронштейне висели наушники с перетёртым проводом — такие всегда быстрее оказываются у кого-то на шее, чем на месте.

Китнисс сидела на подоконнике, поджав ноги, спиной к холодной стене. Наушники висели у неё на шее. Она смотрела не на экраны, а в серый потолок, где не было ни неба, ни ответов.

Пит остановился в дверях, прислушиваясь. Комната дышала тихими звуками: щёлканьем клавиш, шелестом бумаги, шорохом одежды. И поверх всего — их общее молчание. Присутствующий здесь связист пожал плечами, снял наушники и ушёл. Знал, видимо, что здесь сейчас лишний.

Пит подошёл ближе, но не вплотную — оставил между ними пару метров, чтобы она сама решила, сокращать это расстояние или нет.

— Давно здесь? — спросил он.

— Достаточно, — ответила Китнисс, не опуская взгляда. — С момента вылета. Слушала эфир.

Она не добавила, что большую часть времени слушала не слова, а их отсутствие.

— И что ты слышала?

Она наконец посмотрела на него.

— Каждую грязную паузу, — сказала она. — Каждый кусок тишины, где могла быть твоя смерть.

Пафоса в голосе не было. Только усталость человека, который слишком долго держал крик на замке из самоконтроля.

Пит подошёл ближе и положил на стол перед ней то, что она отдала ему перед вылетом. Значок сойки-пересмешницы лёг на тусклый металл и тихо звякнул — маленький круглый блеск среди серого.

— Он был со мной, — сказал Пит. — Как ты и хотела.

Китнисс опустила взгляд на значок, провела пальцем по знакомому контуру. Секунду помедлила — и не забрала.

— Оставь себе, — сказала она. — Тебе нужнее.

Пауза повисла тяжёлая, но не пустая.

— Я думала, — тихо сказала Китнисс, — что в какой-то момент связь просто оборвётся. Не с криками. Просто… исчезнет. И всё. Тогда я хотя бы знала, что ты не мучился долго.

Пит выдохнул:

— Любопытное утешение.

— Это единственное утешение, которое у нас тут есть, — отрезала она. — Версию «долго и счастливо» нам не выдали.

Он сел рядом, на край подоконника, оставив между ними ладонь пространства.

— Мы вернулись. Все.

Китнисс смотрела на него так, будто проверяла: живой ли он на самом деле.

Пит достал из внутреннего кармана чёрную коробку и поставил на стол.

— Что это?

— Мое назначение, — сказал он. — Теперь я «официально» инструктор.

Китнисс прищурилась:

— Ты и так инструктор.

— Теперь это будет и на бумаге. — Пит чуть помедлил. — Они решили спрятать мои вылеты. Не от нас — от Капитолия. Если те поймут, что у нас есть такой ход, они вывернут правила. Перенесут управление ошейниками на удалённый контур, начнут ставить ловушки на саму попытку спасения.

Китнисс кивнула. В её лице не было согласия — было понимание, которое всегда приходит слишком поздно.

— Значит, ты снова пойдёшь.

Не вопрос.

— Да.

Она молчала секунду, две, потом подняла глаза.

— Тогда ты возьмёшь меня.

Пит не ответил сразу. Смотрел на неё внимательно — как на карту, где нужно найти не маршрут, а границу допустимого.

— Я не буду сидеть за стеклом и считать паузы, — добавила Китнисс жёстче. — И не буду слушать, как ты исчезаешь.

Пит поднял ладонь — не приказом, а жестом: подожди.

— Хорошо, — сказал он. —Я хочу, чтобы ты была в моей группе.

Китнисс не моргнула.

— И?

— И ты остаёшься со своим луком, — продолжил Пит. — Без «нового оружия», без чужих игрушек. Ты стреляешь тем, чему доверяешь – глупо давать тебе в руки винтовку, и ожидать лучших результатов. Тем более, что лук намного тише – как раз то, что нужно.

Она опустила взгляд на кулак со значком — и снова подняла, уже спокойнее.

— Ты боишься, что я не справлюсь?

— Я боюсь, что ты попытаешься справиться, перестав быть собой, — ответил Пит. — А это самое опасное.

Китнисс долго смотрела на него. Потом тихо сказала:

— Хорошо.

Это «хорошо» звучало как согласие на войну, а не на разговор.

Она сдвинулась ближе и положила голову ему на плечо — без предупреждений, без просьб. Как человек, который больше не держит свой груз один. Пит замер, чувствуя, как её дыхание проходит через ткань рубашки, и осторожно обнял её за плечи.

Она усмехнулась коротко, почти беззвучно, и ткнула его кулаком в грудь — не больно, больше для формы.

Потом подняла голову, посмотрела на него в упор и вдруг, словно решившись, коснулась губами его щеки — быстро, почти неловко, будто боялась, что передумает.

— Это тебе, — сказала она. — Чтобы не забывал возвращаться.

Он пришёл в пищевой блок в рамках очередного пункта расписания, который нужно пройти, чтобы голова не расползлась по швам. К тому же, встречи с семьей действительно помогали – после них становилось легче, он как будто возвращал свою человечность по кусочкам.

Дверь в цех закрывалась тяжелее, чем все двери в жилых коридорах. За ней воздух был другим: горячий, влажный, густой от пара. Металл звенел о металл; где-то шипела вода, где-то глухо стукали ящики. Свет сверху был такой же, как и везде — бесцветный, упрямый, — но здесь он отражался от мокрых поверхностей и казался ярче, чем должен.

Пит отметил камеру почти сразу — маленький “глаз” над проходом. Отметил и отпустил. Не за чем тут играть в тень.

Отец был в серой форме, но руки выдавали его лучше любых слов: кожа на костяшках потрескалась, под ногтями белела мука. Он не бросился навстречу, не улыбнулся широко — просто приподнял подбородок, будто подтверждая: да, ты пришёл, и лишь потеплевший взгляд выдавал его истинные эмоции.

— Время появилось, и решил зайти? — спросил он. Ни “как ты”, ни “держись”. Вопрос — как у мастера к подмастерью.

Пит кивнул.

Отец кивнул в ответ и, не тратя секунды, подвёл его к столу, где лежало тесто — тугое, ещё не поднявшееся, но уже тёплое, хранящее работу чужих рук.

— Держи вот так, — сказал отец и показал. Ладонь под низ, пальцы — сбоку, не давить, а поддерживать. — Не рви. Складывай.

Пит опустил руки.

Тепло ударило в кожу неожиданно. Не болью — ощущением. Липкость, упругость, мука, которая сразу цепляется за линию ладони и будто делает её чужой.

Запах дрожжей поднялся из миски — простой, плотный, и от него внутри на секунду стало пусто, как будто кто-то выключил звук.

Пит замер. Не надолго — совсем на короткий миг, за который организм всё равно успел отреагировать: сухость во рту, маленький провал под грудиной, желание отдёрнуть руки, как от горячего.

Он не отдёрнул.

Он вдохнул медленно — на четыре, как учила Аврелия, хотя сейчас рядом был не кабинет, а пар и металл. Выдох — длиннее. И ещё раз.

Он заставил себя смотреть не в пустоту, а в работу: как тесто тянется, где оно рвётся, сколько муки нужно, чтобы не липло, но и не стало сухим. Перевёл внимание в фактуру: шершавость стола, влажность воздуха, вес в запястьях.

Отец не стал спрашивать лишнего, или говорить “всё нормально”. Он просто придвинул к нему миску с водой и бросил щепотку муки на край теста — точным, экономным движением.

— Вот. Теперь складывай. Не дави сверху. Дай ему… — он замолчал, подбирая слово, и в итоге сказал простейшее: — Дай ему стать тем, чем оно должно.

Пит кивнул и принялся за работу.

Сначала движения были неловкими — слишком осторожными, как будто любое давление могло сломать не тесто, а его самого. Потом ладони нашли ритм. Не привычный, но рабочий: повернул, сложил, прижал ребром, повернул снова. Тесто отвечало — сопротивлялось и поддавалось.

Где-то рядом прошёл человек с тележкой, колёса скрипнули, и на секунду Пит ощутил чужой взгляд — не любопытный, а оценивающий. Здесь всё оценивают. Даже то, как ты месишь тесто.

Отец чуть встал корпусом так, чтобы закрыть Пита от прохода, не делая из его визита спектакля для всех желающих. Просто чуть сместился — как закрывают печь спиной от сквозняка.

— Нормы сегодня опять урезали, — сказал он, будто продолжая разговор о тесте. — Муки меньше, воды меньше. Но если руки помнят — всё равно получится.

В этих словах не было жалобы. Было то, на чём держится жизнь: “работай — и будет”.

Пит поймал себя на том, что слушает.

— Сколько у вас смена длится? — спросил он, и сам удивился, что вопрос вышел таким простым, житейским.

— До двух. Иногда в три заканчиваем, — ответил отец. — Райан рядом, помогает. Мать… — он взглянул в сторону, где у раковины стояла женщина в той же серой форме, и не договорил. Это было слишком личным даже здесь. — Держится.

Пит снова сложил тесто, прижал, повернул. Запах всё ещё был рядом, но уже не бил. Он стал фоном — как гул вентиляции, который можно пережить.

Сигнал смены прозвучал резко — короткий, без просьбы. Люди вокруг не вздрогнули, просто ускорились. Здесь всё делалось так: без “ещё минутку”.

Отец вытер руки о полотенце, глянул на Пита.

— Всё, — сказал он. — Хватит на сегодня.

Пит медленно снял тесто с ладоней, смыл муку в холодной воде. Кожа под водой казалась тонкой, почти прозрачной. Он смотрел, как белёсые следы уходят в слив, и чувствовал, как в разуме встает на место еще один крохотный кусочек мозаики.

Отец положил на стол маленький свёрток — салфетка, в ней краюха, с корочкой, как он любил. Просто хлеб.

Подвинул ближе — как в прошлый раз. Без давления, не настаивая – но предлагая.

— Держи, — сказал он.

Пит взял. Тёплый тяжёлый сверток в руке, запах — не сладкий, не искусственный. Настоящий.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Отец кивнул и, не задерживаясь, вернулся к столу, к мискам, к работе.

Свою комнату Пит иногда мысленно называл «каморкой» — по привычке из Двенадцатого. Узкая кровать, стул, маленький стол, встроенный в стену, и шкаф, где висело всё его имущество, умещающееся на нескольких вешалках.

Теперь в этой клетке появилась ещё одна вещь, которой не было ни в одном инвентаризационном листе.

Пит сел за стол, достал чёрную коробку, открыл и выложил коммуникатор на поверхность. На фоне поцарапанного металла гладкий матовый корпус казался чужим — как капля ночи среди дневного света.

Он какое-то время просто смотрел, привыкая к мысли, что одним движением пальца может позвать не человека, а саму войну — упакованную в короткую строку.

Провёл по краю.

Полоска индикатора вспыхнула мягким светом и осталась гореть. На внутренней поверхности проступили буквы — нечётко, но читаемо.

Протокол «Призрак» активирован.

Канал: закрытый.

Отправитель: Х.

Следующая строка появилась с задержкой, будто тот, кто писал, думал дольше, чем ему хотелось.

Цель № 1: инженер гидроузла Третьего дистрикта.

Подробности в файле. Время — по готовности.

— Х.

Никаких пояснений. Никаких «это важно». Только координаты, краткая справка: возраст, привычки, маршрут от дома до работы и обратно.

Пит дочитал и выключил коммуникатор. Полоска света погасла, оставив в глазах лёгкое жжение — как после резкого мигания лампы.

Он откинулся на спинку стула, положил руки на стол и некоторое время сидел, впитывая новую реальность.

До этого момента всё можно было считать разовой акцией — рискованной, но всё же подчинённой логике спасения своих. Теперь начиналось другое. Не защита – охота.

Он подумал о Боггсе и его короткой усмешке. О Джоанне, которая будет смеяться и дальше — но уже по-другому. О Лин, о её внимательном молчании. О Нове у люка — неподвижной, готовой к любому исходу. О Рейке, который впервые понял цену тишины не умом, а кожей. И о Китнисс — о её «хорошо» и о коротком, почти неловком поцелуе в щёку, который вдруг оказался сильнее любой присяги.

Коммуникатор лежал между его ладонями, как маленький тяжёлый якорь.

Пит убрал устройство во внутренний карман, встал и на секунду задержался у двери — будто слушал не шаги и не голоса, а собственное решение.

— Ладно, — тихо сказал он. — Посмотрим, кто кого.

В коридоре было пусто. Но, выходя, он поймал себя на странном: впервые за долгое время пустота не казалась одиночеством.

Глава 17

Папка была чёрной. Никаких отметок — только тонкая белёсая полоска по краю корешка: след от пальцев, уже не в первый раз раскрывавших её.

Пит сидел за узким столом в маленьком брифинг-кабинете. Тот же бетон, тот же низкий гул вентиляции, тот же свет, от которого ломило глаза. На стене — голографический экран в дежурном режиме: карта Панема едва заметно пульсировала бледными огнями.

— Открой, — сказал Хэймитч, ставя рядом с папкой металлическую кружку.

От кружки пахло кофе, но Пит знал: там не только кофе.

Плутарх устроился напротив, откинувшись на спинку так, будто они собрались не на военный брифинг, а на вечерний покер.

Пит подтянул папку к себе. Пластик отдавал холодом.

Внутри — распечатки. ГЭС в Третьем дистрикте: вид сверху, разрез, подписи мелким чётким шрифтом. Расписание смен. Таблицы, где вода превращалась в киловатты и проценты нагрузки. Диаграммы «естественных отклонений». Всё аккуратно, почти педантично.

Снова Третий, — отметил он про себя. Неделю назад они вытаскивали оттуда Боггса и его людей. Теперь возвращались — уже не спасать.

— Гидроузел «Тридцать-три», — сказал Плутарх. — Официально — объект второй категории. Фактически — одна из артерий, качающих электричество в тот сектор Капитолия, где сидит половина их штаба наблюдения. Не весь город — только нужный кусок. Поэтому и удобно.

Пит изучал схему так, будто это был не узел, а чей-то мозг. Линии шлюзов, обходные каналы, лестницы техперсонала — жилки и нервы.

— Старший инженер ночной смены, — продолжил Плутарх, придвигая отдельный лист. — Ланрик Хоуп. Сорок восемь лет. Гидроэлектрик в третьем поколении. Верный системе. Два ордена за «стабилизацию энергоснабжения во время чрезвычайных ситуаций». Живёт при станции — в город выбирается раз в неделю. Смены у него как метроном.

На фотографии — мужчина с усталым лицом и плотной шеей. В нагрудном кармане комбинезона торчал уголок чего-то яркого — детский рисунок или открытка, сложенная вчетверо. Ничего броского. Но цифры под снимком были говорящими сами по себе: обходы, повторы, привычки, время на лестницах, время у щитов.

Пит задержал взгляд на фото дольше, чем требовалось.

— Он не кровавый палач и не подавитель бунтов, — вставил Хэймитч. — Он просто тот, кто делает так, чтобы лампочки загорались тогда, когда им положено. А нам нужно, чтобы кое-где лампочки моргнули – хотя бы время от времени. Не навсегда — ровно настолько, чтобы все смотрели туда, куда надо.

Он подвинул кружку ближе к Питу.

— Это другая война, Призрак, — добавил он тише. — Не та, где ты один против целого города. Здесь — скальпель вместо топора. Иголка вместо тарана.

Плутарх ткнул пальцем в схему.

— Главный интерес — вот здесь. Резервный контур. Обычно в спящем режиме. Если случается «естественная» авария, он перераспределяет нагрузку так, чтобы наверху ничего не заметили. Мы же хотим, чтобы наверху заметили — но не поняли, куда именно смотреть.

Пит проследил линию: резервный контур уходил от турбин, петлял через боковую подстанцию и возвращался в сеть уже выровненным, чистым, без рывков.

— Если мы его ослабим, — тихо произнёс он, — любая мелкая авария начнёт трясти их «чистый» сектор. Дёргать напряжение. Гнать тревожные сигналы.

— Ты быстро схватываешь, — хмыкнул Хэймитч. — Только нам не просто бытовые неудобства нужны. Нам нужно, чтобы следующие две-три операции можно было спрятать за серией странных, но формально объяснимых сбоев. Пусть они пишут отчёты, гоняют техников, ругаются на регламент — и при этом не подозревают нас.

Плутарх придвинул ещё один лист — короткий текст, сухой и аккуратный.

— Официальная версия, под которую нужно подогнать реальность. «Трагический несчастный случай на рабочем месте». Несоблюдение регламента. Пара шуточек о том, что даже опытные иногда отвлекаются. Похороны с флагом и правильными словами.

Он поднял глаза на Пита:

— Не выстрел в голову на камеру. Не кровь на стенах. Он нам нужен мёртвым, но так, чтобы система пожала плечами: «ну, бывает», и пошла дальше.

Пит кивнул. Внутри что-то сжалось — не протест, скорее узнавание. В прошлой жизни он делал такое десятки раз. Тогда это были контракты. Теперь — приказы. Разница была только в том, кто платил.

— Схему аварии вы продумали? — спросил он.

— Мы приготовили варианты, — ответил Плутарх. — Ты выберешь сам наиболее подходящий. И — главное — так, чтобы это не выглядело как злой умысел.

Хэймитч усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Команда у тебя есть. Ховеркрафт у тебя есть. Китнисс со своим луком — тоже в комплекте. Осталось съездить на место, устроить несчастный случай и вернуться живым.

Пит перелистнул ещё несколько страниц: расход воды, ночные и дневные пики. Время, когда Хоуп спускается в нижний зал — лично проверить турбины. Строчка: «03:20–03:35 — плановый обход зоны турбин».

Он коротко кивнул.

— Задачу понял.

— Тогда иди, — сказал Хэймитч. — Твоё стадо уже наверняка собирается в ангаре.

В голосе была привычная усмешка, но взгляд — серьёзный. Пит поднялся. Папку взял с собой. Кружку с кофе так и оставил на столе.

Стелс-ховеркрафт стоял в дальнем конце ангара — чуть в тени, не по центру. Чёрный корпус поглощал свет. Машина, созданная не для парадов.

Гейл проверял крепления на левом крыле, проводя пальцами по заклёпкам.

— Опять собираешься жаловаться, что тебе доверили игрушку посложнее? — бросила Джоанна из люка, болтая ногами в пустоту.

Она уже была в форме, расстегнув верхнюю молнию так, словно делала это назло распорядку. В руках вертела магазин от пистолета, щёлкая патронами.

Лин сидела внутри у консоли связи и тихо водила пальцами по экрану. Разведывательный канал Третьего, служебные частоты Капитолия, внутренние линии ГЭС — всё лежало слоями на панели. Рейк перетягивал ремень разгрузки и проверял каждую застёжку дважды. Рядом стояла Нова — с тем же спокойным, чуть отрешённым выражением. Она уже привыкла к этой компании, но привычка держать в поле зрения весь ангар осталась.

Китнисс появилась бесшумно. Сначала Пит увидел её лук — тот самый, знакомый до изгиба, только перемотанный матовой лентой там, где металл мог дать блик. Тетива выглядела новой. За плечом — колчан; хвостовики стрел были помечены так, чтобы различать их на ощупь.

Их первый совместный вылет после того разговора в «аквариуме». Она добилась своего — и теперь стояла здесь, в полной экипировке, готовая не ждать, а действовать.

— Опаздываешь, кексик, — заметила Джоанна. — Мы уже успели прикинуть, кто сколько раз умрёт.

— Вы и без меня с этим справитесь, — ответил Пит, поднимаясь по рампе.

Рейк издал звук, похожий на нервный смешок.

Гейл обернулся, вытирая руки о штаны.

— Вылет через семь минут. Погода ясная, болтанка терпимая.

— Хорошо.

Пит поставил папку на узкий откидной стол у борта и развернул первую схему.

— Цель — гидроузел «Тридцать-три».

Он не произносил «инженер Хоуп». Имя осталось у него в голове — вместе с уголком яркой бумаги в нагрудном кармане.

— Разведка дала окно для вылета. Наша цель – инженер, его распорядок тоже известен. Нам нужно, чтобы он дошёл до определенного места, и оттуда уже не вышел. После — я захожу в щитовую и ослабляю резервный контур так, чтобы это выглядело как перегрев после скачка напряжения.

— А мы? — спросила Лин.

— Вы — периметр. Точка наблюдения — вот здесь.

Он коснулся пальцем одного из холмов на карте.

— Гейл ставит ховеркрафт в тени. Радио — только по моему сигналу. Лин слушает всё: служебные частоты станции, общий фон. Нова и Рейк — внешний контроль. Джоанна — рядом с Лин.

Он повернулся к Китнисс.

— Ты — на высоте. Вот здесь.

На карте всплыла отметка: старый обслуживающий козырёк чуть в стороне от станции.

— Если я вдруг себя выдам и подгонят подкрепление, они поедут по этой дороге. Ты держишь её и боковой выход нижнего яруса под прицелом. Стреляешь только если моё тело несут куда не надо, или кто-то извне идёт ко входу явно не по делу. Никакой самодеятельности.

Китнисс чуть приподняла подбородок.

— То есть моя задача — смотреть, как ты работаешь, и не мешать?

— Твоя задача — прикрывать меня от того, что я изнутри не увижу. Лучшая работа — та, что осталась незамеченной.

Джоанна фыркнула:

— Он говорит, что любит тебя за способность ничего не делать.

Китнисс едва заметно улыбнулась, не отводя взгляда от Пита.

— Время, — напомнил Гейл.

Пит сложил папку и передал Лин.

— Если меня не будет в эфире больше десяти минут — запускаете резервный протокол. До этого — ни шага.

— Поняли, — отозвалась Лин.

Ховеркрафт вздрогнул, когда двигатели вышли на режим. Гул заполнил ангар. Пит сел на боковую лавку. Рядом устроилась Китнисс, прижимая к себе лук. Джоанна плюхнулась напротив.

— Ну что, Призрак, — наклонилась она вперёд. — Пора делать вид, что тебя не существует.

— Это у меня получается лучше всего, — тихо ответил Пит.

Ховеркрафт мягко оторвался от пола.

Ночь над Третьим была не такой, как над Двенадцатым. Там небо было густым и звёздным. Здесь его подсвечивали станции, слабое свечение линий энергоснабжения, зыбкие отблески на тумане.

Гидроузел показался сперва на экране, потом — в иллюминаторе. Тёмная масса бетонных стен, полоска белой пены там, где вода срывалась из шлюзов, цепочка дежурных огней вдоль перил. Внизу всё гудело — глухо, как сердце огромного зверя.

— Красиво, — пробормотала Джоанна. — Почти романтично.

Никто не ответил.

Гейл вёл машину низко, скользя вдоль склона. Ховеркрафт прошёл над тёмной полосой леса и спрятался в тени холма. Гул стих.

— Точка — через минуту, — сказал Гейл. — Дальше пешком.

Пит поднялся, закрепил на поясе кобуру, нож, небольшую сумку с инструментами. Проверил перчатки.

Китнисс поставила лук между колен, проверила тетиву. По меткам на хвостовиках она различала стрелы без подсказок.

Когда рампа приоткрылась, в салон хлынул влажный воздух. Запах воды, сырого камня, масла.

— Пятнадцать минут до обхода у турбин, — сказала Лин. — По плану он сейчас еще в верхнем блоке.

— Принял.

Первыми вышли Пит и Нова. Грунт под ногами был мягким, пружинистым. Лес подступал почти к служебному ограждению станции.

Китнисс молча двинулась к своему месту. Лук лёг на плечо — без звона. Тень её фигуры растворилась между деревьями. Нова и Рейк заняли позиции ниже по склону.

Ховеркрафт откатился дальше и лёг в ложбину.

Пит подошёл к ограждению. Тонкая сетка, табличка: «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Замок — стандартный, с рыжими пятнами ржавчины.

Он провёл пальцами по корпусу, нащупал слабое место, вставил тонкую пластину между язычком и скобой. Чуть давления — и замок сдался.

Вода гудела под ногами, через бетон. Ровно и постоянно. Вдох на четыре. Выдох на шесть. Он скользнул внутрь.

Внутри было светлее: бледные лампы под потолком давали ровный, чуть дрожащий свет. Узкий коридор с серыми стенами; по одной стороне — трубы, по другой — двери с табличками: «щитовая», «архив», «персонал». Влажный воздух пах маслом, краской и железом.

Пит двигался так, будто сам строил это здание. Схема, увиденная на брифинге, идеально наложилась на реальность.

Первая камера — там, где и должна: верхний угол, короткий коридор. Он остановился под ней так, чтобы объектив смотрел мимо, и достал из кармана маленький тампон — кусочек ткани, пропитанный смесью воды и масла. Одно касание — и на линзе осталась мутная плёнка.

На записи это будет выглядеть как обычная беда промышленного объекта: влажность, пыль, старый корпус.

Следующая дверь — «служебная лестница». Замок электронный, старой модели. Пит приложил к панели служебный пропуск, который Лин вытащила из системы ещё днём. Писк. Мигание. Замок открылся.

Лестница уходила вниз, к турбинам. Шаги отдавались глухим эхом. Там, внизу, вода уже чувствовалась — вибрация шла по ступеням, по перилам, поднималась в ноги.

Он включил передатчик.

— Я на лестнице. Лин?

— Слышу. Хоуп вышел из офиса. Через три минуты будет на лестнице номер два.

— Понял.

Пит спустился ещё на пролёт и остановился там, где бетонная перегородка закрывала его от взгляда снизу. Вдох. Выдох. Время стянулось в тонкую нить.

На козырьке над станцией Китнисс лежала неподвижно, прижавшись щекой к холодному металлу.

Лук — рядом, на расстоянии вытянутой руки. Стрела — уже на тетиве, но не натянута. В прицеле — пустая дорога, боковая площадка, край нижнего выхода.

Тишина.

Она слышала в наушнике дыхание Лин — ровное, механическое. Иногда — короткие фразы: «периметр чист», «движения нет». И молчание там, где должен был быть голос Пита.

Он внутри. Делает то, что должен.

Китнисс смотрела на станцию и думала о человеке, которого никогда не видела. Ланрик Хоуп. Сорок восемь лет. Инженер в третьем поколении. Через несколько минут он спустится по лестнице, чтобы проверить турбины — как делал это тысячу раз до этого.

И не поднимется.

Она сжала пальцами холодный металл козырька. Не от злости — от понимания, что это теперь её жизнь тоже. Не только Пита. Она сама захотела быть здесь.

Лучшая работа — та, что осталась незамеченной.

Дорога оставалась пустой.

Шаги по металлу Пит услышал раньше, чем увидел фигуру. Мужчина шёл уверенно, но чуть шаркая — привычка человека, который знает эту лестницу на уровне инстинктов.

Пит сдвинулся к краю площадки и прижался к стене.

Инженер появился с фонарём в руке, в рабочем комбинезоне, с планшетом под мышкой. Усталость была видна в каждом движении. Он уже мысленно был там, внизу: приложить ухо к трубам, послушать, решить — нормально ли шумит вода.

На пролёте ниже ступени чуть провисали. На схемах этого не было, но Пит заметил: один болт вытянуло, краска вокруг треснула, металл немного прогнулся, заржавев у краев.

Затылок с короткими волосами. Седые прядки возле ушей. Рука с фонарём. В нагрудном кармане —уголок яркой бумаги. Детский рисунок.

Не думай об этом.

Шаг. Ещё шаг.

Пит достал из сумки клинышек — тонкий, как щепка, испачканный той же масляной грязью, что была здесь на каждом углу. Подсунул его в старое, треснувшее крепление перил — помог и без того слабому креплению стать чуть хуже.

Металл не хрустнул – лишь вздохнул легким скрипом.

Хоуп наступил на провисшую ступень. Та качнулась. Мужчина рефлекторно схватился за перила.

Перила дрогнули — чуть, почти незаметно. Но этого хватило. Ступень ушла ниже, край ботинка соскользнул — и всё произошло быстро.

Инженер не успел ни выругаться, ни крикнуть. Тело пролетело два пролёта и ударилось о бетонный угол площадки. Звук вышел короткий, глухой. Фонарь вылетел из руки и замер где-то внизу.

Пит спустился, все также держась в мертвой зоне камеры. Одним взглядом оценил позу. Голова вывернута неестественно. Крови почти нет — тонкая струйка у виска. Перелом шеи. Быстрая смерть.

Он присел на корточки. Лицо было спокойным — даже удивлённым, но не испуганным. Из нагрудного кармана выглядывал сложенный рисунок: жёлтое солнце, зелёная трава, фигурка с надписью «ПАПА» детским почерком.

Пит смотрел на это несколько секунд — дольше, чем следовало.

Он не выбирал, кому служить. Он просто делал свою работу. Как ты — свою.

Горло сжалось. Он заставил себя встать.

— Обрыв сигнала на персональном браслете, — сказала Лин в ухо. — Служба безопасности получит сигнал тревоги через пару минут.

Пит поднялся и задел плечом перила — и без того слабое крепление сдалось окончательно. Металл стукнул громче, чем хотелось. Но это был правильный звук: не «диверсия», а «старьё».

Теперь всё выглядело так, как должно: ночная смена, усталый инженер, лестница, которую давно надо было чинить.

— Лин на связи. Пост безопасности наверху сидит тихо. Всё в рамках протокола «несчастный случай».

— Хорошо. Перехожу к резервному контуру.

Щитовая пахла озоном и нагретым железом. Ряды шкафов, мигающие индикаторы, кабели в коробах. Низкий непрерывный шум трансформаторов.

Пит нашёл нужный шкаф — тот, где стоял блок резервного контура. Достал из сумки два зачищенных проводка и миниатюрные клипсы.

Пара движений — маленькая искра вспыхнула внутри. Система отреагировала сразу: индикаторы на соседних панелях мигнули, где-то щёлкнул автомат.

Он выдернул несколько предохранителей, чуть подогнул пластины, чтобы они выглядели перегретыми, и поставил обратно. На вид — просто немного закоптились. На деле — при следующем серьёзном отклонении эти элементы не выдержат.

— Импульс заметили, — сообщила Лин. — Отметили как «кратковременное отклонение». Дежурный связался с блоком турбин. Там ответили утвердительно, сославшись на несчастный случай.

Пит на мгновение стиснул зубы. Не от злости — от того, как легко слова превращают человека в строку отчёта.

— Я закончил.

Снаружи воздух казался ещё более холодным. Небо над станцией чуть светлело на востоке. Вода шумела громче, тяжело, как сырое дыхание реки.

Пит вышел через боковую дверь. Замок щёлкнул за спиной. На площадке — никого.

— Лин?

— Верхний пост занят телом инженера. В диспетчерской обсуждают протокол. Внешний охранник курит у ворот.

— Принял. Китнисс?

Ответ прозвучал с задержкой:

— Площадка чистая. Дорога пустая.

Пит двинулся к лесу.

— Как он? — спросила Китнисс после паузы. — Инженер.

— Быстро. Не успел испугаться.

— Это ты так утешаешь себя или меня?

Он не ответил. В кармане у мёртвого человека лежал детский рисунок. Жёлтое солнце. Зелёная трава. «ПАПА».

Ховеркрафт лежал в тени, сливаясь с камнем. Из приоткрытой рампы тянуло сухим тёплым воздухом.

Пит поднялся первым.

Внутри все молчали. Лин убрала со своего экрана служебные линии станции. Рейк сидел, вцепившись в ремни, — бледный, но собранный. Нова смотрела в стену с тем отсутствующим выражением, которое появляется у людей, когда они стараются ни о чём не думать. Гейл смотрел на Пита, не спрашивая.

Китнисс уже была внутри. Лук лежал у её ног.

— Лин, — сказал Пит. — Есть что-то ещё?

— Отчёт уходит по защищённой линии. В графе «причина» — «ошибка персонала». Режим работы станции восстановлен. Резервный контур помечен как «требует проверки». Повода для тревоги нет.

Пит кивнул.

— Тогда домой.

Гейл включил двигатели. Ховеркрафт мягко оторвался от склона.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Джоанна громко выдохнула.

— Ну что ж. Поздравляю, кексик. Ты только что убил человека, и мы даже не успели устать.

В её голосе не было обвинения. Только сухой юмор, за которым пряталось понимание.

— Привыкайте, — сказал Пит тихо. — Это будет повторяться.

Китнисс сжала пальцами тетиву.

— Главное, чтобы повторялось именно так. Сначала ты возвращаешься живой и невредимый. Потом мы делаем вид, что всё в порядке.

Рейк нервно сглотнул. Нова закрыла глаза. Гейл смотрел вперёд, в тёмное небо. Лин убрала папку в защищённый отсек.

Ховеркрафт шёл в сторону Тринадцатого, растворяясь в ночи.

Пит смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни станции. Где-то там, на холодной лестнице, лежало тело человека, который просто делал свою работу. Как и он сам.

Разница была только в том, что один из них ещё дышал.

Глава 18

В медблок Пита всегда вели одни и те же двери. Узкий коридор, белый свет, не знающий ни утра, ни вечера, и запах: смесь стерильности и металла, от которой на языке появлялся привкус железа.

Сегодня он шёл сюда не после драки. Не с ожогом и не с дырой в боку. Тело было целым. Даже дыхание — обычным.

И всё равно, когда у лица блеснула табличка «осмотр», внутри коротко кольнуло — по старой памяти.

— Заходи, — отозвались из кабинета.

Доктор Вернер был сухим, жилистым мужчиной с вечно усталым взглядом — из тех, кто успевает видеть и переломы, и то, что за ними прячут. Он оторвался от планшета и кивнул на кушетку.

— Мэлларк. Призрак вернулся.

Пит пожал плечами.

— По расписанию.

— Ложись.

Холод пластика пробежал по спине. Прикосновения были быстрыми, отточенными: давление, пульс, зрачки.

— Падений не было? Провалов в памяти?

— Нет.

— Головокружение?

Пит подумал. Вспомнил гул воды на ГЭС, тело инженера на бетоне.

— Только от звука воды. Но это, кажется, не по вашей специальности.

Вернер хмыкнул.

— Это как раз по нашей. Просто мы делаем вид, что всё в рамках нормы.

За дверью послышались шаги. Три шага — пауза. Два. Ещё пауза. Кто-то не просто проходил мимо.

Пит заметил тень под дверью. Знакомая. Тень человека, привыкшего быть рядом и одновременно — чуть в стороне.

— У тебя там поклонники, — заметил Вернер, не поднимая глаз. — Одна. Но упорная.

— Это из отряда.

— Тогда, может, и живым останешься. Раз уж есть кому напомнить, что ты — не просто набор рефлексов.

Он снял датчики, жестом велел сесть.

— По телу — норма. По голове — отдельная история, но с ней Аврелия разберётся.

Пит кивнул и направился к двери.

Китнисс стояла у стены, спиной к бетону. Лук — за спиной. Колчан снят и прислонён рядом. Пальцы завязывали и развязывали лямку — сами по себе, в отрыве от сознания.

Увидев его, она оттолкнулась от стены.

— Я сказала, что Хэймитч просил передать сообщение. Врач сделал вид, что поверил.

Уголок губ дрогнул.

— Тогда считай, ты передала мне отсутствие сообщения, — ответил Пит. — Функция выполнена.

Они пошли к лифту. Шаги отдавались в бетон с разной частотой: его — ровно, её — мягче, но в том же ритме.

— Столовая? — спросила Китнисс.

— Столовая.

Столовая Тринадцатого напоминала большую шумную лёгочную систему. Люди приходили сюда потоками, сменами. Выдыхали усталость, вдыхали что-то горячее из металлических тарелок и уходили обратно в коридоры.

Запахи стояли плотные: разогретая крупа, кисловатый суп, чуть кофе и чуть пота.

Стол отряда «Феникс» уже был занят. Узнать его было легко — не по табличке, а по тому, как вокруг старались не садиться слишком близко и одновременно косились в ту сторону.

Гейл сидел ближе к краю, ковырял вилкой что-то, пытавшееся притвориться мясом. Лин — напротив, с планшетом рядом с тарелкой: пальцы иногда тянулись к экрану, но она с усилием отодвигала их и бралась за ложку. Рейк уже успел заляпать рукав подливкой и теперь ожесточённо тёр пятно салфеткой. Нова сидела рядом с ним, молча разламывая хлеб на ровные куски — с той сосредоточенностью, которая выдаёт человека, привыкшего занимать руки, чтобы не думать.

Джоанна сидела так, будто стол принадлежал ей по праву: развалившись, откинувшись, закинув ногу на ногу. Вилка служила ей скорее указкой, чем прибором.

Увидев Пита и Китнисс, она ухмыльнулась и сдвинула поднос.

— О, наши звёзды. Штатный призрак и его личная пересмешница-наводчик.

Китнисс поставила поднос и села рядом с Питом. Лук не сняла — лишь ослабила ремень.

— Я думала, у призраков не бывает ничего «штатного», — сказала она. — Тем более пересмешницы.

Гейл тихо фыркнул в тарелку. Лин улыбнулась — быстро, почти незаметно. Рейк, не успев среагировать, выдал нервный смешок.

— Слушайте, слушайте, — протянула Джоанна. — Наша пересмешница научилась отвечать. Скоро выгонит меня с должности заводилы.

— У тебя не должность, — заметил Пит, разламывая хлеб. — У тебя дурная привычка.

— Привычка — это как чистить зубы. А у меня просветительская миссия.

Разговор пошёл волнами. Обсуждали еду — как всегда, ругали её. Обсуждали полёт: Гейл сообщил, что «машина ведёт себя лучше, если к ней относиться как к живой», на что Джоанна бросила: «тогда перестань на неё орать».

Лин рассказала, что в логах станции уже появился сухой отчёт о «падении инженера» — и что служба безопасности больше переживает из-за срыва планового осмотра, чем из-за самой смерти.

Пит слушал. Ему было достаточно.

Он видел, как взгляды людей за соседними столами задерживаются на луке Китнисс. Но настороженность уже не резала — скорее оценивали, как оценивают инструмент. Или символ.

Рейк вспомнил, как чуть не наступил на ветку у станции и как Нова остановила его одним взглядом. Голос дрожал, но уже не от паники — от возбуждения. Он понял, что может быть частью этого и не умереть в процессе.

— Так, значит, — подвела итог Джоанна, ковыряя пюре, — у нас теперь тандем. Призрак, который делает вид, что его нет, и девочка, которую весь Панем знает по телевизору.

— Глаз да глаз, — пробормотал Гейл. — Чтобы один не решил раствориться в тенях, а другая — устроить прямой эфир.

Китнисс посмотрела на него спокойно.

— Если кто и устроит прямой эфир, так это Плутарх. Мы тут всего лишь материал.

Пит поймал на себе её взгляд — короткий, внимательный. Едва заметно кивнул. Они оба знали: у «материала» иногда есть зубы.

Комната для брифингов. На стене — карта Восьмого дистрикта, поверх неё — снимки с дронов: обугленные кварталы, пятна дыма, прямоугольник госпиталя, втиснутый между развалинами.

Плутарх водил стилусом так, будто дирижировал оркестром, а не чужой смертью.

— Нам нужен живой материал, — говорил он. — Не очередное обращение из подземелья, а ты среди людей, Китнисс. Кровь, пепел, раненые — и Пересмешница, которая остаётся с ними.

Китнисс сидела за столом, сцепив руки так, что костяшки побелели.

— То есть я снова должна работать на камеру?

Плутарх натянул улыбку.

— Нет-нет. На этот раз как раз не надо играть. Нам нужна ты — такая, как есть. Заходишь в госпиталь, говоришь с людьми, они…

— …умирают у неё на руках, — буркнул из угла Хэймитч.

Он сидел, закинув ногу на ногу, и водил пальцем по краю кружки.

— Название уже придумал? «Пересмешница и её больные»?

Плутарх выдохнул.

— Хэймитч…

— На этот раз тебе даже изображать ничего не придётся, девчонка, — Хэймитч повернулся к Китнисс мягче. — Просто не сбеги.

Техник в сером поднял глаза от планшета:

— По последним данным — патрульные ховеркрафты, стандартная частота. Крупных бомбардировщиков в секторе не фиксировали.

— Запасные маршруты эвакуации? — спросил Пит.

На экране вспыхнули три линии.

— Основной выход — восточный. Запасной — через складские ангары. Третий… — техник поморщился, — существует только в теории.

Пит отметил их в памяти. Он уже «видел» этот госпиталь — через дроны, схемы, чужие отчёты. И сейчас складывал в голове не монтаж кадра, а отход: куда поставить Нову, откуда проще вытаскивать раненых, как далеко успеет уйти ховеркрафт, прежде чем по нему откроют огонь.

— Этот вылет — боевой? — спросил он.

— Это прежде всего информационная операция, — осторожно начал Плутарх. — Но да, с вами пойдёт отряд. Полное сопровождение. И да — полетим на стелс-борту.

— Ты — щит, — кивок в сторону Пита, — она — символ. Никакой самодеятельности, никаких героических…

— …самоубийств в прямом эфире, — закончил Хэймитч.

Китнисс за всю беседу ни разу на него не посмотрела, но пальцы на ремне лука теребили всё чаще.

— Ладно, — сказала она глухо. — Если это поможет делу.

Внутри стелс-ховеркрафта было полутемно. Лампы горели вполнакала, приборная панель светилась зелёными и янтарными точками.

Через иллюминаторы тянулись полосы черноты — выжженные кварталы вперемешку с серыми прямоугольниками уцелевших зданий. Изредка среди руин вспыхивали тусклые оранжевые точки — генераторы, костры, чьи-то попытки разогнать тьму.

Пит стоял у задней рампы, держась за поручень. В правом ухе шелестел голос Лин:

— Каналы миротворцев чистые. Обычный фон. Никаких команд на вылет.

«Ничего особенного» в этом мире ещё никогда не означало «ничего опасного».

На лавке вдоль борта сидела Китнисс. Лук рядом, футляр приоткрыт. Камера уже была наведена на неё: оператор ловил ракурс «героиня смотрит на разрушенный город».

Она выдержала полминуты, потом отвела взгляд на пол. Пит видел, как напряглись её плечи. Она ненавидела это — быть материалом. Но научилась терпеть.

Джоанна сидела напротив, жевала что-то запрещённое и наблюдала за оператором с ленивым цинизмом.

— Может, ты ещё попросишь её плакать по команде? Слёзы отлично работают на рейтинги.

Оператор сглотнул, но промолчал.

Гейл по связи отстучал:

— Тридцать секунд до зоны высадки. Ветер слабый, дым на север.

Пит коротко пробежался по плану:

— Нова, Рейк — внешнее кольцо. Периметр держите, небо не отпускайте. Лин — внутрь, найди точку с обзором. Джоанна — рядом с Китнисс. Ближний круг. Если что-то пойдёт не так — сначала вытаскиваем её.

— О, — протянула Джоанна. — Так вы всё-таки цените искусство.

Китнисс подняла на Пита взгляд. Коротко кивнула. Пальцы легли на рукоять лука. Ховеркрафт коснулся земли. Рампа опустилась.

Навстречу ударил воздух — густой, тёплый, тяжёлый. Запах лекарств, пота, дыма. Свет был серым: небо затягивал дым, солнце превратилось в мутное пятно.

Перед ними — бывший склад, наскоро переделанный под госпиталь. По обе стороны входа — толпа: раненые на носилках, женщины с перевязанными руками, дети со свёртками на груди. Кто-то держал обрывок старого плаката с её лицом — ещё капитолийского, парадного.

— Сойка… — донёсся шёпот.

Пит первым спустился по рампе, пробежал взглядом по крышам, переулкам, небу.

— Нова, Рейк — по местам. Лин — за мной. Джоанна, Китнисс — средний коридор.

Ряды коек тянулись вдоль бывшего цеха. Металлические конструкции, освобождённые от станков, теперь держали на себе чужие тела. Между койками — узкие проходы, и там запах крови забивал даже запах лекарств.

Китнисс шла медленно. Камера держалась на расстоянии вытянутой руки.

Пит шёл чуть позади, считая выходы. Дверь справа — в складскую зону. Проём в конце зала. Маленькая техническая дверь слева.

Если начнётся — три секунды до ближайшего укрытия. Пять — до выхода. Слишком много.

Женщина с перевязанной головой подняла глаза.

— Мы видели тебя.

Китнисс кивнула. Слова приходилось вытаскивать по одному.

— Мы… стараемся. Они… — взгляд на потолок с треснувшими балками, — так всегда не смогут.

Рядом на койке лежал мальчик лет десяти. Рука забинтована до локтя, ожог. Он смотрел на Китнисс так, как дети смотрят на что-то невозможное — с недоверием и надеждой одновременно.

— Ты правда она? — спросил он. — Та, что с огнём?

Китнисс присела рядом. Камера подползла ближе.

— Правда, — сказала она тихо. — А ты — тот, кто выжил. Это важнее.

Мальчик не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось — будто внутри зажёгся маленький огонь.

— Можно ещё раз… — осторожно вмешался оператор, когда женщина разрыдалась у Китнисс на груди. — Фразу про «они так всегда не смогут». Я не уверен, что взял звук.

Пит шагнул вперёд, закрыв линию.

— Нет. У вас уже есть достаточно.

Оператор встретился с ним взглядом и отступил. В этом взгляде не было угрозы, но и места для торга не было тоже.

И тут в ухе треснуло:

— Пит, — голос Лин, приглушённый. — Странный трафик. Короткие пакеты на частотах миротворцев. Без позывных.

— Где?

— Точно не скажу. Похоже на подготовительные коды. Типовые для воздушных операций.

Где-то снаружи протянулся глухой вой сирены — неполный, прерывающийся.

Сирена прокатилась по залу. Люди подняли головы: кто-то вскинулся, кто-то вжался в матрас, кто-то замер.

Пит почувствовал, как всё внутри выстраивается в одну прямую.

— Лин, подтверждение.

— Код «семь-два». В их таблицах это заход на удар по площади. Не патруль.

Не патруль. Бомбардировка.

— «Феникс», — сказал он на общий канал. — План «Отход один». Нова, Рейк — готовьте внешнее кольцо. Лин — гони тех, кто может ходить, к восточному выходу. Джоанна…

— Я знаю. Держать её за шкирку.

— Пит… — начала Китнисс.

Над потолком прошёл первый гул. Низкий, тяжёлый — будто кто-то катил по небу огромный камень.

Первые взрывы легли не по госпиталю — дальше, для пристрелки. Стены дрогнули, осыпалась штукатурка, из соседнего ряда сорвался крик.

Китнисс повернулась на крик.

— Они целятся сюда.

Пит положил ладонь ей на плечо. Она дёрнулась.

— Я не оставлю их.

— Ты не прикроешь их собой. Но если погибнешь здесь — они умрут зря.

Джоанна шагнула ближе, взяла Китнисс за второе плечо. Голос жёсткий, без насмешки:

— У нас над головой ховеркрафты с бомбами. Я люблю драму, но не в формате «символ размазали по стене».

Ещё один гул — ближе. В воздухе запахло озоном.

В наушнике зашипел Плутарх:

— Выведите её на открытую площадку с видом на небо, если будет возможность… Нам нужно…

Пит выключил связь.

— Наверх. Сейчас.

Лестница на крышу была узкой, металлической. Сирена, взрывы, крики снизу — всё сливалось в один звенящий фон.

Дверь на крышу поддалась с третьего рывка. В лицо ударил ветер — дымный, пахнущий горящей резиной.

Небо было низким и грязным. На его фоне чёрными силуэтами ходили ховеркрафты Капитолия — металлические насекомые с пузатыми брюхами подвесок.

Ближайший уже заходил на снижение. Линия была очевидна: на госпиталь.

Первый взрыв лёг по дальнему краю здания. Вспышка, глухой удар, столб дыма.

Китнисс прижалась к парапету. Лук оказался у неё в руках так, будто всегда там и был.

Пит видел, как меняется её лицо. Страх уходил, уступая место чему-то другому — холодному, сосредоточенному.

Следующий ховеркрафт шёл ниже, сбоку. Траектория — идеальная для сброса.

Она натянула тетиву. Стрела — тяжёлая, с бронебойным наконечником и зарядом в хвостовике. Специальная, из арсенала Тринадцатого.

Ветер бил в лицо, дым лез в глаза. Она выждала долю секунды, поймала движение машины.

Выстрел.

Стрела ушла вверх. Пит уловил траекторию по короткому блеску. Попала — в сочленение между корпусом и двигательной гондолой.

Ховеркрафт дёрнулся. Вспыхнула подвеска, посыпались искры. Машина завалилась набок и скрылась в дыму, оставляя чёрный шлейф.

Китнисс не успела выдохнуть — второй силуэт уже резал небо.

— Ещё, — коротко сказала она себе.

Второй выстрел — почти без прицеливания: по звуку, по интуиции. Стрела вошла под брюхо. Взрыв вышел не ярким, но достаточным: ховеркрафт сбился с курса и ушёл, не добравшись до госпиталя.

Камера ловила всё.

Китнисс позволила себе выдохнуть. Рука, сжимавшая лук, дрогнула. Она подняла голову — сквозь дым, прямо туда, где за горизонтом сидел Капитолий.

— Твари, — сказала она. — Если мы сгорим — вы сгорите вместе с нами.

Не лозунг. Проклятие. Сырое и настоящее, со слезами на глазах.

Оператор выдохнул:

— Есть…

Пит смотрел на неё и чувствовал не гордость — понимание. Этот момент уже не принадлежит им. Его порежут, обрамят музыкой, пустят по каналам. Но в основе останется то, что прозвучало сейчас.

Воздух стал тяжелее. Огонь усилился: теперь били не только по госпиталю, но и по улицам вокруг.

— Вниз, — сказал Пит. — Сейчас.

Они рванули к люку. Где-то сверху прошёл ещё один залп.

В общий канал посыпались голоса:

— …южное крыло почти сложилось…

— …периметр держится, но недолго…

Пит отсёк лишнее:

— «Феникс», переходим к «Отходу два». Нова, Рейк — собирайте тех, кто может двигаться. Лин — помехи по максимуму. Мне нужно, чтобы их наведение на пару минут ослепло.

— Принято, — ответила Лин. В голосе — знакомая сухая жёсткость.

Китнисс шла рядом. Лук на плече — руки нужны были для другого: оттащить, поддержать, прижать к стене того, кто в панике рванул не туда.

— Шевелитесь! — рявкнула Джоанна в главном зале. — Кто не может бежать — орите. Кто может — тащите тех, кто не может!

У бокового выхода Пит увидел Нову и Рейка. Нова тащила на плече раненого, второй рукой прикрывая голову от штукатурки. Лицо — спокойное, собранное. Она уже бывала в местах, где всё горит.

Рейк нёс носилки и одновременно смотрел в небо. Руки тряслись, но он не останавливался.

— Ремень, — коротко бросил ему Пит, указывая на болтающийся карабин.

Рейк подтянул. Кивнул. Не споря, не оправдываясь. Просто сделал.

Растёт, — отметил Пит.

Ховеркрафт Гейла уже ждал, двигатели выли, поднимая пыль и пепел.

Лин стояла с планшетом, пальцы бежали по экрану. Над ними что-то вспыхнуло — невидимая сетка перекосилась.

— Помехи пошли. Пара минут плохого наведения.

— Этого хватит. Уходим. Гейл — поднимай.

Рампа поползла вверх. Снаружи остались дым, госпиталь, люди.

Ховеркрафт оторвался от земли.

Никто не кричал «ура». Сначала просто тяжело дышали. Потом кто-то всхлипнул. Потом кто-то рассмеялся — нервно, на выдохе.

Гейл вёл машину молча, вцепившись в штурвал. Пит видел его лицо в отражении приборной панели — напряжённое, бледное. Он тоже знал людей там, внизу. Восьмой был соседом Двенадцатого.

Монтажная в Тринадцатом. Слишком много экранов, слишком мало воздуха. Здесь войну пережёвывали в короткие ролики.

На одном из экранов крутили то, что сняли в госпитале. Без звука.

Пит стоял у стены и смотрел, как сегодняшняя кровь превращается в «материал».

Кадры сменяли друг друга: Китнисс входит; руки тянутся к ней; она поправляет одеяло мальчику; затем — первый взрыв; крыша; ховеркрафт в небе; стрела; машина, уходящая в дым; и наконец — крупный план её лица на фоне огня.

— Вот она, — сказал рядом Хэймитч. — Та самая сказка, которую будут пересказывать по подвалам.

— Сказка?

— Легенда. Ты же понимаешь, как это будет выглядеть на их экранах. Там нет запаха гари. Нет тел под завалами. Есть девочка с луком и очень красивое проклятие.

Китнисс вошла тихо. Остановилась в паре шагов от экрана и уставилась на себя — на ту, на крыше, в дыму.

Когда кадр дошёл до её фразы, она вздрогнула и отвернулась.

— Это не я. Там, на видео.

Пит подошёл ближе. Встал рядом — не напротив.

— Там то, что им надо увидеть. А остальное знаем мы.

Она подняла на него глаза. В них не было ни благодарности, ни протеста — только тяжёлое понимание.

Мы оба знаем, как это работает. Ты отдаёшь кусок себя — и они делают из него оружие. А потом ты смотришь на это оружие и не узнаёшь собственное лицо.

Где-то сбоку Лин наклонилась к Нове:

— Видела, как на это реагируют по эфиру? Дистрикты кипят. Каналы не успевают глушить.

Ролик докрутили до конца, картинка погасла. Монтажник запустил снова — уже с черновой музыкой, тяжёлой, давящей.

Пит смотрел на экран, но видел другое: мальчика с обожжённой рукой, который спросил «ты правда она?». Женщину, которая плакала у Китнисс на груди. Тела, которые не успели вынести.

Ролик покажут по всему Панему. Люди будут смотреть и верить. Восставать. Умирать.

А они вернутся в столовую, сядут за свой стол, и Джоанна скажет что-нибудь едкое, а Рейк нервно засмеётся, и всё будет как обычно.

До следующего вылета.

Глава 19

Коридор к инженерным мастерским пах иначе, чем жилые уровни: железом, раскалённым пластиком и лёгким озоном. За тяжёлой дверью слышался тонкий нервный гул — не машинный шум, а что-то живое, настороженное.

Китнисс шла рядом, на шаг позади. Лук за её спиной казался частью тела — рукоять торчала из-за плеча, лямка поскрипывала в такт шагам.

— Ты уверен, что ему есть что добавить? — спросила она, кивнув на дверь. — Стрелы и так работают.

— Работают, — согласился Пит. — В госпитале они были очень кстати.

Он остановился у панели. На мгновение задержал ладонь — не от сомнения, по привычке: всё, что открывается, должно открываться в нужный момент.

— Если мы хотим, чтобы ты оставалась наверху и не лезла туда, где я работаю, — он подобрал слово так, чтобы оно не звучало слишком гладко, — при этом оставаясь весомой огневой поддержкой на крайний случай – нам нужны другие инструменты. Тихие. Точные.

И такие, чтобы ты могла защитить себя, когда меня не будет рядом.

— Звучит вдохновляюще, — сухо бросила Китнисс.

Мастерская встретила их островками света: над каждым столом своя лампа, свой маленький день посреди общего полумрака. Повсюду лежали провода, куски брони, разобранные механизмы. На одном столе в ряд были выложены три сломанных прицела — аккуратно, как экспонаты.

Бити сидел в глубине, поджав ногу. Провода тянулись от его кресла к терминалам. Очки сползли на кончик носа, пальцы двигались по воздуху быстрее, чем казалось возможным.

Пит видел его лишь пару раз после Квартальной бойни — мельком, издалека. В коридорах о нём говорили шёпотом, как о человеке, которого лучше не тревожить без причины.

Теперь причина была.

Бити поднял голову ещё до того, как Пит успел заговорить.

— А, — сказал он. —Заходите. Только не наступите на провода — они у меня с характером.

Пит просчитал шаг и перешагнул через пучок кабелей. Китнисс прошла следом, лишь раз задев коленом ящик с инструментами. Металл звякнул и затих.

— Что-то не так с вашими стрелами? — Бити снял очки. — Или, наоборот, слишком так?

Китнисс фыркнула — коротко, без веселья.

— С луком всё в порядке. А вот то, что вы мне дали перед госпиталем... — она чуть наклонилась ближе. — Это сработало. Одна стрела — и ховеркрафт ушёл в сторону. Ещё одна — и второй тоже получилось подбить.

Она запнулась. Ей явно не нравилось признавать, что зависит от чьих-то рук, кроме своих.

— Я не хочу больше летать на задания с ощущением, что у меня в запасе только обычные стрелы и злость.

— То, что вы сделали, дало нам несколько секунд — добавил Пит. — Иногда секунды — это всё, что у нас есть. Мы хотим расширить наши возможности. Но по возможности без фокусов — тихо и предсказуемо.

— То есть вы пришли сказать «спасибо» и попросить ещё? — Бити криво усмехнулся.

— Да, Бити, все так и есть, — ответила Китнисс.

— Ладно. — Бити вздохнул, и в этом вздохе было больше заботы, чем он признал бы вслух. — Говорите, что именно нужно.

Пит выложил на стол простое:

— Стрелы, которые умеют больше, чем просто пробивать чье-то тело. Нам нужно управлять шумом, светом и высотой. И так, чтобы это не превращалось в цирк.

Китнисс скрестила руки, опёрлась о край свободного стола.

— И чтобы они летели как надо. Если стрела ложится в руку чужой по ощущению, я промахнусь. А если промахнусь — кто-то из наших может пострадать.

Бити кивнул серьёзно.

— Важная деталь. Мы и вправду этого не хотим.

Он порылся в ящике и выложил три голых древка без оперения. Хвостовики отличались на ощупь: одно гладкое, второе — с редкими насечками, третье — с кольцевым выступом, который цеплялся за палец.

— По минимуму, — сказал он. — Шум. Вспышка. Трос. Остальное — когда поймёте, что вам это действительно нужно, по факту необходимости.

Пит кивнул. Так и надо.

— Шумовая. — Бити постучал по древку с насечками. — Не взрыв. При ударе — резкий металлический звук, как будто что-то сломалось. Короткий скрежет. На записи камер это будет выглядеть как поломка.

Китнисс взяла древко, прикинула в руке.

— Центр тяжести?

— Смещён вперёд. Сделаю одинаково для всех. Единственное отличие – насечки, они будут разными, чтобы можно было быстро определять где какая.

— Вспышка, — сказал Пит, указав на древко с кольцом.

Бити поморщился.

— Это риск и для союзников тоже. Она слепит всех. Поэтому свет идёт вперёд, веером. Позади — тень. Но конструкция не спасет от случайности, если вдруг оплошаешь. — Он посмотрел на Китнисс поверх очков. — Тебе придётся помнить, куда смотришь сама.

Она встретила его взгляд спокойно.

— Думаю, я справлюсь.

Последнее древко Пит не трогал. Оно лежало как решение, которое не хочется озвучивать раньше времени.

— Трос, — сказал он. — Соединять уровни – и вниз, и вверх. Подтянуться. Перебросить груз. Вытащить человека. И чтобы Китнисс могла сменить позицию без лестницы.

— Я, конечно, не циркачка, — фыркнула она. И тут же, без улыбки: — Но идея мне нравится.

Бити кивнул.

— Трос тонкий, но при этом выдерживающий вес человека. Оплётку сделаем, чтобы не резало ладони. И перчатки. — Он помолчал. — С боекомплектом будет плохо. Это не вам фабрика. Ошибетесь — и останетесь с обычными стрелами.

— Этого достаточно, — сказал Пит.

— Мне нужно несколько часов на первые образцы. Потом — на закрытый полигон, потренируетесь. Вы двое — и никто больше. Чем меньше людей увидят, как вы этим пользуетесь, тем лучше.

Полигон был не тем фанерным городком, где Пит гонял добровольцев из «Молота». Здесь было меньше декораций и больше пространства ввысь.

С одной стороны — металлические конструкции: платформы, лестницы, узкие мостки под потолком. С другой — короткий коридорный лабиринт: углы, слепые карманы, обманные двери. Свет скупой, нарочито тусклый.

Воздух пах пылью, резиной и старой гарью.

— Наверх, — сказал Пит.

Китнисс ушла к лестнице. Лук за спиной стукнул в такт шагам — сухо, ритмично.

Пит остался внизу, у входа в лабиринт. На столике лежали три стрелы — уже с оперением. Он взял первую и ощутил шероховатость насечек.

— По насечкам – шумовая, — отозвалась Китнисс сверху. — Чувствую до выстрела, нужно немного практики, чтобы запомнить.

В её голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Она уже приняла это — не как подарок, а как инструмент.

— Начнём с простого, — сказал Пит. — Я иду по маршруту. Ты закрываешь мои слепые зоны.

— И как ты объяснишь мне свои слепые зоны? Таблицей?

— Логикой. Если я поворачиваю направо — справа мой фронт. Слева и сзади — твоя зона.

Он шагнул в коридор. Фанера под ногами отзывалась мягко, с лёгким скрипом. Стены были по-настоящему замызганы — подтёки, следы от старых попаданий.

— Представь, что здесь двое, — продолжил Пит. — Один передо мной, другой — за углом. Твои стрелы должны лететь туда, куда я не смотрю.

Он остановился у поворота.

— И считай, что у меня нет дальнего оружия. Только нож. Всё, что дальше трёх шагов, — твоё.

Сверху скрипнул металл: Китнисс сместила вес.

— Если ты идёшь так медленно, у меня будет слишком много времени на раздумья. Это плохо.

— Ускоримся.

Первый выстрел прозвучал неожиданно, хотя он ждал.

Мягкий свист — и в дальнем конце коридора звякнул металл. Шумовая стрела ударилась о подвешенную пластину. Звук вышел резким, раздражающим — как сорванная крышка, бьющаяся о трубу.

Пит почувствовал, как тело перестраивается автоматически. Кто-то обернулся бы на звук. Шагнул бы туда. В этот момент нож делает своё дело.

— Это был твой левый угол, — сказала Китнисс. — Если бы там стояли, они бы ушли на звук.

— Да.

Он ускорился. Движение стало ближе к тому, что он умел: короткие перебежки, остановки на полшага, собранный корпус. На повороте он чуть изменил угол головы — нащупал брешь в обзоре.

— Сейчас.

Ослепляющая стрела вспыхнула — не в глаза, ниже, по линии пола. Свет ударил веером, и коридор на мгновение стал белым до боли.

Пит моргнул — один раз. Этого хватило, чтобы представить, как чужие глаза превращаются в молочную пустоту.

Сверху Китнисс выдохнула резко.

— Я всё равно чувствую дискомфорт. Даже если она бьёт вперёд. Это... неприятно.

— Неприятно — хорошо. Значит, она не обманывает.

Значит, ты будешь помнить, что это оружие, а не базарные фокусы.

Последней отработали стрелу с тросом.

Наконечник вонзился в край платформы. Трос со свистом вышел из корпуса, натянулся. Пит дёрнул — проверяя прочность. Оплётка была шершавой, но кожу не резала.

— Я не циркачка, — повторила Китнисс, когда он предложил ей перебраться на соседнюю платформу.

— Мне нужен способ вытащить тебя оттуда, где тебе нельзя оставаться. И не каждый раз ногами.

Она фыркнула — почти улыбнулась.

— Ладно. Только если упаду — скажешь Бити, что виноват его трос, а не я.

— Договорились.

Она перебралась быстро — быстрее, чем он ожидал. На миг её силуэт завис под потолком в тусклом свете: руки на тросе, тело вывернуто, но под контролем.

Опасно. И почему-то правильно.

Когда она спрыгнула на платформу, пальцы у неё были красные, на коже — тонкие тёмные следы от оплётки.

Она посмотрела вниз, на Пита.

— Значит, я теперь не просто символ.

Это был не вопрос ради вопроса. Скорее — проверка, что же он думает на этот счет.

Пит поднял одну из стрел, провёл пальцем по насечкам.

— Ты и раньше не была «просто символом». Но теперь у нас есть способ, чтобы твоя решимость работала вместе с планом, а не вопреки ему.

Китнисс заметила, как осторожно он подобрал слова при ответе. Она всегда замечала такое.

— Ты поэтому всё это затеял? Чтобы я была полезной?

Пит поднял на неё глаза.

— В первую очередь чтобы ты оставалась жива. А полезность... пусть будет сопутствующим плюсом.

Она молчала — дольше, чем нужно для ответа. Потом кивнула, едва заметно, как кивают тем, кто сказал правду, от которой легче не стало.

— Я не собиралась стоять и смотреть. Даже до этого спец боекомплекта.

— Знаю, — ответил Пит. — Поэтому мне и нужно было сделать так, чтобы ты не бросалась за мной туда, откуда не выберешься.

Где-то сбоку лампа коротко моргнула, и полигон на мгновение погрузился в темноту.

Китнисс подняла лук и повесила за плечо. Значок пересмешницы на груди холодил кожу.

— Значит, буду теперь тебя прикрывать, — сказала она. — Я думаю, ты сможешь это учесть.

Они пошли к выходу. Он — уже прокладывая новые маршруты в голове, с учётом её высоты и её углов.

Она — прислушиваясь к тому, как изменилось ощущение лука за спиной. Не только оружие теперь. Часть крепнущей связи, способ быть ближе к нему даже там, куда он предпочитает идти один.

Глава 20

Ночью арсенал жил по своим законам. Днём он был складом — всё на виду, всё пересчитано. Ночью превращался в мастерскую: вместо шестерёнок — металл и порох, вместо маятника — редкий глухой лязг затвора.

Камеры висели в углах, но свет был приглушен вполовину, и красные точки объективов казались слепыми. Главное всё равно не в железе. Главное — в том, кто его держит.

Пит сидел за длинным столом, где лампа падала сбоку, оставляя половину столешницы в тени. Перед ним — разобранные пистолеты, ножи, горсть патронов, два магазина ровными рядами, тряпка, пропитанная оружейным маслом. Запах въедался в пальцы, в рукава — потом его можно было узнать в общем воздухе Тринадцатого, как отдельную ноту.

Он двигался спокойно и скупо. Шомпол проходил по стволу; палец проверял упор; взгляд отмечал каждую царапину — как факт, не как беду. Завтра рано. Завтра опять будет время, которое не прощает ошибок. Здесь, ночью, можно было сделать всё правильно.

Ритуал. Единственный, который остался от прошлой жизни — той, где руки знали, что делать, без какого-либо мыслительного процесса.

— Люблю смотреть, как ты это делаешь, кексик, — сказала Джоанна.

Она полулежала на соседнем столе, закинув ногу на ногу. Перед ней тоже лежало оружие: укороченный карабин, два крючковатых ножа и чёрная рукоять топорика с выбитой отметиной.

— Так аккуратно, так нежно. Если бы ты с людьми обращался хотя бы вполовину также бережно, все бы давно были счастливы, живы и по домам.

Пит не поднял глаз.

— С людьми сложнее. Они ломаются в неожиданных местах.

— Да ну. А я-то думала, ты как раз мастер именно по этой части.

Она взяла нож и лениво повела по лезвию тряпкой. Движения резкие, короткие, но точные — ни один палец не задел кромку.

— Кстати, — уронила она после паузы, — у нас теперь два вида сверхоружия. Ты — и её лук.

Она сделала вид, что взвешивает мысль на ладони.

— Даже не знаю, что страшнее. Ты хотя бы иногда улыбаешься. Лук — никогда.

Пит едва заметно усмехнулся.

— Лук без человека не стреляет.

— Люди тоже не всегда стреляют. Зато лук не задаёт вопросов и не смотрит так, будто ты только что утопил его котёнка.

***

Из соседней комнаты донёсся смех. Сначала один — прерывистый, с хрипотцой, потом другой, выше. Следом — голос, почти возмущённый:

— Я не храплю. Это двигатель у вас дребезжит.

— Двигатель не кричит «мама» во сне, — уверенно возразил Рейк. — Это точно не он.

— Это не «мама», я просто… — и смех накрыл их снова.

Пит различил Лин: её смех был тише, но живее — она выдавала его порциями, экономно. Они спорили о том, кто громче всех храпит в ховеркрафте, и сам факт такого спора — ночью, под бетонным потолком — казался роскошью.

Они живые, — подумал он. Не функции. Не строчки в списке. Живые люди, которые завтра пойдут за мной в темноту.

— Слышишь? — кивнула Джоанна. — Это твоя стая. Выясняют, кто сильнее мешает тебе спать на вылетах.

Она прищурилась.

— И кто, кстати?

— Я всё равно не сплю.

— Ой, прости, забыла. Наше любимое оружие в отдыхе не нуждается.

Она откинулась назад и посмотрела на него снизу вверх.

— Знаешь, кексик, если тебя когда-нибудь выключат, мы, наверное, даже не сразу заметим, что до этого ты был живой.

Пит на секунду задержал палец на затворе. Не потому что попало по больному — к её уколам он привык. Потому что в этой фразе была слишком точная нота.

— Заметите, — спокойно сказал он. — Некому будет делать всё тихо и аккуратно.

— Ого. Это почти личное. — Она наклонилась вперёд. — А по поводу сверхоружия… ты же понимаешь: если выбирать, я за тебя. Лук хорош, но разговаривать не умеет.

— Зато стреляет далеко.

— Я тоже, если хорошенько раззадорить, — сказала она так, будто это шутка, а не обещание.

Дверь шевельнулась почти неслышно.

Пит заметил тень под порогом раньше, чем повернулась ручка. Движение было аккуратным: человек, который не любит привлекать внимание.

Китнисс появилась в проёме с футляром для лука на плече. Волосы собраны в небрежный хвост; кончик выбился и цеплялся за воротник. В руках — коробка с отметками Бити.

— Хоть бы дверью хлопнула, — беззлобно бросила Джоанна. — А то подумают, что сюда заходят приличные люди.

— Ты просто начни выходить через другую дверь, — спокойно ответила Китнисс. — Тогда и подумают.

Она вошла, поймала взгляд Пита и на секунду задержалась на нём — проверяя: всё ли на месте. Он коротко кивнул. За последние дни это стало их немым ритуалом.

— Бити просил принести использованные наконечники, — сказала она, ставя коробку на стол. — Те, что он дал перед госпиталем, и те, что после. Хочет посмотреть, что с ними стало.

Джоанна приподняла бровь.

— Так вы пришли к нему не потому, что захотелось поиграть в оружейный кружок?

Китнисс не отвела взгляд.

— Мы пришли, потому что его стрелы пригодились. Очень. И если мы всё равно летаем туда, где над нами висят бомбы, мне бы хотелось иметь в запасе не только злость и обычный стальной наконечник.

Пит продолжал держать пистолет, но движения на миг замедлились — не из-за слов, из-за того, как она их выговорила. Без героики. Как сухую необходимость.

— Он дал тебе лишние секунды жизни, — коротко сказал Пит. — Тогда, на крыше. Эти секунды мы и покупаем.

— «Покупаем секунды», — Джоанна усмехнулась мягче обычного. — Сколько стоит секунда? Пачка крупы? Новый бинт?

Китнисс открыла коробку. Внутри лежали наконечники: один с насечками, другой потемневший, третий со следами перегрева; тросовой — с содранной кромкой. Она перекладывала их осторожно.

— Две шумовые. Одна ослепляющая, тренировочная. И тросовая. Трос, кстати, цел. Руки после него… — она посмотрела на свои пальцы, — терпимо.

— Скажи Бити, что его трос мягче, чем выглядит, — хмыкнул Пит. — Ему понравится.

— Скажу. — И добавила, не поднимая глаз: — И что его стрелы не подводят.

Джоанна театрально прикрыла сердце ладонью.

— О, огонёк, ты сейчас почти сказала «спасибо». Ещё чуть-чуть — и я разрыдаюсь от счастья.

Китнисс закрыла коробку и машинально коснулась значка пересмешницы на груди — холодный, настоящий.

— Если кто и должен быть на плакатах, — сказала она, — так это те, кто шьёт нам жилеты и чинит связь. Или те, кто вытаскивает раненых. А не мой профиль и дикая птица.

— Птица, значит, — Джоанна медленно повернула голову. — Забавно.

— Этот символ поднимает их на бунт, но не только он. Плакаты не согреют и не накормят, и не дадут лучшей жизни, пока сам не возьмешься.

В голосе не было истерики. Было ровное, усталое знание. Джоанна хмыкнула — и на секунду стала казаться старше, чем обычно кажется тем, кто слышит ее шутки.

— Из трибун мир виден лучше, чем из клетки, огонёк. Но ты права в одном: дым одинаковый и там, и там. Просто на трибунах его показывают красиво.

Она ткнула тряпкой в плечо Пита.

— Скажи что-нибудь умное, кексик. А то я сейчас начну читать мораль.

Пит отложил пистолет и выстроил детали в ряд. Чётко. Тихо.

— Плакаты — не наша работа, — сказал он. — Наша — чтобы мы возвращались живыми.

Он посмотрел на Китнисс.

— Ты наверху, когда надо. Прикрываешь меня. Не споришь с планом.

Потом — на Джоанну.

— Ты рядом, когда надо – и когда не надо, тоже рядом. Не даёшь нам забыть, что мы ещё люди.

Из соседней комнаты донёсся протяжный, нарочито громкий храп — кто-то из троицы изображал «главную угрозу». За ним — дружный рёв «заткнись!» и тихое «это не я».

— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Джоанна. — Все на местах. Ты чистишь оружие, молодёжь выясняет, кто громче, а мы с огоньком тебя делим.

— Я ни с кем его не делю, — спокойно сказала Китнисс. — Я делю с ним вылеты. Остальное — пусть делает, как хочет.

Фраза прозвучала просто — и от этого более весомо.

Джоанна вгляделась пристальнее.

— Ого. Это уже заявка.

Потом усмехнулась и отступила, словно отметила границу.

— Ладно. На сегодня хватит. Не хочу, чтобы наш кексик окончательно зачерствел.

— Почему ты говоришь о нём, как о выпечке? — не удержалась Китнисс.

— Всё лучше, чем как о святыне, — бросила через плечо Джоанна и у двери добавила: — Не засиживайтесь.

Дверь закрылась, оставив запах апельсина и оружейного масла.

Голоса в соседней комнате потекли дальше: спор о храпе перетёк в обсуждение того, кто дольше выдержит в ховеркрафте и не заноет. Они смеялись тихо, с оглядкой — будто сама база могла сделать замечание за лишнюю человечность.

Китнисс складывала наконечники обратно. Пальцы двигались уверенно, но медленнее обычного. Закрыв крышку, она постояла секунду, не убирая рук.

— Она правда думает, что… — начала Китнисс негромко, не глядя на Пита. — Что тебя нужно делить?

Пит посмотрел на её профиль — линия скулы, чуть сжатые губы.

— Думаю, она просто переводит всё в шутку. Иначе будет слишком больно.

— Ей?

Пит чуть выдохнул.

— Всем. Включая тебя.

Он вытер руки чистой тряпкой.

— У нас нет времени, чтобы делить друг друга. Его едва хватает, чтобы делить задачи.

Китнисс подняла взгляд. В нём не было обиды — скорее проверка: «ты опять прячешься за рациональным?»

— Тогда не распадайся, — сказала она тихо. — Мы привыкли, что ты один. Но теперь ты не один.

Она коснулась пальцами рукава его куртки — еле-еле, как проверяют ткань на прочность, — и тут же убрала руку.

— Я отнесу это Бити. Пусть порадуется: его работа пережила ещё один день.

— Пусть сделает ещё, — сказал Пит.

Китнисс кивнула, забрала коробку и лук, и вышла. Её шаги отсчитывали расстояние по коридору, пока не растворились в общем шуме базы.

Каюта встретила его знакомым полумраком: узкая койка, металлический шкаф, стол, который упорно не становился «письменным».

На столе лежали три предмета.

Чёрный коммуникатор — ближе к краю, напоминание: даже сон теперь по расписанию. Рядом — значок пересмешницы, снятый и положенный лицом вверх. Свет цеплялся за золотые контуры, превращая птицу то в огонь, то в кусок металла.

А между ними — мелочь, которую он не оставлял сам. Апельсиновая корка, свёрнутая в тугую спираль. Она лежала небрежно, но не случайно — ровно посередине, как знак препинания.

Пит на секунду задержал взгляд.

Джоанна, конечно.

В Тринадцатом двери закрывались, но никогда по-настоящему не запирались. Всегда оставалась возможность просочиться — для воздуха, для приказов, для чужих рук. Для шуток, которые проще оставить на столе, чем сказать вслух.

Он взял корку, повертел между пальцами. Запах ударил резко, кисло-сладкий — живой. На одном краю остался след зуба — слишком аккуратный, чтобы быть случайным.

Её способ сказать: «Я была здесь. Я думала о тебе. Не благодари.»

Пит положил корку обратно — чуть ближе к краю, но всё равно между коммуникатором и значком. Пусть лежит.

Он сел на край койки, упёрся локтями в колени и на миг позволил себе просто посидеть.

Тишина здесь была не пустой. В ней держались гул вентиляции, отдалённый смех, запах оружейного масла на пальцах и память о том, как щёлкает тетива — где-то наверху, в руках, которые учились быть не только символом.

Коммуникатор молчал. Птица на значке блестела холодно. Апельсиновая корка лежала между ними — напоминание: кто-то рядом всё ещё смеётся и ест апельсины.

Глава 21

Медпункт пах не кровью — антисептиком. Резким, сухим, выедающим запахом, который забивает всё остальное и превращает боль во что-то вроде технической неполадки. Если долго стоять у входа, можно почти забыть, что под белыми простынями — люди, а не списанные детали.

Пит остановился у порога, давая глазам привыкнуть к свету. Очередная операция закончилась не по плану – взяв на себя важную функцию отвлечения внимания, они собрали слишком много миротворцев на себе, пока Пит проворачивал диверсию. После серых коридоров и темноты улиц белизна казалась лишней — будто кто-то нарочно выкрутил яркость, чтобы проще было замечать пятна.

Койки стояли в два ряда. На ближней, у двери, лежал паренёк из тех, кого Лин сначала называет по номерам, пока не выучит имена. Бинт на лбу, волосы торчат в разные стороны, дыхание ровное, с хрипотцой. Дальше — знакомые лица.

Лин сидела на краю своей койки: ворот больничной рубахи застёгнут кое-как, левая рука перевязана, в локтевом сгибе — синяк от недавней капельницы. Планшет она всё равно держала в правой; большой палец время от времени нервно скользил по чёрному экрану — привычка движения.

— Тебе нужен отдых, — заметил Пит, подходя ближе.

— Я отдыхаю, — отозвалась Лин. — Планшет больше для моральной поддержки.

Голос хрипел: то ли от усталости, то ли от того, что она несколько часов подряд шептала в микрофон, не повышая тона.

— Пуля? — Пит кивнул на бинт.

— Осколок. — Лин пожала плечами. — Зашили. Сказали, через три дня снова смогу нажимать кнопки.

— Через два, — поправил он, глянув на шов. — Если не будешь героически таскать планшет по палате.

Она коротко усмехнулась и сунула планшет под подушку — не жест послушания, а уступка.

Следующий — Рейк. Он лежал, уставившись в потолок, и считал трещины в штукатурке. На груди — грелка, от неё поднимался едва заметный пар; под тонкой рубахой угадывались туго перемотанные бинты.

— Дышать можешь? — спросил Пит.

Рейк повернул голову так, будто только сейчас заметил его.

— Могу, — ответил он и демонстративно вдохнул. — Но рёбра считают, что это плохая идея.

— Имеют право, — сказал Пит. — Сколько их пострадало?

— По мнению врача или по моим ощущениям? — попытался пошутить тот. — Врач сказал — два. Я думаю — все.

— Я за врача, — Пит наклонился, проверяя, как лежит бинт. — Ещё один такой заход в лоб — и я выкину тебя из отряда не за ранения, а за отсутствие инстинкта самосохранения.

Рейк покраснел — на этот раз не от боли.

— Я хотел прикрыть Джоанну, — выдохнул он. — Она же…

— Она умеет прикрывать себя сама, — спокойно перебил Пит. — Твоя задача — оставаться живым, чтобы выполнять то, что я говорю. Остальное — бонус.

На следующей койке сидела Нова. Ноги поджаты, будто кровать могла исчезнуть в любой момент, и ей надо быть к этому готовой. На виске — тонкая полоска пластыря, на шее — свежий синяк от ключицы вверх. В руках она вертела пластиковый стакан с водой, не делая ни глотка.

— Тебя здесь быть не должно, — сказал Пит.

Нова чуть вскинула подбородок.

— Я не ранена, — ровно ответила она. — Они сказали «остаться на наблюдение».

— Они так говорят всем, кто дошёл сюда своим ходом, — заметил он. — Голова не кружится?

— Нет.

— Руки не дрожат?

Нова посмотрела на стакан. Пальцы были неподвижны.

— Нет.

— Тогда через час тебя здесь действительно не должно быть, — сказал Пит. — Но пока посиди. Привыкай к мысли, что ты все еще жива.

Она кивнула, не добавив ни слова. Это её «ничего» почти всегда означало «поняла».

В дальнем углу, за ширмой, кто-то стонал — тяжело, захлёбываясь. Кого-то привезли из другого сектора. Мир, который напрямую не касался «Феникса», но всё равно был частью той же войны.

Пит обошёл палату кругом — не спеша, но без остановок. Короткий вопрос, взгляд, иногда сухая шутка, нужная больше ему самому: так проще держать внутренний счёт. На кого можно опереться завтра. Кого придётся временно заменить. Кто не вернётся.

В конце ряда, у стены, он остановился.

На этой койке он сперва увидел не человека, а одеяло — слишком аккуратно расправленное, с ровно загнутым краем. Это не работа медиков: они двигаются быстрее. Это чьи-то внимательные руки.

Китнисс сидела на стуле, слегка наклонившись вперёд. Лук был прислонён к стене; футляр полуоткрыт, из-под края выглядывал тёмный древесный изгиб. На койке лежал парень, которого Пит видел в городе секунду — из соседней группы, тех, кто прикрывал отход. Теперь половину лица закрывала марлевая маска, грудь поднималась рывками.

Китнисс поправляла край одеяла, будто могла этим изменить ритм дыхания.

— Он вытащил нас, — тихо сказала она, не замечая, что Пит подошёл. Это было не признание и не отчёт — скорее шёпот в пустоту, для себя и для лежащего. — Когда они зашли справа, ты сам видел. Если бы он тогда не успел…

Она замолчала, подыскивая слова.

— Отвлек их на себя и подставился, — продолжила после паузы и криво усмехнулась. — Так что не смей теперь валяться долго. Нечестно.

Парень шевельнулся, но глаз не открыл. Неважно, услышал он или нет. Важно было, что она это сказала.

Пит стоял молча, не вмешиваясь. Она заметила его, обернулась, почувствовав взгляд. Подняла голову — без суеты. Просто посмотрела, будто проверяя: одобряет он её присутствие здесь или нет.

— Он был рядом с Джоанной, — сказала она вместо приветствия. — Когда на них заходили с трёх сторон. Я не успела бы снять всех. Он успел вытащить её из-под огня.

Китнисс опустила глаза на раненого.

— Знаешь, как это… неприятно — сидеть наверху и считать, кого ты не успеешь спасти?

Пит посмотрел на парня. Потом — на неё.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и тренируемся, чтобы смотреть на картину боя целиком.

— А я все равно вижу людей, — упрямо сказала она.

— Да, — согласился Пит. — Но, если думать только о людях — перестанешь считать дальше первого. Каждый человек ценен, но мы на войне.

Она кивнула. Видно было: ответ её не устраивает. Но спорить не стала. Вернулась к тому, что могла сделать здесь и сейчас: пригладила одеяло, поправила маску, чуть подтянула подушку.

— Долго он здесь будет? — спросила она.

— Если повезёт — неделя, — сказал Пит. — Если не очень, то две. Кости восстанавливаются медленнее, чем хотелось бы.

— Буду навещать, — сказала Китнисс просто.

Пит не ответил. Только отметил про себя: у него появляется новый фактор в планировании — люди, к чьим койкам будет приходить Китнисс. Они не должны превращаться в список потерь.

Дверь медпункта открылась без стука — как будто тут не режим тишины, а проходной двор. Внутрь ворвался чужой запах: не антисептика — чего-то сладкого, приторного.

— У кого день рождения, а? — раздался громкий шёпот, больше похожий на сценический выкрик.

Джоанна влетела, как тёплый сквозняк. На ходу доедала что-то в обёртке — конфету из тех, что умудряются тайком таскать с верхних уровней. Бумажку смяла и сунула в карман больничного халата, который сидел на ней так, будто она надела его для маскарада.

— Соблюдаем режим, — строго объявила она, оглядываясь по сторонам. — Режим нарушается только по особым случаям. Например, когда наш кексик снова вернулся целым.

Пара бойцов на дальних койках не сдержалась, хмыкнула. Рейк попытался приподняться и тут же поморщился — бинты напомнили о себе.

— Тише, — бросила ему Лин, но уголки губ у неё тоже дрогнули.

— Ты знаешь, — продолжила Джоанна, подходя к Питу, — я уже начинаю привыкать. Сначала думаю: «ну всё, в этот раз точно где-нибудь останется его красивый труп». Потом слышу шаги в коридоре — и каждый раз одно и то же разочарование. Живой. Целый. Даже без новых шрамов.

Она прищурилась, разглядывая его лицо.

— Хотя… дай проверю.

Не дожидаясь разрешения, Джоанна осторожно взяла его за подбородок и повернула голову в сторону, будто оценивала витрину. Пальцы были прохладными, пахли яблоком и металлом.

— Нет, — заключила она. — Ни одного драматичного пореза. Даже синяк не завёлся. Как нам тут, спрашивается, играть в трагедию, если главный герой не желает сотрудничать?

— Я не подхожу на главную роль, — сухо отозвался Пит. — Я — технический персонал.

— Вот именно. Технический персонал войны, — согласилась Джоанна. — Нажал кнопку — и где-то в Шестом перестали ездить грузовики. Романтика.

Она отпустила его, но осталась достаточно близко, чтобы видеть, как на щеке у него дёрнулась едва заметная мышца — единственный признак того, что слова попали.

— Ты перекрыла им кислород в городе, — сказал он.

— Я спасла наш отряд от окружения, — парировала Джоанна. — И вообще удивляюсь, как ты жил до меня. Наверное, скучно.

— Скучно не было, — ответил он. — Но беднее на комментарии.

— Слышали? — Джоанна повернулась к палате, приподнимая бровь. — Это был комплимент. В устах нашего кексика — почти признание в любви. Запишите кто-нибудь, а то он потом скажет, что этого не было.

— Кто тут кексик, ещё предстоит решить, — тихо заметила с койки Лин.

— Ты — моя совесть, — отмахнулась Джоанна. — А он — наш штатный призрак.

Она снова посмотрела на Пита — уже без показной лёгкости.

— Ладно. Шуточки шуточками, а я каждый раз, когда ты уходишь в своё «никуда», дышу через раз. И это чертовски раздражает. Так что договоримся: если уж тебе взбредёт не вернуться, хотя бы пошли мне знак. Я приду и лично вытащу тебя за шкирку оттуда, куда ты собрался.

— Туда, откуда я соберусь не возвращаться, тебя не пустят, — сказал Пит. — Слишком шумная.

— Значит, ты там заскучаешь, — усмехнулась она. — И сам прибежишь обратно. Что, собственно, и происходит.

Она бросила на тумбочку рядом с его коленом половину конфеты — уже без обёртки.

— Ты всё равно не признаешься, что хочешь сладкого, — сказала Джоанна. — Так что я буду делать вид, что верю в твою железную мужественность, а ты — что это тебе на самом не нужно. Договорились?

Пит посмотрел на конфету, потом — на её лицо, где усталость пряталась за ухмылкой, как за щитом.

— Договорились, — коротко сказал он.

Джоанна, довольная, пошла вдоль коек — как между рядами зрительного зала, раздавая реплики, подшучивая над бинтами и предписаниями. И только когда думала, что на неё не смотрят, бросала на Пита один быстрый, проверочный взгляд.

Китнисс всё это время молчала. Смотрела то на раненого, то на их перепалку, будто пыталась совместить внутри два мира: войну, которую делают приказами и шутками, и ту, что лежит под белым одеялом с трубками.

Когда Джоанна прошла мимо, Китнисс на секунду прищурилась.

— Обычай у вас такой? — спросила она, не без колкости. — На каждой операции — конфета главному призраку?

— Нет, — оскалилась Джоанна. — На каждой операции — проверка, что он ещё может есть. Если перестанет — будем бить тревогу.

Она наклонилась ближе и добавила тише:

— И не смотри так мрачно. Нужно добавлять ему красок в жизнь, ему и так тяжело.

Китнисс фыркнула, но взгляд на миг стал мягче.

В коридоре было прохладнее, чем в палате. Тот же серый бетон, та же строгая геометрия линий, тот же приглушённый гул вентиляции — фон Тринадцатого, который перестаёшь замечать, пока не вернёшься снаружи.

После горящего асфальта и криков в узком дворе этот коридор казался почти домашним.

Пит вышел, придерживая Лин за локоть — больше затем, чтобы она не вздумала сорваться обратно за планшетом. Оставив её у поворота, где начиналась «тихая зона», он собрался идти дальше — к себе, к отчёту, к сухим строкам, в которых всё сегодняшнее уложится в три абзаца.

— Пит.

Он остановился.

Китнисс стояла у стены, полутенью. Лук — за спиной; ремень диагональю перетягивал плечо. Волосы собраны в простой хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам от усталости.

— Ты поймала меня между отчётом и койкой, — сказал он. — Обычно в это время я опаснее всего.

— Ты всегда опаснее всего, — ответила она. — В этом и проблема.

Она шагнула вперёд, но не до конца вошла в свет. Лицо было серьёзным — не закрытым.

— Там, — она кивнула в сторону, где остался город, — когда всё началось…

Китнисс поискала слова и стянула ладонью ремень лука, будто проверяя, на месте ли он.

— Я поймала себя на том, что дышу только тогда, когда ты говоришь в канал связи. Между твоими фразами у меня… — она криво усмехнулась, — паузы с задержкой дыхания.

Пит молчал, не помогая ей закончить. Пусть сама дойдёт до того, что хочет сказать.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — продолжила она. — Я привыкла рассчитывать только на себя. На руки, на лук. А тут — сижу на крыше, смотрю вниз и жду… не сигнала даже, не выстрела. Жду твой голос. И только тогда понимаю, что ещё жива.

Она подняла взгляд.

— Мне это не нравится. Но поделать с этим ничего не могу.

Пит посмотрел на её браслет связи — тонкий, поцарапанный, с зелёным огоньком индикатора. Потом — на свой. Такой же. Одна частота, один короткий язык.

— Это не глупость, — сказал он. — Просто это твой ориентир по задаче.

Китнисс подошла ближе — теперь между ними было меньше метра.

— А твой способ? — спросила она. — Ты на что ориентируешься?

— На саму задачу, — ответил он автоматически. Потом, почти незаметно смягчив голос, добавил: — И на тех, кто со мной в канале.

Он редко позволял себе расширять формулу. Сейчас — позволил.

— Я держу канал открытым, — сказал он и показал браслет. — Пока ты в деле — ты меня услышишь. Даже если я буду в трёх кварталах под землёй или на другой крыше.

Китнисс посмотрела на его руку, на тонкую старую нитку шрама на запястье. Потом снова поймала взгляд.

— Это ты сейчас… что сказал? Приказ? Гарантию? Или… что-то ещё?

— Инструкцию, — ответил он. — Только для тебя.

Она улыбнулась — устало и чуть криво, как человек, который нашёл точку опоры, но ещё не успел поверить в неё по-настоящему.

— Этого достаточно, — сказала она.

Мимо прошёл санитар с пустой каталкой. Колёса на секунду заполнили коридор чужим шумом — и снова стихли.

Пит едва заметно сменил опору с одной ноги на другую. В этом движении было и приглашение, и отказ: он не отступал, но и не приближал её дальше, чем позволяла новая, хрупкая договорённость.

Китнисс подошла ещё на полшага — так, что если бы протянула руку, коснулась бы его рукава. Но не протянула. Хватало того, что пустоты между ними стало меньше.

— Тогда я тоже буду держать канал открытым, — тихо сказала она и кивнула на свой браслет. — И если ты вдруг решишь отключиться — я буду считать это не сигналом, а поломкой. Которую надо исправить.

— Ты и Бити найдёте общий язык, — заметил Пит. — У него такой же подход к технике.

— Техника проще людей, — ответила она.

— Не всегда, — сказал он. — Но да. Иногда.

Они постояли ещё несколько секунд, слушая гул вентиляции, стук труб, чужие шаги и двери — другие люди возвращались, уходили, жили своей войной.

Потом Китнисс первой отступила.

— Иди писать свои сухие отчёты, — сказала она. — Если ты не опишешь это тремя абзацами, оно, считай, вообще не случилось.

— А ты? — спросил он.

— А я… — она посмотрела в сторону медпункта. — Пойду ещё раз поправлю одеяло.

Китнисс усмехнулась. Пит коротко кивнул.

Она прошла мимо — близко, так что их плечи почти коснулись. Шаги стихли за дверью медпункта.

Пит ещё раз глянул на браслет — ровный свет индикатора. Потом — на чёрный коммуникатор в кармане. Там ждала следующая цель, следующий узел, следующая операция.

Между ними — такие коридоры, белые койки и признания, замаскированные под технические инструкции.

То, что остаётся по ту сторону, тоже требовало учёта.

Он повернулся и пошёл к командному сектору. Канал был открыт.

Глава 22

Их называли «особой» группой, но на деле всё всегда сводилось к одному: «Феникс» снова летел туда, где бетон гремит под взрывами, а воздух густеет от пыли и крика.

Пит стоял за креслом Гейла, держась за металлический край — так он лучше чувствовал вибрацию корпуса. Под подошвами шла лёгкая дрожь, ровная и уверенная: ховеркрафт держал предельно допустимую высоту, краем скользя по узкому коридору между чужими радарами.

Внизу, в распахнутом проёме люка, лежал город — не жилой, а промышленный. Сетка улиц, разрезанная полосами бетона; чёрные прямоугольники складов; блеск крыш и белёсые шрамы траншей. Дальше, на пригорке, упираясь в скалу, — цель: база, чьи контуры Пит уже знал по схемам. Бункер, ангар, площадка ПВО, башни наблюдения. Всё на своих местах, как на аккуратном чертеже.

— Северо-восточный сектор, — произнёс он тихо. — Третья площадка у ангара, ближе к скале. Там мёртвая зона у основной линии огня.

Гейл кивнул, не оборачиваясь. Руки лежали на рычагах легко, без лишнего напряжения, но по костяшкам было видно: усилие всё-таки есть — кожа побелела.

Снаружи, по левому борту, что-то вспыхнуло — далеко, за границей их коридора. Чужой залп. Чужая волна. Боевые части повстанцев уже который день не могли пробиться через укрепления миротворцев.

— Нас уже ждут, — пробормотал Гейл. — Игрушек мало, но людей много.

— Игрушки мы им ломали на прошлых заданиях, — отозвался Пит. — Остались только руки, которые их держат.

За его спиной сидели остальные. Джоанна — пристёгнутая ремнём, но полулёжа, будто впереди был не штурм, а киносеанс; нож крутился в её пальцах, блеск металла то появлялся, то исчезал. Лин в шлеме связи, с зафиксированным микрофоном, проверяла каналы: короткие шёпоты, коды, отчёты. Нова молча натягивала перчатки, проверяя каждую застёжку так, будто от этого зависело, останется ли она с пальцами.

Рейк — как всегда чуть слишком прямой — сидел ближе к выходу: иначе ему было трудно. Рядом, опираясь плечом о стену, — Китнисс. Лук в футляре у ног, ремень через грудь. Шлем пока лежал на коленях; пальцы иногда касались обода, словно прислушивались к форме.

Пит взглянул на всех по очереди — коротко, без задержек. Состояние отряда он сейчас считывал по мелочам: дрожит ли колено у Рейка, как часто Лин поправляет гарнитуру, насколько ровно дышит Нова. Сегодня всё было в допустимых пределах. Более того — в привычных.

— Две минуты, — бросил Гейл. — И мы резко станем очень популярными.

Сквозь гул двигателей пробился другой звук — низкий, глухой, как удар по воздуху. Работала артиллерия повстанцев. Где-то впереди уже шёл основной штурм. «Феникс» примыкал к нему, но шёл своей линией.

— Рабочая легенда, — напомнил Пит. — Мы — просто ещё одна штурмовая группа, которая полезла не туда. Все будут так думать, пока не станет поздно.

— А на самом деле мы полезли туда, — поправила Джоанна и показала ножом вперёд, туда, где на горизонте темнел зубчатый профиль базы. — Куда нормальные люди голову не суют.

— Нормальные у нас не задерживаются, — заметил Пит.

— Слава богу, — заключила она.

Он коротко коснулся её плеча ладонью — простой жест поддержки — и прошёл дальше.

Китнисс почувствовала его ещё до того, как он остановился рядом. Это стало привычным: когда он приближался, воздух будто собирался плотнее.

— Ты знаешь свою точку, — сказал он.

— Так точно, на возвышенности, — кивнула она. — Правый сектор улиц и площадка перед ангаром.

— Твоё поле — подходы к ангару и верхние выходы из бункера, — уточнил Пит. — Не геройствуй. Тебя не должны увидеть.

Китнисс прищурилась.

— Это ты мне говоришь: «не геройствуй»? Ты?

Уголок его рта чуть дёрнулся.

— Если тебя увидят, — ровно пояснил он, — у них появится слишком понятная цель. Меня пока ищут вслепую.

Она фыркнула, но спорить не стала. Взяла шлем, защёлкнула замки. Лук подняла так, будто он был частью её тела.

— Канал на мне, — сообщила Лин. — Все линии чистые.

— Пока, — тихо добавила Джоанна.

Ховеркрафт пошёл на снижение. Внутри стало тяжелее дышать — не от высоты, от ожидания того самого хлопка, когда одна из зениток всё-таки достанет их, несмотря на просчитанный коридор.

Он не прозвучал.

— Сейчас, — бросил Гейл.

Свет у люка сменился на зелёный.

Пит первым подошёл к краю. Ветер ударил в лицо влажным, пыльным воздухом. Внизу, совсем близко, мелькнули серые плиты, обломки бетона, вспышки автоматного огня.

— Вперёд, — сказал он.

Высадка проявилась кусками разорванной плёнки: отдельные кадры, которые потом можно сложить в последовательность, но в момент — только рывки и вспышки.

Тяжёлые ботинки — на бетон. Воздух — горячий, пахнущий гарью и цементной крошкой. Крик слева, перекрытый очередью. Джоанна, которая при приземлении успевает пнуть ящик так, чтобы тот поехал и закрыл их от ближайшей линии огня. Рейк — мгновенно за ним, вниз. Нова бросает взгляд вверх — на косую, полуразрушенную башню, по которой уже карабкается тёмная фигурка с луком за плечами.

Китнисс исчезает в переплёте бетона и металла легко, будто возвращается в лесную крону — только вместо листвы здесь арматура и выступы.

— Маршрут — по плану, — коротко бросил Пит. — Лин, отмечай огневые точки. Джоанна — со мной до прохода. Остальные — к ангару. Там будете шуметь.

— Наконец-то, — протянула Джоанна. — А то я уже переживала, что вся наша роль в этой группе — тихо сидеть по углам.

Они двинулись вдоль стены, прижимаясь к ней, как тень. Основной штурм шёл левее: взрывы, крики, бегущие фигуры, вспышки трассеров. Здесь было тише — если вообще можно говорить о тишине.

У входа в технический коридор их встретила короткая очередь. Пули царапнули край стены, обсыпали их бетонной крошкой. Пит считал направление, высоту, ритм. Один выстрел — и миротворец рухнул, не успев понять, почему его очередь оборвалась на середине.

— Дальше — я сам, — сказал Пит. — Ты — к ангару.

— А как же моё святое право посмотреть на твой фирменный маршрут по внутренностям базы? — возмутилась Джоанна, но без нажима.

— Сверху будет полезнее, — отрезал он. — И, если «Феникс» зажмут, ты должна быть там.

Она посмотрела на него долго, внимательно. Ни обиды, ни игры — только понимание: он уже просчитал и это.

— Ладно, кексик, — сказала Джоанна. — Иди в свои шахты. Я прослежу, чтобы никто не перепутал выход со входом.

Она оттолкнулась от стены и ушла, пригибаясь, к группе, которая уже занимала позиции ближе к ангару. Там им предстояло сыграть свою громкую роль отвлечения внимания.

Пит нырнул в проём технического входа.

Внутри всё изменилось.

Грохот остался снаружи; здесь он стал давлением — глухим, дальним, как гром под крышкой. Вместо криков и очередей — шум турбин, дыхание вентиляции, запах горячего железа и пережжённой изоляции.

Коридор тянулся узкой горловиной. Горели две лампы из четырёх, остальные либо мигали, либо давно сдались. Такой свет не помогает видеть — он помогает прятаться.

Пит шёл без спешки. Спешка — это звук. Звук — это риск.

Он слышал людей прежде, чем они появлялись перед глазами: шорох ткани на локте, щёлк пластика на карабине, короткий вдох в горле. Слышал привычку переносить вес на левую ногу — и потому знал, где человек окажется через секунду.

Первая комнатушка с экранами была низкой, как нора. Оператор ПВО сидел спиной к двери, ссутулившись, будто хотел стать меньше под взглядом собственной аппаратуры. На мониторах — серое небо и линии курсов. На столе — кружка остывшего кофе и рация, положенная так, чтобы до неё хватило одного рефлекторного движения.

Пит оказался у него за спиной так быстро, что оператор не успел понять — услышал ли он шаг.

Ладонь легла на рацию, закрывая её, как крышку, чтобы та не щёлкнула. Вторая рука — под подбородок. Точное давление рук. Не рывок — отключение.

Тело обмякло. Пит поймал его на полпути вниз, не дав голове удариться о край стола. Усадил, как усаживают задремавшего на смене, и стянул запястья пластиковой стяжкой. Ткань — в рот, мягко, без злости: не удушить, а лишить звука.

На панели он не «ломал» систему. Он делал хуже: переводил контуры в самопроверку, глушил обратные каналы, создавал иллюзию сбоя. Сеть должна была ещё жить — чтобы Капитолий продолжал верить в собственную стабильность, пока набирается критическая масса ошибок.

Лестница наверх дышала холодом. На площадке стоял миротворец — расслабленный, уверенный, что здесь – можно сказать, в тылу – ему нечего бояться. Автомат висел на ремне, рация — на воротнике.

Пит поднялся так, будто был частью самой лестницы. И только когда оказался рядом, миротворец ощутил чужое присутствие: плечи пошли вверх, шея напряглась.

— Тихо, — сказал Пит почти дружески.

Рука дёрнулась к рации. Малейший риск обнаружения не оставил ему выбора.

Короткое движение кистью — точка у основания черепа. Миротворец сел на ступень, как будто внезапно устал. Пальцы разжались. Глаза остались открытыми — пустыми.

Пит уложил его так, чтобы снизу не было видно, и пошёл дальше.

Коридор наверху жил рывками света. Лампы то включались, то тухли, будто сами не могли решить, смотреть им или нет. В такой темноте люди становятся шумом. А он — тишиной.

Офицер связи шёл быстро, с папкой под мышкой. У таких всегда есть кнопка — в кармане, под столешницей, в привычке. Они не дерутся. Они нажимают на кнопки, вызывая подкрепление, сигнализируя об атаке.

Пит дал ему сделать два шага мимо — чтобы тот не увидел лицо. Потом подставил ногу в точку, где подошва неизбежно ловит край кабельного канала, проложенного небрежно по полу коридора, и в ту же секунду «поддержал» локтём грудь. Офицер споткнулся, падая прямо в чужие руки.

— Что за… — выдохнул он.

Рука пошла к внутреннему карману. Пит перехватил кисть — не ломая, а выключая. Сустав щёлкнул тихо, как защёлка. Он закрыл офицеру рот ладонью и вторым движением нажал там, где воздух перестаёт быть союзником и становится роскошью для живых.

Офицер осел, дрожа всем телом, но не крича. Пит удержал его, чтобы не было удара о стену — чтобы не было звука.

— Прости, — сказал он очень тихо. Не ему — себе.

Стяжка. Посадить в угол так, будто человек просто пережидает тревогу.

В обслуживающем коридоре он почти столкнулся с патрулём из трёх. Они шли цепочкой: первый — разговорчивый, второй — ленивый, третий — самый опасный, потому что рука у него уже тянулась к рации по привычке.

Первого Пит выключил ладонью в горло — коротким точным давлением; тот сложился без звука. Второго — ударом в сустав: оружие выскользнуло и глухо ударилось о пол.

Третий успел коснуться рации.

Хлопок глушителя утонул в гуле вентиляции. Миротворец будто споткнулся о собственную мысль и опустился на колени. Пит поймал его, чтобы не было удара, и уложил в тень. На форме не расползлось ничего яркого. На полу не осталось ничего, что можно было бы показать в вечерних новостях.

Пит выключил рацию и вытер с неё следы пальцев рукавом формы — буднично, как человек, который убирает за собой крошки.

Через пару минут он был у командного поста внутренней обороны. Ему не нужно было «вычистить» всех. Нужно было, чтобы система ещё какое-то время жила — но уже ослепшей.

Он ушёл так же тихо, как вошёл. Внутри было пусто — но не от усталости. Пальцы крепче сжали рукоять, беря в узду чувство вины.

А «Феникс» в это время играл свою роль.

Ангар когда-то был аккуратной коробкой. Теперь он напоминал пасть зверя, куда засунули горящую железку. Ворота наполовину распахнуты, потолочные трубы вентиляции дымят, по полу катятся гильзы.

Ховеркрафт «Феникса» стоял у дальнего края, под нависающей балкой. Корпус уже получил несколько отметин; одна панель была подпалена. Вокруг — укрытия: перевёрнутые ящики, упавший погрузчик, кусок обшивки, который Джоанна подтащила так, будто это была мебель.

— Лин, справа! — крикнул Рейк, высунувшись на секунду из-за ящика, и тут же рухнул обратно: по краю укрытия прошла широкая очередь.

— Я знаю, — процедила Лин, не отрываясь от устройства. Она не стреляла — она отмечала цели, координаты, сектора. Её оружие было в цифрах, и сегодня оно работало на пределе.

Нова короткими очередями держала проход, через который миротворцы уже трижды пытались прорваться. Дышала она ровно, приклад сидел на плече так же крепко, как в тире. Только в тире перед ней не падали люди.

Джоанна, прижатая к обломку погрузчика, улыбалась шире обычного. Улыбка, правда, не доходила до глаз, блестящих, с легкой безуминкой во взгляде.

— У нас официально заканчиваются игрушки, — сообщила она, проверяя магазин. — У меня — три. У Новенькой — пять. У Рейка… Рейк, сколько у тебя?

— Два магазина, — бросил он.

— Один, — поправила Нова. — Второй пустой.

— Один, — признал Рейк.

— И одна идиотская надежда, что наш призрак помнит, где мы, — подвела итог Джоанна.

— Он помнит, — сказала Китнисс по связи.

Она была не в ангаре — выше, на обломке конструкции, который когда-то был краном, а теперь стал удобной и опасной площадкой. Отсюда она видела входы, крыши соседних строений, линию забора. Лук лежал рядом; натянутая тетива звенела в воздухе тонкой, почти неслышной нотой.

Под ней между ангарами шёл плотный бой. В этом хаосе Пита не было видно. Но она знала: как раз таки там, где его не видно, он и появится.

— Они будут штурмовать ангар с трёх сторон, — сказала Лин в общий канал. — Две минуты — и первая группа завершит обход.

Голос был ровным, но в щелях между словами проступала усталость.

— Экономьте патроны, — добавила она.

— Экономьте и людей тоже, — буркнула Джоанна. — Только жизнь редко прислушивается к советам.

Очередь прошила металлическую колонну — посыпались искры. Рикошет царапнул Рейка по рукаву.

— Ложись, — рявкнула Нова. Он и так лежал.

Снаружи крик усилился: миротворцы подтягивали подкрепление. У них ещё были люди. У «Феникса» — время уже заканчивалось.

И вдруг всё изменилось.

Огонь, который несколько минут не стихал ни на секунду, оборвался почти одновременно в двух секторах — будто кто-то резко выключил звук. Остались одиночные выстрелы, панические очереди — без рисунка, без порядка.

— Что это? — спросил Рейк вслух то, о чём подумали все.

Ответ пришёл через несколько секунд.

Двери ангара, до этого дрожавшие под ударами, дёрнулись — и поползли вверх. Сначала на ладонь, потом шире. Внутрь, как по сценарию дурного спектакля, свалились тела миротворцев, которые секунду назад ломились сюда. Двое — с аккуратными отверстиями от пуль в головах. Третий — с шеей, вывернутой под невозможным углом.

За ними, на пороге, появился Пит.

Оружие он держал низко, ствол опущен, но стойка говорила сама за себя: если понадобится — ему хватит доли секунды. На форме — чужая кровь тёмными пятнами. На лице — ни капли.

— Отход по плану, коридор «С-двенадцать», — произнёс он так, будто вошёл на совещание, а не в дымный ангар. — Пять минут, пока они перестраиваются.

— Ты опоздал на тридцать секунд, — вздохнула Джоанна, поднимаясь. — Ещё чуть-чуть — и мне пришлось бы вставать и спасать тебя.

— Патроны? — спросил Пит.

— Мало, — ответила Нова. — Но хватит на тех, кто очень захочет умереть.

— Тогда не тратьте на тех, кто ещё сомневается, — сказал он.

Пит быстро окинул взглядом ангар. Лин поднялась, подбирая переносной блок связи. Рейк проверял ремни на корпусе ховеркрафта, словно от этого зависело, взлетят они или нет. Гейл вылез из кабины и прижался к борту, чтобы не словить случайную пулю.

— Всё работает, — бросил он Питу. — Если нас не собьют — улетим.

— Не собьют, — сказал Пит. — Большая часть ПВО занята фантомными целями. Остальная — временно ослепла.

— Ты, когда говоришь «фантомы», — вмешалась Джоанна, — понимаешь, что это почти «Призрак» во множественном числе? Ты там что, размножился, и без нас с Огоньком?

— Пока нет, — коротко ответил Пит. — И одного призрака хватает.

Сверху в эфир ворвался голос Китнисс:

— Справа от ангара. Движение.

Пит поднял голову. Её силуэт был тонкой чёрной линией на фоне дыма и неба. Лук в руках — продолжение плеч.

— Сколько? — спросил он.

— Восемь. Может, девять. У части — тяжёлое вооружение.

— Первые трое — твои, — сказал Пит. — Остальных встретит «Феникс».

Он повернулся к отряду:

— По местам. Выходим по моему сигналу.

— Поняла, — коротко отозвалась Лин.

Первые шаги она сделала так, будто шла не по полю боя, а по знакомому коридору. Это спокойствие было таким же оружием, как автоматы.

Рейк занял позицию у левого края ворот. Нова — у правого, прикрывая сектор.

Снаружи послышались шаги — плотные, ровные. Миротворцы шли организованно, ещё не зная, что их порядок уже разорван чужими решениями.

Первая стрела слетела почти бесшумно: тонкий свист — и ведущий рухнул, хватаясь за горло. Вторая ударила в стык брони и шлема. Третья — в тяжёлый пулемёт: наконечник отработал своё, оружие вывернуло из рук, уводя ствол в сторону.

— Минус три, — спокойно сообщила в канал Китнисс.

Оставшиеся замешкались. Этой паузы хватило.

Пит вышел навстречу — ровно настолько, чтобы стать для них центром внимания, но не попасть под перекрёстный огонь. Выстрел. Ещё один. Он не тратил патроны на тех, кто уже падал. Только на тех, кто ещё мог поднять оружие.

«Феникс» дополнил картину: короткие очереди Новой и Рейка, одно точное попадание Джоанны — она целилась не в грудь, а в руку, выбивая оружие там, где можно обойтись без лишнего трупа.

Через минуту сектор был чист. Плотный строй распался на неподвижные фигуры и брошенное железо.

— Сейчас они начнут понимать, что что-то не сходится, — сказала Лин. — Время пошло.

— Тогда идём, — сказал Пит.

Он отступил в ангар, оставив наружную линию прикрытия Китнисс. Отсюда он её уже не видел, но чувствовал — по паузам в канале, по сухим «есть» после каждого выстрела.

— Все на борт, — скомандовал Гейл. — Через три минуты я ухожу без вас, даже если ты будешь героически бежать за нашей птичкой, Мелларк.

— Не уйдёшь, — сказал Пит. — Тогда тебе придётся самому объяснять Коин, что случилось.

— Вот это и есть мой главный страх, — кивнул Гейл. — Поэтому лезьте уже.

Они заходили по отработанной схеме. Лин — на складной стул рядом с блоком связи. Нова — ближе к люку. Рейк — туда, где можно и стрелять, и прикрывать. Джоанна плюхнулась на прежнее место, откинувшись к стене.

Пит вошёл последним. На пороге задержался на секунду — и успел бросить взгляд вверх, туда, где на фоне дыма мелькнул знакомый силуэт.

— Давай, — сказала Китнисс в эфир. — Я ещё пару минут постою над вашей головой. Просто чтобы им было страшнее.

— Не задерживайся, — ответил он. — Я не хочу объяснять повстанцам, почему их символ не в ховеркрафте.

— Тогда не опаздывай, — отозвалась она.

Люк пошёл вниз. Внутрь ворвался короткий залп — последняя попытка зацепить их. Пули ударили по корпусу как град: броню не пробили, но оставили вмятины.

Ховеркрафт рванул вверх. Тяжесть прижала к полу. Двигатели загудели громче. Китнисс умудрилась в прыжке запрыгнуть в «уходящий поезд», используя переброшенную стрелу с тросом как страховку.

Пит придержал ее за руку, втянул внутрь ховеркрафта и сел на свободное место. Затем прислонился затылком к холодному металлу стены и впервые за операцию позволил себе закрыть глаза — не от усталости, чтобы собрать в голове нитки и убедиться: ни одна не болтается.

Он слышал, как Лин докладывает в командный центр: «Объект частично выведен из строя. Основные системы ПВО и снабжения не функционируют. Отход по маршруту…» Слышал, как Джоанна вполголоса комментирует: «Если бы нас не было, они бы здесь ещё неделю бодались». Слышал, как Гейл выдыхает, поймав высоту.

Потом в канал врезался чужой голос — сухой, командный. То ли Торв, то ли кто-то из штаба.

— Потери во время штурма меньше прогнозируемых на сорок процентов. Отмечено участие группы «Феникс». Подробный разбор — позже.

Пит не улыбнулся. Только отметил: базу, которую считали «крепостью», удалось взять быстрее ожидаемого. И дело не в том, что повстанцы вдруг стали сильнее. Просто появился человек, который знает, где у любой крепости узел, на котором все держится — и что достаточно просто его перерезать.

А наверху, на нестабильных башнях и крышах, всегда есть лук, который прикрывает ушедшего вглубь диверсанта.

Ховеркрафт вошёл в облачный слой, отрезая их от поля боя. Внутри на секунду стало тихо. Кто-то глубоко вдохнул. Кто-то выругался вполголоса. Это был привычный выдох после операции — короткий, невозможный в самом её разгаре.

Новая норма этой войны: укрепленную базу с бункером и ПВО берут не в кровавой мясорубке, а быстро и чисто — насколько вообще может быть чистой война.

Ховеркрафт нырнул в ангар Тринадцатого на обратном пути так мягко, будто стыдился шуметь. Металл корпуса ещё помнил град по броне; внутри ещё держалась вибрация, которая не отпускает сразу — даже когда ремни уже расстёгнуты.

Они выходили молча. Слова после операции всегда звучали слишком громко, как пустая тара. Лин ушла в штаб, не перестав даже смотреть на пальцы — будто они могли предать её и перестать слушаться. Джоанна, проходя мимо Пита, бросила:

— Смотри-ка, всё ещё цел и невредим.

Пит только кивнул. Он не чувствовал триумфа — только ровное ощущение постепенного приближения к финальной цели.

Глава 23

Оборона Капитолия держалась на трёх столпах.

Первый — снабжение. Артерии железных дорог и конвоев, по которым текли боеприпасы, продовольствие, подкрепления. Пока эти артерии пульсировали — армия миротворцев оставалась сытой, вооружённой, способной восстанавливаться после любых потерь.

Второй — наблюдение. Глаза и уши Капитолия, раскинутые по всему Панему: камеры, перехватчики, аналитические центры. Они видели каждое движение повстанцев, слышали каждый шёпот в эфире, предугадывали удары прежде, чем те были нанесены.

Третий — страх. Тюрьмы, допросные, показательные казни. Люди, которых Капитолий держал в заложниках — не ради информации, а ради самого факта: мы можем взять любого, и никто его не спасёт.

Три столпа. Три цели.

И первая из них — самая прозаичная, самая незаметная, самая важная.

Снабжение.

За семьдесят два часа до операции

Каюта Хэймитча напоминала музей чужих войн.

На стенах — карты с пометками, сделанными разными почерками в разные годы. Схемы укреплений, которых больше не существовало. Фотографии мест, стёртых с лица земли так давно, что даже названия их звучали как эхо. На столе — пустая бутылка, две почти полные, и папка, перетянутая скрепками с таким остервенением, словно кто-то надеялся, что бумага не расползётся под тяжестью собственного содержимого. Высокофункциональный алкоголизм во всей красе.

Пит вошёл без стука. Так они договорились: когда тебя вызывают после полуночи, правила вежливости становятся излишними.

— Садись, — сказал Хэймитч, не поднимая головы.

Он полулежал в кресле, закинув ноги на край стола. В руке — стакан с чем-то прозрачным, что определённо не было водой. Свет единственной лампы ложился на его лицо косо, углубляя морщины, превращая глаза в тёмные провалы.

— Или стой. Как хочешь. Всё равно к концу разговора ты забудешь о комфорте.

Пит взял табурет из угла, поставил напротив. Сел, положив руки на колени — спокойно, без напряжения. Ждал.

Хэймитч наконец посмотрел на него. Взгляд был усталым, но цепким — такой взгляд умеет отличать ложь от правды ещё до того, как человек откроет рот.

— Знаешь, в чём проблема этой войны? — спросил он.

Не дожидаясь ответа, продолжил:

— Мы выигрываем бои. Каждый чёртов раз. Взрываем склад — они строят новый. Убиваем миротворцев — присылают ещё. Захватываем дистрикт — через месяц он снова их. Знаешь почему?

— Потому что они восстанавливаются быстрее, чем мы успеваем ломать.

— Точно. А еще – мы слишком много теряем в процессе.

Хэймитч кивнул, и в этом кивке было что-то похожее на уважение — не к ответу, а к тому, что ответ пришёл сразу, без раздумий.

— Причина проста: у них работает снабжение. Пока Капитолий может доставить боеприпасы, еду, людей туда, где они нужны, и сделать это вовремя — они будут держаться. Война на истощение — это война логистики. Кто дольше сохранит свои артерии в рабочем состоянии, тот и победит.

Он допил стакан одним глотком, поставил на стол. Стекло звякнуло о дерево — глухо, устало.

— Поэтому мы будем бить не по армии. Мы ударим по тому, что делает армию армией.

Хэймитч достал папку, раскрыл. Пит увидел фотографию.

Мужчина лет пятидесяти. Лысеющий, с залысинами, отступившими почти до макушки. Лицо гладкое, ухоженное — лицо человека, который никогда не знал ни голода, ни холода, ни страха. Руки на снимке были сложены на столе: холёные пальцы, аккуратные ногти, массивный перстень на мизинце. Выражение — брезгливое, снисходительное. Так смотрят на мир люди, убеждённые в собственной незаменимости.

— Бейн, — сказал Хэймитч. — Координатор северных транспортных веток. Звучит скучно, правда? Как должность чиновника, который сидит в кабинете, пьёт кофе и ставит печати на бумажках.

— Но это не так.

Пит взял папку, пролистал. Маршруты, расписания, отчёты. Цифры, даты, коды. Паутина линий, связывающих Капитолий с дистриктами.

— Через него проходит почти половина военных грузов. Северные ветки — это всё, что идёт в дистрикты с первого по шестой. Боеприпасы, техника, продовольствие для гарнизонов.

— Сорок процентов, если быть точным, — Хэймитч налил себе ещё, но пить не стал. Просто держал стакан, глядя сквозь него на свет. — И дело не в цифрах. Дело в том, что он знает, как всё работает. Не по документам — по-настоящему. Какой поезд куда идёт. Где можно срезать, где нельзя. Какой груз важнее. Кого можно заставить подождать, а кого — ни в коем случае.

Пит перевернул страницу. Ещё одна фотография: Бейн на совещании, Бейн у карты, Бейн разговаривает по коммуникатору — и на всех снимках одно и то же выражение человека, который точно знает, что без него всё рухнет.

— Почему не его начальник? — спросил Пит. — Или весь департамент?

— Начальник — политическая фигура. Красивый костюм, правильные связи, ноль реальной работы. Заменят за день, и ничего не изменится. Департамент — слишком большая цель. Мы не потянем.

Хэймитч постучал пальцем по фотографии — прямо по самодовольному лицу.

— А Бейн — это краеугольный камень. На нём держится координация. Его заместители — исполнители. Они умеют следовать инструкциям, но не умеют думать. Уберём его — и система начнёт захлёбываться.

Пит закрыл папку. Положил на стол между ними.

— Если просто убить его — найдут замену. Месяц хаоса, может, два. Потом всё вернётся на круги своя, либо найдут нового, либо его заместители приноровятся.

Хэймитч прищурился:

— Что ты предлагаешь?

— Не просто убрать.

Пит наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. Голос остался ровным, но в нём появилось что-то новое — не азарт, не жестокость. Холодная, расчётливая точность хирурга, который видит опухоль и уже знает, где резать.

— Сжечь всё, что он построил. Серверы с базами маршрутов. Архивы с расписаниями и кодами. Узел связи с диспетчерскими. Сделать так, чтобы даже когда найдут замену — ему нечем было координировать. Пусть начинают с нуля. Пусть собирают систему по крупицам, пока мы добиваем их в дистриктах.

Хэймитч долго смотрел на него. Лицо было непроницаемым, но что-то в глазах изменилось — то ли одобрение, то ли настороженность.

— Это уже не тихое устранение, — сказал он наконец. — Это будет намного сложнее.

— Война уже идёт. Нужно дать им понять, что мы можем дотянуться до них дома.

Тишина. Где-то за стеной прошуршали шаги — ночной патруль, смена караула, чья-то бессонница. Обычные звуки Тринадцатого, которые здесь, в этой каюте, казались далёкими и ненастоящими.

Хэймитч выпил. Медленно, не отводя взгляда от Пита.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. Состав группы. Тебе нужны люди, которые умеют работать тихо, быстро и, судя по плану, с огнём.

— Оставим все также, я пойду со своими. Лин возьму для серверов. Она знает их системы лучше, чем они сами. Джоанну – для архива.

— Джоанна и огонь, — Хэймитч хмыкнул. — Поэтичный выбор.

— Она справится. Нова — узел связи. Я займусь Бейном.

— Китнисс?

— Прикрытие. С высоты. Если что-то пойдёт не так — она даст нам время отойти.

— Гейл?

— На ховеркрафте — это наша возможность как войти, так и выйти. Если он не заберёт нас вовремя, никто не вернётся.

Хэймитч достал вторую папку — тоньше первой. Раскрыл. Схема здания: прямоугольник, разбитый на этажи, испещрённый пометками.

— Министерство транспорта. Административный корпус. Двенадцатый этаж — серверная. Тринадцатый — архив. Четырнадцатый — кабинеты координаторов, включая Бейна. Пятнадцатый — узел связи.

Пит склонился над схемой, мысленно прокладывая маршруты. Вход через крышу — это шестнадцатый, технический уровень. Спуск по служебной лестнице. Разделение на четырнадцатом. Одновременная работа на четырёх этажах. Потом — отход тем же путём.

— Охрана?

— Ночью — двенадцать человек на всё здание. Четверо на входе, остальные — патрули. Плюс у Бейна личная охрана: двое, иногда трое. Бывшие миротворцы, но давно не в форме.

— Камеры?

— Стандартная сеть. Лин сможет подменить сигнал, но у неё будет максимум пятнадцать минут, прежде чем система заметит подмену.

Пит водил пальцем по схеме, считая повороты, лестничные пролёты, расстояния. Цифры складывались в голове сами собой — годы тренировок превратили это в рефлекс.

— А как войти? ПВО Капитолия не пропустит ховеркрафт.

— Энергосистема, — Хэймитч усмехнулся — невесело, почти зло. — Их хвалёная энергосистема даёт сбои каждые два-три часа. Перебои длятся от трёх до семи минут. В это время часть радаров слепнет. Окно узкое, но достаточное.

— То есть мы входим в одно окно...

— И выходим в следующее. Между ними — около двух часов. Хватит времени на работу, если не затягивать.

Пит выпрямился. Посмотрел на схему целиком — как на карту сражения, которое ещё не началось, но исход которого он уже видел.

— Рискованно, — сказал он. — Если хоть одна деталь пойдёт не так...

— Поэтому я и спрашиваю.

Хэймитч откинулся на спинку кресла. Голос изменился — стал тише, серьёзнее. Без обычной насмешливой хрипотцы.

— Не как командир. Как человек, который видел слишком много. Ты готов к тому, что тебя может ждать? К этим рискам?

Долгая пауза.

Пит смотрел на схему, но видел не линии этажей. Он видел коридоры — тускло освещённые, пахнущие кофе и бумагой. Кабинет с дорогой мебелью. Человека за столом, который поднимает голову от документов и ещё не понимает, что произойдёт в следующую секунду. Охранников, которые просто выполняют свою работу. Техников в серверной. Операторов у пультов связи.

Людей.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Готов ли внутри — не знаю. Но я знаю другое: если не сделаю это я — сделает кто-то другой. Хуже. Грязнее. Или мы просто умоемся кровью.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Хэймитч помолчал. Потом потянулся к бутылке, налил два стакана. Один придвинул к Питу.

— Тогда давай думать, как сделать так, чтобы вы все вернулись живыми. Потому что мёртвые герои Капитолию не страшны. Им страшны живые — те, кто снова и снова доказывает, что их система даёт трещины.

Они склонились над схемой.

Снаружи было темно — в Тринадцатом всегда темно, здесь нет окон, нет неба, только бетон и лампы. Где-то гудели вентиляторы, шаркали шаги в коридорах, пищали экраны. Обычный фон подземного города, который никогда не спит полностью.

Но здесь, в этой каюте, время словно замедлилось.

Они говорили до рассвета — если можно назвать рассветом момент, когда таймер на стене показывает шесть утра. Прокладывали маршруты. Считали секунды. Разбирали каждый этаж, каждый поворот, каждую дверь. Обсуждали, что может пойти не так — и как это предотвратить.

Пит записывал — коротко, чётко, схематично. Хэймитч курил, хотя курить в Тринадцатом запрещено. Дым стелился под потолком синеватыми лентами, и никто не решался напомнить ему о правилах.

Когда они закончили, на столе лежала новая папка. Тоньше первой, но тяжелее. В ней был план операции. Официально — «Удар-1». Между собой — «Оборванные нити».

— Три дня на подготовку, — сказал Хэймитч, поднимаясь. Хрустнули суставы, он поморщился. — Лин настроит оборудование. Джоанна подберёт состав для ускоренного горения. Нова изучит узел связи. Ты...

— Я изучу Бейна. Распорядок. Привычки. Слабости.

— Правильно.

Хэймитч потянулся, разминая затёкшую спину. Посмотрел на Пита — долго, оценивающе.

— И ещё одно. Когда вернётесь — а вы вернётесь — не жди, что это останется незамеченным. Капитолий поймёт. Они бросят все ресурсы на поиски.

— Пусть ищут, — Пит тоже встал. — Пусть знают, что теперь им некуда спрятаться.

Хэймитч усмехнулся — криво, одним углом рта.

— Знаешь, я видел много ребят, которые шли на смерть с гордо поднятой головой. Большинство из них сейчас в земле. Постарайся не стать ещё одним идиотом в этом списке.

— Постараюсь.

Пит вышел.

Коридор встретил его тишиной и серым светом ламп. Бетонные стены, металлические двери, ровный гул вентиляции. Мир, в котором он жил уже столько времени, что почти перестал замечать его давящую монотонность.

Он прошёл несколько шагов и остановился. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

Три дня. Семьдесят два часа – уже меньше – до точки невозврата.

В руке — папка с планом. В голове — схема здания, которое он ещё не видел, но уже знал наизусть. И где-то там, в Капитолии, человек по имени Бейн ложится спать, не подозревая, что через три дня его не станет.

Пит открыл папку. Посмотрел на фотографию.

Обычное лицо. Ничего особенного. Человек, который завтра проснётся, выпьет кофе, поедет на работу, будет ставить подписи на документах и отдавать распоряжения. Который будет раздражаться на подчинённых и гордиться своей незаменимостью. Который даже не задумывается о том, что где-то далеко, под землёй, кто-то уже решил, что он должен умереть.

Ключевое звено, — подумал Пит. — Просто звено в цепи. Выбей его — и цепь рассыплется.

Он закрыл папку.

Потом оттолкнулся от стены и пошёл готовиться.

Война продолжалась. И первый удар по сердцу Капитолия был уже занесён.

Глава 24

Ховеркрафт висел в темноте — неподвижный, затаившийся, как хищник перед прыжком.

Капитолий светился впереди. Не так далеко, чтобы казаться безопасным, и не так близко, чтобы начать. Город был виден в иллюминаторе как размытое пятно огней, размазанных по черноте ночи. Башни, мосты, проспекты — всё это мерцало и переливалось, словно Капитолий хвастался своим богатством перед пустотой.

Жизнь, которая не знает, что на неё смотрят.

Гейл держал машину на безопасном расстоянии — там, где радары ещё не дотягивались, но уже приходилось считать секунды. Двигатели работали на минимуме, едва слышно шелестя. Внутри было тихо. Слишком тихо. Каждый звук казался громким: чьё-то дыхание, шорох ткани о скамью, приглушённый писк приборов на консоли Лин.

Она сидела у панели связи, не отрываясь от экрана. Пальцы скользили по сенсорам — не нервно, методично. Лин отслеживала энергосеть Капитолия в реальном времени: каждый всплеск, каждый провал, каждое дрожание напряжения. Лицо её светилось холодным голубым светом дисплея, и в этом свете казалось неживым — маской сосредоточенности.

— Алгоритм стабильный, — произнесла она негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сбои идут каждые два часа двадцать минут, плюс-минус четыре. Следующее окно — через семь минут.

Гейл сидел в кресле пилота, положив руки на рычаги управления. Он не двигался — только пальцы слегка подрагивали, как у музыканта перед выходом на сцену. Взгляд прикован к приборной панели, но видел он не её — видел маршрут, который ещё не начался, но уже существовал в его голове. Каждый поворот. Каждое снижение. Каждую секунду.

Пит стоял у борта, глядя в иллюминатор. Капитолий манил и отталкивал одновременно — слишком близко для комфорта, слишком далеко, чтобы начать. Время тянулось медленно, вязко, как смола. Каждая секунда весила больше предыдущей.

За его спиной группа справлялась с ожиданием — каждый по-своему.

Джоанна сидела на скамье вдоль борта, закинув ногу на ногу. В пальцах вертела зажигалку — щёлкала крышкой, но не зажигала. Просто щёлкала. Ритмично. Раз. Два. Три. Пауза. Снова.

— Ты меня этим убьёшь раньше, чем мы вообще начнём, — пробормотала Нова, не открывая глаз. Она сидела рядом, откинув голову на переборку, руки скрещены на груди. Выглядела спокойной, почти безразличной — но Пит видел, как напряжены её плечи под курткой.

— Тогда помирай без излишних комментариев, — ответила Джоанна, не переставая щёлкать. — Я занята.

— Чем? Нервничаешь?

— Готовлюсь.

— К чему?

— К тому, что если всё пойдёт не так, мне придётся тащить твой труп из здания.

Нова хмыкнула — коротко, без улыбки:

— Не дождёшься.

Рейк сидел в углу, проверяя снаряжение в третий раз. Пистолет, запасные магазины, нож, стяжки. Всё на месте. Всё проверено. Но руки продолжали двигаться — механически, как по заученной программе. Пит видел, как они подрагивают. Первые операции всегда такие.

Китнисс стояла у противоположного борта, лук в руках. Держала его не для выстрела — просто держала. Пальцы скользили по изгибу, по тетиве, по рукояти. Проверяла каждый миллиметр. Снова и снова. Это её способ — через прикосновение к оружию находить равновесие.

— Пять минут, — сказала Лин.

Никто не ответил. Не было нужды.

Пит отвернулся от иллюминатора, посмотрел на группу. Все здесь. Все готовы — насколько вообще можно быть готовым к тому, что им предстоит.

Он коснулся нагрудного кармана — там, где под тканью лежал значок сойки-пересмешницы. Холодный металл под пальцами. Напоминание. Не о том, за что они сражаются — это он помнил и так. О том, что у него есть причина вернуться.

— Четыре минуты, — голос Лин стал чуть выше. Едва заметно, но Пит уловил.

«Тень» продолжал висеть в темноте. Город впереди не менялся — те же огни, та же жизнь, тот же Капитолий, который не знал, что через несколько минут в его сердце проникнет что-то чужое.

— Три минуты.

Джоанна перестала щёлкать зажигалкой. Спрятала в карман. Посмотрела на Пита.

— Надеюсь, ты не забыл, как дышать, — сказала она. — Потому что сейчас самое время вспомнить. Четыре на вдох, шесть на выдох.

— Не забыл.

— Хорошо. Потому что если ты там задохнёшься от волнения, я тебя не прощу.

— Учту.

Гейл повернул голову — краем глаза взглянул на Пита:

— Готов?

— Готов.

— Врёшь.

— Да. Но это неважно.

Гейл усмехнулся — коротко, без веселья:

— Правильный ответ.

— Две минуты, — Лин подалась вперёд, впиваясь взглядом в экран. — Напряжение начинает проседать. Идёт предвестник.

Воздух в салоне сгустился. Все смотрели на неё. Она не отрывалась от панели — пальцы замерли над клавишами.

— Минута тридцать. Провал нарастает. Северный сектор падает первым. Западный следом. Восточный держится... падает.

Экран мигнул. Цифры поползли вниз.

— Минута. ПВО начинает слепнуть. Радары переключаются на резервное питание. Задержка в системе — семнадцать секунд.

Гейл положил руки на рычаги. Не давил. Просто держал. Готовый.

— Сорок секунд. Южный сектор падает. Система пытается перебросить нагрузку. Не успевает.

Лин вдохнула.

— Тридцать секунд. Центральная сеть просела на сорок процентов. ПВО работает на аварийном режиме. Окно открывается.

Пит шагнул к креслу, пристегнулся. Остальные последовали — быстро, без суеты. Ремни щёлкнули почти одновременно.

— Двадцать секунд. Окно устойчивое. Радары слепы.

Гейл не ждал команды. Он уже знал.

Двигатели взревели — не громко, но ощутимо. «Тень» рванулся вперёд, набирая скорость. Не плавно — рывком. Как хищник, сорвавшийся с места.

— Пятнадцать секунд, — голос Лин стал ровнее. — Идём в окно.

Ховеркрафт летел низко — почти касаясь крыш дальних пригородов. Тени зданий мелькали внизу: чёрные прямоугольники на фоне едва различимых огней. Гейл вёл машину так, будто она была частью его тела — каждый поворот, каждое изменение высоты были точными, почти хирургическими.

— Десять секунд, — Лин не отрывалась от экрана. — Входим в слепую зону.

Капитолий приближался. Огни становились ярче, резче. Башни вырастали из темноты, как клыки в разинутой пасти. Город жил, дышал, сиял — не подозревая, что его только что обманули.

— Пять секунд. Проходим периметр.

«Тень» скользнул над последним рядом домов, нырнул в промышленный квартал. Здесь было темнее — меньше огней, больше заброшенных зданий. Скелеты фабрик, пустые склады, мёртвые трубы. Идеальное место.

— Три секунды. ПВО начинает восстанавливаться. Северный сектор выходит на связь.

Гейл резко снизился, обогнул высокую трубу, лёг в поворот так круто, что Пита вдавило в ремни.

— Две секунды. Западный сектор на связи. Окно закрывается.

Впереди показалась крыша — плоская, серая, пустая. Заброшенное здание, давно вычеркнутое из реестров Капитолия. Никто сюда не смотрел. Никто не ждал.

— Одна секунда. Восточный сектор выходит на связь. Окно закрыто.

Гейл развернул «Тень» боком, погасил скорость одним точным движением и опустил машину на крышу. Касание было мягким — почти нежным. Шасси коснулись бетона без звука.

— Посадка, — сказал Гейл. Голос ровный, без эмоций. Словно он только что припарковал машину у магазина.

Лин откинулась на спинку кресла, выдохнула — долго, глубоко:

— Мы внутри. Радары нас не засекли. Следующий сбой — через два часа двадцать минут.

Пит отстегнул ремень, поднялся. Посмотрел в иллюминатор.

Капитолий светился вокруг них — близко, слишком близко. Они были в самом сердце врага. В месте, куда повстанцы не должны были дотянуться.

Но они дотянулись.

— Высадка, — сказал он. — Быстро и тихо.

Крыша встретила их холодом и запустением.

Бетон потрескался от времени, в углах скопился мусор — листья, бумага, обрывки какой-то ткани. Вентиляционная шахта торчала посередине, тёмная и безмолвная, как надгробие. Здание давно списали, и теперь оно просто стояло — слишком старое, чтобы быть полезным, слишком крепкое, чтобы рухнуть.

Идеальное место.

Пит спрыгнул с рампы первым, осмотрелся. Два-три здания до цели — не слишком близко, не слишком далеко, здесь узкие переулки между зданиями позволяли при должной подготовке буквально перемахнуть с одной крыши на другую. Целевое здание чуть возвышалось над крышами: высокое, административное, с редкими светящимися окнами. Одно из них — на четырнадцатом этаже — горело ярче остальных.

Бейн ещё на месте.

Остальные высадились следом: Джоанна, Лин, Нова, Рейк, Китнисс. Движения быстрые, отработанные. Никто не говорил — не было нужды. План обсудили в Тринадцатом. Сейчас только выполнять.

Гейл остался в кресле пилота. Двигатели он не глушил — держал на минимуме, готовый сорваться в любую секунду.

— «Тень» уходит на точку ожидания, — сказал он в канал. — Вызывайте, когда понадоблюсь. Или, когда всё пойдёт к чёрту. Что наступит раньше.

— Постараемся придерживаться плана.

— Знаю. Поэтому и жду.

Рампа начала подниматься. «Тень» приподнялся над крышей — бесшумно, почти призрачно — развернулся и растворился в темноте. Через несколько секунд его уже не было видно. Только тихий шелест двигателей, быстро затихающий вдали.

Тишина легла на крышу, как саван.

Пит повернулся к группе:

— Следующее окно откроется около четырёх пятидесяти. У нас полтора часа. Занимаем позиции, ждём, экономим силы. Работа начнётся за двадцать минут до сбоя.

Китнисс кивнула, поправила лук на плече:

— Моя позиция?

Пит указал на соседнее здание — чуть выше, с хорошим обзором:

— Крыша справа. Оттуда видно подходы с трёх сторон и служебный вход. Если что-то пойдёт не так — ты узнаешь первой.

Она посмотрела туда, прикидывая расстояние, высоту, углы обстрела. Потом коротко кивнула:

— Дойду.

— Знаю.

Она задержала на нём взгляд — секунду, не больше. В нём было что-то невысказанное. Не страх — Китнисс не боялась ни высоты, ни одиночества. Что-то другое. Понимание, может быть. Что сейчас они разделятся, и каждый будет какое-то время сам по себе.

— Будь осторожен, — сказала она.

— И ты.

Она развернулась и пошла к краю крыши. Движения точные, уверенные. Спрыгнула на узкий карниз, прошла по нему как по ровной дороге, перемахнула на соседнее здание. Через минуту её силуэт растворился в темноте.

Пит проводил её взглядом. Потом повернулся к Рейку:

— Внешний периметр. Вон тот угол — оттуда видно улицу. Патрули проходят каждые двадцать минут. Увидишь что-то необычное — сразу в канал. Тихо, без паники.

Рейк кивнул, сглотнул:

— Понял.

— И дыши. Медленно, ровно. Это наблюдение, не бой.

— Так точно.

Он отошёл к углу, присел у парапета. Вытащил бинокль, начал осматривать улицы внизу. Руки подрагивали — едва заметно, но Пит видел. Ничего. Научится.

Полтора часа.

Пит знал, что ожидание — это тоже работа. Самая тяжёлая, может быть. Когда дерёшься — некогда думать. Тело делает то, чему его учили, разум следует за телом. А когда ждёшь — думаешь. И мысли могут убить вернее любой пули.

Они устроились у вентиляционной шахты — металл был чуть теплее бетона, хотя и ненамного. Лин сразу достала планшет, прислонилась спиной к шахте, погрузилась в экран. Джоанна села рядом, вытянула ноги, закинула руки за голову.

— Полтора часа сидеть на крыше и считать звёзды, — пробормотала она. — Романтика.

— Звёзд не видно, — заметила Нова, устраиваясь чуть поодаль. Она села по-турецки, положила руки на колени, выпрямила спину. Как статуя. — Только зарево от города.

— Тогда будем считать причины, по которым всё может пойти не так. Я уже до двадцати дошла.

— Перестань считать, — сказал Пит, садясь напротив. — Иначе дойдёшь до ста и передумаешь.

— Я не передумаю. Я просто нервничаю.

— Знаю.

Джоанна посмотрела на него — изучающе, с тем прищуром, который появлялся у неё, когда она решала, стоит ли человек честного разговора:

— А ты, кексик? Чего боишься?

Пит помолчал. Потом ответил — не потому что хотел, а потому что Джоанна заслуживала честности:

— Что не успею. Что сделаю всё правильно, но слишком медленно. И кто-то из вас за это заплатит.

— Трогательно, — она усмехнулась, но без обычной колкости. — Ладно. Если что, постараюсь помереть быстро. Чтобы ты не мучился чувством вины из-за моих мучений.

— Спасибо.

— Не за что.

Капитолий жил вокруг них — далёкий, но ощутимый. Огни мигали в окнах, где-то гудели машины, где-то смеялись люди. Обычная ночь. Обычная жизнь. Люди, которые не знают, что на соседней крыше сидят те, кто пришёл разрушить их мир. Не весь — только часть. Но этой части будет достаточно.

Пит откинулся на холодный бетон, посмотрел вверх. Неба не было видно — только мутное свечение городских огней, размазанное по низким облакам. Ни звёзд, ни луны. Только свет, который не даёт увидеть темноту.

— Китнисс, — сказал он в канал. — Статус?

Короткая пауза. Потом её голос — спокойный, собранный:

— На позиции. Вижу целевое здание. Окно на четырнадцатом горит. Патруль прошёл три минуты назад, следующий — ориентировочно через семнадцать. Всё тихо.

— Хорошо. Держи связь.

— Поняла.

Первые двадцать минут прошли быстро — ещё работала инерция: адреналин от посадки, чёткость задач, движение по позициям. Потом инерция кончилась, и началось настоящее ожидание.

Крыша была холодной. Бетон тянул тепло из тела — через ткань, через кожу, прямо в кости. Пит сидел, прислонившись спиной к вентиляционной шахте, ноги вытянуты, руки на коленях. Взгляд — на целевом здании.

Окно на четырнадцатом этаже всё ещё горело.

Бейн работал. Он еще не знал, что его ждёт. Просто работал — проверял расписания, координировал поставки, ставил подписи на документах. Делал то, что делал каждую ночь. Рутина. Последняя рутина в его жизни.

Пит отвёл взгляд. Думать о цели как о человеке — непродуктивно. Бейн не человек. Бейн — задача. Звено в цепи, которое нужно выбить.

Джоанна достала зажигалку, начала щёлкать крышкой. Тихо, ритмично.

— Если не перестанешь, — пробормотала Нова, не открывая глаз, — я выброшу эту штуку с крыши.

— Попробуй. Но тогда мне придётся найти другое занятие. Например, считать твои вдохи. Вслух.

— Я дышу тихо.

— Пока.

Нова усмехнулась — едва заметно.

Лин что-то забормотала себе под нос, глядя в экран. Пит повернулся к ней:

— Что-то не так?

— Нет. Уточняю прогноз. Энергосеть начинает готовиться к сбою — напряжение чуть проседает, потом выравнивается. Это нормально. Значит, система действительно нестабильна. Окно откроется, как планировалось.

— Бейн на месте?

— Да. Свет горит.

— Хорошо. Одной неизвестной меньше.

Время текло медленно — каждая минута казалась длиннее предыдущей. Пит закрыл глаза и прошёлся по плану в голове. Снова. Перемахнуть на пожарную лестницу, забраться наверх, вход через крышу. Спуск по служебной лестнице. Лин вскрывает камеры, начинает подмену сигнала. Разделение: Лин — двенадцатый этаж, серверная; Джоанна — тринадцатый, архив; Нова — пятнадцатый, узел связи; он — четырнадцатый, кабинет Бейна. Десять минут на работу. Отход. Сбор на крыше. Эвакуация.

Просто. Чисто. Быстро.

Если всё пойдёт по плану.

— Знаешь, что хуже боя? — спросила Джоанна, нарушив тишину.

— Ждать боя, — ответил Пит, не открывая глаз.

— Точно. Когда дерёшься — некогда думать. Просто делаешь. А когда ждёшь — думаешь. И это хуже.

— Поэтому я планирую. Пока жду — прохожу каждый шаг в голове. Снова и снова.

— Звучит утомительно.

— Зато, когда начинается — тело уже знает, что делать.

Джоанна кивнула, спрятала зажигалку:

— А я просто представляю, как горит архив. Как бумаги вспыхивают одна за другой. Как огонь пожирает их чёртовы отчёты, планы, приказы. Всю эту документированную жестокость. И мне становится легче.

— Огонь — твой способ справляться со стрессом.

— Огонь — мой способ мстить, — поправила она. — А справляюсь со стрессом я с помощью сарказма. И твоего общества, кексик.

Пит усмехнулся:

— Рад быть полезным.

03:40. Ещё час десять.

Холод становился сильнее. Пит чувствовал, как затекают ноги, как напрягаются мышцы спины от неподвижности. Он пошевелил пальцами в ботинках, размял плечи — аккуратно, без резких движений. Нельзя допустить, чтобы тело застыло. Когда начнётся — нужно будет двигаться быстро.

Где-то внизу прошёл патруль — две фигуры в форме, неторопливо шагающие по пустой улице. Остановились у фонаря, прикурили. Постояли. Пошли дальше.

Рутина. У них тоже своя рутина. Обход, проверка, отчёт, смена. Они не ждут нападения. Здесь, в сердце Капитолия, никто не ждёт нападения.

— Рейк, — сказал Пит в канал. — Доклад.

— Улица чистая. Патруль прошёл десять минут назад. Следующий — примерно через десять. Всё тихо.

— Хорошо. Продолжай.

— Есть.

Джоанна зевнула — широко, не прикрывая рот:

— Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду сидеть на крыше в Капитолии и ждать, пока можно будет кого-то убить, я бы рассмеялась. А теперь вот сижу. И даже не смешно.

— Прогресс, — заметила Нова.

— Или деградация. Смотря как посмотреть.

Нова открыла глаза, взглянула на неё:

— Ты нервничаешь. Поэтому болтаешь.

— Я не нервничаю. Скучаю.

— Это одно и то же. Разные слова.

Джоанна усмехнулась:

— Может, предложишь посчитать овец?

— Предлагаю молчать. Так время идёт быстрее.

— Враньё. Время идёт медленнее. Потому что нечем занять голову.

Пит слушал их перепалку вполуха. Это нормально. Джоанна справлялась через разговор. Нова — через тишину. Лин — через работу. У каждого свой способ.

04:00. Ещё пятьдесят минут.

— Лин, обновление?

— Сеть проседает сильнее. Готовится к сбою. Прогноз подтверждается: 05:02, плюс-минус две минуты. Окно будет устойчивым.

— Отлично.

Город продолжал жить. Огни мигали. Машины гудели вдалеке. Люди спали, работали, жили — не зная, что через час их мир изменится. Не сильно. Они даже не заметят сразу. Но изменится.

Снабжение начнёт сбоить. Грузы будут опаздывать. Боеприпасы не дойдут вовремя. Система координации рухнет. И Капитолий начнёт проигрывать войну — медленно, незаметно, но неотвратимо.

Всё благодаря одному человеку, который сидит в кабинете на четырнадцатом этаже и не знает, что эта ночь — его последняя.

04:20. Тридцать минут.

Напряжение нарастало. Пит чувствовал его — не в себе, в группе. Джоанна перестала щёлкать зажигалкой. Нова открыла глаза, начала разминать руки. Лин чаще поглядывала на экран.

Все готовились. Неосознанно, автоматически. Тело знало — скоро начнётся.

04:25.

Пит поднялся. Размял плечи, потянулся. Хрустнули суставы. Мышцы отозвались лёгкой болью — затёкшие, холодные. Он сжал кулаки, разжал. Проверил нож на предплечье, пистолет на бедре. Всё на месте.

Остальные последовали его примеру. Джоанна встала, покатала головой — хрустнули позвонки. Нова поднялась бесшумно, проверила снаряжение. Лин спрятала планшет, поправила наушник.

— Готовимся, — сказал Пит. — Через пять минут выдвигаемся.

Никто не ответил. Не было нужды.

Полтора часа ожидания закончились.

Китнисс, Рейк — последняя сверка:

— Китнисс, статус?

— Всё чисто. Патруль ушёл семь минут назад. Окно на четырнадцатом погасло пять минут назад — похоже, Бейн закончил работу. Но он всё ещё в здании: свет в приёмной горит.

— Понял. Рейк?

— Улица пустая. Всё тихо.

— Хорошо. Держите позиции. Мы выдвигаемся.

Пит посмотрел на группу — Лин, Джоанна, Нова. Три человека, от которых зависит успех операции. Три человека, которые доверяют ему свои жизни.

— Пошли, — сказал он.

И шагнул к краю крыши.

Работа началась.

Глава 25

04:30

Пит шагнул к краю крыши первым.

Оглядываться не стал — знал, что остальные следуют точно за ним. Полтора часа ожидания закончились. Теперь каждое движение было частью плана, каждая секунда — на счету.

Четыре здания. Три прыжка. Два спуска. Один подъём.

Он перепрыгнул на соседнюю крышу — расстояние меньше двух метров, площадка твёрдая. Приземлился мягко, на носки, перекатился на всю стопу. Беззвучно. Как учили. Как делал сотни раз.

Джоанна прыгнула следом — чуть резче, но так же тихо. Нова за ней — почти неразличимая тень в темноте. Лин последней — с планшетом, прижатым к груди, приземлилась аккуратно, присела на корточки, выровнялась.

Никто не говорил. Не было нужды.

Ночной Капитолий дышал вокруг них. Огни мигали внизу, где-то гудели машины, где-то смеялись люди — обрывки чужих жизней, долетавшие снизу. Город жил и не знал, что над его головой движутся тени.

Следующее здание было ниже — спуск по металлической лестнице, приваренной к стене. Пит проверил крепления взглядом: ржавчина, но держится. Спустился быстро, ступая на края перекладин, где металл крепче. Остальные следовали — один за другим, без суеты, без лишних звуков.

Внизу — узкий карниз. Пятнадцать сантиметров ширины. Двадцать метров длины. Под ним — улица, патруль, возможная смерть.

Пит не смотрел вниз. Смотреть вниз — значит думать о падении. Думать о падении — значит упасть.

Он пошёл вдоль карниза — боком, спиной к стене, руки чуть в стороны для баланса. Шаг. Ещё шаг. Бетон под ногами холодный, местами крошится. Дыхание ровное. Пульс спокойный. Просто идти. Просто не думать.

— Внизу патруль, — тихо сказала Лин в канал. — Двое. Идут в нашу сторону.

Пит остановился. Замер. Стал частью стены.

Остальные замерли следом — Джоанна прижалась к бетону, Нова застыла в полушаге, Лин перестала дышать.

Голоса внизу — неразборчивые, ленивые. Шаги по асфальту. Миротворцы разговаривали о чём-то обыденном: может, о смене, может, о доме. Не о войне. Не о повстанцах. Просто разговор двух усталых людей в конце ночной смены.

Шаги замедлились. Остановились прямо под ними.

Тишина растянулась. Каждая секунда казалась минутой. Пит стоял на карнизе, прижавшись к стене, и не двигался. Вообще. Даже дыхание стало поверхностным, едва заметным.

Один из миротворцев прикурил. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно в ночной тишине. Запах дыма потянулся вверх.

— Холодно, — сказал один.

— Ага. Ещё час до смены.

— Пойдём дальше. Тут всё равно никого.

Шаги возобновились. Медленно отдалились. Растворились в ночи.

— Ушли, — сказала Лин. — Улица чистая.

Пит выдохнул. Продолжил движение.

Два здания. Два прыжка. Один подъём по пожарной лестнице.

Пит двигался быстрее — полтора часа неподвижности вытянули силы из мышц, но теперь, когда началось движение, тело вспомнило, что умеет. Каждый прыжок — точный. Каждое приземление — мягкое. Каждый шаг — беззвучный.

Они были тенями. Призраками. Тем, что движется по краю зрения и исчезает, не успев стать реальным.

Целевое здание выросло перед ними — высокое, административное, с рядами тёмных окон. Только одно окно на четырнадцатом этаже светилось.

Бейн всё ещё работал.

Пит присел у парапета, оглядел крышу здания напротив. Восемьдесят метров по прямой. Прыжок невозможен. Нужен другой путь.

Он нашёл его — старый кабель-канал, протянутый между зданиями. Толстый, металлический, покрытый ржавчиной. Держится на креплениях, которым лет сорок.

— Лин, сколько времени?

— 04:38. Окно откроется через девять минут.

Пит посмотрел на канал. Тридцать метров по металлической трубе над пустотой.

— Я первый. Если рухнет — отходите, ищите другой путь.

— Не рухнет, — сказала Нова. — Посмотри на крепления. Они новые. Меняли года три назад.

Пит всмотрелся. Она была права — крепления выглядели свежее остального металла.

— Тогда идём.

Он забрался на канал — осторожно, проверяя равновесие. Металл холодный, влажный от ночной сырости. Держаться не за что — только баланс, только правильно распределённый вес.

Пошёл. Медленно, шаг за шагом. Не смотрел вниз. Только вперёд — на целевое здание, на светящееся окно.

Метр. Пять. Десять. Двадцать.

Канал чуть прогнулся, но держался. Металл не скрипел — молчал, как сообщник.

На полпути Пит остановился.

Не потому, что устал — уловил нехарактерный звук.

Вертолёт. Где-то вдали, но приближается.

— Лин, что это?

Короткая пауза. Потом её голос — напряжённый:

— Патрульный вертолёт. Делает обход. Не должен был быть здесь ещё двадцать минут.

— Время до сближения?

— Минута. Если пойдёт стандартным маршрутом — пройдёт в ста метрах. Увидит, если будете двигаться.

Пит стоял на кабель-канале посреди пустоты. Пятнадцать метров до здания. Пятнадцать метров назад. Минута до вертолёта.

Двигаться — значит быть замеченным. Оставалось лишь не создавать лишних движений, за которые может зацепиться глаз патруля, и надеяться, что в темноте их не увидят.

— Все замирают, — сказал он в канал. — Не двигаться. Не дышать. Становимся частью крыши.

Он присел на корточки, обнял металл руками, прижался к нему. Стал силуэтом, который можно принять за выступ, за коробку, за что угодно, кроме человека.

Гул винтов нарастал.

Вертолёт прошёл рядом — низко, но не слишком близко. Прожектор скользнул по крышам, по стенам, по кабель-каналу. Задержался рядом с Питом на секунду. Может, две.

Потом прошёл дальше.

— Ушёл, — сказала Лин. — Можете двигаться.

Пит выдохнул. Поднялся. Продолжил путь. Край здания приближался. Ещё десять метров. Ещё пять.

Он дотянулся до парапета, подтянулся, перебрался на крышу. Твёрдая земля под ногами.

Джоанна, Нова, Лин последовали за ним.

Все на месте. Все живы.

— 04:44, — сказала Лин. — Три минуты до окна.

Технический люк в дальнем углу — именно там, где показывала разведка.

Они дошли.

04:45

Пит присел у люка, достал отмычки. Не спешил — спешка создаёт звук. Звук создаёт проблемы.

Первый болт поддался легко. Второй застрял — ржавчина въелась в резьбу. Пит покачал его, нащупал слабое место, надавил под правильным углом. Болт провернулся со скрипом — тихим, но слишком громким для ночной тишины.

Все замерли. Слушали.

Ничего. Город продолжал жить внизу — равнодушный, не подозревающий.

Третий болт. Засов. Крышка приподнялась — медленно, по миллиметру.

Под ней — темнота и запах пыли. Служебная лестница уходила вниз.

Пит спустился первым. Ступени холодные, перила влажные. Внизу — площадка, дверь в коридор, тусклая лампа под потолком.

Остальные последовали — беззвучно. Все на месте. Все готовы.

— Камеры? — спросил Пит.

Лин уже доставала оборудование — планшет, кабели, небольшое устройство размером с пачку сигарет.

— Нужна точка доступа. Сетевой узел. По схеме — служебная комната в конце коридора.

Коридор был пуст — серые стены, линолеум, редкие двери с табличками. Лампы горят вполсилы — ночной режим. Камера в дальнем углу повёрнута в другую сторону.

Они двигались вдоль стены, как тени. Не быстро — быстрота создаёт движение. Движение привлекает взгляд.

Служебная комната. Табличка: «Техническое помещение». Замок электронный, но простой. Устройство Лин — тонкий чёрный прямоугольник — приложилось к панели. Экран мигнул. Замок щёлкнул.

Внутри — шкафы с оборудованием, сетевой узел, ряды серверов. Гудение вентиляторов, мигающие индикаторы.

Лин подключилась. Пальцы заскользили по планшету.

— Захожу в систему... Есть. Начинаю подмену сигнала.

Тридцать секунд. Сорок. Минута.

— Готово. Камеры показывают запись с прошлой ночи. У нас десять минут чистой работы.

Момент перед разделением. Последний момент вместе.

— Слушайте, — сказал Пит. — Десять минут. Не больше. В 04:57 — все на крыше. Опоздавших не ждём.

Никто не возразил.

— Лин — двенадцатый этаж, серверная. Вирус и термитные заряды. Джоанна — тринадцатый, архив. Нова — пятнадцатый, узел связи. Я — четырнадцатый. Бейн.

Он посмотрел на часы.

— 04:47. Начинаем. Удачи. Увидимся на крыше.

Джоанна салютовала двумя пальцами:

— Постарайся не умереть раньше времени, кексик.

— Постараюсь.

Они вышли в коридор. Служебная лестница — вверх и вниз. Лин пошла первой, Джоанна за ней, Нова поднялась выше всех.

Последний взгляд. Короткий кивок.

Они разошлись по этажам.

Лин — Серверная (этаж 12)

Серверная жила своей жизнью — гудела, дышала, мигала индикаторами. Ряды шкафов тянулись вдоль стен, кабели сплетались под потолком, вентиляторы шумели непрерывно. Воздух тёплый, почти горячий — железо грелось, отдавая тепло в пустоту.

Лин приложила тепловой датчик к двери. Одна фигура — неподвижная, сидящая. Техник на ночной смене.

Дверь не заперта — кто сюда придёт посреди ночи?

Техник сидел спиной к входу, уткнувшись в монитор. Строчки кода на экране, наушники на голове. Молодой — лет двадцать пять. Худой, с кругами под глазами, в мятой рубашке. Рядом — пустая кружка и надкусанный бутерброд.

Лин подошла сзади. Музыка в наушниках и гул серверов поглотили звук её шагов.

Рука на плечо — мягко, почти дружески. Техник вздрогнул, начал поворачиваться.

Вторая рука на шею — точка под ухом. Нажатие. Теперь нужно создать давление в правильную точку – как учил Пит.

Техник дёрнулся, руки поплыли. Пять секунд. Шесть. Семь.

Тело обмякло. Голова упала на грудь. Дышит. Пульс есть. Проснётся через двадцать минут с головной болью.

Лин опустила его аккуратно — выглядело так, будто заснул за работой.

04:50.

Она нашла нужный шкаф — данные о маршрутах, расписаниях, координации. Служебная карта открыла замок с первой попытки.

Устройство с вирусом — маленькая чёрная коробочка. Кабель в порт. Нажатие кнопки. Зелёный индикатор.

Вирус запустился. Начал распространяться — тихо, незаметно. Не ломал — заражал. Превращал информацию в шум.

Прогресс: пять процентов. Двадцать. Пятьдесят.

За спиной что-то шевельнулось.

Техник приходил в себя. Раньше, чем должен. Голова поднялась, глаза открылись — мутные, непонимающие.

— Что...

Лин не дала ему договорить. Шаг вперёд, рука на рот, второе нажатие — сильнее, точнее. На этот раз без колебаний. Тело обмякло окончательно.

Она проверила пульс. Есть. Жив.

— Извини, — сказала она негромко. Не ему — себе.

Прогресс: сто процентов. Вирус установлен.

Термитные заряды — три штуки. Расставила по шкафам. Подключила таймеры. Пять минут после активации. Синхронизация с остальными.

Активация. Красные индикаторы. Обратный отсчёт.

04:55. Две минуты осталось.

Лин посмотрела на техника. Спит. Не знает, что через пару минут здесь будет пекло. Впрочем, заряды направленные, так что он должен выжить.

Она вышла. Закрыла дверь.

— Лин на связи. Серверная зачищена. Заряды активированы. Ухожу.

Джоанна — Архив (этаж 13)

Архив пах бумагой. Старой, пожелтевшей, пропитанной временем и чужими решениями. Ряды металлических стеллажей до потолка, папки и коробки на каждой полке. Документы, отчёты, приказы. История Капитолия, записанная и спрятанная от посторонних глаз.

Охранник сидел у стены, прислонившись к стеллажу. Голова на груди. Спит. Оружие на коленях, руки расслаблены.

Идиот. Спать на посту в архиве, который никто не охраняет всерьёз – все равно слишком беспечно для военного времени.

Джоанна подошла сзади. Тихо. Осторожно. Рука на рот, нажатие на шею. Охранник дёрнулся, схватился за её запястья. Оружие упало на пол — глухой стук.

Четыре секунды. Пять. Шесть.

Тело обмякло.

Она опустила его обратно на стул. Проверила пульс. Жив.

04:51.

Канистра с ускорителем. Прозрачная жидкость, пахнет химией. Джоанна начала разливать по проходам — методично, ряд за рядом. Жидкость растекалась по линолеуму, впитывалась в основания папок.

Зажигательные заряды — пять штук. Расставила по архиву. Таймеры. Синхронизация.

04:53. Четыре минуты.

Работа закончена. Пора уходить.

Но Джоанна не ушла.

Она остановилась у стеллажа. Посмотрела на папки. «Дистрикт 1», «Дистрикт 2», «Дистрикт 3»...

«Дистрикт 7».

Руки дёрнулись сами — без приказа, без мысли. Схватили папку, вытащили. Тяжёлая. Корешок потёртый — часто брали.

Первая страница: «Седьмой дистрикт. Программа умиротворения».

Вторая: список имён. Длинный. Фамилии, возраст, «статус: ликвидирован». Столбец за столбцом.

Третья: «Приоритетные цели». Фотографии. Лица. Мужчины, женщины, подростки. Под каждым — имя и дата смерти.

Она узнала некоторых. По рассказам. Те, о ком говорили шёпотом. Те, кого нашли повешенными на главной площади.

Четвёртая страница: «Методы. Лесной пожар в секторах 4, 7, 11».

«74 АПВ. Сектор 7. Огневая зачистка. Результат: 347 жертв, включая гражданских».

347 жертв.

Её родители были среди них. Сгорели в лесу, потому что Капитолий решил, что так проще — сжечь всё разом, не разбираясь.

Руки дрожали. Джоанна стиснула папку так, что побелели костяшки. Они записали это. Задокументировали. «347 жертв» — как цифры в графе «расходы».

Она достала спички. Чиркнула. Огонь вспыхнул — еще совсем маленький, оранжевый. Поднесла к папке. Бумага задымилась, почернела, вспыхнула.

«Программа умиротворения» превращалась в пепел.

Огонь перекинулся на соседние папки. Стеллаж начал дымиться. Ускоритель сделал своё дело — пламя ползло жадно, яростно.

— Джоанна, статус?

Она вздрогнула.

— Архив готов. Эта макулатура скоро превратится в пепел.

— Все на крышу. Две минуты.

Джоанна посмотрела на огонь. Потом на охранника — он всё ещё спал.

Она подошла, встряхнула его за плечо:

— Вставай. Пожар. Беги.

Охранник открыл глаза. Увидел огонь. Глаза расширились.

— Беги, — повторила Джоанна.

Вытолкнула его в коридор. Закрыла дверь.

За спиной ревела сирена. Огонь пожирал архив.

Пусть горит.

Нова — Узел связи (этаж 15)

Узел связи был сердцем здания. Отсюда координировалась вся коммуникация: внутренняя связь, внешние линии, аварийные каналы. Нити, которые держали систему вместе.

Тепловой сканер показал три фигуры. Две сидят — операторы за консолями. Третья движется — техник с планшетом.

Трое. Можно работать.

Нова открыла дверь — рывком. Ее преимущество – это скорость и неожиданность.

Комната больше, чем ожидалось. Консоли, кабели, стойки с оборудованием. Два оператора спиной к двери. Техник у дальней стены.

Она оценила ситуацию за долю секунды. Техник — ближайшая угроза. Выстрел. Глушитель — тихий хлопок. Техник схватился за грудь, упал.

Первый оператор обернулся. Глаза расширились. Рот открылся в немом крике. Второй выстрел — в плечо. Оператор откинулся в кресле. Рука потянулась к пульту тревоги.

Три быстрых шага. Перехват руки. Удар локтем в висок. Тело обмякло.

Второй оператор всё ещё сидел. Не обернулся. Не встал. Просто сидел, уставившись в монитор. Молодой. Очень молодой. Лет девятнадцать. В наушниках.

Нова аккуратно сняла с него наушники и приставила пистолет к затылку:

— Руки на стол. Медленно.

Оператор поднял руки. Пальцы дрожали.

— Не убивайте меня. Пожалуйста. Я просто работаю здесь...

— Молчи. Встань. Руки за голову.

Он поднялся. Дрожит всем телом. Секунда колебания. Убить? Он видел её лицо. Может опознать. Но он не угроза. Не солдат. Просто оператор. Мальчишка.

Нова сделала выбор.

— На пол. Лицом вниз.

Связала запястья, потом щиколотки. Вставила кляп — аккуратно, чтобы не перекрыть дыхание.

— Лежи тихо. Через час тебя найдут. Будешь жив, если не будешь дураком.

Оператор кивнул. Слёзы текли по щекам.

04:54. Три минуты.

Нова начала выводить из строя оборудование. Методично. Вытаскивала модули, обрывала кабели. Линии умирали одна за другой. Экраны гасли.

Термитные заряды. Три штуки. Активация.

— Нова на связи. Связь выведена из строя. Заряды установлены.

Она посмотрела на мальчишку на полу. Дышит. Жив, если повезет – то таковым и останется.

Вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

Пит — Кабинет Бейна (этаж 14)

Коридор четырнадцатого этажа был тише остальных. Мягкий ковёр глушил шаги. Лампы горели ровно — не ночной режим, полная освещённость. Этаж координаторов не спал даже ночью.

Кабинет Бейна — в конце коридора. Табличка гласила: «Координатор северных веток. А. Р. Бейн». Свет еще горит, а изнутри доносятся голоса.

Три голоса. Один властный — Бейн. Два других — видимо, его охранники или подчиненные.

В коридоре появился патрульный. Миротворец, автомат на ремне. Обычный обход. Пит отступил в нишу. Патрульный прошёл мимо — не заметил. Остановился у кабинета, заглянул в окно двери, кивнул. Пошёл к лестнице.

Пит догнал его у площадки. Бесшумно подкрался сзади – одна рука на рот, вторая на шею. Пять секунд. Тело обмякло. Он аккуратно опустил тело на пол в углу, снял автомат и разрядил его.

04:52. Пять минут.

Пит вернулся к кабинету. Проверил пистолет. Вдох. Выдох. Открыл дверь — не постучал. Просто вошёл.

Кабинет был большой. Дорогая мебель, тёмное дерево. Стол у окна, за ним — Бейн. Полноватый, с ухоженными руками. Перед ним бумаги, планшет, кружка. Кроме него, было еще двое у стены. Личная охрана. Автоматы на ремнях.

Все трое подняли головы.

— Кто вы? — начал Бейн. — Как вы вошли без...

Пит выстрелил. Первый охранник рухнул, получив пулю в грудь. Второй среагировал быстро. Рука к оружию. Второй выстрел Пита попал ему в плечо. Охранник дёрнулся, попытался довести автомат.

Три шага. Удар локтем. Перехват оружия. Удар прикладом в висок – он осел на пол в бессознательном состоянии.

Пит повернулся к Бейну.

Координатор сидел, прижавшись к креслу. Руки на столе. Лицо бледное, губы на нем дрожали.

— Не двигайтесь.

Бейн кивнул, часто дыша.

— Вы знаете, кто я? — спросил Пит.

— Нет. Да. Я... понимаю, зачем вы здесь.

— Хорошо. Сэкономим время.

Пит посмотрел на бумаги. Расписания, маршруты, списки грузов. Сорок процентов военного снабжения.

— Вы очень важны для системы. Без вас она развалится.

Бейн выдохнул:

— Это не так просто. У меня есть заместители...

— Нет. Они не продолжат ваше дело. Через несколько минут всё, что вы построили, сгорит. Серверы. Архивы. Узел связи.

Бейн побледнел:

— Вы не можете...

— Уже сделано. Через три минуты начнётся огонь. К тому времени вас уже не будет.

Руки на столе задрожали.

— Что вы хотите? Деньги? Информацию? Я могу быть полезен.

— Нет. Не можете.

— Вы не понимаете, — Бейн заговорил быстрее. — Я всего лишь координатор. Не принимаю решений. Просто делаю свою работу. Я не тот, кого вам нужно...

— Вы не виноваты?

— Да. Я просто делаю то, что мне говорят. Вам нужны те, кто наверху.

Пит посмотрел на него — долго, внимательно.

— Вы правы. Вы всего лишь координатор. Винтик в системе. Маленький человек, который просто делает свою работу.

Бейн выдохнул с облегчением:

— Да. Именно...

— Но именно таких, как вы, и нужно устранять. Потому что система держится не на тех, кто наверху. Она держится на таких, как вы. На винтиках, которые просто делают свою работу. И пока винтики на месте — машина работает.

Бейн открыл рот.

Пит выстрелил. Короткий хлопок. Бейн откинулся на спинку. Руки соскользнули со стола. Тишина.

Пит стоял, глядя на мёртвого координатора. Не чувствовал ни удовлетворения, ни сожаления. Просто пустоту.

Работа. Он поджёг документы на столе. Разбил планшет, сломал карту памяти.

04:55. Одна минута.

— Пит на связи. Цель устранена. Ухожу.

За спиной догорали последние бумаги. Координатор северных веток мёртв. Ключевое звено выбито из цепи.

Глава 26

Первый хлопок прозвучал глухо, отдалённо — где-то внизу, на тринадцатом этаже.

Архив Джоанны.

Второй — выше. Пятнадцатый. Узел связи.

Третий — ниже. Двенадцатый. Серверная.

Термитные заряды. Синхронизированные. Одновременно.

Всё по плану.

Секунда тишины. Здание замерло, словно не поверило в то, что только что произошло.

Потом завыла сирена.

Резкая. Пронзительная. Пожарная тревога — автоматическая система среагировала на дым, на жар, на огонь. Лампы в коридоре замигали красным.

Из кабинетов начали выбегать люди. Сначала один, потом двое, потом целая толпа. Сотрудники в костюмах, охранники в форме. Кто-то кричал, кто-то бежал к лестнице, кто-то просто стоял, не понимая, что делать.

Хаос. Именно то, что им нужно.

Пит прижался к стене, пропуская толпу. Никто не обращал на него внимания — просто ещё один человек в коридоре, ещё одна фигура в панике.

— Пожар! — кричал кто-то. — Тринадцатый этаж горит!

— Серверная! Серверная тоже!

— Узел связи! Там дым!

Охранники бежали к лестницам — вверх, к огню. Пытались попасть на этажи, откуда шёл дым. Но двери на площадках были закрыты — автоматическая система. Изолировать очаг. Не дать огню распространиться.

Они колотили в двери. Не открывались.

— Вскрывайте!

— Система заблокирована!

Пит двинулся к служебной лестнице — той, что вела на крышу. Против потока. Тихо. Незаметно.

— Лин, статус?

— Выхожу с двенадцатого, — ответила она. Голос спокойный, но чуть задыхающийся. — Серверная полыхает. Иду на крышу.

— Джоанна?

— Уже поднимаюсь. Архив горит красиво. Ты бы видел.

— Нова?

— На пути. Узел уничтожен. Минута до крыши.

— Хорошо. Встречаемся наверху.

На площадке пятнадцатого этажа пахло дымом. Едким, чёрным — он полз из-под двери, тянулся к потолку.

На последней площадке его встретил охранник.

Молодой. Растерянный. Автомат в руках. Поднялся сюда, не зная, что делать — вниз к огню или наверх для безопасности.

Увидел Пита. Автомат дёрнулся вверх.

— Стоять! Кто вы? Что здесь делаете?

Пит остановился. Руки в стороны. Ладони видны.

— Технический персонал. Иду проверить вентиляцию на крыше. Дым идёт через шахты.

Охранник колебался.

— Пропуск?

— Есть.

Пит медленно полез в карман. Не за пропуском.

Секунда.

Рывок вперёд. Сбил автомат ударом ладони, перехватил ствол, вырвал из рук. Удар прикладом в живот. Охранник согнулся. Ещё удар — в висок. Не сильно, но достаточно.

Охранник осел на пол. Пит оттащил его в угол. Дверь на крышу. Холодный воздух ударил в лицо. Ночь. Ветер. Огни Капитолия внизу.

Лин уже была здесь — стояла у парапета, планшет в руках. Джоанна вышла из-за вентиляционной шахты. Лицо закопчённое, но довольное. Нова появилась через тридцать секунд — спокойная, собранная.

Все на месте.

— Время? — спросил Пит.

— 04:56. Окно через четыре минуты. Гейл, слышишь?

— Слышу. Готов к вылету.

Пит посмотрел вниз. Здание бурлило — люди выбегали, скапливались на улице. Миротворцы пытались организовать толпу. Вдали выли сирены пожарных машин.

Но помощи уже не будет. Термит не тушить водой. Серверная, архив, узел связи — всё горит.

Система координации Капитолия умирает.

Внизу завыл новый звук. Не пожарная тревога — другая сирена. Более резкая.

— Что это? — спросила Джоанна.

Лин посмотрела на планшет:

— Сигнал тревоги. Они поняли. Кто-то в кабинете Бейна увидел тела.

— Поздно, — сказал Пит.

05:00

— Сбой пошёл! — Лин подняла голову от планшета. — Окно открыто! Гейл, давай!

Из темноты появился силуэт.

Чёрный, почти невидимый на фоне ночного неба. «Тень» шёл низко, бесшумно, как тень. Гейл вёл его точно — прямо к крыше.

— Вижу вас. Двадцать секунд до посадки.

Ховеркрафт опустился. Рампа открылась — тёмный проём, ведущий внутрь.

— Китнисс, Рейк — на борт!

Внизу кто-то закричал:

— На крыше! Там кто-то есть!

Прожектор ударил снизу — яркий луч резанул по темноте. Скользнул по парапету. Зацепил Джоанну.

— Они нас видят!

Выстрел. Пуля ударила в парапет рядом с Питом. Осколки бетона брызнули в стороны.

— Открыли огонь! — Нова бросилась к ховеркрафту.

Пит прикрыл отход. Выстрелил вниз — не целясь, не стремясь убить, просто заставить прижаться.

— Бегите! Я прикрываю!

Лин побежала к рампе. Джоанна за ней. Нова уже была внутри.

Китнисс с позиции на соседнем здании выстрелила. Стрела ударила в прожектор. Вспышка — короткое замыкание. Свет погас.

— Вырубила свет! Пит, беги!

Очередь по крыше. Пули звенели о металл вентиляционных шахт.

Пит отступил к ховеркрафту. Ещё два выстрела — прикрытие.

Рампа прямо перед ним. Нова протянула руку. Он прыгнул, схватился за край. Она втащила его внутрь. Следом забрали Китнисс.

— Все на борту? Гейл, уходим!

— Секунду! — Китнисс. — Рейк ещё снаружи!

Пит обернулся. Рейк бежал к ховеркрафту. Двадцать метров. Пятнадцать.

Дверь на крышу распахнулась. Трое миротворцев. Автоматы на изготовку.

— Стой!

Рейк не остановился. Миротворцы открыли огонь. Рейк дёрнулся. Рука прижалась к боку. Но он продолжал бежать.

Пит выстрелил. Попал первому в плечо. Китнисс — стрелой в ногу второму. Нова дала очередь, заставив третьего укрыться за проемом.

Рейк добежал. Джоанна схватила его, втащила внутрь.

— Все! Гейл, отрываемся!

Ховеркрафт рванул вверх. Рампа начала закрываться. Последнее, что видел Пит — горящее здание внизу, крыша с миротворцами, город, который только начинает понимать, что произошло.

05:05

Внутри ховеркрафта было темно и тесно. Двигатели гудели ровно.

Рейк сидел на полу, прижимая руку к боку. Кровь просачивалась сквозь пальцы. Лицо бледное, губы сжаты.

Джоанна присела рядом, осмотрела рану:

— Навылет. Повезло. Ещё чуть правее — задело бы что-то важное.

Она достала аптечку, начала обрабатывать. Рейк шипел сквозь зубы, но не кричал.

— Держись, малыш. Переживёшь.

Пит стоял у иллюминатора. Город уходил назад. Горящее здание становилось меньше — сначала яркая точка, потом просто слабое свечение вдали.

Гейл развернул ховеркрафт, пошёл на разворот — подобрать Китнисс.

Она прыгнула на рампу легко, без усилий. Лук на плече, колчан почти пуст. Лицо закопчённое, в волосах пыль.

Остановилась рядом с Питом. Не сказала ничего – просто стояла. Он кивнул ей коротко. Она ответила тем же.

Джоанна закончила перевязку, подошла к иллюминатору. Посмотрела назад — на слабое свечение огня.

Улыбнулась:

— Красиво горит.

— У тебя нездоровые отношения с огнём, — сказала Лин.

— Это огонь начал первым.

Нова сидела молча, чистила оружие. Лицо спокойное, без эмоций.

— Энергосеть восстановилась, — доложила Лин. — Окно закрылось. Но мы уже вне зоны ПВО.

— Сколько до Тринадцатого?

— Полтора часа, — ответил Гейл.

Пит отошёл от иллюминатора. Сел напротив Рейка:

— Как ты?

— Живой. — Рейк попытался улыбнуться. Получилось криво. — Это уже хорошо.

— Отработал чисто. Держал периметр без единого прокола.

— Спасибо. Я... старался.

Китнисс опустилась рядом с Питом. Плечо коснулось его плеча. Легко. Случайно. Или не случайно.

Пит не отстранился. Просто сидел. Чувствовал тепло её тела рядом. Слушал гул двигателей.

Живой. Они все живые. Работа сделана.

07:30

Ангар Тринадцатого встретил их тишиной.

Не той, что бывает в пустом помещении – она складывалась из людей, которые стоят и смотрят — на ховеркрафт, на рампу, на тех, кто возвращается.

«Тень» опустился на платформу мягко, идеально. Двигатели заглохли. Рампа начала опускаться.

Они вышли медленно. Рейк первым — Джоанна поддерживала его под локоть. Лин следом. Нова — молча. Китнисс последней.

Пит остался на мгновение. Посмотрел на отсек — пустые лавки, следы крови на полу, запах пота и пороха.

Ещё одна операция. Ещё один возврат.

Он вышел. Медики сразу подошли к Рейку:

— Навылет. Повезло. Немного в сторону — задело бы печень.

Рейк посмотрел на Пита:

— Ещё возьмёте?

— Возьмём. Отдыхай.

Медики увели его. Джоанна посмотрела вслед:

— Щенок вырос. Под пулями не запаниковал. Это уже что-то.

Хэймитч стоял у стены. Руки в карманах, лицо невозмутимое. Но глаза следили — считали, проверяли.

Пит подошёл:

— Задание выполнено.

— Вижу. Коин хочет видеть тебя. Командный зал. Сейчас.

— Дай хоть умыться.

— Она сказала сейчас.

Пит выдохнул.

Китнисс подошла ближе:

— Пойдёшь один?

— Да.

Она посмотрела на него — долго, внимательно. Потом кивнула:

— Увидимся.

— Увидимся.

Командный зал был почти пуст. Коин, Хэймитч, Плутарх, несколько офицеров у дальних консолей.

На главном экране — карта Капитолия. Красные метки там, где горело здание. Серые зоны — потеря связи, сбои в системе.

Коин стояла у стола. Руки за спиной. Лицо каменное.

— Мелларк. Докладывайте.

— Бейн устранён. Серверная уничтожена как физически, так и внедренным вирусом. Основной архив сгорел. Узел связи выведен из строя. Система координации северных веток развалена.

— Потери?

— Один раненый. Рейк. Навылет, не критично. Остальные целы.

— Обнаружение?

— На финальной стадии. Охрана заметила нас при эвакуации. Короткий обстрел. Оторвались чисто, нас не преследовали.

Коин кивнула.

— Плутарх. Данные.

Плутарх вывел на экран цифры, графики:

— Ущерб существенный. Координатор мёртв. База данных уничтожена. Архив не подлежит восстановлению.

Новая карта — транспортные маршруты.

— Сорок процентов военного снабжения — остановлено. Поезда стоят. Конвои скоро не будут знать, к какому составу они приписаны. Миротворцы в дистриктах начнут испытывать нехватку через три-четыре дня.

— Сколько им нужно на восстановление?

— Минимум две недели на назначение нового координатора. Ещё неделя на стабилизацию. Итого — три недели хаоса, но до конца они уже не восстановятся, лишь залатают основные дыры.

— Три недели, — повторила Коин. — Это даёт нам много возможностей.

Она посмотрела на Пита:

— Они поняли, что это было нападение?

— Да. Нашли тела. Но деталей нет. Камеры были отключены.

— Значит, они знают, что мы можем до них дотянуться. Но не знают как.

— Именно, — Хэймитч. — Это их напугает. Заставит усилить охрану. Отвлечёт ресурсы.

Коин прошлась вдоль стола. Посмотрела на экран — на горящее здание, на серые зоны. Она повернулась к Питу:

— Есть ещё две цели. «Наблюдение» — центр мониторинга. Оттуда они следят за дистриктами, перехватывают сообщения. Если вывести из строя — они ослепнут.

Плутарх переключил экран — схема здания.

— «Тюрьма» — лагерь для военнопленных. Там держат наших специалистов. Инженеров, аналитиков, шифровальщиков. Людей, которые нам нужны. А еще – родственников миротворцев, тех, что хотели бы, да не могут дезертировать.

Коин сложила руки на столе:

— Обе операции нужно провернуть в течение двух недель. Пока Капитолий в хаосе.

— Понял.

— Вопросы?

— Нет.

— Свободны. Отдыхайте. Следующий брифинг — через сорок восемь часов.

Пит повернулся к выходу.

— Мелларк.

Он остановился.

— Хорошая работа, — сказала Коин. Голос ровный. Просто констатация.

— Спасибо.

Коридор был пуст. Тихо. Только гул вентиляции и далёкие шаги.

Пит шёл медленно. Устал. Не физически — внутри. Каждая операция забирала кусок. Оставляла пустоту.

Бейн мёртв. Координатор северных веток. Человек, который просто делал свою работу. Координировал поезда, конвои, снабжение. Который, может, даже не верил в Капитолий — просто работал, потому что это была его работа.

Пит убил его. Хладнокровно. Без колебаний.

Потому что так надо. Потому что война. Потому что система держится не на тех, кто наверху — на таких, как Бейн. Винтиках. Звеньях цепи.

Он остановился у стены. Прислонился лбом к холодному бетону.

Вдох. Выдох.

Работа сделана. Капитолий ослаблен. Тринадцатый получил три недели преимущества.

Цена успеха — один мёртвый координатор. Несколько охранников. Техник в серверной, который, может, не успел выбраться.

Стоило ли?

Пит не знал ответа. Знал только одно — если не он, то кто-то другой. Хуже. Грязнее. С большей кровью.

Он оттолкнулся от стены. Пошёл дальше. Впереди ещё две операции. «Наблюдение». «Тюрьма». Ещё два удара по Капитолию. Ещё две цены, которые придётся заплатить.

Но сейчас — отдых. Душ. Сон. Потом — снова в строй. Война продолжалась.

Глава 27

Оборона Капитолия веками покоилась на трех незыблемых столпах, удерживающих свод его господства.

Первым столпом было снабжение. Железнодорожные магистрали и бесконечные колонны конвоев служили артериями, по которым пульсировала сама кровь войны: эшелоны с боеприпасами, провизией и свежими силами. Без этой подпитки многотысячная армия миротворцев превращалась в колосса без сердца — формально еще живого, но уже обреченного на неминуемую гибель.

Второй столп — тотальное наблюдение. Глаза и уши Капитолия опутали Панем, подобно невидимой, но липкой паутине. Объективы на каждом перекрестке, чуткие перехватчики в каждом радиоэфире и холодные залы аналитических центров, где бездушные алгоритмы превращали человеческие судьбы в сухие графики и точки данных. Система фиксировала каждый шаг, ловила каждый мятежный шепот и предугадывала удары еще до того, как рука повстанца сжималась в кулак.

Третьим столпом был страх. Его возводили в застенках тюрем, в допросных камерах и на эшафотах показательных казней. Заложники, томившиеся в подвалах, были нужны власти не ради сведений, а как живое напоминание: мы можем забрать любого, и никто не придет на помощь.

Три опоры. Три мишени. Три сокрушительных удара, способных переломить хребет этой войне.

Первый столп уже рухнул в пыль. Бейн мертв, северные конвои превратились в пылающие факелы, а логистика снабжения погрузилась в первобытный хаос. В Капитолии пока не осознали истинного масштаба катастрофы, списывая происходящее на роковые случайности и трагические поломки. Пройдет неделя, быть может, две, прежде чем до них дойдет леденящая правда: кто-то методично и хладнокровно перерезает империи горло.

Теперь настала очередь второго столпа. Системы наблюдения.

Командный центр Тринадцатого в три часа ночи напоминал остров света посреди мёртвого бетонного океана. Пит шёл по коридору, отсчитывая шаги — не от нервов, а по привычке. Четыреста двенадцать от его комнаты до командного центра. Цифра, которую он знал так же твёрдо, как собственное имя.

За последние месяцы эти бетонные артерии Тринадцатого стали ему роднее, чем улицы Дистрикта 12, — и эта мысль несла в себе что-то пугающее, хотя он не мог бы объяснить, что именно. После операции «Снабжение» прошло пять дней. Тело почти восстановилось: синяки поблёкли до желтизны, царапины затянулись молодой кожей, мышцы перестали напоминать о себе при каждом движении. Но что-то внутри осталось натянутым — будто пружина, которую сжали и забыли отпустить.

Бейн умер у него на глазах. Тихо, без драмы, как гаснет свеча, когда её задувают. Это было правильно, необходимо, оправдано. И всё же что-то в этой правильности царапало изнутри, как песчинка в механизме.

Дверь командного центра открылась бесшумно. Атмосфера здесь отличалась от брифинга по «Снабжению». Тогда Хэймитч сидел с флягой, цинично комментируя каждое слово Плутарха, а Коин излучала холодное терпение человека, объясняющего очевидное детям. Сейчас всё было иначе. Собраннее. Острее.

Хэймитч стоял — без фляги, руки сцеплены за спиной. Плутарх не улыбался своей обычной политической улыбкой. Коин смотрела не на присутствующих — на главный экран. И на экране была не схема здания. Там была жизнь обычного города.

Ночной рынок. Дистрикт 11, судя по приземистым строениям и широкой площади, вымощенной неровным камнем. Фонари на деревянных столбах отбрасывали круги жёлтого света, между которыми двигались люди: женщина с плетёной корзиной, старик с тростью, подросток, тащивший мешок на сгорбленной спине. Обычная картинка. Мирная. Почти идиллическая — если не замечать худобу фигур, потёртость одежды, усталость в каждом жесте. Но в углу экрана мигала метка времени. Координаты. И надпись латиницей: LIVE FEED. Прямая трансляция.

— Мелларк, — голос Коин был тише обычного, но от этого не менее отчётливым. — Проходите.

Пит подошёл к столу. Окинул взглядом присутствующих: кроме Коин, Хэймитча и Плутарха здесь были ещё трое офицеров штаба — лица примелькавшиеся, но имена он не запоминал намеренно. Это были те, кто планировал, рассчитывал, утверждал. Не те, кто шёл на задание. Не те, кто умирал.

— Смотрите внимательно, — сказал Плутарх, кивком указывая на экран. — Что вы видите?

Пит снова посмотрел. Женщина выбирала овощи, придирчиво ощупывая каждый плод. Старик опустился на скамейку, вытянув больную ногу. Подросток поставил мешок и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Рынок. Ночь. Люди.

— Совершенно верно.

Плутарх сделал жест, и изображение изменилось. Теперь женщина была обведена светящейся рамкой. Рядом всплыли данные: имя, возраст, адрес проживания, история покупок за последние три месяца. И ещё одна строчка, выделенная красным: «Контакт с субъектом 17-В. Вероятность причастности: 34%».

— Система мониторинга Капитолия, — продолжил Плутарх. — Она не просто фиксирует. Она анализирует. Сравнивает. Классифицирует. Выносит приговоры.

Картинка сменилась. Другой дистрикт — шестой, судя по громадам промышленных зданий на заднем плане, изрыгающих даже ночью чёрный дым. Улица в свете единственного фонаря. Мужчина шёл вдоль стены, втянув голову в плечи. Система обвела его лицо невидимой сетью распознавания, прогнала через базу данных. «Идентификация: Маркус Тейн. Дистрикт 6. Сопоставление с базой подозреваемых... Совпадение. Передача данных в службу безопасности...»

— Через две минуты после этой записи, — сказал Плутарх, и голос его стал глуше, — Маркуса Тейна арестовали. Он не знал, что его ищут. Думал, что в безопасности. Шёл домой к семье.

Пит смотрел на экран. Мужчина шагал по тёмной улице, ни о чём не подозревая. А где-то камера фиксировала его передвижения, алгоритм сравнивал закономерности, приговор выносился автоматически — без судьи, без защиты, без права на последнее слово.

— Центр стратегического мониторинга, — Коин наконец заговорила. Голос ровный, деловой — так диктуют координаты для артиллерийского удара. — ЦСМ. Расположен под зданием Центра вещания в Капитолии.

Плутарх переключил изображение. На экране появилась схема — четыре подземных уровня, паутина коридоров и помещений, спускающаяся всё глубже под землю.

— Уровень минус один: архив записей. Всё, что камеры зафиксировали за последние десять лет, хранится здесь. Включая... — он сделал паузу, — полные записи Голодных игр. Все редакции. Все версии. То, что показывали, и то, что вырезали.

Внутри у Пита что-то сжалось при этих словах, но он не позволил этому отразиться на лице. Записи Игр. Где-то там, в глубине этих серверов, хранились и его воспоминания — оцифрованные, каталогизированные, превращённые в развлечение для Капитолия.

— Уровень минус два: аналитический отдел. Здесь работают люди. Обрабатывают данные, которые система помечает как «подозрительные». Составляют списки. Отправляют дальше — тем, кто приходит по ночам и уводит людей из домов.

— Уровень минус три: серверные залы. Сердце системы. Тысячи камер по всему Панему — все данные стекаются сюда. Обрабатываются. Сохраняются. Анализируются.

— Уровень минус четыре: технические помещения. Системы охлаждения, резервное питание, узлы связи с внешним миром.

Схема медленно вращалась на экране. Пит изучал её, запоминая расположение лестниц, коридоров, точек доступа. Четыре уровня. Как четыре круга ада, уходящих всё глубже.

— Охрана? — спросил он.

— Минимальная, — ответил один из офицеров. — Здание считается защищённым самой системой. Камеры на каждом углу. Биометрия на всех входах. Патрули — редкие, в основном на верхнем уровне. Зачем охранять то, что и так видит всё?

— Но есть ещё кое-что, — Плутарх снова переключил экран. Досье. Фотография: мужчина лет пятидесяти пяти, невзрачный настолько, что взгляд соскальзывал с его лица, как вода с камня. Усталые глаза учёного за стёклами очков в тонкой оправе. Тонкие губы, редеющие седые волосы. Мог бы быть учителем математики в провинциальной школе. Или библиотекарем, который помнит расположение каждой книги на полках. Или человеком, которого вы забываете через секунду после встречи.

— Вейн Крейс, — представил Плутарх. — Директор аналитического департамента. Создатель системы мониторинга.

Пит вгляделся в фотографию. Не военный. Не политик. Не фанатик с горящим взором. Инженер. Архитектор машины, которая превращала живых людей в строчки кода.

— Крейс работает в Капитолии двадцать лет, — продолжил Плутарх. — Начинал простым программистом в отделе городской инфраструктуры. Поднялся до главного архитектора системы наблюдения. Его не интересует политика, идеология, власть — его интересует... совершенство. Красота алгоритмов. Элегантность решений. Для него система — не инструмент подавления. Это произведение искусства.

— То есть он не фанатик, — уточнил Пит.

— Хуже, — Хэймитч наконец заговорил. Голос хриплый, как всегда, но без привычной иронии. — Он аполитичен. Для него люди на экранах — не люди. Это точки данных. Паттерны поведения. Статистические выбросы. Он не ненавидит повстанцев — он их классифицирует. Не желает смерти врагам — просто оптимизирует систему для их выявления. Это страшнее любого фанатизма.

— У него есть дочь, — Плутарх вывел на экран ещё одну фотографию. Девочка лет четырнадцати со светлыми волосами и серьёзными глазами — не улыбается, смотрит в камеру с каким-то взрослым недоверием. — Четырнадцать лет. Живёт с матерью после развода. Крейс видит её раз в месяц. Может быть.

— Рычаг, — констатировал Пит. — Возможный рычаг, — поправила Коин. — Но главное — другое.

Она подошла ближе к столу, положила ладони на край, слегка наклонившись вперёд. Этот жест означал: сейчас будет сказано самое важное.

— Без Крейса система — просто набор камер и серверов. Он знает все уязвимости. Все коды. Все алгоритмы. Все чёрные ходы, которые оставил для себя за двадцать лет работы. Он — ключ.

— И вы хотите его завербовать, — сказал Пит. Не вопрос — утверждение.

— Мы хотим попытаться, — поправила Коин. — Если не получится — устранить. Но вербовка предпочтительнее. Значительно предпочтительнее.

Пит кивнул, понимая логику. Мёртвый Крейс — это временная победа. Через полгода найдут замену, восстановят систему, латая дыры наугад. Но живой Крейс, работающий на Тринадцатый... Это постоянный доступ. Это возможность видеть то, что видят они. Это преимущество, которое нельзя купить за любые деньги.

— Какова цель операции? — спросил он. Коин выпрямилась.

— В первую очередь не уничтожение, а захват данных. — Она начала перечислять, загибая пальцы. — Списки информаторов Капитолия в дистриктах. Коды шифрования их коммуникационных сетей. Алгоритмы предсказания — те самые, что позволяют им предугадывать наши действия. Полные записи с камер за последние три месяца. И — если повезёт — закладка в систему, которая даст нам постоянный доступ.

— Уничтожить легко, — добавил Плутарх. — Взорвать серверную — и всё. Красивый фейерверк, заголовки в подпольных листовках. Но они восстановят систему за месяц. Может, два. А если мы украдём данные...

— Мы получим преимущество, — закончил Хэймитч. — Будем знать, кого они ищут. Куда собираются ударить. Как думают. Мы будем видеть их карты, пока они будут играть вслепую. Более того, если удастся разрушить их систему наблюдения изнутри, скажем, внедрив туда вирус – на ее восстановление может уйти много времени.

Пит смотрел на схему здания. Потом на досье Крейса. Потом на живую картинку с ночного рынка, где люди не знали, что каждый их шаг записывается, анализируется, превращается в цифры, способные однажды стать смертным приговором.

— Сколько времени нам нужно внутри? — спросил он.

— Минимум час для базового копирования, — ответил офицер, говоривший об охране.

— Оптимально — два часа для полного захвата данных и установки закладки.

— Два часа в сердце Капитолия, — повторил Пит медленно, пробуя слова на вкус. — Под зданием, откуда транслировали Игры. В центре их системы слежки. Без единого выстрела.

— Без единого выстрела — желательно, — уточнила Коин. — Но, если возникнет необходимость...

— Понял.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и плотная. Пит снова посмотрел на экран. Картинка переключилась — теперь это был Дистрикт 12. Пепелище. Камера всё ещё работала, фиксируя ветер и пепел, руины и пустоту, чёрные скелеты домов, которые он когда-то знал. Система помечала координаты, создавала трёхмерную карту разрушений. Методично. Равнодушно. Бесстрастно. Они даже мёртвое с точки зрения происходящих событий место продолжали снимать. Даже призраки не могли укрыться от их глаз.

— Это сложнее, чем «Снабжение», — сказал Пит тихо.

— Намного, — согласился Хэймитч. — Там была чистая работа. Войти, убить, сжечь. Простая арифметика насилия. Здесь — манипуляция. Психология. Игра с человеком, который умеет думать. Который, возможно, думает лучше тебя.

— Именно поэтому это поручается вам, Мелларк, — Коин смотрела на него тем своим взглядом, который ничего не обещал, но требовал всего. — Вы показали, что можете работать тихо. Быстро. Эффективно. Теперь покажите, что можете работать умно.

Пит выдержал её взгляд, не отводя глаз.

— Вопросы? — спросила она. Он посмотрел на схему ещё раз. Четыре уровня. Крейс. Данные. Два часа.

— Когда?

— Через семьдесят два часа. Детальный брифинг — завтра в восемнадцать ноль-ноль. Если на текущий момент вопросов нет, можете идти.

Пит кивнул. Повернулся к выходу.

— Мелларк, — голос Хэймитча остановил его у самой двери.

Пит обернулся.

— Крейс — не Бейн. Он не координатор, которого можно просто устранить как винтик в механизме. Он думает. Анализирует. Просчитывает варианты. Если почувствует угрозу — активирует тревогу быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Понял.

— Надеюсь, — Хэймитч усмехнулся без тени радости. — Потому что если он поднимет тревогу там, в четырёх подземных уровнях, у тебя не будет шанса выбраться. Ни у тебя, ни у твоей команды.

Пит ничего не ответил. Просто вышел. Дверь закрылась за ним. Коридор встретил его привычной тишиной и мёртвым светом ламп. Четыреста двенадцать шагов обратно. Он шёл медленно, позволяя мыслям выстраиваться в порядок.

«Снабжение» было операцией силы. Точность, скорость, контроль. Он знал, что делать, когда нужно убить человека тихо и быстро. Знал, как двигаться, чтобы не оставлять следов. Как смотреть в глаза тому, кого собираешься убить, и не позволять этому взгляду проникнуть слишком глубоко.

Но «Наблюдение»... Это была операция слов. Убеждения. Манипуляции. Нужно было заставить человека предать всё, чему он посвятил жизнь, — не угрозой, а логикой. Не страхом, а выбором. Найти трещину в его броне и расширить её до пропасти.

Пит не был уверен, что умеет это делать. Не был уверен, что хочет уметь. Но времени на сомнения не осталось.

Семьдесят два часа. Он продолжил считать шаги.

Защищённая комната связи была размером с чулан — и такой же гостеприимной. Стены обшиты металлическими панелями, экранирующими любое излучение: ни один сигнал не проникал внутрь, ни один не выходил наружу без разрешения. Одна консоль, покрытая паутиной проводов и индикаторов. Один стул, жёсткий и неудобный. Один тусклый светильник, бросающий круг желтоватого света на клавиатуру. Никаких окон. Никаких посторонних звуков.

Комната была создана для секретов — и хранила их, как могила. Пит вошёл следом за Плутархом. Дверь закрылась с глухим щелчком — герметично, будто они спустились на дно океана и отсекли себя от всего остального мира.

— Сколько у нас времени? — спросил Пит.

— Пятнадцать минут, — Плутарх подошёл к консоли, пальцы забегали по клавишам с уверенностью человека, который делал это сотни раз.

— Больше не рекомендуется. Даже защищённые каналы оставляют следы, если держать линию открытой слишком долго. Как эхо в горах — чем дольше кричишь, тем больше шансов, что кто-то услышит.

На экране появились строчки кода, частотные диаграммы, пульсирующие индикаторы сигнала.

— Дариан, — сказал Пит. — Наш агент в их системе.

— Агент — громко сказано, — Плутарх не отрывал взгляда от экрана, продолжая настройку. — Он аналитик. Среднее звено. Обрабатывает данные по Дистриктам Десять, Одиннадцать и Двенадцать. Отмечает «подозрительных». Передаёт списки наверх. Невидимый винтик в огромной машине.

— Сколько он уже работает на нас?

— Три года. — Плутарх нажал последнюю клавишу, откинулся на спинку стула. — Ни разу не использовался для активных операций. Слишком ценен. Мы берегли его для момента, когда без него не обойтись.

— И этот момент настал.

— Да.

На экране замигал индикатор. Зелёный свет — связь установлена. Плутарх взял микрофон, нажал кнопку передачи:

— Канал семнадцать, подтверждение «сокол». Дариан, ты на линии?

Помехи. Треск статики — как шорох осенних листьев под ногами. Потом голос. Молодой. Напряжённый, но контролируемый — так говорит человек, который приказал себе не дрожать.

— Подтверждаю. «Орёл». Слушаю.

Плутарх кивнул Питу, протянул гарнитуру. Пит надел наушники, взял микрофон.

— Дариан, это Мелларк. Командир операции.

Пауза. Короткая, но ощутимая — как задержанный вдох.

— Понял. Рад... рад слышать.

В голосе была осторожность. Не недоверие — скорее попытка удержать себя в руках. Голос человека, который три года ждал этого разговора и теперь, когда момент настал, не был уверен, готов ли к нему.

— У нас пятнадцать минут, — сказал Пит. — Буду задавать вопросы. Коротко, конкретно. Если не знаешь ответа — так и говори. Понял?

— Понял.

— Расписание смен охраны.

— Три смены по восемь часов. Первая — с восьми утра до четырёх дня. Вторая — до полуночи. Третья — ночная, самая малочисленная. Шесть человек на входах, двое на внутренних патрулях. Они ходят по одному и тому же маршруту каждый час. Как часы.

Пит кивнул, хотя Дариан не мог этого видеть. Голос был чётким, информация — точной, без лишних слов. Хороший знак.

— Расположение камер на уровне минус два.

— Коридоры — камера каждые десять метров. Кабинеты — над каждой дверью, направлены на вход. Слепые зоны... — небольшая пауза, словно он сверялся с картой в своей памяти, — есть одна. Служебный коридор, восточная секция. Там камеры старого образца, часто глючат. Никто не торопится чинить — считают, что туда всё равно никто не ходит.

— Биометрические точки доступа.

— Главный вход — сканер сетчатки и отпечатков, двойная проверка. Служебный вход — только отпечатки, но дверь бронированная. Серверная на минус третьем — снова двойная проверка: отпечатки плюс кодовое слово, которое меняется каждую неделю. Кабинет Крейса... — ещё одна пауза, — только его личная биометрия. Никто другой не имеет доступа.

Пит посмотрел на Плутарха. Тот молча кивнул — информация совпадала с тем, что они уже знали. Дариан говорил правду.

— Привычки Крейса. Когда он работает допоздна?

— Почти каждую ночь. Остаётся после всех — иногда до трёх, иногда до четырёх утра. В его кабинете всегда горит свет. Охрана давно перестала обращать внимание. Для них это как восход солнца — просто часть пейзажа.

— Он выходит из кабинета ночью?

— Редко. Раз в два-три часа — в туалет по коридору. Иногда — за кофе из автомата на минус первом. Но не всегда. Когда он глубоко в работе, может не выходить часами.

Пит мысленно анализировал все услышанное, выстраивая общую картину: где человек, когда он уязвим, как к нему подобраться. Крейс работал ночами. Привык к одиночеству. Охрана не обращала на него внимания. Это были хорошие условия — возможно, даже слишком хорошие.

— Что ты можешь сделать со своей стороны? — спросил он.

Голос Дариана стал тише. Не от страха — от предельной концентрации.

— Могу отключить биометрию на служебном входе. На девяносто секунд. Больше система не позволит — запустит автоматическую диагностику.

— Достаточно.

— Могу создать «слепую зону» в системе камер. Уровень минус два, участок вокруг кабинета Крейса. Но... — пауза, — только на двенадцать минут.

Пит нахмурился:

— Почему двенадцать?

— Дольше не получается. Система мониторинга проверяет сама себя каждые пятнадцать минут. Если камера молчит дольше — автоматическая тревога. Я могу подменить живую картинку старой записью, но это... сложно. Система сверяет данные: освещение, тени, случайные движения. Если несовпадение — она заметит. Двенадцать минут — это максимум, который я могу гарантировать.

— Двенадцать минут, — повторил Пит медленно. Двенадцать минут на то, чтобы войти в кабинет человека, убедить его предать всё, во что он верил, и выйти незамеченным. — Это мало.

— Знаю. — В голосе появилось что-то похожее на виноватое отчаяние. — Извините. Я... правда больше не могу. Это предел того, что система позволяет.

— Дариан, — голос Пита был ровным, без упрёка, — ты делаешь всё, что можешь. Двенадцать минут — это хорошо. Мы справимся.

Молчание. Потом — тихое:

— Спасибо.

— Что ещё можешь сделать?

— Обеспечу доступ в серверную через служебный коридор. Открою дверь дистанционно в нужный момент. Но охрану... охрану отключить не могу. Техники будут там. Двое, может трое. Ночная смена. Они обычно сидят за консолями, иногда дремлют. Но они там.

— Разберёмся.

— И... — голос снова стал тише, почти шёпот, — коды от кабинета Крейса у меня нет. Я не знаю, как туда попасть. Только его биометрия...

— Мне и не нужны коды, — сказал Пит. — Я войду через дверь.

Он не стал уточнять как. Дариану не нужно было знать всех деталей. Чем меньше он знал, тем меньше мог выдать, если что-то пойдёт не так. Это было жестоко, но это была правда — и Пит давно научился предпочитать жестокую правду утешительной лжи. Плутарх коснулся экрана — таймер показывал восемь минут. Половина отведенного времени уже прошла.

— Дариан, — Пит сделал паузу, подбирая слова, — последний вопрос. Почему ты это делаешь?

Вопрос повис в воздухе. Прямой. Личный. Не обязательный для оперативного брифинга, но важный. Потому что Пит знал: люди предают по разным причинам. Деньги. Страх. Идеология. Месть. И если не понять, что движет человеком, — не узнаешь, когда он сломается. Не узнаешь, где его предел.

Дариан молчал долго. Так долго, что Пит уже решил, что ответа не будет. Потом голос вернулся. Тихий. Ровный. Очищенный от эмоций — так рассказывают не о себе, а о ком-то постороннем, давно умершем.

— У меня была сестра. Лина. На три года младше. Жила в Дистрикте Шесть.

Пит слушал, не перебивая.

— Она помогала людям. Передавала еду тем, кто прятался от Миротворцев. Не думала, что это опасно. Думала, что просто делает доброе дело. Она... она была такой. Верила, что мир можно изменить по одному доброму поступку за раз.

В последних словах — небольшая пауза, для того, чтобы справиться с эмоциями. Едва заметная, но Пит услышал её.

— Я работал здесь. В Центре мониторинга. Обрабатывал данные. Лица, имена, координаты, маршруты передвижения. Помечал тех, кто выглядел «подозрительно». Передавал списки. Даже не задумывался... не задумывался, что это значит. Для меня это были просто цифры. Паттерны. Алгоритмы. Абстракции.

Пит понимал. Он видел то же самое в глазах Крейса на фотографии. Те же усталые глаза человека, который смотрит на людей через экраны и забывает, что они живые. Что они дышат, надеются, боятся, любят. Что у каждой точки данных есть имя.

— Однажды я отметил кого-то. Женщина. Дистрикт Шесть. Координаты совпали с известным укрытием повстанцев. Она проходила мимо три раза за неделю — слишком часто для случайности. Я поставил метку. «Подозрительная. Требует проверки». Отправил наверх. Как сотни других.

Молчание.

— Это была моя сестра. Я не знал. Не видел её лица на записи — только силуэт. Координаты. Статистику вероятности. Голос стал ещё тише — почти неслышный, будто он говорил сам с собой.

— Её арестовали через два дня. Я узнал лишь через полгода, думая, что она пропала без вести. Случайно узнал. Просматривал архив ликвидированных — искал данные для другого отчёта. И увидел её имя. Лина Морроу. Казнена за государственную измену. Дата смерти — через неделю после ареста.

Пит закрыл глаза. Картинка возникла сама собой: молодой человек за консолью. Экран, залитый холодным светом. Список имён, бесконечный, безликий. И одно имя, которое останавливает сердце.

— Я убил свою сестру, — сказал Дариан просто, без драматизма. — Я отметил её. Я нажал кнопку. Я... я это сделал.

— Ты не знал, — сказал Пит.

— Это не имеет значения. Результат тот же. Она мертва. Из-за меня.

Молчание растянулось, заполняя крошечную комнату. Плутарх смотрел на консоль, не вмешиваясь.

— С того дня, — продолжил Дариан, — я стал смотреть внимательнее. На имена. На лица. На списки «ликвидированных», которые проходят через мой терминал каждую неделю. Каждый день — десятки новых меток. Каждую неделю — сотни. Все эти люди... все они чьи-то сёстры. Чьи-то дети. Чьи-то родители. Люди, которых я пометил. Которых я убил, даже не зная их имён.

— И ты решил помочь нам.

— Я решил исправить хотя бы часть того, что натворил. Я не могу вернуть Лину. Не могу вернуть тысячи других. Но я могу... могу сделать так, чтобы эта система больше не работала. Чтобы эти камеры, эти алгоритмы, этот проклятый Центр перестали превращать живых людей в трупы.

В голосе появилась сталь. Не ярость — холодная, отточенная решимость человека, который всё уже решил и теперь просто ждёт возможности действовать.

— Понял, — сказал Пит. — Я справлюсь, — сказал Дариан. — Обещаю. Я не подведу.

— Знаю.

Плутарх показал на таймер. Три минуты.

— Последнее, — сказал Пит. — После операции. Точка эвакуации «Гамма-7». Юго-восточный сектор, пять кварталов от Центра вещания. Будь там в три пятьдесят утра. Мы заберем тебя на нашем ховеркрафте.

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — если не успеешь, если они начнут искать раньше, — не жди. Уходи. Двигайся. Меняй маршрут.

Пауза.

— А если не успею к точке?

Пит посмотрел на экран. На зелёный индикатор связи. На голос человека, который три года ждал этого момента и теперь стоял на краю пропасти.

— Тогда не останавливайся. Двигайся. Прячься. Выживай. Мы найдём тебя потом.

Он не добавил: если сможешь. Дариан и так это знал.

— Хорошо, — голос был ровным.

— Я буду там. В три пятьдесят. — Увидимся, Дариан.

— Увидимся, Мелларк.

Связь оборвалась. Зелёный индикатор погас, оставив экран пустым. Плутарх откинулся на спинку стула, снял очки, протёр переносицу. Усталый жест человека, который слишком много знает о том, как ломаются люди.

— Что думаешь? — спросил он. Пит снял гарнитуру, положил на консоль.

— Он мотивирован. Этого достаточно.

Плутарх посмотрел на него:

— А если нет?

Пит не ответил сразу. Встал, потянулся — шея затекла от неподвижности. Пошёл к двери, постоял секунду, и только потом обернулся.

— Мотивированные люди совершают ошибки, — сказал он тихо. — Они хотят слишком сильно. Пытаются сделать больше, чем могут. Рискуют там, где не нужно. Бросаются на амбразуру там, где можно было обойти.

— И что с этим делать?

— Надеяться, что он умнее, чем его мотивация. Что голова победит сердце в нужный момент.

Пит открыл дверь. Коридор за ней был залит ярким светом — резкий контраст с полумраком комнаты связи.

— Шестьдесят часов до операции, — сказал Плутарх ему в спину. — Дариан либо спасёт нас всех, либо похоронит.

— Знаю, — Пит переступил порог. — Именно поэтому я не сказал ему «спасибо».

Дверь закрылась. Защищённая комната снова стала просто металлическим чуланом, хранящим чужие секреты. Но где-то в Капитолии, в подземном центре мониторинга, молодой человек по имени Дариан Морроу сидел за консолью. Смотрел на экраны. Помечал «подозрительных». И считал часы до момента, когда сможет уничтожить систему, которая убила его сестру.

Шестьдесят часов. Время пошло.

Глава 28

Мастерская Бити располагалась в самом сердце технического сектора Тринадцатого — там, где коридоры сужались, потолки опускались, а воздух пах озоном и перегретым металлом. Пит нашёл дверь без таблички — только номер: 7-Б. Постучал дважды, как было условлено. Подождал. Постучал ещё раз.

Дверь открылась сама — автоматический механизм, срабатывающий после определённой последовательности ударов. Бити не любил вставать лишний раз. Внутри было... хаотично.

Это слово приходило на ум первым, хотя Пит подозревал, что для самого Бити здесь царил идеальный порядок. Рабочие столы, заваленные деталями. Паяльники в специальных держателях. Мотки проводов, свисающие с крючков, как странные лианы. Экраны, на которых мерцали схемы. И повсюду — устройства. Готовые, полуготовые, разобранные на части. Маленький музей технологического гения, доступный только избранным.

Бити сидел за центральным столом, склонившись над чем-то размером с браслет. Лупа на его лбу делала глаза огромными, почти инопланетными. Он не поднял головы при появлении Пита — только буркнул:

— Минуту.

Рядом с ним стояла Лин. Пит кивнул ей. Она кивнула в ответ — молчаливое приветствие людей, которым не нужны слова.

Бити закончил то, что делал, отложил инструмент, снял лупу. Потёр глаза. Посмотрел на гостей так, будто только сейчас заметил их присутствие.

— Хорошо, — сказал он. — Все здесь. Тогда начнём.

Он встал — медленно, с трудом, как человек, который слишком много времени провёл в одной позе. Подошёл к дальнему столу, где под тканью лежало что-то прямоугольное.

— То, что я вам сейчас покажу, — сказал Бити, — это три месяца работы. Шестнадцать прототипов. Сорок два провала. И четыре устройства, которые, возможно, помогут вам выжить. Он снял ткань. На столе лежали четыре предмета. Маленькие. Неприметные. Смертельно эффективные.

— Первое, — Бити взял что-то размером с ноготь большого пальца. Чёрное, матовое, почти невидимое на тёмной поверхности. — «Паразит».

Лин подалась вперёд. В её глазах загорелся профессиональный интерес.

— Подключается к любому порту данных, — продолжил Бити. — Автономный модуль. Начинает копирование автоматически, как только обнаруживает сеть. Одновременно внедряет вирус — «спящий», он активируется через неделю после копирования.

— Какой объём может скопировать? — спросила Лин. — Теоретически — весь сервер. Практически — зависит от времени. Минимум четыре минуты для базовых данных. Семь минут — для полного захвата. После этого отключается сам.

— А если его обнаружат до завершения?

— Самоуничтожится. Термитный микрозаряд — расплавит себя и часть порта. Никаких следов, никаких данных, которые можно восстановить.

Бити положил «Паразита» на стол, взял следующий предмет — что-то похожее на тонкую перчатку телесного цвета.

— «Зеркало», — представил он. — Биометрический дубликатор.

Пит нахмурился:

— Поясни.

— Надеваешь на руку. При контакте с кожей другого человека — минимум три секунды — считывает отпечатки пальцев. Потом воспроизводит их на собственной поверхности. Для сканера ты становишься тем человеком, чьи отпечатки скопировал.

— Сколько раз можно использовать?

— Три. После этого материал деградирует, теряет точность. Далее пробовать бесполезно.

Бити посмотрел на Пита.

— Как получить биометрию Крейса — это ваша задача. Рукопожатие. Случайное касание. Я даю инструмент, а вы сами решаете, как им пользоваться.

Третье устройство выглядело как обычный брелок — чёрный цилиндр размером с батарейку.

— «Слепой угол», — Бити активировал его коротким нажатием; индикатор мигнул зелёным. — Локальный подавитель камер. Не отключает — замораживает изображение. Для системы мониторинга всё выглядит нормально: камера работает, картинка есть, данные передаются. Но картинка — старая. Ты двигаешься, а камера этого не видит.

— Радиус действия? — спросила Лин. — Пять метров. Время работы — восемь минут. После этого — конец. Батарея садится, и камеры «просыпаются».

— Система может заметить сбой?

— Может, — признал Бити. — Если кто-то внимательно смотрит на мониторы. Если сверяет освещение, тени, случайные движения. Это риск. Но меньший, чем идти под камерами без защиты.

Последнее устройство было знакомым — Пит видел похожее в операции «Снабжение». Термитный заряд. Но этот выглядел иначе: меньше, компактнее, изящнее.

— «Могильщик». Улучшенная версия. — Бити взял заряд, показал. — Горит внутрь, не наружу. Две тысячи градусов в фокусной точке. Уничтожает электронику, не создавая внешнего пожара. Идеально для серверов.

— Активация?

— Дистанционная — радиочастота. Или таймер — выставляешь время, и он срабатывает сам. — Бити положил заряд обратно. — Даю вам пять штук. Этого хватит на серверный зал среднего размера. Размещайте на серверных стойках — магнитное крепление.

Он обвёл взглядом все устройства, потом посмотрел на Пита и Лин.

— Это то, что я могу дать для операции. Но есть ещё кое-что. — Он открыл ящик стола, достал маленький инъектор — цилиндр с кнопкой на торце, похожий на автоинъектор адреналина. — Только для тебя, Пит. На крайний случай.

— Что это?

— Нейтрализатор. — Голос Бити стал тише. — Вколешь — и через десять секунд отключишься. Полностью. Сердце замедлится до восьми ударов в минуту. Дыхание — едва заметное. Температура тела упадёт. Для стороннего наблюдателя ты будешь выглядеть мёртвым.

Пит взял инъектор. Холодный, металлический. Тяжёлый не весом — смыслом и функцией, вложенными в него. —

Зачем мне притворяться мёртвым?

— Затем, что иногда лучший способ выбраться — это чтобы тебя перестали искать. — Бити смотрел на него серьёзно, без тени иронии.

— Если ты окружён. Если выхода нет. Если всё пошло к чёрту — вколи это. Двадцать минут. Они подумают, что ты мёртв. Возможно, оставят тело. Возможно, не станут проверять пульс. И когда очнёшься — у тебя будет шанс.

— Или меня одарят контрольным в голову для верности.

— Да, — согласился Бити спокойно. — Или это. Поэтому я сказал — крайний случай. Последний вариант, когда все остальные исчерпаны.

Пит спрятал инъектор во внутренний карман. Не стал задавать больше вопросов. Бити не стал давать больше объяснений. Между ними установилось молчаливое понимание: некоторые инструменты лучше иметь и не использовать, чем не иметь и нуждаться.

Пока Пит проверял остальные устройства — вес, крепления, механизмы активации, — Бити отвёл Лин в сторону. К дальнему столу, где горела отдельная лампа, бросая круг тёплого света на металлическую поверхность. Пит слышал их разговор — не подслушивал намеренно, просто не мог не слышать в тесном пространстве мастерской.

— Ты знаешь их систему? — спросил Бити тихо.

— Изучала. Теоретически. — Теория и практика — разные вещи. — Голос Бити звучал серьёзнее, чем обычно. — Там будут ловушки, о которых ты не знаешь. Защита, которую не описали в документах. Алгоритмы, включающиеся только в нештатных ситуациях.

— Справлюсь.

— Не геройствуй. — Бити положил руку ей на плечо — жест редкий для него, почти интимный; он не любил прикосновений. — Если что-то пойдёт не так — отключайся и уходи. Данные можно украсть снова. Тебя нельзя будет заменить.

Лин посмотрела на него. Не улыбнулась, но в глазах появилось что-то тёплое — благодарность, которую она не умела или не хотела выразить словами.

— Я буду осторожна.

— Будь умной, — поправил Бити. — Осторожность — это когда боишься. Ум — это когда знаешь, чего стоит бояться, а чего — нет.

Пит отвернулся, чтобы не нарушать этот момент. Продолжил проверку устройств. Через минуту Бити вернулся к центральному столу. Посмотрел на них обоих — Пита и Лин. Взгляд был усталым, но не безнадёжным.

— Я дал вам инструменты, — сказал он. — Остальное — ваша работа. И ваша ответственность.

— Спасибо, Бити, — Лин собрала устройства в сумку, аккуратно укладывая каждое в отдельный отсек.

— Не благодарите. — Бити покачал головой. — Вернитесь живыми — это будет достаточная благодарность. Единственная, которая меня интересует.

Пит спрятал «Зеркало» в карман. «Слепой угол» закрепил на поясе. «Паразита» Лин уже забрала.

— Мы вернёмся, — сказал Пит.

— Знаю, — ответил Бити.

Но в его глазах было сомнение. Маленькое. Честное. Сомнение человека, который отправлял на смерть слишком многих и знал, что обещания — это просто слова.

Они вышли. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Коридор встретил их стандартным светом и гулом вентиляции — вечными спутниками жизни под землёй. Лин шла рядом молча. Сумка с устройствами на плече. Шаги тихие, почти неслышные.

— Он думает, что мы не вернёмся, — сказала она после долгой паузы.

Пит посмотрел на неё:

— Он думает, что есть шанс, что не вернёмся. Это разные вещи.

— И какой шанс?

Пит не ответил ей сразу. Шёл. Считал шаги — сто двадцать три от мастерской до перекрёстка.

— Достаточный, чтобы попытаться, — сказал он наконец.

Лин усмехнулась — коротко, без радости.

— Ты умеешь вдохновлять, Мелларк.

— Вдохновлять — не моя работа. Моя работа в том, чтобы выполнить задачу и вернуть вас живыми.

— И как это у тебя получается?

— Пока — хорошо.

Она посмотрела на него:

— «Пока» — опасное слово.

— Да, — согласился Пит. — Но единственное честное.

Они дошли до лифта. Лин нажала кнопку. Ждали в тишине, слушая далёкий гул механизмов.

— «Паразит», — сказала она вдруг, задумчиво. — Это действительно красиво. В инженерном смысле. Автономный модуль, который работает без внешнего питания, копирует петабайты данных и внедряет вирус одновременно. Я даже не представляла, что такое возможно.

— Бити — гений, — сказал Пит просто.

— Да. И он отдал нам это, потому что верит, что мы сможем использовать это правильно. — Лин посмотрела на сумку. — Не хочу его подвести.

— Не подведёшь.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты слишком умна, чтобы ошибиться по глупости. И слишком осторожна, чтобы рисковать без веской причины.

Лифт пришёл с характерным звуком. Двери разъехались с тихим шипением. Кабина была пуста. Они зашли. Лин нажала кнопку своего уровня. Пит — своего.

— Сорок восемь часов, — сказала она тихо.

— Сорок восемь часов, — повторил Пит.

Двери закрылись. Лифт пошёл вниз. Лин вышла первой. Кивнула на прощание. Исчезла за поворотом коридора — со своей сумкой, со своими устройствами, со своими сомнениями, которые она прятала так же тщательно, как он прятал свои.

Пит остался один. Инъектор в кармане был холодным напоминанием о том, что даже с лучшими инструментами в мире всегда есть шанс, что выхода не будет. Что план рухнет. Что всё пойдёт к чёрту. Что последним выбором станет — притвориться мёртвым и надеяться, что враги не станут проверять. Но он не стал думать об этом сейчас. Сейчас он думал о том, что через сорок восемь часов они войдут в сердце системы наблюдения Капитолия. С устройствами Бити. С планом в голове. С командой, которой он доверял. И с надеждой — глупой, упрямой, неубиваемой надеждой, — что инструменты окажутся достаточно хороши, а они сами — достаточно умны, чтобы вернуться живыми.

Лифт остановился. Пит вышел. Коридор. Тишина. Сорок восемь часов до операции. Время продолжало идти.

Глава 29

Комната для брифингов казалась слишком тесной. И дело было не в скромных квадратных метрах — просто когда команда собиралась вместе, воздух становился густым и тяжелым. Каждый приносил с собой не только присутствие, но и невидимый груз: липкое ожидание и тщательно скрываемый страх.

Пит замер у стены, где мерцала голограмма Центра вещания. На проекции здание было вывернуто наизнанку, обнажая свои «внутренности»: переплетения коридоров, темные зёвы шахт, узлы коммуникаций и холодные прямоугольники кабинетов.

Группа стягивалась по одному.

Лин появилась первой, не выпуская из рук неизменный планшет. Сев у дальней стены, она погрузилась в проверку координат. Её пальцы порхали по стеклу экрана с той уверенной быстротой, что свойственна людям, знающим цену ошибки: один неверный знак в расчетах — и кто-то не вернется.

Нова возникла в дверях бесшумно, словно тень. Расположившись рядом с Лин, она привычным жестом выложила на стол свой арсенал: компактный автомат, два ножа и удавку. Всё оружие было в идеальном состоянии, вычищенное и смертоносное. Она проверяла магазины механически, не глядя, с лицом, дышащим подлинным, не напускным спокойствием. Для Новы грядущая операция была не поводом для нервов, а просто очередной привычной работой.

Следом, нарушая тишину, ворвалась Джоанна. Она еще в коридоре о чем-то спорила с Рейком, и её смех звучал чересчур громко и резко. По-хозяйски развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, она бросила через плечо: — Послушай меня, щенок. Если ты снова застрянешь в вентиляции, я тебя там и похороню. У меня нет лишней минуты, чтобы выковыривать тебя оттуда за пятки.

Рейк, вошедший следом, попытался выдавить ответную улыбку, но та вышла бледной и вымученной. Напряжение выдавало его с головой: вскинутые плечи, бегающий взгляд, неспособность задержать взор на ком-то из товарищей. — Я не застревал, — пробормотал он едва слышно. — Я просто... искал альтернативный путь наверх. — Ну разумеется, — Джоанна покровительственно хлопнула его по плечу. — Ты у нас великий исследователь. Первооткрыватель вентиляционных лабиринтов.

Китнисс вошла последней. За спиной в чехле угадывались очертания лука, волосы были затянуты в тугой, строгий хвост. Она не стала садиться — просто замерла у входа, прислонившись к дверному косяку, и молча уставилась на светящуюся схему на стене.

Пит выждал паузу, позволяя тишине окончательно воцариться в комнате. Затем он коротким жестом указал на схему, не вдаваясь в лишние объяснения — этот лабиринт из лестничных пролетов, резких поворотов и «слепых» зон они изучили до изнуряющей боли в висках. Каждый знал наперечет углы, где объективы камер смотрят не на тебя, а безразлично скользят мимо.

— Повторять весь план не станем, — произнес он негромко. — Пройдемся лишь по ключевым узлам.

Он продемонстрировал зажатый в пальцах наушник: — Седьмой канал. Говорим кратко, по возможности — без имен. Если кто-то молчит дольше пяти минут, считаем это окончательным ответом.

Его рука машинально проверила коммуникатор: сухой щелчок, привычное шипение эфира, а затем — глухая ответная тишина.

— Лин и Нова — уходите вниз, в серверную, — продолжил Пит. — Ваша задача — ослепить систему. После нас не должно остаться ни одного кадра, ни одного байта записи.

Лин, не отрываясь от планшета, едва заметно кивнула. Нова ответила таким же скупым, почти механическим движением.

— Джоанна и Китнисс — уровень «минус один». Архив.

Джоанна иронично вскинула бровь: — Мне-то без разницы, где разводить костер. Но, Огненная, ты уверена, что хочешь именно туда?

Китнисс не сводила глаз со схемы. Питу на мгновение показалось, что она прислушивается не к их словам, а к какой-то внутренней, лишь ей слышимой музыке — той самой, что звучит в голове за секунду до выстрела.

— Койн настаивает, чтобы ты поставила точку лично, — тихо добавил Пит. — Чтобы там не уцелело ничего, что они могли бы снова запустить в эфир.

Китнисс с трудом сглотнула, но голос ее остался твердым: — Я поняла.

— Моя цель — уровень «минус два». Крейс, — фамилию Пит произнес подчеркнуто буднично, словно речь шла о рядовом деле. — У меня будет ровно двенадцать минут. Ни секундой больше.

Он перевел взгляд на Рейка: — Ты остаешься на «нулевом». Вход, внешний периметр, постоянная связь с Гейлом. Никакого неоправданного геройства — просто держишь дистанцию и прикрываешь наш отход, если станет жарко.

Под этим взглядом Рейк невольно выпрямился, словно обретя внутреннюю опору: — Понял.

Пит обвел команду быстрым, профессиональным взглядом — так проверяют надежность карабинов перед прыжком в бездну.

— Если нас обнаружат — по моему сигналу переходим к маневру «Шум». Если же поднимется общая тревога — вступает в силу протокол «Исход». Уходим поодиночке, не оглядываясь на остальных.

Джоанна сухо, почти беззвучно усмехнулась: — Сплошная романтика.

— Вопросы есть?

Ответом ему была тишина.

— Тогда по местам. Вылет через час.

Команда начала бесшумно расходиться. Лин ушла первой, крепко прижимая планшет к груди, словно щит. Следом, подобно бесплотной тени, скользнула Нова. Рейк направился к выходу, а за ним, чеканя шаг, последовала Джоанна, на ходу бросая резкие команды о проверке снаряжения.

Китнисс медлила. Она замерла у дверей, не отрывая взгляда от светящейся схемы — от уровня «минус один», от холодного чрева архива.

Пит подошел ближе, нарушив тишину: — Ты впервые пойдешь внутрь здания. Никакого неба над головой. Никакого пространства для маневра. — Я знаю, — отозвалась она, все так же изучая переплетения коридоров на стене. — Если что-то пойдет не так… — Я помню, что делать, — она наконец повернулась к нему. — Протокол «Исход». Точка сбора. И не оглядываться. — Да.

Между ними повисла пауза, тяжелая от всего, что осталось невысказанным и непроговоренным. Но в этом молчании не было нужды в словах — они оба принимали жестокую данность: любая операция может стать последней.

— Если я увижу в архиве что-то… — начала она, но запнулась. — Ты справишься, — мягко, но решительно перебил Пит. — Ты всегда справляешься.

Тень улыбки коснулась её губ — лишь на мгновение, едва заметным отблеском. — Если услышу твой голос в эфире, отвечу мгновенно, — пообещала она. — Знаю.

Она не уходила, но и не делала шага навстречу. Китнисс просто стояла и смотрела на него. Это был их негласный способ близости — оставаться на расстоянии, но чувствовать друг друга острее, чем когда-либо.

— Увидимся на борту, — наконец произнесла она. — Увидимся.

Дверь за ней закрылась с негромким щелчком. Пит остался в комнате один. Проекция здания всё еще светилась на стене — знакомая до рези в глазах, въевшаяся в память, как старый шрам. Теперь это была уже не просто карта. Это было обещание.

Он выключил проектор. Комната погрузилась в темноту. Только аварийное освещение в коридоре давало тусклую полоску света под дверью.

Пит покинул комнату, и за его спиной лязгнул металл двери. Коридор встретил его безлюдной пустотой. Лишь ровный, усыпляющий гул вентиляционных шахт наполнял пространство, да где-то в отдалении, в лабиринте бетонных уровней, затихало эхо чьих-то торопливых шагов.

Ночной ангар жил своей особой жизнью — здесь каждый звук обретал пугающую остроту. Ровный гул вентиляционных систем, сухой рокот шагов по бетону, лязг металлической обоймы, входящей в паз оружия... Всё это сливалось в единую симфонию подготовки — лишенную пафоса и торжественности, но предельную в своей честности.

«Тень» замер у дальней стены — угольно-черный, матовый, без единого опознавательного знака. Этот ховеркрафт был рожден не для парадов: его стихией были тихий приход и стремительное исчезновение.

Пит вошел в ангар последним. Он замер у входа, позволяя себе на мгновение просто наблюдать за командой.

Лин устроилась у открытого люка, положив планшет на колени. Ее пальцы лихорадочно порхали по стеклу, в последний раз выверяя маршрут: точку входа, лабиринт тоннелей, расположение камер. Губы девушки едва заметно шевелились — она повторяла алгоритм запуска «Паразита». Раз. Два. Три. Словно священную мантру.

Она была готова. И она понимала, что ценой ошибки станет не просто ее жизнь, но жизни каждого из них. Всё зависело от того, насколько точно она подключит устройство и верно ли распознает код в критическую секунду.

«Лин не боится смерти, — подумал Пит. — Она боится не справиться».

Нова стояла у рампы, неподвижная и холодная, как изваяние. Ее арсенал — компактный автомат, два ножа и удавка — лежал на ящике поблизости. Она снаряжала магазины механически, не глядя; пальцы помнили каждое движение до автоматизма.

Ее лицо дышало подлинным, глубоким спокойствием. Нова не знала предстартового мандража — для нее операция была лишь привычной чередой задач. Ликвидировать бесшумно. Нейтрализовать без лишней суеты. Прикрыть Лин. Вернуться в лагерь. Простой список. Четкий. Выполнимый.

«Нова не задает вопросов, — отметил Пит. — Она просто делает то, что должно. И это делает ее смертоносной для врага и бесценной для нас».

Гейл уже находился в кабине ховеркрафта, погруженный в проверку систем: двигателей, навигации, режима маскировки. Сквозь открытый люк Питу была видна лишь его напряженная спина; доносилось тихое бормотание — Гейл негромко разговаривал с машиной, как это часто делают опытные пилоты. «Он вытащит нас, — не сомневался Пит. — Если останется хоть малейший шанс, он нас вернет. А если шанса не будет — он уйдет один. Потому что таков приказ, и Гейл слишком профессионален, чтобы его нарушить».

Китнисс держалась особняком. Она замерла у дальней стены, за пределами светового круга, отбрасываемого рампой. Лук в чехле привычно покоился за спиной, а волосы были затянуты в тугой узел — ни одна прядь не осмелилась выбиться из прически.

Её взгляд был прикован к ховеркрафту. Она не просто изучала машину — она смотрела на неё так, словно видела перед собой дверь. Портал, ведущий в место, откуда возврата может и не быть.

Впервые ей предстояло работать внутри здания. Никаких крыш, никаких снайперских позиций на высоте. Ей предстояло войти в тесные застенки, где нет привычного обзора, нет безопасной дистанции и где длинный лук теряет свое неоспоримое преимущество.

Был ли в её сердце страх? Нет. В глазах Китнисс читался не испуг, а холодная, непоколебимая решимость.

«Она никогда не боялась самой опасности, — размышлял Пит. — Её истинным кошмаром всегда была бесполезность. Но сегодня эта роль ей не грозит».

Пит шагнул под своды ангара. Джоанна заметила его первой и тут же подала голос: — А вот и наш молчаливый командир. Мы уже начали переживать, не решил ли ты отправить нас в пекло одних, а самому остаться здесь и зарыться в отчеты. — Отчеты подождут, — отозвался Пит. — Жаль. А я как раз мечтала о тихой ночи без твоего надзора.

Она коротко усмехнулась, но Пит оставил колкость без ответа. Он подошел к рампе и поднялся в чрево ховеркрафта.

Внутри было тесно. Скамьи, тянущиеся вдоль бортов, тяжелые крепления для снаряжения и тусклый, мертвенный свет. Воздух был пропитан запахами металла, машинного масла и тем специфическим, остро-кислым ароматом, который оставляет после себя страх.

Лин уже заняла свое место: планшет на коленях, наушники на шее. Она была воплощением готовности. Нова вошла следом и опустилась напротив, положив оружие так, чтобы оно оказалось под рукой в ту же секунду, как возникнет нужда. Джоанна и Рейк поднялись на борт вместе. Джоанна всё еще пыталась шутить, но ее голос звучал тише, а Рейк и вовсе хранил молчание, сосредоточившись на чем-то своем.

Китнисс медлила у рампы. Она замерла, вглядываясь в пустоту ангара, словно прощаясь с ним. Пит спустился к ней. — Готова? — негромко спросил он. — Да, — ответила она, не отводя глаз от темноты за пределами судна.

Но за этим коротким словом скрывалось нечто большее, понятное им обоим. Каждая миссия могла стать последней точкой. Каждый взлет — дорогой в один конец. Они не произносили этого вслух, просто стояли рядом, почти касаясь плечами.

Китнисс взглянула на него — всего на несколько мгновений, но в этом взгляде уместилось всё: «Вернись». «Я вернусь». «Мы вернемся». — Увидимся на борту, — наконец проговорила она. — Мы уже на борту. На ее губах промелькнула тень улыбки: — Тогда увидимся после. — После.

Она поднялась по рампе, а Пит еще на миг остался внизу, глядя ей вслед.

Из густой тени послышался голос: — Не вздумай геройствовать.

Пит обернулся. У самого входа в ангар стоял Хэймитч. Руки глубоко в карманах, в пальцах — ни намека на привычную флягу. Скверный знак. Если он трезв, значит, тревога внутри него пересилила всё остальное.

— Когда это я лез на рожон? — спросил Пит. — Каждый чертов раз, — Хэймитч шагнул в круг света. — Просто на сей раз постарайся, чтобы это не так бросалось в глаза. И вернись в таком виде, чтобы я смог тебя узнать. — Я постараюсь. — Не старайся. Просто сделай.

Хэймитч протянул руку, но не для официального рукопожатия — он просто на мгновение сжал плечо Пита. Крепко. Коротко. И тут же отпустил.

— Иди уже. Твое стадо заждалось.

Пит кивнул и поднялся по рампе. Из кабины донесся резкий голос Гейла: — Всем занять места! Пятиминутная готовность!

Тяжелая плита рампы дрогнула и поползла вверх. Пит обернулся в последний раз: Хэймитч всё еще стоял на том же месте. Он не махал на прощание, не выкрикивал напутствий — он просто смотрел им вслед.

Рампа сомкнулась. Ангар остался в другой, прошлой жизни.

Пит занял свое место, оказавшись между Китнисс и Новой. Руки действовали сами собой, привычно инспектируя снаряжение: магазин полон, глушитель плотно насажен на ствол, нож на поясе. В карманах дожидались своего часа технические хитрости: перчатка «Зеркало» и блок «Слепой угол». Инъектор, созданный Бити, он спрятал во внутренний карман — подальше от чужих глаз.

Все было при нем.

Он прикрыл веки. Глубокий вдох, медленный выдох. В голове, словно кадры кинохроники, прокручивался алгоритм действий. Тоннели. Точка проникновения. Четыре уровня. Лин берет на себя серверную, Джоанна с Китнисс уходят в архив. Его цель — Крейс. Лимит времени: сорок минут. Сбор. Отход.

Все выглядело просто и изящно — на бумаге. «Но ни один план не выдерживает столкновения с реальностью», — напомнил он себе горькую истину.

Двигатели «Тени» отозвались едва уловимым, деликатным гулом. Это был добрый знак — звук машины, рожденной для скрытности. В наушниках ожил голос Гейла: — Приготовиться. Уходим.

Пол едва заметно вздрогнул. Ховеркрафт оторвался от земли плавно, без единого рывка — Гейл вел машину с виртуозностью истинного мастера.

Пит открыл глаза. Окинув взглядом команду, он коснулся коммуникатора на запястье и произнес в канал — тихо, почти для самого себя: — Два часа в самом сердце их мира. И ни единого выстрела.

Ему никто не ответил. Это не было вопросом, лишь напоминанием — себе, товарищам, каждому, кто вскоре шагнет в здание, где любой объектив — это глаз врага, каждый поворот — западня, а каждая секунда оплачена чьей-то жизнью.

Судно набрало высоту, и гул двигателей стал ровным, почти убаюкивающим. Пит откинулся на спинку сиденья, не закрывая глаз, и вглядывался в полумрак салона.

«Сорок минут, — чеканил он про себя. — Сорок минут на то, чтобы похитить ценности, которые Капитолий считает неприступными. Чтобы превратить их всевидящее око в зияющую пустоту».

Сорок минут, чтобы переманить на свою сторону человека, чьими руками была создана система, погубившая тысячи. Сорок минут, чтобы предать огню архив, превративший Китнисс в символ для манипуляций.

Сорок минут. И шанс, что для кого-то из них этот выход станет последним.

«Мои люди, — подумал Пит. — Те, кто вверил мне свои судьбы. Те, кто пойдет за мной в логово, где система знает о каждом их вздохе».

«Я вытащу их, — пообещал он себе. — Всех до единого. Или останусь там вместе с ними».

«Тень» неслась сквозь ночную бездну к сияющим огням Капитолия, к Центру вещания, к битве, способной перевернуть ход истории.

Обратный отсчет начался.

02:15. Капитолий.

«Тень» скользнула в узкое чрево переулка так бесшумно, что лишь едва уловимый вздох вытесняемого воздуха выдал ее присутствие. Гейл виртуозно втиснул массивный корпус ховеркрафта в пространство, которое казалось для этого слишком тесным, исполнив маневр с ювелирной точностью.

Они замерли в тени между двумя строениями. Слева высилась громада прачечной с провалами темных окон, откуда тянуло резким, химическим запахом моющих средств. Справа примостился склад с облупленными стенами и дребезжащей над входом лампой. У водостока замер неисправный робот-уборщик: он монотонно повторял одно и то же бессмысленное движение — вперед-назад, вперед-назад, — словно заевшая пластинка.

Здесь, на задворках, ночной Капитолий лишался своего лоска. Никакой позолоты, никаких ослепительных неоновых всполохов — лишь унылая серость бетона, скопившийся в углах мусор и тяжелое безмолвие спящего рабочего квартала.

Плита рампы мягко опустилась на асфальт.

— У вас три секунды, — раздался в наушниках спокойный, сосредоточенный голос Гейла. — Точка сбора — в двух кварталах к северу, на парковке за зданием старого театра. Окно эвакуации откроется ровно в четыре утра. Десять минут запаса — и всё. Опоздаете — ухожу без вас.

— Принято, — Пит уже направился к выходу.

Команда покинула борт стремительно и слаженно. Лин, не выпускающая планшет; Нова, сжимающая оружие; Джоанна с неизменным топором за спиной и Рейк с винтовкой наперевес. Замыкала строй Китнисс с луком в руках.

Пит, уходя последним, бросил короткий взгляд на кабину: — Не скучай тут без нас. Скоро вернемся. — Постарайтесь, — Гейл скупо кивнул. — Иначе мне придется долго объяснять Койн, где я вас потерял.

Рампа поползла вверх. «Тень» оторвалась от земли и, словно растворившись в чернильном небе, исчезла из виду за считаные мгновения. Будто её здесь никогда и не было.

Отряд остался один на один с враждебным городом.

Пит активировал прибор ночного видения, и мир мгновенно преобразился, окутавшись призрачным изумрудным сиянием. Тени обрели пугающую четкость, а контуры зданий стали острыми, словно бритвы. Теперь он замечал каждую мелочь: глубокие трещины в асфальте, потеки ржавчины на водостоке и чешую облупленной краски на серых стенах.

— Выдвигаемся, — прошептал он. — Лин — навигация. Нова — замыкаешь. Никакого шума и лишнего света. При обнаружении — немедленная нейтрализация.

В ответ — лишь скупые кивки. Лишние слова в этой тишине были равносильны предательству.

Отряд скользнул вдоль стены. Пит вел группу, его шаги были абсолютно беззвучными — годы изнурительных тренировок превратили это умение в инстинкт. Следом шла Лин; она прижимала к груди выключенный планшет, полагаясь лишь на безупречную память. Китнисс двигалась в центре; лук за ее спиной казался здесь обузой, но она сохраняла сосредоточенное спокойствие. Между ней и Новой расположились Джоанна и Рейк. Нова, замыкавшая строй, через каждые десять шагов оборачивалась, сканируя пространство на предмет возможного преследования.

Переулок привел их к тыльной стороне прачечной — именно здесь, согласно чертежам, скрывался их путь вниз.

Лин едва коснулась плеча Пита, подавая знак. Он замер. Девушка опустилась на колени и принялась шарить ладонью по бетону, пока не наткнулась на цель. Люк — невзрачный, покрытый наслоениями грязи и прелой листвы металлический диск. Идеальное укрытие для входа, о существовании которого не должен был знать никто.

Пит присел рядом и потянул за скрытую рукоять. Крышка поддалась на удивление плавно — Дариан блестяще выполнил свою часть работы: замок был деактивирован, а петли заботливо смазаны.

Из темного зева колодца тут же ударил тяжелый запах: сырость, тлен и едкий дух старых стоков. Знакомый аромат подземных лабиринтов, которые, подобно гниющим венам, опутывают недра любого великого города.

— Вниз, — скомандовал Пит и первым исчез в черном зеве люка.

Металлическая лестница лоснилась от конденсата. Он спускался стремительно, но с предельной осторожностью, проверяя каждую перекладину на прочность, прежде чем доверить ей свой вес.

Внизу их встретил узкий бетонный туннель. Редкие аварийные лампы под потолком, расположенные в двадцати метрах друг от друга, давали лишь призрачный намек на свет, едва позволяя различить контуры стен. Все остальное пространство безвозвратно поглощала густая тень.

Когда последний из команды, Рейк, коснулся пола, сверху донесся сухой щелчок закрытого люка. Мосты были сожжены — они оказались внутри системы.

— Лин, — Пит вполоборота обратился к девушке. — Веди.

Она активировала планшет, установив яркость на минимум. В полумраке туннеля разлилось тускло-синее свечение навигационной схемы. — Семьдесят метров прямо, затем поворот направо. Еще сотня метров — и мы выйдем к подвальным помещениям Центра вещания.

— Что по препятствиям?

— Согласно архивам — чисто. Но данным уже три года, — Лин на мгновение запнулась. — Дариан предупреждал, что конфигурация секторов могла измениться.

Пит коротко кивнул. Планы на бумаге всегда проигрывают времени. — Выдвигаемся. Соблюдать тишину. Остановка только по моей команде.

Отряд двинулся вглубь подземелья. Туннель едва достигал двух метров в ширину, а низкие своды заставляли Пита почти касаться головой труб, тянущихся вдоль стен бесконечными змеями. Под ногами хлюпал мокрый бетон, тронутый по углам бархатистой плесенью. Где-то впереди, в гулкой пустоте, с мерным, томительным ритмом роняла капли вода.

Сквозь линзы прибора ночного видения реальность казалась зеленоватым маревом, в котором проступала каждая деталь: сетка трещин на бетоне, чешуйки ржавчины на магистралях, маслянистые лужи. Пит шел ходко, но без суеты — он знал, что спешка порождает шум, а шум в этих стенах неизбежно влечет за собой смерть.

Лин следовала за ним, строго выдерживая трехметровую дистанцию, разрываясь взглядом между экраном и дорогой. Китнисс двигалась беззвучно — ее лук за спиной замер, не издавая ни единого шороха. Джоанна и Рейк, сжимая оружие, прикрывали центр, а Нова, замыкая строй, через каждые десять шагов оборачивалась назад, сканируя темноту.

Семьдесят метров. Пит вел внутренний счет шагов с точностью метронома. Пятьдесят... Поворот.

Здесь коридор заметно расширился, раздавшись до четырех метров вширь. Пространство стало более перегруженным: по стенам змеилось еще больше труб и силовых кабелей, а к запаху застарелой сырости примешался новый, едкий химический душок.

Лин предостерегающе коснулась плеча Пита, заставив его замереть. Она протянула планшет — экран тревожно пульсировал багровым светом.

— Датчики движения, — ее шепот был тоньше вздоха. — В двадцати метрах впереди. В схемах их не было.

Пит вгляделся в зеленоватый сумрак. Теперь и он заметил их: на потолке затаились небольшие черные коробы. Два, а за ними, вероятно, и третий. Расположение было выверенным, не оставляющим ни одного «мертвого» дюйма — они перекрывали коридор целиком.

Совсем новые устройства. Сюрприз, о котором Дариан даже не догадывался.

— Есть обход? — едва слышно подала голос Нова. Лин лишь отрицательно качнула головой:

— Других путей нет. Только напролом.

Взгляд Пита упал на закрепленное у Лин на поясе устройство — «Слепой угол», портативное детище Бити, предназначенное для подавления сенсоров. Его ресурс был невелик: всего девяносто секунд форы.

— Используем подавитель, — принял решение Пит. — Лин, активируй. У нас будет ровно полторы минуты на бросок.

— Поняла.

Она извлекла компактную черную коробку и вдавила единственную кнопку. Прибор отозвался почти неразличимым писком, и индикатор на его корпусе ровно загорелся зеленым.

— Пошло, — выдохнула Лин. — Девяносто секунд. Отсчет... пошел.

— Выдвигаемся. Шаг ускорить, но не бежать.

Они двинулись вперед. Это не был бег — лишний шум мог стать фатальным, — но темп заметно возрос. Коридор, находившийся под надзором безмолвных датчиков, внезапно стал казаться бесконечным.

Пит миновал опасную зону первым. Сенсоры не шелохнулись: «Слепой угол» безупречно вырезал их из реальности, создавая вокруг отряда зону невидимости. Для системы их просто не существовало.

Следом скользнула Лин, за ней — Китнисс, Джоанна и Рейк. Нова, замыкающая строй, в последний раз окинула взглядом пустое пространство за спиной. Чисто. На таймере оставалось семьдесят секунд.

Они миновали зону охвата, и до следующего поворота оставалось еще двадцать метров. Лин не сводила глаз с прибора; цифры на дисплее неумолимо стремились к нулю. Тридцать секунд.

Как только отряд скрылся за поворотом, Лин деактивировала устройство. Зеленый огонек погас, погрузив коридор в прежнее состояние.

— Чисто, — выдохнула она. Пит позволил себе короткий выдох. Первое препятствие осталось позади.

— Сколько до цели?

— Сорок метров.

Они прибавили шагу. Финал туннеля был уже совсем близко, а за ним — подвалы Центра вещания. Точка невозврата, за которой начиналась основная часть миссии. Пит продолжал размеренный счет: тридцать, двадцать, десять...

Где-то там, над их головами, Капитолий жил своей привычной жизнью. Люди видели сны в уютных постелях, строили планы на завтра, даже не подозревая, что глубоко внизу, в вязкой темноте, бесшумно скользят призраки, несущие с собой перемены.

Лестница возникла из мрака внезапно: узкая, крутая, с изъеденными ржавчиной перилами, она уходила вертикально вверх.

— Нам сюда, — прошептала Лин. — Это выход в технические помещения подвала.

Пит задрал голову. Вверху зияла чернота, упирающаяся в тяжелую металлическую дверь, оснащенную электронным замком.

— Дариан обещал обеспечить доступ, — напомнил Пит, скорее себе, чем остальным.

— Должен был, — едва слышно согласилась Лин.

Пит начал подъем. Ступени под его весом предательски постанывали, и он старался наступать на самые края, где металл сохранил былую прочность. Когда он достиг верхней площадки, взгляд сразу упал на индикатор замка. Тот светился ровным, обнадеживающим зеленым светом.

Дариан и здесь не подвел.

Пит осторожно нажал на дверь. Она поддалась почти без сопротивления, открывшись абсолютно бесшумно — петли были предусмотрительно смазаны. За порогом открылся служебный коридор, лишенный каких-либо излишеств: голые бетонные стены, безжизненный тусклый свет и въедливый, бьющий в нос запах хлорки.

Там, в нескольких шагах, замер человек. На его сером рабочем комбинезоне отчетливо виднелась эмблема Центра вещания. На вид ему было не больше тридцати — худощавый, болезненно бледный, с едва заметной дрожью в руках.

Это был Дариан.

Их взгляды встретились. В глазах информатора на мгновение промелькнуло бесконечное облегчение — они все-таки пришли. Но следом за ним тут же накатила волна первобытного страха от осознания того, что всё началось наяву.

Дариан замер у двери, тщетно пытаясь унять лихорадочную дрожь в руках.

Пит мгновенно оценил его состояние. Молодой человек, едва перешагнувший порог тридцатилетия, казался почти истощенным. Болезненная бледность его лица была вызвана не недугом, а бесконечными часами, проведенными в недрах здания под бездушным люминесцентным светом. Безупречно выглаженный серый комбинезон аналитика с эмблемой Центра вещания выдавал в нем натуру педантичную, привыкшую уделять внимание каждой мелочи.

Его глаза лихорадочно блестели — смесь адреналина, затаенного ужаса и той странной, отчаянной решимости, что заставила его ждать в этом коридоре тех, кто мог вовсе не явиться.

Из тени лестничной шахты один за другим бесшумно выходили оперативники. Пит вел группу, за ним следовали Лин, Китнисс, Джоанна, Рейк и Нова. Шестеро призраков в черном снаряжении, вооруженных и смертельно сосредоточенных.

— Мелларк? — голос Дариана был тихим и слегка надтреснутым. — Он самый. — Я Дариан. Вы как раз вовремя.

Никаких рукопожатий. Формальности были непозволительной роскошью, на которую не оставалось времени. Пит подошел вплотную, сканируя собеседника быстрым, профессиональным взглядом. Человек перед ним находился на грани срыва. Три года двойной игры — непосильная ноша, способная раздавить любого, кто не рожден для шпионажа.

— Докладывай, — коротко бросил Пит. — Быстро.

Дариан кивнул, внутренне подтянувшись. Он заговорил порывисто, понимая, что сейчас секунды ценнее золота: — Крейс на объекте. В своем кабинете на уровне «минус два». Как обычно, засиделся допоздна. Я проверял десять минут назад: дверь заперта, свет горит. Он там один. — Что с охраной? — Восемнадцать человек в периметре здания.

Пит на мгновение застыл. — Восемнадцать? В планах значилось двенадцать. — Я знаю, — Дариан нервно облизнул пересохшие губы. — Кто-то остался после смены. Возможно, сбой в графике, возможно — прямой приказ сверху. Точной причины я не знаю. Простите.

Пит бросил быстрый взгляд на Лин. Та лишь напряженно поджала губы. Лишние шесть человек — это не просто досадная погрешность в расчетах; это качественное изменение правил игры, делающее ситуацию на порядок опаснее.

— Диспозиция? — коротко бросил Пит.

— Четверо держат входы, — Дариан заговорил быстро, четко распределяя цели. — Шестеро распределены по этажам в составе патрулей. Восемь замерли на стационарных постах. И еще двое — личная охрана, они ни на шаг не отходят от Крейса.

— Биометрический контроль?

— На входе в служебный коридор — деактивирован, — Дариан мельком сверился с часами.

Лин тут же запустила таймер на планшете; алые цифры начали свой неумолимый бег к нулю. — Что с камерами?

Дариан тяжело вздохнул — так вздыхает человек, приготовившийся сообщить скверную новость:

— На уровне «минус два», в секторе кабинета Крейса, возникнет слепая зона. Но в нашем распоряжении будет всего двенадцать минут.

Пит лихорадочно прикинул хронометраж. Двенадцать минут. Найти цель. Провести диалог. Склонить к сотрудничеству или устранить. И, наконец, покинуть сектор. Слишком мало. Почти невозможно.

— Принято, — наконец произнес он, обрывая затянувшееся молчание. — Работаем в предлагаемых обстоятельствах.

Дариан шумно выдохнул, чувствуя, как часть непомерного груза ответственности перешла на плечи Мелларка.

Джоанна шагнула вперед, смерив Дариана долгим, изучающим взглядом с ног до головы.

— Три года в самом логове... и они так ничего и не заподозрили?

— Если бы заподозрили — я бы сейчас здесь не стоял, — отозвался Дариан. Он попытался изобразить подобие усмешки, но губы лишь болезненно дернулись. — Я... я умею быть осторожным. Просто выполняю свою работу и стараюсь не отбрасывать тени.

— И каково тебе? — спросила она. В ее голосе на сей раз не было привычного сарказма — лишь сухое, искреннее любопытство. — Днем созидать их мир, а ночью — методично его разрушать?

Дариан замолчал, глядя на нее в упор. Затем едва слышно произнес:

— Это невыносимо. Но я держусь лишь потому, что знаю: однажды этому придет конец. И сегодня... возможно, сегодня мы положили начало этому финалу.

Китнисс оставалась в стороне, храня молчание. Лук привычно покоился за плечом, но Пит заметил, как смягчился ее взгляд, когда она смотрела на Дариана. Она слишком хорошо знала цену этой маски — каково это, быть безупречной картинкой для камер, пряча настоящего себя глубоко внутри.

— Точка эвакуации, — голос Пита вернул всех к реальности. — Ты помнишь координаты?

— Юго-восточный сектор. В пяти кварталах отсюда, переулок сразу за зданием старой аптеки. Время — три пятьдесят утра.

— Ты придешь?

— Я сделаю всё возможное.

— Этого мало. Ты должен там быть, — отрезал Пит. Его тон был жестким, но в нем не было злобы — лишь голая правда. — Если мы пробьемся к выходу, а тебя не окажется на месте, возвращаться за тобой никто не станет. Ты меня услышал?

Дариан тяжело кивнул:

— Услышал.

Пит развернулся к своим, готовый отдать приказ к выступлению, когда голос Дариана заставил его помедлить.

— Еще кое-что, — окликнул он.

Пит обернулся. Дариан смотрел на него с мольбой — не как связной на командира, а как человек на человека. В этом взгляде сквозило что-то глубоко личное.

— Там, в архиве трансляций... — он запнулся, подбирая слова. — Там хранятся записи допросов. Не только те, что связаны с Играми. Не те парадные кадры, что крутят по ТВ.

— О каких записях речь?

— О тех, что никогда не увидят свет, — Дариан натужно сглотнул. — Свидетельства того, что они творят с «неблагонадежными». Пытки. Вынужденные признания. Казни. Система методично фиксирует каждое убийство. Все это спрятано там.

Китнисс едва заметно вздрогнула — Пит уловил это мимолетное движение.

— Почему ты говоришь об этом именно сейчас? — спросил он, глядя аналитику в глаза.

Дариан тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его боль:

— Потому что там моя сестра. Видео ее допроса. Я наткнулся на него случайно, когда собирал данные для вашей группы. Ее арестовали три года назад. Допросы... а через неделю — приговор в исполнение. — Его голос предательски дрогнул. — Если представится случай... уничтожьте это. Умоляю. Я не хочу, чтобы память о ней хранилась в их архивах в таком виде.

В коридоре воцарилось тяжелое молчание.

Пит не стал давать пустых клятв. На войне обещания — это лишний балласт, способный потянуть на дно всю группу. Он лишь коротко, по-мужски кивнул. Дариан шумно выдохнул: этого жеста ему было достаточно.

— Идемте, — он решительно развернулся к дверям. — Я выведу вас к служебному входу.

Тяжелая дверь, надежно изолированная слоями металла и звукопоглощающего материала, преграждала им путь. Дариан приложил карту к считывателю; вспыхнул изумрудный огонек, и замок отозвался коротким, послушным щелчком.

За порогом открылся широкий, залитый светом коридор — разительный контраст с мрачными туннелями, которые остались позади. Здесь линолеум скрывал холод бетона, стены были выкрашены в нейтральный светло-серый цвет, а с потолка лился безжалостно яркий свет люминесцентных ламп. На дверях виднелись строгие таблички, а в углах затаились камеры — сейчас они замерли, лишенные жизни.

— Слепая зона, — прошептал Дариан. — Глаза системы здесь закрыты. У вас ровно девяносто секунд, чтобы добраться до лестничного пролета.

Пит коротко кивнул и обернулся к команде: — Выдвигаемся. Темп максимальный, без лишнего шума.

Они вошли в коридор. Дариан так и остался стоять в дверном проеме.

— Удачи вам, — едва слышно произнес он.

Пит посмотрел на него через плечо:

— Пять тридцать. Не опаздывай.

— Я приду, — Дариан кивнул, и на его лице снова затрепетала слабая, неумелая попытка улыбнуться. — Я... я обязательно буду.

— Знаю.

Тяжелая плита двери начала медленно возвращаться в раму. Последним, что запечатлел Пит, было лицо Дариана — восковое от напряжения. Лицо человека, который только что собственноручно впустил врага в святая святых системы, которой служил три года. Человека, который окончательно сжег за собой мосты.

Дверь сомкнулась с едва слышным шелестом замка.

Они остались одни. В пустом коридоре, в недрах исполинского здания — в самом сердце системы тотального надзора Капитолия.

Лин мельком взглянула на таймер: — Семьдесят секунд до того, как слепая зона исчезнет. Лестница в конце пролета.

Пит в последний раз проверил оружие. Полный магазин, плотно пригнанный глушитель. Всё в идеальном порядке. — Выдвигаемся.

Они двинулись по коридору стремительно, но избегая бега. Подошвы ботинок лишь едва слышно касались линолеума, а объективы камер над головами оставались неподвижны. Дариан не подвел.

«Три года, — размышлял Пит на ходу. — Три года он провел здесь. Вглядывался в экраны, помечал цели, отправлял отчеты наверх. И всё это время осознавал, что подписывает смертные приговоры».

Среди тех имен было и имя его сестры. Он сам, не ведая того, обрек ее на смерть. А теперь он жаждал лишь одного: чтобы они испепелили эти записи. Стерли позорные свидетельства, превратили в прах само прошлое. «Мы это сделаем», — пообещал себе Пит.

Впереди показался лестничный марш. Служебный, узкий, он уходил глубоко вниз — к уровням «минус один», «минус два» и «минус три». К их истинным целям. Пит замер у края пролета и обернулся к отряду. Во взгляде каждого читалась железная готовность.

— У нас сорок минут, — произнес он вполголоса. — Отсчет начинается сейчас. В 03:20 всем быть в точке сбора: уровень «минус один», восточное крыло. Опоздавших не ждем.

В ответ — лишь скупые кивки и звенящая тишина. — Время пошло.

Они начали спуск в бездну.

Глава 30

02:45. Служебная лестница, Центр вещания.

Эта лестница была воплощением тех мест, где вся внешняя роскошь остается далеко наверху, уступая место суровой функциональности.

Бетонные ступени, выщербленные и стертые в центре сотнями тысяч рабочих подошв, уходили вглубь. Металлические перила обжигали ладони холодом, кое-где обнажая слои облупившейся краски. Освещение было скудным — по одной тусклой лампе на каждые два пролета. Воздух здесь был тяжелым: смесь хлорки, застарелой малярной химии и того специфического духа затхлости, что веками копится в замкнутых каменных мешках.

Никакого мрамора. Никакой позолоты на ручках. Никаких ворсистых ковров, скрадывающих шаги.

Здесь обнажались истинные внутренности системы — механизмы, скрытые от посторонних глаз. Грязная, изнаночная работа, без которой была бы невозможна ослепительная жизнь на верхних этажах.

Отряд замер на лестничной площадке. Шестеро теней в тесном пространстве, где даже самое тихое движение отзывалось гулким эхом. Пит всмотрелся в указатель на стене: «Уровень 0. Служебный вход». Чуть ниже стрелка указывала в бездну, сопровожденная лаконичными цифрами: «-1», «-2», «-3».

Три яруса. Три задачи. Сорок минут на всё.

Он обернулся к команде.

— Мы на точке разделения, — прошептал он. — Дальше каждый следует своим маршрутом.

Лица, едва различимые в сумраке, были предельно сосредоточены. Тишина стала почти осязаемой.

— По местам, — скомандовал Пит. — Лин, Нова — спускайтесь ниже. Джоанна, Китнисс — ваш «минус первый». Я ухожу на «минус второй». Рейк — остаешься здесь на страховке.

Он задержал взгляд на каждом из них — не как суровый командир, а как человек, знающий истинную цену любой оплошности. На Китнисс его взор задержался чуть дольше: он словно проверял, не утянула ли ее память в те лабиринты прошлого, откуда нет возврата.

— Таймеры запущены у каждого в голове, — добавил он негромко. — Никакого самопожертвования и лишнего геройства. Выполнили задачу — и на выход. Опоздавших не ждем.

В ответ повисла тяжелая тишина. Джоанна коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было и тени веселья:

— Как всегда, само обаяние и оптимизм, Кексик.

— Реализм, — поправил ее Пит.

— Для тебя это, кажется, одно и то же.

Нова шагнула вперед, окинув Пита спокойным, профессиональным взглядом:

— Удачи, командир.

— И вам.

Лин приподняла планшет, проверяя настройки:

— Связь на седьмом канале. Если я не выхожу в эфир больше пяти минут — значит, дело дрянь.

— Понял.

Джоанна уже направилась к лестнице, ведущей на «минус первый» ярус, но на мгновение замерла и обернулась:

— Постарайся не подохнуть раньше срока. Мне совсем не улыбается объяснять этому пьянчуге Хэймитчу, почему я вернулась без тебя.

— Я постараюсь.

Она начала спуск, и звук ее шагов гулко забарабанил по бетону.

Китнисс медлила. Она стояла прямо перед Питом, вглядываясь в его лицо всего несколько мгновений, но в этом коротком безмолвии уместилось всё: «Вернись». «Я вернусь». «Мы вернемся».

Слова были излишни — они оба читали друг друга без них. Секунда, другая... Затем она резко отвернулась и последовала за Джоанной вглубь здания.

Лин и Нова последовали за ними, растворяясь в глубине лестничного колодца, ведущего к «минус третьему» ярусу. На одной из площадок Лин на мгновение замерла, бросила на Пита короткий прощальный взгляд, кивнула и скрылась за поворотом.

Пит остался один.

Он начал свой спуск. Пролет, еще один. Мимо промелькнула дверь «минус первого» уровня — там, за толщей стен, Китнисс и Джоанна уже приступили к выполнению своей части плана. Третий пролет привел его к цели.

Уровень «минус два».

Перед ним выросла массивная металлическая дверь с лаконичной надписью: «Административный сектор. Посторонним вход воспрещен». Где-то там, в лабиринте кабинетов, его ждал Крейс. Пит коснулся дверной ручки — металл обжег ладонь холодом. Дверь поддалась без сопротивления: Дариан безупречно выполнил свою работу.

Он активировал канал связи: — Пит на месте. Уровень «минус два». Приступаю.

Голос Лин в наушнике отозвался тихим, предельно сосредоточенным эхом:

— Лин на «минус третьем». Входим в серверную.

Тут же вклинилась Джоанна, в чьем голосе даже сквозь помехи чувствовалась хищная усмешка:

— Джоанна на «минус первом». Архив обнаружен. Начинаем жечь прошлое.

Голос Рейка прозвучал сухо и твердо:

— Рейк на позиции у входа. Периметр чист. Связь с Гейлом установлена.

Все фигуры были расставлены. Механизм пришел в движение.

Пит толкнул дверь, и она отворилась без единого звука. Коридор встретил его оглушительной тишиной. Здесь больше не было грубого бетона — под ногами расстилалось мягкое ковровое покрытие, стены отливали почти стерильной белизной, а на дверях красовались позолоченные таблички. Свет здесь был приглушенным, создавая атмосферу обманчивого спокойствия.

Обитель высшего руководства. Место, где рождались судьбоносные решения, создавались бездушные алгоритмы и выстраивались системы тотального контроля.

Пит двинулся вглубь коридора. Его шаги, и без того легкие, полностью поглощались мягким ворсом ковра. Сквозь линзы прибора ночного видения пространство казалось залитым призрачным изумрудным сумраком.

Первая дверь. Лаконичная надпись: «Отдел анализа данных». Мимо.

Вторая дверь. «Сектор стратегического прогнозирования». Снова не то.

Третья дверь выделялась на фоне остальных: табличка была массивнее, а позолоченные буквы складывались в имя: «В. Крейс. Директор аналитического департамента».

Свет внутри не гасили. Тонкая, острая полоса ярко-желтого сияния пробивалась из-под двери, разрезая полумрак коридора. Пит замер и затаил дыхание, превратившись в слух. За дверью царило безмолвие, нарушаемое лишь едва уловимым гулом системного блока и размеренным, почти ленивым перестуком клавиш. Кто-то работал в одиночестве, не подозревая о присутствии чужака.

Пит осторожно взялся за дверную ручку. Он поворачивал ее миллиметр за миллиметром, с ювелирной точностью, пока механизм не поддался. Не заперто.

Крейс не ждал гостей. Да и зачем? В собственном кабинете, за спинами многочисленной охраны, в самом защищенном сердце Империи, он чувствовал себя в абсолютной безопасности.

Пит толкнул дверь.

02:50. Уровень минус три. Серверная.

Лин замерла перед массивной дверью. Под ее ладонью металл казался безжизненным и холодным, но за ним отчетливо ощущалась вибрация — ровный, неустанный гул, напоминающий дыхание спящего зверя.

Нова плотно прижала тепловой сканер к поверхности. На матовом экране проступили две оранжевые сигнатуры: одна застыла на месте — вероятно, за рабочим столом, — вторая же медленно перемещалась в глубине помещения между высокими рядами стоек.

— Двое техников, — едва слышно прошептала Нова. — Один у главного терминала, второй занят обходом.

— Нейтрализовать тихо, — так же шепотом отозвалась Лин. — Обойтись без выстрелов.

— Принято.

Нова убрала сканер и коротким, механическим движением проверила нож. Лин заметила, как ее пальцы уверенно обхватили рукоять — в этом жесте не было нервозности, лишь холодная, отточенная готовность.

Лин извлекла служебную карту и поднесла ее к считывателю. Раздался негромкий щелчок, вспыхнул изумрудный огонек, и дверь плавно поползла в сторону.

Серверная встретила их не иссушающим зноем, а мягким, почти осязаемым теплом. Сухой воздух был пропитан запахом озона и нагретого пластика. Монотонный рокот вентиляторов создавал убаюкивающий фон, а единственным источником света служили аварийные лампы и мириады разноцветных индикаторов, мерцающих на стойках.

Лин шагнула внутрь и невольно затаила дыхание. Это было по-своему прекрасно.

Стройные ряды серверов уходили вдаль — угольно-черные, безупречно организованные. Под потолком сплетались кабели, образуя сложную технологическую паутину, удерживающую систему в равновесии. Индикаторы пульсировали в своем таинственном ритме: зеленый, зеленый, тревожный желтый, снова зеленый. Миллиарды байтов информации текли, обрабатывались и оседали в памяти машин.

Перед ними был храм информации. Сердце системы, обладавшей всеведением, и они пришли, чтобы совершить в этом святилище самое дерзкое ограбление в истории.

Легкое касание Новы вывело Лин из минутного оцепенения. Короткий жест вперед вернул ее к реальности.

Первый техник сидел у самого дальнего терминала, спиной к вошедшим. На его голове красовались массивные профессиональные наушники, полностью отсекавшие внешние звуки. Перед ним на мониторе бесконечной лентой бежали строчки кода. Он работал медленно и сосредоточенно — молодой парень лет двадцати пяти, в помятой рубашке, окруженный типичным рабочим хаосом: пустой кофейной кружкой и наспех надкусанным бутербродом.

Его коллега, мужчина постарше, в форменной одежде, неспешно патрулировал помещение. Он переходил от стойки к стойке, придирчиво изучая индикаторы и делая пометки в планшете.

Нова едва заметными знаками распределила очередность: сначала тот, что в движении, затем — сидящий. Лин едва уловимо кивнула.

Нова скользнула вперед, превратившись в бесплотную тень. Линолеум безмолвствовал под ее шагами, а ровный гул серверов надежно скрывал любые шорохи. Техник, совершавший обход, замер у очередной панели, привлеченный тревожным мерцанием желтого индикатора. Он уже занес руку, чтобы сделать запись, когда смерть — или то, что на нее похоже — подошла вплотную.

Ладонь Новы легла ему на рот — мягко, почти ласково, но с неумолимой силой. Вторая рука мгновенно нашла нужную точку под ухом. Точный расчет, выверенное давление. Тело мужчины конвульсивно дернулось. Пять секунд... шесть... семь.

Сопротивление угасло, и техник обмяк. Нова бережно опустила его на пол, не издав ни звука. Проверила пульс: жив. Он придет в себя минут через двадцать с раскалывающейся головой и абсолютно пустой памятью.

Второй техник оставался в счастливом неведении. Запертый в коконе из музыки и машинного шума, он не слышал ничего. Нова приблизилась к нему со спины и доверительно положила руку на плечо. Парень вздрогнул, начал оборачиваться, инстинктивно стягивая наушники на шею, но закончить движение не успел.

Его вскрик захлебнулся в ладони Новы. Глаза расширились от ужаса, руки забились в слабой, беспорядочной попытке отбиться. Восемь секунд — и сознание покинуло его.

Нова аккуратно усадила его обратно в кресло, пристроив голову на грудь так, словно аналитик просто задремал над скучным отчетом. Она сняла с его шеи наушники и бесшумно положила их на стол рядом с недопитым кофе.

В серверной воцарилась тишина. Лин только сейчас осознала, что все это время не дышала, и с шумным облегчением выпустила воздух из легких.

— Путь свободен, — едва слышно произнесла Нова. — У нас есть около двадцати минут, прежде чем они очнутся.

— Этого хватит.

Лин решительно шагнула к центральной консоли — святая святых этого места. Именно через этот узел протекали все потоки данных: записи с камер, доносы, отчеты — всё, что составляло цифровую плоть Панема. Она извлекла «Паразита», еще одно творение гения Бити. Устройство выглядело обманчиво просто, почти как игрушка, но его внутренняя архитектура была способна взломать самые изощренные протоколы защиты Капитолия.

Отыскав нужный порт, она вставила кабель. Короткая вспышка зеленого индикатора подтвердила контакт. На мониторе возник системный запрос: «Соединение установлено. Начать копирование?»

Лин коснулась клавиши подтверждения.

Шкала прогресса шероховато сдвинулась с места: 5%... 10%...

Теперь оставалось только ждать. Семь бесконечных минут, необходимых для полного извлечения данных. Этот процесс невозможно было ни ускорить, ни поставить на паузу. Лин опустилась в кресло перед консолью, а Нова заняла позицию за ее спиной, превратившись в безмолвного стража, чей взгляд был прикован к единственному входу.

— Который час? — не оборачиваясь, спросила Нова.

Лин мельком глянула на циферблат: — 02:55. До назначенного сбора в точке эвакуации осталось полчаса.

— Успеем?

— Должны.

Пока «Паразит» методично выкачивал данные, Лин не сводила глаз с монитора. Перед ней разворачивалась живая панорама — пульсирующий поток информации, проходящий через систему в реальном времени.

На консоли сменяли друг друга десятки, сотни окон. Каждое из них было объективом камеры, каждый кадр — украденным фрагментом чьей-то судьбы.

Дистрикт-8. Пустынная ночная улица. Женщина с тяжелой корзиной идет по тротуару, не подозревая, что незримый луч уже коснулся ее кожи. Система опознала ее мгновенно, безжалостно сопоставив черты с архивом: «Марта Вейс, 42 года, рабочая текстильной мануфактуры». Статус: «Зафиксирован контакт с объектом 17-В. Продолжить скрытое наблюдение». Женщина просто идет домой, надеясь на отдых, и даже не догадывается, что каждый ее шаг уже подшит к делу.

Дистрикт-11. Стихийный ночной рынок. Люди в сумерках обмениваются хлебом, овощами и скупыми фразами. Камеры методично перебирают лица в толпе, выискивая закономерности. Алгоритм отмечает тех, кто встречается слишком часто. Тех, кто задерживается друг подле друга дольше положенного. Системе не обязательно слышать слова. Ей достаточно знать о самом факте разговора — порой этого хватает, чтобы вынести приговор.

Дистрикт-12. Здесь камера смотрела на мертвое пепелище. Вокруг не осталось ничего живого, но глаз системы продолжал неустанно следить за руинами. Объектив фиксировал лишь ветер, гонящий серую пыль по пустым улицам, и обугленные скелеты зданий. Съемка абсолютной пустоты.

Лин смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё сковывает ледяная горечь. С технической точки зрения это было великолепно: безупречная архитектура, алгоритмы, работающие без единой осечки. Но в этой технической красоте крылось нечто по-настоящему чудовищное.

Прогресс: 20%... 25%...

Она механически перелистывала окна трансляций, скользя взглядом по бесконечной череде образов. Дистрикт-4, Дистрикт-6, Дистрикт-9. Всюду камеры, вездесущие объективы, вскрывающие интимность улиц и домов.

И вдруг — окно, которого не могло, не должно было существовать.

Лин оцепенела. На мониторе возник коридор, пугающе знакомый в своей аскетичности. Грубый бетон, скудное освещение и табличка, врезавшаяся в память: «Уровень 7. Жилой сектор».

Тринадцатый дистрикт.

Сначала сознание отказывалось принимать увиденное. Она смотрела на экран, парализованная неверием: в самом сердце Тринадцатого, в их неприступной крепости, работали глаза Капитолия.

Лин лихорадочно переключила канал. Еще одна камера. Столовая — пустая и тихая в этот ночной час, но бдительная. Следующее окно — командный центр. Зал погружен во тьму, но инфракрасный взор камеры пронзает ее насквозь. Ангар, медицинский блок, тренировочные залы. Восемь точек обзора, а возможно, и гораздо больше. Они были там, внутри системы, фиксируя каждый вдох сопротивления и транслируя его врагу.

Кто-то сумел их установить. Кто-то обеспечивал бесперебойную передачу сигнала. Среди них — предатель.

Лин застыла, не смея пошевелить пальцами, замершими над клавишами. Ее мозг, привыкший к анализу, уже выстраивал логические цепочки. Вариантов оставалось пугающе мало: в штабе Тринадцатого затаился «крот». Кто-то из своих, человек с неограниченным допуском к техническим узлам, точно знающий, где спрятать «глаза» так, чтобы их не обнаружили лучшие инженеры повстанцев.

Ей нестерпимо хотелось вызвать Пита по рации и выложить всё немедленно. Но слова застряли в горле. Что именно она скажет? И, что важнее, кто еще может находиться на этой частоте? Если у врага есть «крот» с таким уровнем доступа, не исключено, что каждое их слово в эфире уже фиксируется.

Нет. Не сейчас. Слишком велик риск.

Единственно верное решение: переписать координаты, сохранить доказательства и разобраться во всем позже. Сейчас главная задача — довести операцию до конца.

Лин стремительно открыла системный файл с координатами передатчиков. Пальцы летали по клавишам, копируя список. Восемь адресов. Восемь невидимых дыр в безопасности Тринадцатого, через которые Капитолий беспрепятственно наблюдал за их бытом, планами и страхами. Она перенесла данные на свой планшет и наложила многоуровневое шифрование — теперь только она могла извлечь эту информацию.

Шкала прогресса ползла дальше: 35%... 40%...

Нова обернулась, почувствовав перемену в состоянии напарницы.

— Всё в порядке?

— Да, — бросила Лин, не поворачивая головы. Она боялась, что малейшая дрожь в голосе или выражение глаз выдадут ее с головой. — Всё идет по плану.

— Точно? Ты словно оцепенела на мгновение.

— Я... наткнулась на кое-что в массиве данных. Разберемся после возвращения.

Нова не стала настаивать. Она лишь коротким кивком приняла ответ и снова сосредоточилась на дверном проеме.

Прогресс: 50%... 55%...

За ее спиной послышался шорох — едва уловимое движение, нарушившее мерный гул аппаратуры. Лин резко обернулась.

Один из техников — тот самый юноша, которого Нова вывела из строя первым, — пришел в сознание гораздо раньше расчетного времени. Его голова тяжело приподнялась, веки дрогнули, обнажая затуманенный, непонимающий взгляд. Он попытался сесть, растерянно озираясь по сторонам, пока его глаза не встретились с Лин, а затем — с Новой.

— Что... — его голос, хриплый и надтреснутый от испуга, сорвался.

Нова среагировала мгновенно: она метнулась к нему, и в ее руке хищно блеснуло лезвие ножа. В каждом движении сквозила холодная решимость профессионала.

— Погоди, — Лин выставила руку, останавливая напарницу. Нова замерла, в ее глазах застыл немой вопрос.

Лин подошла к технику и опустилась перед ним на корточки. Парень смотрел на нее с первобытным ужасом, его пальцы мелко дрожали. Совсем мальчишка — едва ли ему исполнилось двадцать.

— Как твое имя? — негромко спросила она.

— Эрик... — прошептал он, давясь словами. — Что происходит? Кто вы такие?

— Это не имеет значения, — голос Лин звучал ровно, почти ласково, что пугало еще сильнее. — Послушай меня очень внимательно, Эрик. Ты будешь лежать неподвижно. Ни звука, ни одного лишнего движения. Через двадцать минут тебя обнаружат коллеги. Если не совершишь глупость — останешься жив. Ты меня понял?

Эрик судорожно кивнул. В уголках его глаз заблестели слезы, но он нашел в себе силы хранить молчание.

— Я... я ничего не видел. Честное слово. Я ничего им не скажу.

— Мудрое решение, — Лин перевела взгляд на Нову. — Свяжи его.

Нова извлекла пластиковые стяжки и ловко зафиксировала руки парня за спиной. Она действовала умело: затянула крепко, но так, чтобы не пережать сосуды. Затем последовал мягкий кляп, не мешающий дыханию, но надежно лишающий голоса.

Эрик не сопротивлялся. Он лишь смотрел на них широко распахнутыми глазами, в которых застыл немой крик.

— Лежи тихо, — повторила Лин напоследок. — И ты выберешься из этого живым.

Она вернулась к консоли, где шкала прогресса неумолимо отмеряла проценты: 70%… 75%…

На часах застыло 03:05. До назначенного сбора в точке эвакуации оставалось всего двадцать минут. Лин вновь перевела взгляд на те восемь окон трансляции — восемь недремлющих глаз Капитолия, вскрывающих саму суть их дома.

«Я откроюсь только Питу. Ему одному. Но позже, когда эта стальная ловушка останется позади», — твердила она себе.

Если предатель поймет, что его тайна раскрыта, он либо затаится, либо, что куда страшнее, поднимет тревогу немедленно, отрезая им пути к отступлению. Сейчас во главе угла стояло ледяное терпение: сперва — выжить, и лишь затем — карать.

Прогресс тем временем перевалил за финишную прямую: 85%… 90%…

Нова бесшумно выросла за плечом:

— Сколько осталось?

— Две минуты, — отозвалась Лин, не отрываясь от экрана. — Как только закончим, активируем «Могильщиков» и уходим.

— Идет.

95%… 98%… Наконец, экран мигнул финальным сообщением: «Копирование завершено. Безопасное извлечение?»

Лин подтвердила запрос коротким нажатием. Индикатор на черном корпусе «Паразита» погас. Она вытянула кабель и спрятала устройство в глубокий карман — маленькую коробочку, в которой теперь умещались все тайны Капитолия и одна-единственная улика, способная перевернуть жизнь в Тринадцатом.

— «Могильщики», — коротко напомнила Нова.

Лин извлекла пять термитных зарядов. Благодаря магнитным креплениям они послушно прилипали к холодным корпусам серверных стоек. Активация — дистанционная, надежная, без права на осечку. Они действовали быстро и слаженно, как единый механизм: первый заряд лег на главный узел, остальные четыре были распределены между резервными серверами.

— Порядок, — Лин сверилась с активатором. Тревожный алый огонек подтвердил: цепь замкнута. — Дистанционный подрыв произведем, когда будем у входа.

— Значит, уходим.

Они направились к выходу. Уже на самом пороге Лин не выдержала и обернулась. Эрик так и лежал на полу — неподвижный, связанный, с кляпом во рту. Он просто провожал их взглядом, даже не пытаясь высвободиться из пут.

Тяжелая дверь сомкнулась, отсекая их от пленника. Лин тут же коснулась гарнитуры:

— Лин на связи. В серверной закончили. «Паразит» отработал, «Могильщики» заложены. Выдвигаемся к точке сбора.

Голос Пита отозвался в наушнике привычным спокойствием:

— Принято. Я на «минус втором», работаю с Крейсом. Джоанна, Китнисс — ваш статус?

— В архиве чертовски красивый пожар, — отозвалась Джоанна с неприкрытым азартом в голосе. — Еще минут пять, и от их секретов останется лишь пепел.

— Рейк? — Снаружи без изменений. Гейл на связи, ждет отмашки.

— Отлично. Встречаемся в точке сбора через пятнадцать минут. Без опозданий.

— Будем вовремя, — Лин отключила канал связи.

Нова бросила на неё быстрый, пронзительный взгляд.

— Ты расскажешь ему? О тех камерах?

Лин резко остановилась и посмотрела на напарницу, пытаясь осознать масштаб утечки.

— Ты тоже видела?

— Я прикрывала тебя со спины, экран был прямо перед глазами, — голос Новы звучал едва слышно, но отчетливо. — Тринадцатый дистрикт. Глаза Капитолия в нашем доме. Предатель среди своих.

— Да, — коротко подтвердила Лин.

— Каков план?

— Я сообщу Питу. Но только тогда, когда мы окажемся в безопасности. Никакой связи — только лично, с глазу на глаз, — Лин до белизны в пальцах сжала планшет. — И ни единой живой душе, пока мы не вычислим «крота».

Нова молча кивнула, принимая правила игры.

Они двинулись к лестничному пролету, растворяясь в тенях коридора. На часах замерло время 03:10. Самое страшное открытие этой ночи было сделано, но час, когда о нем можно будет произнести вслух, еще не настал.

02:55. Уровень минус один. Архив трансляций.

Китнисс замерла у входа. Створка двери была гостеприимно приоткрыта — Дариан и здесь подтвердил свое мастерство.

За порогом расстилалась густая тьма, уходящая куда-то в бесконечные глубины здания. Оттуда тянуло странным ароматом: это не был запах пыли или тлена; пахло пластиком, холодным металлом и чем-то неуловимым — запахом прошлого, бережно упакованного и законсервированного в вечности.

Джоанна шагнула первой, безошибочно нащупав выключатель. Свет оживал неохотно, ряд за рядом пробуждая лампы, которые убегали длинными цепочками вглубь помещения.

Масштабы архива поражали.

Высокие металлические стеллажи, под завязку забитые носителями информации, тянулись бесконечными колоннами. Здесь было всё: от древних дисков в пожелтевших футлярах до крошечных кристаллов памяти последнего поколения. Сотни, тысячи свидетельств. Всё, что Капитолий когда-либо транслировал своим подданным, и всё то, что он предпочитал держать под замком.

На стеллажах красовались аккуратные позолоченные таблички: «60-е Голодные игры», «65-е Голодные игры», «Квартальная бойня — полная запись».

Вся летопись Панема. История страданий и гибели, расфасованная по изящным коробкам.

Джоанна настороженно огляделась:

— Здесь должна быть охрана. Как минимум один пост у входа.

Они двинулись вглубь зала, скользя вдоль полок. Шаги по линолеуму тонули в тяжелой тишине хранилища.

Охранник обнаружился в самом конце первого ряда. Он дремал, привалившись к стене, уронив голову на грудь. Весь его облик воплощал безмятежность человека, уверенного в неприступности своего поста.

Джоанна подошла вплотную и замерла. Она смотрела на него долго, и в этом взгляде сквозило почти искреннее разочарование.

— Скука, — едва слышно бросила она. — Ни тени сопротивления.

Расправа была быстрой и будничной, отточенной до автоматизма. Ладонь легла на рот, пальцы нашли нужную точку на шее. Пять секунд — и тело обмякло в ее руках.

— Готово. Можешь приступать.

Китнисс кивнула, но осталась на месте. Она застыла, не в силах отвести глаз от стеллажей, которые высились над ней, точно надгробия. Джоанна пытливо всмотрелась в ее лицо:

— Ты как? Жива?

— Да.

— Врешь, конечно. Ну и пусть, — Джоанна отвернулась и зашагала вглубь хранилища. — Я займусь поисками протоколов допросов, Дариан уверял, что они где-то здесь. На тебе — Игры.

Китнисс осталась в одиночестве среди теней.

Она медленно побрела вдоль бесконечных полок, читая надписи на корешках, словно эпитафии. «Семидесятые Голодные игры». Семьдесят первые. Семьдесят вторые. Она продвигалась вглубь истории, которая неумолимо становилась ее собственной.

«Семьдесят третьи Голодные игры».

А следом — «Семьдесят четвертые».

Пальцы нашли нужную секцию прежде, чем разум успел осознать это движение.

Она замерла перед стеллажом, не в силах отвести взгляд от кристаллов памяти. Крошечные, прозрачные грани, аккуратно разложенные по ячейкам, хранили в себе осколки ее жизни — той самой, которую она никогда не выбирала.

«74-ИГ-Жатва-Д12». Жатва. Имя Прим, сорвавшееся с губ Эффи. И ее собственный крик, разрезавший тишину: «Я доброволец! Я пойду вместо нее!»

«74-ИГ-Парад-Костюмы». Платье, охваченное призрачным пламенем. Тот самый миг, когда Капитолий впервые увидел ее воочию.

«74-ИГ-Тренировки-День 1-5». «74-ИГ-Интервью-Ц. Фликерман».

Китнисс коснулась последнего кристалла. Он был невесомым, почти неосязаемым, но в его глубине таилось мгновение, перевернувшее мир. Она знала: смотреть нельзя. Ее задача — уничтожить, испепелить, стереть в пыль саму память о тех днях. Но рука сама потянулась к портативному экрану — стандартному снаряжению отряда.

Кристалл вошел в разъем. Экран ожил.

На нее смотрела она сама. Юная, охваченная глубоко запрятанным ужасом, в платье, сияющем алым и золотом. Сложная прическа, безупречный макияж — на экране она казалась взрослее, но глаза… глаза выдавали в ней напуганного ребенка.

Цезарь Фликерман лучезарно улыбался, осыпая ее вопросами под восторженный смех трибун. И Пит. Он стоял рядом с ней, в костюме, идеально дополнявшем ее наряд. Его улыбка была мягкой, чуть застенчивой, бесконечно искренней.

Голос Цезаря из динамика: «Итак, Пит, скажи нам, ждет ли тебя дома кто-то особенный?» Китнисс смотрела на экран, боясь моргнуть.

Пит на записи ответил не сразу: «Да, есть… Но я не уверен, что она вообще замечала меня до самой Жатвы». Зал сочувственно зашумел. Цезарь, подначивая, спросил: «Ну, а теперь-то она тебя заметила?» Пит печально покачал годовой, и в его улыбке промелькнула невыносимая грусть: «Вряд ли. Видите ли… она приехала сюда вместе со мной».

Мертвая тишина сменилась единым вздохом тысяч людей, а затем — громом аплодисментов. Китнисс на экране резко повернулась к нему, ее лицо было маской изумления и полной растерянности.

Тогда, на той сцене, она приняла это признание за искусную игру, за хитроумную стратегию выживания. И только сейчас, глядя в эти глаза из прошлого, она окончательно поняла: каждое его слово было чистой, неразбавленной правдой.

Китнисс погасила экран, но не спешила возвращать кристалл на место. Она сжимала его в ладони, чувствуя, как прозрачная грань постепенно впитывает тепло её кожи.

Та девочка из прошлого не знала ничего. Она не ведала, что ждет её впереди, и в кого ей суждено превратиться. Она не понимала, что мальчик, сидящий по правую руку, не лгал ни единым словом. И что она полюбит его — позже, когда время простых и ясных истин безвозвратно канет в вечность.

— Время не ждет, Огненная Китнисс.

Она вздрогнула. Джоанна возникла рядом, точно выросла из теней архива.

— Пора пускать всё это прахом, — Джоанна скользнула взглядом по выключенному экрану. — Решила предаться ностальгии?

— Нет, — Китнисс поспешно убрала устройство, но кристалл незаметно скользнул в её карман. Одно быстрое, почти воровское движение.

Джоанна всё заметила, но предпочла промолчать. Её лицо осталось непроницаемым.

— Я нашла кое-что поинтереснее, — бросила она, разворачиваясь. — Иди за мной.

Китнисс послушно последовала за ней, углубляясь в лабиринт стеллажей, где в неподвижном воздухе застыла история.

Там высился иной стеллаж, разительно отличавшийся от тех, что хранили записи пышных трансляций. Лаконичная надпись на нем гласила: «Внутренние архивы. Не для эфира».

Джоанна указала на один из контейнеров с пометкой: «Допросы. Программа умиротворения».

— Дариан не лгал, — произнесла она, вскрывая коробку. — Они документируют каждый свой шаг. Даже то, что никогда не рискнут показать толпе.

Она выудила один из кристаллов и подключила его к своему монитору. Экран вспыхнул, являя жуткую картину.

В кадре — человек, намертво прикованный к креслу. Его лицо превратилось в кровавое месиво, пальцы судорожно скрючены. Голос за кадром, пугающе спокойный и методичный, вкрадчиво сыпал вопросами: «Где назначена встреча? Назови имена. Сколько их было?»

Человек кричал. Он молил о пощаде, захлебываясь именами товарищей. «Хорошо. А теперь еще раз. С самого начала».

Китнисс смотрела, завороженная ужасом. Это не было частью шоу, не было театральной постановкой для масс. Перед ней разворачивалась обыденная работа системы — планомерная, жестокая и чудовищно эффективная.

Джоанна резким движением погасила экран.

— Вот чем они заняты на самом деле. Каждый божий день, пока мы покорно смотрим их глянцевые представления.

Ее голос звучал ровно — слишком ровно, чтобы это могло быть правдой.

Она медленно пошла вдоль стеллажа, вчитываясь в позолоченные буквы на ярлыках. Замерла у одной из секций: «Дистрикт-7. Программа умиротворения. 67–70 годы». Китнисс заметила, как пальцы Джоанны на мгновение одеревенели, коснувшись крышки.

— Это то самое время, когда твои родители... — едва слышно начала Китнисс.

— Да, — отрезала Джоанна, вскрывая контейнер. — То самое.

Внутри плотными рядами теснились десятки носителей. На каждом — имя. Джоанна перебирала их с лихорадочной быстротой, пока не наткнулась на один-единственный кристалл с надписью: «Мейсон, Грант и Кэрол. Финальный допрос».

Ее мать и отец.

Джоанна вставила кристалл в разъем. Она смотрела на экран три секунды — или вечность, уместившуюся в этот краткий миг.

Китнисс не видела изображения, но видела лицо Джоанны: оно превратилось в каменную маску, за которой разверзлась абсолютная пустота.

Джоанна резко погасила монитор, извлекла кристалл и вернула его в коробку, к остальным призракам прошлого.

— Сжигай здесь всё, — бросила она, не глядя на Китнисс. Голос ее звучал ровно, пугающе мертвенно. — Я буду ждать снаружи.

— Джоанна...

— Всё под нож. До последнего клочка. Ничего не должно уцелеть.

Она развернулась и стремительно направилась к выходу, чеканя шаги по холодному полу.

Китнисс осталась в архиве одна. В воцарившейся тишине слышался лишь мерный гул вентиляции, обдувавшей бесконечные стеллажи, пропитанные кровью и болью.

Она извлекла «Могильщиков» — пять термитных зарядов. Начала методично распределять их по залу: один — в секцию Голодных игр, второй — к архивам внутренних допросов, остальные три — в резервные секторы. Магнитные крепления с тихим щелчком фиксировали устройства на металле. Дистанционная активация. Температура в две тысячи градусов превратит всё это в ничто — не останется даже пепла, лишь расплавленный остов системы.

Китнисс шла мимо полок, бросая последние взгляды на таблички. «74-е Голодные игры». Её отправная точка. Прим. Пит. Лесные ягоды на ладони. «75-е Голодные игры». Квартальная бойня. Миг, когда старый мир окончательно рухнул. «Допросы». Тысячи сломленных судеб. Бесконечный крик, овеществленный в цифре.

Последний заряд она закрепила на стеллаже с секретными записями — там, где покоилась коробка с историей семьи Джоанны.

Китнисс запустила таймеры. Пятнадцать минут. Этого времени хватит, чтобы покинуть сектор, но слишком мало для того, чтобы кто-то успел вмешаться и предотвратить пожар.

В её кармане лежал единственный трофей — крошечный кристалл с интервью Цезаря Фликермана. Признание Пита. Единственная крупица тепла, которую она решилась спасти из этого холодного царства смерти.

Она и сама не до конца понимала, зачем это сделала. Возможно, ей нужно было вещественное доказательство того, с чего всё началось. Или же она просто боялась забыть, что когда-то они были всего лишь детьми, брошенными в жернова обстоятельств, которых не выбирали.

У самого порога Китнисс на мгновение обернулась. Архив замер в обманчивом покое, залитый приглушенным, ровным светом. Бесконечные ряды стеллажей. Целая эпоха, расфасованная по коробкам и каталогам. Всего через пятнадцать минут от этого наследия не останется и следа.

Она переступила порог.

Джоанна ждала в коридоре, привалившись к стене и отрешенно глядя в пустоту перед собой.

— Всё? — коротко спросила она, не меняя позы.

— Да. Пятнадцать минут.

— Идем.

Они направились к точке сбора. В гнетущей тишине коридора их шаги казались оглушительными. Китнисс непроизвольно коснулась кармана — кристалл был на месте, согретый теплом её тела.

«Пит, — подумала она. — Когда этот кошмар закончится, я отдам его тебе. И наконец произнесу слова, которые застряли в горле тогда, на арене».

Она признается ему, что он был прав. Что это никогда не было частью стратегии. Что она тоже любила его — просто в том хаосе у неё не было слов, чтобы дать этому чувству имя.

На часах застыло 03:10. Совсем скоро архив превратится в пылающий горн, и официальная история Панема будет стерта навсегда. Но один крошечный фрагмент правды всё же удалось спасти.

Глава 31

03:00. Уровень минус два. Кабинет Крейса.

Дверь отворилась бесшумно, лишь легкий порыв теплого, сухого воздуха коснулся лица: в нем смешались запахи бумаги, вековой пыли и перегретого пластика мониторов.

Клавиши рокотали размеренно, словно метроном. Крейс продолжал печатать еще мгновение, не оборачиваясь, будто позволяя себе завершить мысль — или давая вошедшему осознать, что ловушка захлопнулась и бежать некуда.

Когда он наконец поднял голову, в его глазах не отразилось и тени удивления. Лишь мгновенная, ледяная оценка — взгляд человека, привыкшего препарировать мир на цифры и вычислять угрозы по малейшим системным отклонениям.

Обстановка кабинета не кричала о роскоши, она дышала функциональным комфортом. На полках теснились старые, явно зачитанные фолианты; стену занимали мониторы с бесконечными потоками данных, графиками и картами Панема. Массивный стол выглядел основательно, но без лишней помпезности. Лишь забытое растение в углу, с пожелтевшими и пожухлыми листьями, вносило нотку запустения в этот стерильный мир.

Человек за столом поначалу казался невзрачным. Тонкие седеющие пряди, редеющие у висков; усталое лицо, изрезанное мелкой сеточкой морщин; старомодные очки в тонкой металлической оправе. На нем был обычный серый костюм — из тех, что не запоминаются, позволяя своему владельцу буквально растворяться в пространстве.

В нем не было ничего лишнего: ни в одежде, ни в скупых движениях. Но его пальцы лежали на клавиатуре с точностью и сухостью хирургического инструмента, а взгляд был устремлен не на личность собеседника, а на саму суть стоящей перед ним задачи.

Архитектор системы, погубившей тысячи жизней. Вейн Крейс.

Он не вскочил с места, не закричал и не сделал ни единой попытки потянуться к оружию или тревожной кнопке. Крейс лишь невозмутимо поднял голову и взглянул на Пита поверх очков.

— Я ожидал вас раньше, — произнес он ровным голосом. — Если быть точным, на целый час.

Пит замер, его ладонь инстинктивно легла на рукоять пистолета. — Вы знали о нашем визите?

— Разумеется, — Крейс неспешно снял очки, протер стекла и водрузил их обратно на переносицу. — Ваша стратегия стала до боли предсказуемой после операции «Снабжение», по крайней мере – для меня. Сначала удар по логистике, затем подавление наблюдения и, наконец, захват тюремного блока с заложниками. Классическая триада атак на критическую инфраструктуру.

Пит шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь, не сводя глаз с хозяина кабинета. Его рука по-прежнему оставалась на оружии.

— Раз вы были в курсе — почему не подняли тревогу?

— Потому что в таком случае вы бы не явились, — Крейс положил руки на стол, переплетя сухие пальцы. — А я искренне желал этого разговора.

Воцарилось тягостное молчание. Пит профессионально сканировал собеседника: руки неподвижны, лицо расслаблено, дыхание остается ровным. Перед ним был человек, который либо вовсе лишен чувства страха, либо довел самоконтроль до абсолютного совершенства.

— Вы не зовете на помощь, не пытаетесь бежать, — констатировал Пит. — Даже не шевелитесь.

— К чему эти жесты? — Крейс едва заметно пожал плечами. — Охрана не успеет вмешаться. А кричать... какой в этом смысл? Вы уже здесь.

Пит начал медленно обходить стол, сокращая дистанцию. Три шага до Крейса. Один выстрел. Один решающий удар.

— Вы вольны меня убить, — произнес Крейс с пугающим безразличием. — Это ваше право. Я выстроил систему, погубившую тысячи жизней. А если учитывать косвенные последствия, то, вероятно, и десятки тысяч.

— Вы признаете свою вину? — голос Пита был сух.

— Это факт, — парировал Крейс. — А факты не нуждаются в признании.

Пит подошел к креслу напротив стола, но не сел. Он замер, пристально вглядываясь в лицо собеседника. — Зачем? Зачем вы сотворили это чудовище?

Крейс перевел взгляд на стену с мониторами. Карты, массивы данных, бесконечно пульсирующие потоки информации отразились в его стеклах. — Потому что я мог. Потому что это было… эстетично.

— Эстетично? — Пит едва скрыл отвращение.

— Вам не дано понять, — Крейс медленно повернулся к нему. — Там, где вы видите лишь экраны и объективы, я вижу архитектуру. Систему, обладающую абсолютным знанием о каждом. Систему, предсказывающую поведение и вычленяющую закономерности из первозданного хаоса. Она… совершенна.

Пит медленно опустился в кресло. Его рука не покинула рукоять оружия, но теперь покоилась на колене.

— Совершенна в искусстве убивать.

— Совершенна в понимании человеческой природы, — мягко поправил Крейс. — А то, как ее используют… это уже не моя епархия.

— Не ваша епархия?

— Я лишь создаю инструменты. Другие решают, как их применять.

Пит долго смотрел на него. В его взгляде не было слепой ненависти — скорее странное, тягостное узнавание. — Вы рассуждаете как человек, который воздвиг стену между собой и последствиями собственных деяний.

— А разве вы — нет? — Крейс подался вперед, и его взгляд стал колючим. — Вы ведь тоже убиваете людей, мистер Мелларк. Убивали вчера, убиваете сегодня и будете убивать завтра. После чего ложитесь спать, чтобы утром начать всё сначала. Как же вам это удается, если вы не отделяете себя от того, что творят ваши руки?

Тишина затянулась.

Пит промолчал. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что ответ, застывший на губах, был слишком горьким, чтобы произносить его вслух.

Крейс вальяжно откинулся на спинку кресла, и в его позе промелькнуло некое подобие торжества.

— Вот видите. Мы с вами сотканы из одного полотна. Я лишаю жизни с помощью данных, вы — с помощью свинца. Но итог неизменен: кто-то уходит в небытие, а мы остаемся.

— Разница лишь в одном, — Пит медленно извлек планшет, — я вынужден видеть лица тех, кого убиваю. Для вас же они остаются лишь безликим кодом.

Он активировал устройство и открыл файлы, которые Лин только что выкачала из недр серверной. Развернув экран к Крейсу, Пит запустил видео.

На дисплее возникла запись допроса. Человек, прикованный к креслу, чье лицо превратилось в сплошную кровавую рану. Голос за кадром — пугающе будничный, лишенный всяких эмоций — монотонно требовал: «Место встречи? Назови имена». Пленник кричал, захлебывался мольбами, выплевывал фамилии друзей в надежде на избавление. «Хорошо. А теперь — заново. С самого начала».

Крейс смотрел. Его лицо по-прежнему напоминало маску, но в глубине зрачков что-то безвозвратно надломилось и погасло, стоило этой картине ожить перед ним.

— Это тоже часть вашей «архитектуры»? — ледяным тоном спросил Пит.

— Я знал, что подобные методы применяются, — голос Крейса стал едва слышным.

— Но это было абстракцией. Сухими строчками в отчетах. Графой «результативное дознание». Однако видеть это своими глазами...

— Теперь вы видите, — отрезал Пит.

Он переключил файл. Теперь на экране была молодая женщина — ей едва ли исполнилось двадцать пять. Она была привязана к стулу и беззвучно плакала. Закадровый голос продолжал допрос, и она отвечала, заикаясь от ужаса, выдавая адреса, явки, даты.

— Кто она? — выдавил Крейс.

— Я не знаю. Одна из тысяч. Но для вас она должна быть знакомой. Она — часть ваших данных. Всего лишь точка на вашей безупречной карте. Цифра в вашей совершенной системе.

Крейс резко отвел взгляд.

— Выключите это.

— Нет, — Пит оставил видеозапись идти своим чередом. — Смотрите. Это плоды ваших трудов. Ваша хваленая «архитектура» в действии.

Женщина на экране зашлась в крике, срывая голос в мольбе. Она обещала выдать всё, любую тайну, лишь бы это прекратилось, лишь бы мучители остановились… Крейс зажмурился, словно надеясь отгородиться от реальности.

— Достаточно, — выдавил он.

Пит погасил планшет. В кабинете воцарилась тяжелая, осязаемая тишина.

— Я не желал этого, — наконец заговорил Крейс глухим, надтреснутым голосом. — Я создавал систему для… для анализа. Для прогнозирования. Не для пыточных подвалов.

— Но вы прекрасно осознавали, в чьи руки она попадет и как будет использована.

— Да. Осознавал, — Крейс открыл глаза и прямо посмотрел на Пита. — И всё равно продолжал работу. Потому что… потому что она была совершенна. И я не мог позволить себе оставить ее незавершенной.

— Даже ценой тысяч жизней?

— Даже так.

Снова молчание. Пит убрал планшет и долго, изучающе смотрел на Крейса, словно взвешивая его на невидимых весах.

— У вас есть дочь, — произнес он наконец.

Крейс вздрогнул. Это была первая живая, неприкрытая реакция — маска беспристрастного ученого дала трещину.

— Откуда… Откуда вам это известно?

— Это не имеет значения. Ей четырнадцать. Она живет отдельно и видит вас раз в месяц, если судьба будет к вам благосклонна.

— К чему вы клоните?

— К тому, что она скажет, когда узнает правду о деле всей жизни своего отца? — Пит подался вперед, сокращая дистанцию. — Когда поймет, что вы — архитектор системы, выкосившей тысячи судеб? Что она бросит вам в лицо?

Крейс хранил молчание, но его пальцы судорожно сжались в кулаки.

— Она и так со мной не разговаривает, — выдавил он наконец, и в его голосе впервые прорезалась живая боль. — После развода… она винит меня. За то, что работа для меня всегда была важнее семьи.

— У вас есть шанс всё изменить. — Каким образом?

Пит неспешно откинулся на спинку кресла. — Вы можете погибнуть сегодня. Я вправе оборвать вашу жизнь прямо сейчас — и мир этого даже не заметит. Вы станете лишь очередной безымянной жертвой в отчетах повстанцев. А ваша дочь до конца дней будет помнить вас как человека, который променял её на холодные расчеты.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Либо вы можете помочь нам. И тогда, быть может, когда пыль уляжется, у вас появится возможность поговорить с ней. Не для того, чтобы найти оправдание, нет. Чтобы объяснить. Чтобы доказать, что вы хотя бы попытались исправить то, что сотворили.

Крейс долго всматривался в его лицо. В этом взгляде развернулась целая битва: отчаяние сражалось с надеждой, а страх — с проблеском совести.

— Чего именно вы от меня ждете? — спросил он тише.

Пит четко, по пунктам, огласил список:

— Полный доступ к резервным узлам наблюдения. Шифры внутренних каналов связи. Сведения о готовящихся карательных операциях Капитолия. И постоянный канал связи по защищенному протоколу.

— Вы предлагаете мне стать предателем, — констатировал Крейс.

— Вы уже им стали, — отрезал Пит жестко, но без тени личной злобы. — Вы предали каждого, кого ваша система заклеймила «подозрительным». Каждого, кто прошел через подвалы или взошел на эшафот. Сейчас вы просто выбираете, какую сторону предать в последний раз.

Крейс долго рассматривал свои ладони, затем перевел взгляд на стену — там по-прежнему пульсировала данными его безупречная система, его цифровое детище. Наконец, он посмотрел на Пита.

— У меня есть условия, — произнес он надломленным голосом.

— Моя дочь. Если механизм даст сбой, если меня разоблачат — вы вывезете её. Подальше от Капитолия, в безопасное место.

— По рукам, — коротко ответил Пит.

— И еще кое-что, — Крейс поднял на него тяжелый взгляд. — Когда дым рассеется и всё закончится… вы сами расскажете ей правду. Не я. Вы. Мои слова для неё — пустой звук, она мне не поверит. Но если об этом скажет кто-то другой… возможно, она хотя бы попытается понять.

Пит помедлил секунду, обдумывая просьбу, и кивнул:

— Хорошо. Я сделаю это.

Крейс шумно выдохнул, и его плечи бессильно опустились. Казалось, в этот миг что-то внутри него окончательно сокрушилось — или, напротив, встало на свои места.

— В таком случае, я к вашим услугам.

Он поднялся и подошел к одному из настенных мониторов. После легкого касания сенсорной панели экран расцвел мириадами папок и файлов.

— Раз уж мы теперь… союзники, — заговорил он, не поворачивая головы, — есть информация, которой я обязан поделиться.

— Слушаю, — Пит невольно напрягся.

— Существуют файлы особого назначения. Специальные протоколы.

Пит почувствовал, как по спине пробежал холод:

— О чем вы?

Крейс открыл скрытую директорию. На экране холодным светом вспыхнула надпись: «МЕЛЛАРК, Пит. Программа модификации поведения. Протокол Омега».

Пит застыл, боясь пошевелиться.

— Что это значит?

Крейс медленно повернулся к нему, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Это архивы вашего «перехвата». Исчерпывающая документация. Там описано всё: что с вами делали, какими методами… и что именно они в вас вшили.

— Вшили? — переспросил Пит, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— «Протокол Омега», — Крейс указал на мерцающие строки на экране. — Это спящий триггер. Особая кодовая фраза. Стоит ей прозвучать — и в вашем сознании активируется заложенная программа. Вы превратитесь в того, кем они так упорно пытались вас сделать. В идеальное орудие.

Пит сглотнул вязкий ком в горле, но взгляд его остался твердым.

— Покажите мне всё. Без купюр.

Крейс помедлил, словно давая ему последний шанс отступить.

— Вы уверены? Поверьте, это не то чтиво, которое приносит облегчение. Читать такое о самом себе… невыносимо.

— Показывайте.

Крейс едва заметно кивнул и направился к терминалу в углу кабинета — отдельному узлу, изолированному от общей сети. Он ввел длинный, многоуровневый пароль. Экран неохотно ожил, высвечивая название директории: «Проект „Перековка“. Объект: Мелларк П.»

Пит подошел ближе. Он смотрел на собственное имя, на свою искалеченную жизнь, аккуратно расфасованную по цифровым папкам.

— Изучайте столько, сколько потребуется, — Крейс отошел в тень, давая ему пространство. — Я подожду.

Пит опустился в кресло перед монитором и открыл первый документ. Файл №1: «Протокол хайджекинга. Базовый алгоритм».

Текст был сухим и стерильным. Клинический стиль изложения не оставлял места для эмоций — только голые факты, только данные, превращающие человеческие страдания в статистику.

Объект: Мелларк, Пит. Возраст: 17 лет. Трибут Дистрикта-12. Начало программы: Спустя сутки после захвата. Продолжительность: 47 дней. Интенсивность: 89 сессий.

Используемые препараты:

Яд ос-убийц (модифицированный штамм CT-7);Нейростимуляторы серии Gamma;Подавители воли класса Omega-3.

Целевые ассоциативные связи:

Китнисс Эвердин — экзистенциальная угроза;Китнисс Эвердин — источник первобытного страха;Китнисс Эвердин — объект концентрированной ненависти;Визуальный контакт с К. Э. — безусловный сигнал к ликвидации.

Методология: Комплексное воздействие: химическая интоксикация в сочетании с визуальной стимуляцией и электрошоковой терапией. Демонстрация записей 74-х и 75-х Игр с наложением искусственных негативных триггеров. Форсированное внедрение ложных воспоминаний.

Текущий прогресс: Достигнуто 94% целевых ассоциаций. Статус: Объект демонстрирует стабильную враждебную реакцию при упоминании К. Э. Рекомендовано доведение до 100%.

Пит читал, и хотя его руки оставались неподвижны, внутри всё сковал ледяной холод. Восемьдесят девять сессий. Сорок семь дней ада. Он не помнил деталей — память сохранила лишь вспышки невыносимой боли, собственный сорванный крик и лицо Китнисс на экране, вызывавшее каждый раз новый приступ ярости. Но он и представить не мог, насколько это было методично. Запланировано. Математически выверено. Восемьдесят девять раз.

Он закрыл документ и открыл следующий. Файл №2: «Резонансные слова и фразы-триггеры».

Перед ним развернулся длинный, аккуратно составленный список — каталог ключей к его собственной душе.

Триггер: «Мутт»Реакция: Неконтролируемая агрессия, резкое усиление ненависти к К. Э.Триггер: «Одуванчик»Реакция: Глубокая дезориентация, когнитивный диссонанс между подлинными и внедренными воспоминаниями.Триггер: «Мальчик с хлебом»Реакция: Кризис идентичности, попытка мозга восстановить оригинальный след памяти. Примечание: Использовать с осторожностью. Риск частичной реабилитации субъекта.Триггер: «Настоящий или ненастоящий?»Реакция: Острая потребность во внешней верификации реальности. Попытка отделения правды от программного кода.

Еще десятки слов. Каждое — как рычаг управления механизмом, в который его превратили. Пит смотрел на список и узнавал их. Он помнил, как эти слова звучали в коридорах Тринадцатого, в госпитальных палатах. Помнил приступы страха и ярости, которые они вызывали. Теперь он знал причину.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Остался последний файл. «Протокол Омега. Финальная активация».

Разум кричал, что открывать его не стоит, но воля заставила нажать на клавишу.

Файл №3: «Протокол Омега»Классификация: Секретно. Высший уровень доступа.Назначение: Ликвидация приоритетных целей с последующим саморазрушением субъекта.

Описание: Финальная стадия программы «Перековка». При активации объект переходит в состояние терминальной агрессии, направленной на:

Первичную цель: Китнисс Эвердин.Вторичные цели: Любые препятствия, стоящие на пути к первичной цели.

Характеристики состояния:

Абсолютное подавление сознания и воли;Полная анальгезия (отсутствие болевого порога);Предельная физическая мобилизация организма;Утрата способности к рациональному мышлению и восприятию команд.

Продолжительность: 15 минут до критического коллапса сердечно-сосудистой системы. Метод активации: Дистанционный сигнал на частоте 2847.3 МГц. Кодовая последовательность внедрена на подсознательный уровень. Сопротивление активации невозможно.

Статус: Протокол инсталлирован. Рекомендовано к применению при непосредственном сближении субъекта с руководством восстания или Китнисс Эвердин. Примечание: Активация протокола ведет к необратимой смерти субъекта. Использовать исключительно как крайнюю меру.

Пит закончил чтение. Его пальцы бессильно соскользнули с клавиатуры, и он откинулся на спинку кресла, оглушенный тишиной собственного разума.

Крейс застыл в тени, не нарушая безмолвия. Он просто ждал.

Пит не отрывал взгляда от монитора. Слова на экране методично описывали его гибель — запланированную, просчитанную и неотвратимую. Пятнадцать минут ярости, а затем остановка сердца. Он осознал, что превращен в живую бомбу, часовой механизм которой находится в руках Капитолия. Один сигнал — и он станет послушным орудием. Он убьет Китнисс, сметет любого, кто осмелится встать на пути, а после — просто перестанет существовать. И самое страшное заключалось в том, что он не сможет даже попытаться сопротивляться. Личности не будет. Останется только программный код.

— Они не успели довести дело до конца, — негромко произнес Крейс.

Пит медленно повернул к нему голову:

— О чем вы?

— Протокол «Омега» был инсталлирован, но полевые испытания провести не успели. У них не было стопроцентной уверенности в его эффективности. Вас планировали использовать как козырную карту, но… выжидали идеальный момент.

— Какой именно момент?

— Когда вы окажетесь в непосредственной близости от верхушки Тринадцатого. Койн, Плутарх, остальное командование. Активация протокола в самом сердце штаба повстанцев позволила бы обезглавить сопротивление всего за четверть часа.

Пит поднялся. Он подошел к окну, которое на деле было лишь цифровой панелью, транслирующей искусственный вид на город.

— Значит, они превратили меня в клинок, занесенный над спинами тех, кто меня спас.

— Совершенно верно.

— И я бессилен что-либо изменить?

— Не могу утверждать наверняка, — Крейс вновь склонился над терминалом. — Возможно, выход всё же существует.

Пит вновь посмотрел на экран. Перед ним лежала детальная карта его собственного истерзанного и разбитого разума.

Перед ним лежал выбор, острый и беспощадный.

Он мог стереть эти записи здесь и сейчас. Испепелить их в цифровом пламени, и никто — ни Койн, ни Плутарх — никогда не узнал бы, что он носит в себе детонатор. Он остался бы прежним Питом, израненным, но свободным от подозрений. Но в этом случае он лишал себя последнего шанса на спасение: никто не смог бы обезвредить механизм, о существовании которого не подозревал.

Или он мог забрать эту правду с собой. Но кому доверить карту своего истерзанного разума?

Койн? Она увидит в нем лишь потенциальную угрозу и, не колеблясь, изолирует его или устранит. Плутарх? Тот, скорее всего, сочтет его ценным активом и попытается использовать в своих многослойных интригах. Китнисс? Нет, только не она. Она никогда не должна узнать, что человек, который ее любит, может в мгновение ока превратиться в ее палача.

Оставалась Аврелия. Доктор Аврелия, которая видела его в самые черные минуты, которая не судила, а лишь пыталась собрать осколки его личности. Она поймет. Она не отвернется. Она попытается помочь.

Решение кристаллизовалось мгновенно. Пит обернулся к терминалу: — Копируйте всё. До последнего байта. На отдельный носитель. — Вы уверены? — Крейс замер, положив пальцы на клавиши. — Да.

Крейс работал молча и споро. Строка состояния на мониторе неумолимо ползла вправо: 30%... 50%... — Кому вы намерены это открыть? — спросил он, не оборачиваясь. — Это не ваша забота. — Справедливо, — лаконично бросил инженер.

100%. Передача завершена. Крейс протянул ему крошечный кристалл памяти. Пит сжал его в ладони — носитель казался ледяным и невыносимо тяжелым, словно в нем была заключена тяжесть всех восьмидесяти девяти сессий и зловещего протокола «Омега».

— Благодарю, — произнес Пит. — Не стоит, — Крейс вернулся в свое кресло, снова становясь безликим чиновником. — Мое дело — хранить данные. Ваше — распоряжаться ими. — Пора, — Пит сверился с часами. — Мне нужно уходить. — Как мы свяжемся?

Пит остановился в дверях, уже наполовину скрытый тенью коридора: — Канал 447.2. Каждые семьдесят два часа в три часа ночи. Если выхода в эфир не будет — считаем, что вы раскрыты. — Принято.

Пит уже взялся за ручку двери, но помедлил. — Крейс. — Да?

Пит обернулся, его взгляд стал холодным и пронзительным, как острие штыка. — Если вы решите предать нас… я не стану убивать вашу дочь. Я просто найду ее и покажу ей эти записи. Всю хронику ваших деяний. Каждый крик, зафиксированный системой, каждую смерть, за которую вы несете ответственность. Она узнает истинное лицо своего отца.

Крейс заметно побледнел, его пальцы судорожно вцепились в край стола. — Я вас услышал. — Очень хорошо.

Пит вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. В его кармане лежала страшная тайна, а в голове пульсировало знание: он — живое оружие. Где-то в глубине его подсознания затаился зверь, ожидающий лишь короткой радиоволны, чтобы броситься на Китнисс.

Он коснулся гарнитуры связи: — Пит на связи. Выхожу к точке сбора. Доложите статус. Голос Джоанны в наушнике дрожал от напряжения: — Мы на месте. Архив вспыхнет через десять минут. Где тебя носит? — Буду через две минуты. — Поторопись. У меня чертовски нехорошее предчувствие.

Пит почти побежал по ковру, его шаги тонули в ворсе. 03:18. Семь минут до того, как этот мир превратится в пепел.

Глава 32

03:20. Уровень минус один. Коридор к точке сбора.

Пит прибавил шагу. Он не бежал — бег порождает лишний шум, — но двигался на пределе скорости, доступной человеку, желающему остаться незамеченным. Коридоры казались вымершими. Слишком пустыми, чтобы это походило на правду.

У поворота он замер, обратившись в слух. Тишина. Лишь мерный гул вентиляции да стук собственного сердца в ушах. Интуиция, обостренная годами борьбы, кричала: что-то не так.

Он коснулся гарнитуры:

— Лин, доложи статус.

Голос Лин прозвучал в наушнике сосредоточенно и сухо:

— Данные скопированы полностью. «Могильщики» на позициях. Выдвигаемся к точке сбора.

— Джоанна? Китнисс?

В эфире отозвалась Джоанна, в её тоне сквозила хищная усмешка: —

Архив заждался фейерверка. Таймеры запущены, через десять минут здесь станет жарко. Идем на соединение.

Все шло по графику. И именно эта безупречность пугала Пита больше всего.

Он двинулся дальше. Поворот, еще один. Коридор расширился, открывая двери служебного сектора с табличками: «Склад», «Техпристройка», «Архив документов». Здесь по-прежнему царило безмолвие. Почему Капитолий молчит?

Связь взорвалась напряженным шепотом Рейка:

— Пит, у нас проблема.

Пит мгновенно вжался в стену:

— Излагай.

— У входа оживление. Слишком много движения. Вижу группу захвата, минимум двадцать стволов. Они перекрывают выход.

— Двадцать? — Пит похолодел. — Ты уверен?

— Подтверждаю. Они выходят из главного корпуса, выстраивают периметр. Служебный вход, наш единственный путь отхода, заблокирован.

Двадцать человек — это не обычный патруль и не сонная ночная охрана. Это спланированная операция по ликвидации угрозы.

— Нас раскрыли?

— Трудно сказать, — Рейк говорил почти не дыша. — Но они ищут. Возможно, сработал беззвучный датчик или кто-то не вышел на сеанс связи.

— Сколько у нас времени?

— До чего?

— До того, как они начнут зачистку здания.

— Пять минут, — Рейк замялся.

— Десять в лучшем случае. Пока они только смыкают кольцо.

Пит закрыл глаза, лихорадочно выстраивая алгоритм действий. Мысли работали четко и холодно. Основной путь отрезан.

Сценарий первый: Идти на прорыв. Шестеро против двадцати. Шансы есть, но это обернется бойней. Кто-то обязательно останется в этих стенах навсегда. Возможно, большинство.

Сценарий второй: Затаиться. Надеяться, что туман войны скроет их, и враг отступит. Но время играет против них. Если начнется прочесывание, команда окажется в стальной ловушке.

Сценарий третий: Искать альтернативу.

Он воскресил в памяти схему, которую Лин демонстрировала на брифинге. В чертежах значилась еще одна лазейка — неприметный технический коллектор на уровне минус четыре. Узкая, заброшенная сточная артерия, часть устаревшей системы коммуникаций. Грязный путь, но он вел наружу, в двух кварталах отсюда.

Решение было принято мгновенно.

— Всем участникам, — Пит переключился на общую частоту. — Смена курса. Основной выход отрезан. Новая точка рандеву — уровень минус четыре, восточный сектор. Уходим через технический коллектор.

В наушнике раздался скептический голос Джоанны:

— Коллектор? Хлебный мальчик, ты это серьезно?

— Других вариантов нет. Выдвигаемся. Немедленно.

— Принято, — отозвалась Лин. — Мы на минус третьем. Начинаем спуск.

— Китнисс? — позвал Пит.

— Иду, — её голос прозвучал спокойно. Настолько спокойно, что это пугало.

Пит устремился к лестнице. Стремительный марш, поворот, бесконечная анфилада коридоров.

Охранник возник словно из ниоткуда, просто свернув за угол. Совсем молодой парень, едва ли старше двадцати пяти, в ладно сидящей форме, с автоматом, небрежно висящим на ремне. Он шел, уткнувшись в планшет, но, почувствовав движение, вскинул голову.

Их взгляды встретились. Две секунды затишья. Глаза парня расширились, губы дрогнули в немом изумлении. Три шага — расстояние, отделяющее жизнь от смерти. Охранник рванулся к оружию, но опоздал.

Удар в солнечное сплетение был коротким и выверенным. Воздух сдавленно вырвался из легких противника. Пит подхватил согнувшуюся фигуру, перехватил за шею и привычным, отточенным движением надавил на сонную артерию. Тело обмякло в его руках.

Бережно опустив бесчувственного парня на пол, Пит бросился дальше — вниз, к четвертому подземному уровню.

Дверь распахнулась, впуская его в чрево технического сектора. Здесь закончилась фальшивая эстетика офисов: ни ковров, ни картин — только сплетения кабелей, голый бетон труб и тусклый, неживой свет. Воздух дрожал от монотонного гула машин.

Где-то здесь, в восточной секции, скрывался вход в коллектор.

Пит шел вдоль стены, сверяясь с картой, запечатленной в сознании. Поворот. Еще один. В полумраке обозначились силуэты. Лин и Нова, Джоанна и Китнисс. Сердце на миг успокоилось: все живы, все здесь.

Но Рейка среди них не было.

— Статус? — Пит быстро подошел к группе.

— Без потерь, — Лин кивнула на мерцающий экран планшета. — Заряды в активном режиме. Серверная взлетит на воздух через восемь минут. Архив — через семь.

— Хорошо.

Пит активировал канал связи:

— Рейк, доложи статус. Голос Рейка отозвался приглушенно, в нем сквозило предельное напряжение:

— Пока я в тени. Затаился в щитовой на нулевом ярусе. Но спуститься не могу — они перекрыли все подступы к лестницам. Я отрезан.

Пит невольно сжал кулаки. Ситуация была патовой: Рейк заперт наверху, а между ним и остальным отрядом — два десятка вооруженных гвардейцев.

— Есть шанс переждать, пока они свернут оцепление?

— Сомневаюсь. Если начнут тотальную зачистку уровня… меня вычислят в два счета.

— Держись. Мы что-нибудь придумаем.

— Что именно? — в голосе Рейка проскользнула безнадежность. — Вам нельзя возвращаться. Это верная гибель для всех.

Воцарилось тягостное молчание. Джоанна сделала шаг к Питу, ее взгляд был суров:

— Он прав. Попытка пробиться к нему станет для нас билетом в один конец.

— Я знаю, — глухо отозвался Пит. — И что дальше?

Пит обвел взглядом бетонные стены и переплетения труб, тонущие в тусклом свете ламп.

— Рейк, — произнес он в микрофон, — слушай меня внимательно. Тебе придется выбираться самостоятельно. Главный выход — табу, но есть альтернативы: крыша или северный служебный шлюз. Ищи лазейку. Точка сбора остается прежней: парковка за театром в двух кварталах к северу. Гейл будет на месте до четырех утра. Не вздумай опоздать.

— А если… если я не успею выйти?

Пит прикрыл глаза, тяжело вздохнув.

— Значит, свидимся уже в Тринадцатом. Позже.

После недолгой паузы голос Рейка прозвучал тихо, но с неожиданной твердостью:

— Понял. Я выберусь. Чего бы мне это ни стоило.

— Удачи, боец.

Связь оборвалась. Пит резко развернулся к группе:

— Коллектор. Где вход?

Лин указала вглубь коридора:

— Пятьдесят метров вперед по восточной стене.

— Шевелитесь.

Они двинулись во тьму технического этажа — быстро и бесшумно. В тупике их встретила массивная металлическая решетка, за которой зияла пустота. Нова первой подскочила к преграде и рванула ее на себя. Металл даже не шелохнулся.

— Заперто.

— Вскрывай.

Нова извлекла набор отмычек. Ее пальцы летали с невероятной скоростью — полминуты томительного ожидания, и замок сдался с сухим щелчком. Решетка со скрипом отворилась. За ней открывался зев узкой трубы, едва достигавшей метра в диаметре. Из глубины сразу пахнуло сыростью, плесенью и едким химическим осадком.

— Великолепно, — Джоанна брезгливо поморщилась. — Мы действительно полезем в эту клоаку?

— Это технический канал для коммуникаций, а не канализация, — Лин сверилась с планшетом.

— Воняет одинаково.

— Главное, что это путь на свободу, — отрезал Пит, первым забираясь в узкое пространство. — Движемся гуськом. Я веду, Нова замыкает.

Труба оказалась тесной. Приходилось ползти, согнувшись в три погибели, чувствуя кожей холод и влагу скользких стен. Под ладонями хлюпала липкая грязь, а спертый воздух едва позволял дышать.

Пит продвигался вперед метр за метром. За ним, в такт его движениям, следовал остальной отряд: Лин, Китнисс, Джоанна. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание и шуршание одежды о металл.

Где-то там, над ними, в освещенных залах здания, охрана уже начала охоту. Возможно, они уже наткнулись на тела техников или заметили взлом системы. И Рейк там совсем один.

Пит не мог перестать думать о нем. Юноша, который всего три месяца назад едва справлялся с отдачей винтовки, на глазах превратился в настоящего бойца. Теперь его жизнь висела на волоске. «Он выберется, — упрямо повторял себе Пит. — Он ловок, он сообразителен. Он обязан найти выход».

Труба петляла, то уходя вниз, то выравниваясь. Время: 03:28. Две минуты до того, как архив превратится в огненный ад. Три минуты до подрыва серверной. Двадцать минут до последнего шанса на эвакуацию. И один товарищ, оставленный за спиной врага.

03:30. Технический коллектор.

Ледяная, мутная вода доходила до щиколоток, пропитывая ботинки едким запахом химии и гнилостного застоя. Пит продвигался вперед, согнувшись почти вдвое; его ладони упирались в скользкие, влажные стенки трубы, покрытые слоем холодного ила.

Позади, тяжело дыша, следовал отряд. Труднее всего приходилось Лин. Ее стихией всегда были стерильные серверные, безупречные массивы данных и мягкое мерцание экранов — она не была создана для этого подземного ада, для грязи и изнурительной физической борьбы. Но она шла. Нова почти беспрерывно поддерживала ее под локоть, не давая упасть на скользких изгибах трубы, когда та в очередной раз спотыкалась.

Следом за ними, погруженная в угрюмое молчание, двигалась Джоанна. Замыкала строй Китнисс.

Пит коснулся гарнитуры, пытаясь пробиться сквозь тишину:

— Рейк, доложи позицию. Где ты?

В ответ раздался лишь плотный треск помех. Массивная толща металла и бетона коллектора безжалостно глушила сигнал. Сквозь статический шум прорвались лишь обрывки фраз: — ...ищу... выход... вентиляция... — голос бойца тонул в искажениях.

— Повтори, Рейк! Не слышу тебя!

Связь окончательно захлебнулась статикой. Пит подавил разочарование и двинулся дальше. Метр за метром, в абсолютной темноте, под мерное и хлюпающее эхо шагов в грязной воде.

03:30. Служебное помещение, уровень 0.

Рейк вжался в холодную поверхность стены, заставив себя дышать размеренно и почти бесшумно — именно так, как наставлял его Пит.

За дверью послышался тяжелый топот кованых ботинок и обрывки резких команд:

— Обыскать каждый закоулок на этом ярусе!

— Есть сведения о численности группы?

— Неясно. Пятеро, а может, и больше.

Звуки шагов неумолимо приближались. Рейк, не мигая, сверлил взглядом дверь. Она была прикрыта, но замок оставался открытым. Если они решат заглянуть внутрь — он покойник.

«Самое слабое звено в цепи. Ты и сам это знаешь», — пронеслось в голове. Но он наотрез отказывался быть обузой, тем самым балластом, что потянет всю команду на дно.

Шаги прозвучали совсем рядом и, к его несказанному облегчению, удалились. Рейк осторожно выдохнул.

Он быстро окинул взглядом тесную каморку — обычный склад инвентаря: швабры, громоздкие ведра, едкие чистящие средства. И вдруг его взор зацепился за вентиляционную решетку под самым потолком. Быть может, это его единственный путь к спасению?

Подтащив ящик, он взобрался на него и дотянулся до края. Старые, изъеденные ржавчиной винты поддались на удивление легко, словно сама судьба подталкивала его вперед. Однако решетка сорвалась и с гулким грохотом ударилась о пол.

Рейк замер, превратившись в слух.

— Что за шум? — донеслось из коридора. — Проверь ту каморку!

Мешкать было нельзя. Одним рывком он ухватился за край шахты, подтянулся на руках и буквально ввинтился в узкий зев воздуховода. Внутри было невыносимо тесно. На мгновение плечи застряли в металлическом плену, но, извернувшись всем телом, он сумел протиснуться дальше.

В ту же секунду дверь склада с треском распахнулась.

— Пусто!

— Ищите тщательнее, он где-то здесь!

Рейк уже полз по металлическому коробу в кромешной тьме. Шахта тянулась горизонтально, но внезапно резко ушла вниз под крутым углом. Он сорвался в скольжение по гладкому металлу. Все попытки затормозить были тщетными — он стремительно проваливался в неизвестность.

03:32. Коллектор.

— Группа, доложить обстановку, — Пит замер у развилки, где коллектор расходился надвое. Две черные пасти труб — одна уходила влево, другая вправо.

— Лин на связи, — голос девушки звучал надломленно, в нем чувствовалась предельная усталость. — Я… я еще могу идти.

— Джоанна?

— Послушай, если ты еще хоть раз притормозишь, чтобы справиться о нашем самочувствии, я лично вышвырну тебя из этой трубы ногами вперед, — огрызнулась та.

— Понял, вопрос снят.

Пит воскресил в памяти схему. Правый туннель должен был вывести их к финишной прямой. Еще каких-то тридцать метров. Он решительно свернул вправо.

Внезапно гарнитура ожила:

— Пит… — голос Рейка на этот раз прозвучал отчетливо, без удушливого треска помех.

— Рейк! Докладывай, где ты?

— Продвигаюсь… по шахте… Кажется, она ведет вниз, но я не уверен, куда именно выберусь.

— Ты цел? Ранения есть?

— Нет. Просто здесь… чертовски тесно.

— Не останавливайся. Ищи любой выход на четвертый подземный ярус, в восточное крыло.

— Принято.

Связь больше не обрывалась. Сигнал оставался стабильным и чистым. Он был где-то совсем рядом.

03:34. Вентиляционная шахта.

Рейк кубарем вылетел из жерла шахты и рухнул на жесткий бетонный пол. Острая боль прошила плечо, но он заставил себя подняться и быстро окинул взглядом пространство. Коридор выглядел как типичный служебный ярус; табличка на стене подтвердила его опасения: «Уровень -3».

«Промахнулся. Нужно еще ниже».

Он двинулся вдоль стены в поисках лестничного пролета. Свернув за угол, Рейк едва не столкнулся с охранником. Тот стоял спиной к нему, поглощенный изучением планшета, и совершенно не заметил появления постороннего.

Рейк замер, сердце бешено колотилось о ребра. «Я не Пит. Я не владею искусством бесшумного устранения. Но я могу быть быстрым».

Он сорвался с места. Три стремительных шага, рывок. Удар в спину вышел неуклюжим, но в него была вложена вся накопленная ярость и страх. Охранник повалился вперед, планшет с грохотом отлетел в сторону. Рейк мертвой хваткой вцепился в шею противника, пытаясь нащупать нужную точку, как показывали на тренировках.

Всё вышло не так, как в учебнике: хватка была слишком грубой, слишком долгой. Охранник отчаянно задергался и успел издать короткий, надрывный крик, прежде чем окончательно обмякнуть.

Рейк поднялся, тяжело и рвано дыша. Адреналин обжигал вены, а мышцы ныли от предельного напряжения. Но тишина длилась недолго — на крик тут же отозвались голоса из глубины коридора:

— Сюда! На минус третий!

— Сколько их там?

— Вижу одного! Живо ко мне!

«Проклятье».

Рейк больше не скрывался. Он бросился к лестнице, перепрыгивая через ступени. Вниз. Только вниз.

03:35. Коллектор.

Эфир взорвался отчаянным возгласом:

— Пит! Они у меня на хвосте!

В голосе Рейка звенела паника — та самая, которую он так отчаянно пытался подавить, но которая в итоге взяла над ним верх.

— Рейк, доложи позицию! — Пит резко замер.

— Минус третий… бегу… лестничный пролет… — слова перемежались тяжелым топотом. — Они открыли огонь!

Послышались выстрелы. Глухие, отдаленные, но отчетливо различимые даже сквозь цифровой шум гарнитуры.

Лин вплотную приблизилась к Питу, ее голос дрожал:

— Мы почти у цели.

Пит устремил взгляд вперед. Всего двадцать метров отделяли их от поверхности. От возможности снова дышать полной грудью. От свободы.

— Рейк! — почти прокричал он в микрофон. — Где ты сейчас?

— Минус четвертый… восточное крыло… я вижу…

И связь оборвалась. На этот раз это не были помехи или статический треск. Наступила абсолютная, мертвая тишина.

— Рейк? — Пит затаил дыхание. — Рейк, ответь!

Ни звука. Был ли он убит? Схвачен? Или просто выронил рацию в пылу погони?

Лин осторожно коснулась его плеча:

— Пит. Мы обязаны уходить. Если мы замешкаемся здесь хоть на минуту…

Он и сам всё понимал. Остаться — значило обречь всю группу на неминуемый плен. Выбора, по сути, не существовало.

— Идем, — глухо бросил он.

03:37. Уровень -4. Восточная секция.

Рейк мчался во весь опор. Легкие жгло каленым железом, а бешеный ритм сердца в ушах заглушал даже топот преследователей. Внезапно пуля с сухим щелчком вгрызлась в стену рядом с ним, обдав лицо колючей бетонной крошкой.

Он резко свернул за угол и замер: перед ним возникла дверь с заветной надписью: «Технический выход».

Рейк рванул ручку. Мертво.

— Нет… — вырвалось у него. — Только не это.

Очередной выстрел заставил воздух свистнуть у самого виска. В отчаянии Рейк ударил по двери плечом, затем нанес яростный удар ногой. Раз. Второй. На третий замок не выдержал и с треском вылетел. Дверь распахнулась, открывая зев непроглядной тьмы.

Рейк нырнул внутрь и притянул створку за собой, но запирать её было нечем — замок был разбит в щепки. Не раздумывая, он бросился в узкий проем коллектора. Едва он скрылся в трубе, как дверь позади с грохотом впечаталась в стену.

— Он в трубе! Вижу его! — Огонь!

Гулкое эхо выстрелов заполнило пространство. К счастью, коллектор почти сразу уходил под крутым углом в сторону. Пули с противным звоном рикошетили от стальных стенок. Одна из них прошла так близко от щиколотки, что Рейк ощутил кожей обжигающий жар свинца.

Он полз, не оглядываясь. Труба становилась всё теснее, сдавливая грудную клетку; теперь приходилось продвигаться на животе, отталкиваясь лишь локтями и пальцами.

Выстрелы стихли, но голоса преследователей всё еще отчетливо доносились извне:

— Там не развернуться, он сам застрянет. Всем к выходу, ждите его там!

Они знали, куда ведет этот путь. Рейк продолжал ползти, отключив все чувства, кроме одного — воли к движению.

03:40. Выход из коллектора.

Решетка со скрежетом поддалась, и в лицо ударил поток свежего воздуха — колючего, ночного, напоенного ароматом близкого дождя. Пит выбрался первым и тут же замер, сканируя пространство.

Они оказались в узком переулке в паре кварталов от Главного Центра. Тишина, мрак и ни единой живой души. Остальные по очереди выбирались на поверхность — изнуренные, перепачканные, но целые. Не хватало только одного.

Китнисс перевела взгляд на Пита, и в ее глазах застыл немой вопрос: — А как же Рейк? — Не знаю, — коротко бросил он.

Он предпринял последнюю попытку пробиться через эфир:

— Рейк, если ты слышишь меня — ответь.

В наушнике затрещало. Сквозь плотную завесу статики пробился едва различимый, задыхающийся шепот: — …выбираюсь… южный… сектор…

— Он жив! — Пит обернулся к отряду, и в его голосе промелькнуло облегчение. — Он где-то совсем рядом.

Лин бросила тревожный взгляд на светящийся циферблат:

— До закрытия эвакуационного окна осталось всего несколько минут.

— Он успеет, — отрезал Пит. — А если судьба решит иначе? — подала голос Джоанна.

Пит оставил вопрос без ответа. Они сорвались с места и бегом направились к точке сбора — в проулок за театром.

03:42. Рейк так и не появился.

03:45. Узкий проулок в паре кварталов от Главного центра вещания.

«Тень» застыла на земле — невероятный маневр пилотирования позволил втиснуть машину в тесную щель между зданиями. Крылья едва не скребли по кирпичным кладкам. Двигатели работали на малых оборотах, издавая приглушенное гудение, готовое в любой миг перерасти в яростный рев.

Рампа была опущена, открывая освещенное нутро ховеркрафта. Гейл стоял у входа, отчаянно жестикулируя приближающейся группе:

— Живее! — кричал он. — У нас от силы три минуты, прежде чем радары засекут аномалию!

Лин взобралась первой — изнуренная, перепачканная, но на своих ногах. Нова подхватила ее под руку, помогая преодолеть подъем. Следом запрыгнула Джоанна, затем Китнисс. Пит замер у края рампы, не делая последнего шага.

Гейл в недоумении уставился на него:

— Пит! Какого дьявола? Заходи внутрь! Пит не сводил глаз с густой темноты переулка, вслушиваясь в мертвую тишину гарнитуры. — Еще секунду. — У нас нет этой секунды! — Гейл указал на приборную панель, где уже пульсировали индикаторы сканирования. — Нас облучают радары. Если не взлетим сейчас, нас накроют прямо здесь. — Он жив, — Пит даже не обернулся. — Я слышал его голос. — Когда? — Минуту назад. Или две.

Гейл на мгновение замолк. Он взглянул на хронометр, затем на Пита.

— Тридцать секунд, — отрезал он. — После этого я закрываю люк. С тобой или без тебя.

— Договорились.

Пит вновь активировал связь:

— Рейк. Если ты слышишь — ответь. Мы на точке. Южный выход, за театром. Осталось тридцать секунд.

В эфире лишь статика. Китнисс спустилась обратно к Питу и коснулась его плеча.

— Он не успеет, — тихо произнесла она.

— Не знаю.

— Пит, нам нужно уходить.

— Я знаю.

Но он продолжал стоять, вглядываясь в пустоту, словно пытаясь силой воли вытянуть товарища из ночи.

— Двадцать секунд, — подал голос Гейл. Переулок безмолвствовал. Лишь «Тень» мелко дрожала от работы моторов.

— Пятнадцать.

Пит до боли сжал кулаки. Ни движения, ни звука шагов.

— Девять. Восемь...

Палец Гейла завис над кнопкой герметизации.

— Пит...

— Я знаю! — сорвался Пит.

— Пять.

Внезапно связь ожила. Хриплый, захлебывающийся голос прорвал тишину: — ...вижу... свет... вижу «Тень»...

— Он здесь! — Пит шагнул навстречу тьме. — Рейк! Где ты?

— ...бегу... уже в переулке...

Из тени вынырнула фигура. Рейк не бежал — он скорее падал вперед, спотыкаясь и снова заставляя себя двигаться. Залитый грязью, с лицом в саже и разорванной на плече формой, он выглядел как призрак. На его руке алела кровь — чужая кровь.

Пит рванулся навстречу, подхватил его и буквально затащил на рампу. Рейк рухнул на металлический пол ховеркрафта, судорожно хватая ртом воздух.

— Я... я смог... — прохрипел он.

— Смог, — Пит поднялся следом.

Гейл ударил по кнопке. Рампа поползла вверх, отсекая их от внешнего мира.

— Все на борту! Уходим!

Двигатели взревели, и «Тень» рванула ввысь почти вертикально. Перегрузка вдавила всех в палубу. Пит упал рядом с Рейком, Китнисс вцепилась в поручень. Ховеркрафт стремительно набирал высоту: сто метров, триста, пятьсот...

Капитолий таял внизу россыпью огней. Где-то там, в Центре вещания, секунды на таймерах неумолимо истекали.

Гейл перевел машину на автопилот и обернулся к затихшему десанту: — Потери есть? Лин и Нова покачали головами. Китнисс рассматривала свои ладони — грязные, исцарапанные, но не раненые. Джоанна подошла к Рейку, который все еще лежал, не в силах пошевелиться.

Она присела рядом на корточки: — Ну что, щеночек? Все-таки живой? Рейк с трудом повернул голову и слабо, но искренне улыбнулся:

— Судя по тому, как всё болит... пожалуй, да.

— Ну тогда поздравляю, — Джоанна бесцеремонно хлопнула его по плечу. Тот вздрогнул. — С этого момента ты официально перестал быть балластом.

Рейк коротко и нервно рассмеялся — это был смех человека, только что обманувшего смерть. Джоанна поднялась и посмотрела на Пита:

— Мы вытащили всех. Редкое везение для таких дел.

— Да.

Пит подошел к иллюминатору. Огни великого города превращались в крошечные точки, Капитолий становился похож на игрушечный макет. Там, внизу, Дариан — если его еще не схватили. Если он еще жив.

Лин встала рядом с Питом, разделяя его молчание.

— Мы это сделали, — наконец произнесла она.

— Да.

— Данные у нас. Вражеская сеть ослепнет. Крейс теперь работает на нас.

— Всё так.

Она внимательно всмотрелась в его профиль, освещенный тусклым приборным светом:

— Но по твоему лицу не скажешь, что ты празднуешь победу.

Пит промолчал. Внизу, в объятиях засыпающего Капитолия, стрелки часов замерли на отметке 03:50.

В этот миг в глубинах архива ожил первый таймер. Пламя вспыхнуло неистово — термит зашелся в белом исступлении при двух тысячах градусов. Стеллажи, бесконечные ряды носителей, бесценные записи… Вся кровавая история Голодных игр, расфасованная по коробкам, обратилась в прах за считанные мгновения. Следом содрогнулась серверная. Пять зарядов детонировали один за другим. Металл плавился, кремний крошился, уничтожая цифровую память режима.

Пит не видел огня, но ощущал его кожей.

— Попробуй еще раз, — бросил он Лин, кивнув на рацию. — Свяжись с Дарианом.

Лин выставила частоту, её голос в эфире звучал почти умоляюще:

— Дариан, это Лин. Ответь. Выйди на связь.

Лишь треск статики в ответ.

— Дариан?.. Тишина.

Она подняла на Пита глаза, полные горькой надежды:

— Может, он затаился? Ушел в мертвую зону?

— Возможно, — ответил он, хотя оба понимали, что лгут друг другу.

Китнисс подошла бесшумно и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было теплым, но голос — твердым:

— У нас не было шанса его спасти, Пит.

— Знаю.

— Вернись мы за ним — и в этой ловушке остались бы все.

— Я всё это знаю, Китнисс.

Она помедлила, пристально вглядываясь в его застывшее лицо.

— Тогда почему ты смотришь так, будто сам набросил ему петлю на шею?

Пит поднял на неё тяжелый взгляд:

— Потому что я предал его. Я дал ему слово, что вытащу. Обещал, что он вдохнет воздух свободной страны.

— Ты не всесилен. Ты не можешь вырвать из лап смерти каждого.

— Не могу. Но это не делает его гибель оправданной.

К ним подошла Джоанна. Она смотрела на Пита без тени сочувствия, с той самой хлесткой прямотой, которая была её броней.

— Послушай меня, кексик, — отрезала она. — Я досконально знаю эту дрянную арифметику. Я знаю, как это — когда вина выедает тебя изнутри за тех, кого не донес до финиша. Но если ты сейчас прикажешь развернуть машину, ты убьешь нас всех. И тогда жертва Дариана станет просто глупой ошибкой.

— Джоанна…

— Нет, слушай! — она до боли сжала его плечо. — Дариан не был ребенком. Он сделал свой выбор. Он знал цену и заплатил её, потому что верил: эта миссия важнее его жизни. Не смей обесценивать его подвиг своей жалкой виной.

Пит закрыл глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Она была права. Они все были правы. Но от этого осознания камень на сердце не становился легче.

— Гейл, — не открывая глаз, позвал он. — Держи курс на Тринадцатый.

— Принято, — отозвался Гейл из кабины. Голос его был ровным и сухим, как щелчок затвора.

Пит посмотрел в иллюминатор. Под крылом проплывала первозданная тьма лесов и хребтов. Где-то там, за горизонтом, остался Капитолий. Город, где в эти минуты Дариана волокли по кафельному полу в камеру допросов. Где профессиональные палачи уже готовили свои инструменты, чтобы методично, слой за слоем, снимать с него человеческое достоинство.

Они будут спрашивать о Пите. О Китнисс. О планах восстания. Дариан будет держаться до последнего, но боль — универсальный ключ, который рано или поздно открывает любые двери. А когда из него выпьют всё до капли, его убьют. Быстро, если проявят милосердие. Мучительно, если захотят преподать урок. И Пит был бессилен. Абсолютно.

— Сколько нам еще летать? — спросил он.

Гейл сверился с навигацией:

— Час сорок три минуты.

— Хорошо.

Пит поднялся, пересек отсек и сел у противоположной стены. Откинув голову на холодную обшивку, он прикрыл веки. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Дариана при их первой встрече — испуганное, бледное, но светящееся странной решимостью: «Я сделаю это. Ради сестры».

И теперь его нет. Они летели в тяжелом безмолвии, под мерный гул турбин, унося на борту живых и целых бойцов. Но призрак того, кто остался внизу, уже занял свое место среди них.

Дариан Морроу. Еще одно имя в списке тех, за кого Питу придется отвечать перед самим собой.

— До Тринадцатого два часа! — крикнул Гейл. — Отдыхайте, пока есть возможность!

06:30. Командный центр Тринадцатого дистрикта.

Альма Койн ждала. Она всегда была воплощением неподвижности: идеальная осанка, руки спокойно лежат на полированной поверхности стола, лицо — непроницаемая маска из серого гранита. За её спиной мерцали мониторы, где Лин уже превращала добытый хаос в упорядоченные колонки цифр.

Плутарх Хевенсби замер у стены. В последнее время он выглядел болезненно утомленным, но взгляд его оставался острым и цепким. В углу, в тени, притаился Хэймитч. Его пальцы по привычке сжимали пустой стакан, а глаза были прикованы к Питу. Хэймитч молчал, и в этом молчании читалось тяжелое ожидание.

Пит вошел, плотно закрыв за собой дверь. Он замер перед столом президента, не заботясь о том, какое впечатление производит его вид: пропитанная потом и гарью форма, лицо, перепачканное копотью. Он явился сюда прямиком из ангара, не смыв с себя следы Капитолия.

— Докладывайте, — сухо распорядилась Койн.

Пит начал говорить. Его голос звучал монотонно и четко, превращая пережитый ад в военный рапорт.

— Серверная Центра вещания ликвидирована. Термитные заряды детонировали точно в срок, в 03:50. Информационная инфраструктура Капитолия парализована; на восстановление у них уйдет не менее трех недель.

Койн едва заметно кивнула. Плутарх делал пометки в блокноте. — Весь массив данных системы наблюдения скопирован. «Паразит» отработал штатно. Теперь в нашем распоряжении каждая камера, каждый протокол и каждый внутренний файл противника.

— Прекрасно, — Койн перевела взгляд на один из экранов. — Что с архивом трансляций?

— Пепел. Все записи Голодных игр и служебные материалы уничтожены безвозвратно.

— Потери снаряжения?

— В рамках допустимого. Израсходован один «Паразит» и десять термитных единиц. Табельное оружие группы сохранено.

Койн что-то быстро записала, а затем вскинула на него свой холодный взгляд:

— Людские ресурсы?

На мгновение в кабинете повисла тишина.

— Один агент. Дариан Морроу. Захвачен силами безопасности. Считаем его погибшим.

Койн приняла это известие без тени сочувствия. Её перо скользнуло по бумаге, выводя приговор: «Морроу, Дариан. Статус — KIA». Killed in action. Убит в бою. Три буквы, превращающие живого человека в сухую статистику.

— Вейн Крейс, — Койн прервала паузу. — В предварительном отчете вы упомянули о его вербовке. Вам действительно удалось склонить его на нашу сторону?

— Да.

— Вы можете поручиться за его преданность? Пит мельком взглянул на Плутарха: — Нет. Но сейчас у него достаточно причин, чтобы не играть в двойную игру.

— Каких именно?

— Дочь. Ей четырнадцать. Она — всё, что у него осталось. Крейс хочет, чтобы она узнала правду о его деятельности не из выпусков Цезаря Фликермана.

Койн и Плутарх обменялись быстрыми взглядами.

— Личные мотивы… — осторожно заметила президент. — Это слишком зыбкая почва.

— Личные мотивы — это единственное, что по-настоящему связывает человека с реальностью, — отрезал Пит. — Его жена мертва, дочь отдалена. Работа была его якорем, пока он не осознал, что этот якорь тянет на дно тысячи невинных. Ему нужно искупление.

— Люди, ищущие искупления, непредсказуемы, — возразила Койн. — В какой-то момент они могут решить, что предательство нас и есть их высший долг.

— Возможно. Поэтому я дал ему осязаемую цель. Пока его дочь находится в стенах Капитолия, он будет нашим инструментом.

— А если мы ее вызволим?

— К тому времени мы выжмем из него всё необходимое. Дальше он либо останется с нами по инерции, либо исчезнет.

Хэймитч из своего угла издал короткий едкий смешок:

— Цинично работаешь, парень.

— Реалистично, — Пит не сводил глаз с Койн.

Президент одобрительно кивнула:

— Хорошо. Крейс остается в статусе активного агента. Что он передал первым делом?

Пит выложил на стол кристалл памяти.

— Оперативные планы Капитолия. Графики зачисток в дистриктах. Имена агентурной сети. И… — он запнулся, — полная документация по проекту «Перековка».

Плутарх заметно оживился:

— Весь архив по «перехвату»? Это неоценимый материал для контрпропаганды.

Пит промолчал, сверля взглядом носитель. Койн взяла кристалл и протянула его Плутарху:

— В работу. Высший приоритет. Есть что-то еще?

— Один вопрос, — Плутарх подошел ближе.

— Дариан. Насколько глубоко он был посвящен в детали операции?

— Знал только точку входа. Технический коллектор. Этой информацией они не смогут воспользоваться — путь скомпрометирован, мы туда не вернемся.

Койн поднялась со своего места, давая понять, что аудиенция закончена.

— Это была блестящая операция, Мелларк. Несмотря на досадные потери.

«Блестящая». Пит смотрел на её безупречное лицо, пытаясь найти хоть каплю человечности. Серверы сгорели — успех. Данные получены — успех. Крейс на крючке — успех. Дариан раздавлен в подвалах — допустимая погрешность. Математика войны в её чистом, первозданном виде.

— Свободны. Отдыхайте, — Койн снова села. — Брифинг по следующему выходу через семьдесят два часа.

— Семьдесят два часа? — Пит почувствовал, как внутри закипает гнев. — Люди на пределе. Им нужна хотя бы неделя.

— Война не делает перерывов на сон, Мелларк. Семьдесят два часа. Это приказ.

Пит до хруста сжал челюсти и коротко кивнул:

— Слушаюсь.

Он резко развернулся к двери.

Коридор встретил его оглушительной тишиной. Бетонные своды, скупой свет дежурных ламп и навязчивый, стерильный запах рециркулированного воздуха — Тринадцатый дистрикт оставался верен себе.

Пит направился к своему жилому блоку. Шаги давались с трудом. Усталость обрушилась на него внезапно и беспощадно — теперь, когда адреналиновый шторм утих, когда операция была завершена, а маска дисциплинированного солдата перед Койн была сброшена.

Каждая клетка его тела молила о сне, а измученная душа — о секундном забвении. Но прежде чем закрыть глаза, ему предстоял еще один разговор.

Разговор с Лин. О тех тайнах, которые теперь стали их общим бременем.

Пит застал её именно там, где и предполагал. Она замерла перед триптихом мониторов, на которых пульсировали бесконечные каскады кодов, графиков и потоков данных. Пальцы Лин с невероятной скоростью порхали над клавиатурой. Она не знала ни сна, ни пауз, ни отдыха. Работа для неё была единственным убежищем от собственных мыслей.

Пит негромко постучал в косяк открытой двери. Лин обернулась и, узнав его, едва заметно кивнула: — Заходи.

Он вошел, плотно притворив за собой створку, и опустился на колченогий стул возле койки. Лин пристально посмотрела на него, беспристрастно оценивая последствия миссии: перепачканная форма, лицо, осунувшееся от изнеможения, и глаза, в которых застыло слишком много увиденного.

— Доложил? — коротко спросила она.

— Да.

— Койн довольна?

— Койн всегда пребывает в добром расположении духа, когда итоговые цифры сходятся.

Лин вновь повернулась к мерцающим экранам.

— Массивы обрабатываются. На это уйдут дни, а может, и недели — Капитолий накопил чудовищные объемы информации. Но я выужу всё, что имеет значение.

— Я не сомневаюсь.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь сухим стрекотом клавиш и низким гулом системных блоков.

— Лин, — негромко произнес Пит. — Нам нужно поговорить.

Её руки замерли на полуслове. Помедлив секунду, она сохранила файл и развернулась к нему всем телом.

— Я знаю.

— О чем именно?

— О том, что гложет тебя так же сильно, как и меня.

Она поднялась, подошла к двери и выглянула в коридор. Убедившись, что он пуст, Лин закрыла дверь на замок. Вернувшись к столу, она открыла зашифрованную директорию, введя длинную последовательность символов.

На экране проявилось изображение: серый коридор, скудный свет, табличка с надписью «Уровень 7. Жилой сектор». Сердце Тринадцатого. — Восемь камер, — почти шепотом произнесла Лин.

— Я обнаружила их в общем потоке данных. Столовая, Командный центр, ангар, медблок, тренировочный зал... Три жилых отсека.

Пит не отрывал взгляда от монитора, глядя на те самые стены, мимо которых проходил ежедневно, не подозревая, что находится под прицелом объективов.

— Среди нас есть «крот», — Лин переключила изображение на другой ракурс. — Кто именно — пока загадка.

— Кому ты еще сообщила?

— Никому. Только тебе и Нове.

— Почему не Койн? — Потому что если я пойду к ней, она устроит кровавую чистку. Допросы и паранойя добьют то немногое, что осталось от взаимного доверия. А предатель просто затаится или сменит тактику.

Пит согласно кивнул — её логика была безупречна.

— Если он поймет, что мы вышли на след... — Он сменит частоты или точки передачи, и мы навсегда упустим его. Поэтому мы будем молчать, пока я не установлю личность.

— С чего начнешь? — Методом исключения. Кто имел доступ к узлам три месяца назад, когда появились эти устройства? Кто безупречно ориентируется в слепых зонах нашей безопасности? Кто мог скрытно установить передатчик?

— Это сотни подозреваемых.

— Да, но я сужаю круг.

Пит посмотрел на её худое лицо и покрасневшие от недосыпа глаза.

— Ты не спала с момента возвращения.

— Не могла. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу эти объективы. И думаю: кто из моих коллег и друзей на самом деле враг? Кто из тех, с кем я делю хлеб, предает нас каждую минуту?

— Это разрушит тебя, Лин.

— Возможно. Но кто-то же должен нести этот караул.

Пит поднялся и подошел к стене-экрану, транслирующей искусственный вид на поле.

— У меня есть второй секрет, — проговорил он. — И он куда тяжелее первого.

Он достал из кармана кристалл памяти — крошечный, но морально неподъемный.

— Здесь всё. Протоколы того, что они со мной делали. Восемьдесят девять сеансов. Триггеры. И... протокол «Омега». — Что это значит?

Пит снова сел, сжимая кристалл в ладони.

— Приказ на уничтожение. Если Сноу активирует код, я перестану себе принадлежать. Я превращусь в безумного убийцу. И первой моей целью станет Китнисс. Пятнадцать минут я буду нести смерть, а потом моё сердце просто разорвется.

Лин замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Я — бомба, — просто, как о свершившемся факте, сказал Пит. — Живой снаряд, который Капитолий может подорвать одним радиосигналом.

— И ты... — Лин с трудом подбирала слова. — Ты не видишь выхода?

— Не знаю. Может быть, он существует.

— Но уверенности нет?

— Никакой.

Лин осторожно взяла кристалл из его рук, словно боясь, что он сдетонирует прямо сейчас.

— Почему ты не отдал это Плутарху или Койн?

— Потому что для Плутарха это лишь любопытный материал по методологии врага. А Койн... Койн увидит во мне лишь неисправное оружие. Она изолирует меня. Или устранит.

— А я? Пит посмотрел ей прямо в глаза: — А ты увидишь человека, попавшего в беду. И поможешь как друг, а не как стратег.

Лин крепко сжала кристалл.

— Ты хочешь, чтобы я передала это Аврелии. — Да. Она поймет. Она — единственная, кто может найти лазейку в этом кошмаре.

— Я сделаю это сегодня же. Лично. И прослежу за строжайшей конфиденциальностью.

— Спасибо.

— Не благодари. — Лин вернулась к компьютеру. — Ты доверил мне два самых страшных секрета этой войны. Камеры слежения и твой смертный приговор... это непосильная ноша.

— Знаю. Именно поэтому я пришел к тебе.

Лин на мгновение замялась:

— Но почему ты выбрал меня? Пит уже взялся за ручку двери. Он обернулся и мягко произнес:

— Потому что ты могла пойти к Койн или Плутарху, но пришла ко мне. Ты знала, что я не поддамся панике и взвешу каждое последствие. И я чувствую к тебе то же доверие.

Лин ответила слабой, изможденной улыбкой.

— Иди спать, Пит. На тебе лица нет.

— Скоро. Осталось одно дело.

— Китнисс?

— Да.

— Что ты ей скажешь?

— Не знаю, — Пит приоткрыл дверь. — Но я не могу больше молчать.

Он вышел, тихо притворив за собой дверь и оставив Лин наедине с её мониторами и их общими тайнами.

08:00. Коридор. Комната Китнисс.

Пит шел по коридору, едва переставляя ноги. Мышечная память вела его по знакомым изгибам бетонного лабиринта — этот маршрут он мог бы пройти с закрытыми глазами.

Усталость, тяжелая и беспросветная, наконец накрыла его с головой. Тело молило о сне, разум — о спасительной темноте, но в списке дел оставался последний, самый важный пункт. Еще один разговор.

Он замер у двери под номером 127. Скромная табличка гласила: «К. Эвердин».

Дверь отворилась почти сразу. Китнисс стояла на пороге, затянутая в безликую серую форму Тринадцатого. Распущенные волосы каскадом падали на плечи; по глазам было видно — она тоже не смыкала глаз в ожидании.

— Заходи, — просто сказала она.

Комната была тесной и аскетичной, как и всё в этом подземном мире: узкая койка, стул, стол и шкаф. Ничего лишнего, ничего личного.

— Что ты там обнаружил? — спросила она, когда дверь закрылась. — В архивах Крейса. Нашел что-то о себе?

Пит почувствовал острое желание развернуться и уйти. Сбежать в свою комнату, провалиться в забытье, стереть из памяти всё увиденное. Но Китнисс имела право на правду. Какой бы горькой она ни была.

— Достаточно много, — наконец выговорил он.

— Что-то серьезное?

— Да.

Она ждала. Не задавала лишних вопросов, не подгоняла. Просто стояла, превратившись в слух. Пит тяжело опустился на стул и откинулся на спинку.

— Они превратили меня в живую бомбу, — произнес он, и слова эти прозвучали пугающе обыденно. — Снаряд, который они могут подорвать по первому требованию.

Китнисс похолодела.

— О чем ты говоришь?

— О том, что в моем сознании зашит протокол. Спящая команда. Триггер. Если Сноу решит активировать его… — он замолчал, подбирая слова. — Я потеряю контроль. Стану зверем. Я убью всех, кто окажется рядом. Начну с тебя, Китнисс. А потом — любого, кто попытается меня остановить. Через пятнадцать минут мое сердце просто не выдержит и остановится.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Китнисс смотрела на него широко открытыми глазами, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Ты… — её голос дрогнул. — Ты говоришь это серьезно? — Вполне. — И нет никакого выхода?

— Не знаю. Есть слабая надежда на доктора Аврелию. Она работала над этой программой. Возможно, она найдет способ деактивировать механизм или хотя бы научит меня бороться с ним изнутри.

— А если… если не получится?

Пит поднял на неё взгляд, в котором читалась неприкрытая боль. — Тогда однажды я превращусь в того, кого ты всегда боялась. В монстра. И я не смогу нажать на тормоз.

Китнисс поднялась и подошла к стене-экрану, где мерцало изображение ложного леса. Она долго стояла спиной к нему.

— Зачем ты рассказываешь мне это сейчас?

— Чтобы ты была готова. К тому моменту, когда…

— Когда — что?

— Когда меня придется остановить.

Она резко обернулась, её лицо исказилось.

— Ты просишь меня убить тебя?

— Нет. Я прошу тебя быть начеку. Если протокол сработает, я стану угрозой для жизни каждого в этом дистрикте. Кто-то должен будет оборвать это. И я хочу, чтобы это сделала именно ты.

— Почему я? Почему ты просишь об этом меня?!

— Потому что я доверяю тебе больше, чем себе. Потому что ты сделаешь это быстро. Твоя рука не дрогнет, Китнисс. Ты всегда находила в себе силы делать то, что должно. Даже когда цена была невыносимой.

Она долго смотрела на него, словно видела впервые. Затем медленно подошла и села рядом на край койки. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её тепло.

— Я не смогу, Пит, — прошептала она. — Только не тебя.

— Сможешь. Если иного пути не будет.

— Это совсем другое…

— Знаю. Но если на кону будет стоять твоя жизнь и жизни всех остальных… — он поймал её взгляд. — Ты знаешь, как поступить правильно.

— Не требуй от меня этого выбора.

— Я бы и сам не хотел. Но теперь это не зависит от моей воли.

Снова тишина. Китнисс осторожно взяла его ладонь в свои и сжала её.

— Я уже начал действовать, — добавил Пит. — Передал все файлы Аврелии через Лин. Она сделает всё возможное. Может, мы найдем способ перерезать этот провод. Или я хотя бы научусь распознавать приближение приступа.

— А если нет?

— Тогда… — он крепче сжал её пальцы. — Пообещай мне одно. Не жди этих пятнадцати минут. Сделай всё сразу. Пока я еще Пит Мелларк. Пока я еще человек.

Китнисс закрыла глаза, стараясь сдержать дыхание. —

Ты измотан, — произнесла она, снова открывая глаза.

— Да. До предела.

— Тогда оставайся. Отдохни здесь.

Пит попытался возразить:

— Китнисс…

— Это не предложение, Пит. Это приказ. Ложись.

Он не нашел в себе сил спорить — воля покинула его вместе с последними словами. Он лег на койку прямо в одежде, не чувствуя ни тяжести ботинок, ни жесткости матраса. Голова привычно нашла место на её плече.

Китнисс не шелохнулась. Она сидела неподвижно, переплетя свои пальцы с его. А другую руку… другую руку она незаметно опустила под подушку, коснувшись холодной рукояти ножа.

Она не смыкала глаз, глядя на него — на мальчика, который когда-то бросил ей хлеб в грязь и признался в любви на глазах у всего Панема. На мужчину, который теперь носил в себе часовой механизм смерти.

Пит уснул мгновенно. Его дыхание стало ровным, черты лица разгладились. Китнисс смотрела на кристалл памяти, лежащий на столе, вспоминала тот день на интервью, когда мир начал рушиться.

Потом она снова посмотрела на Пита. Усталого, беззащитного во сне. Её пальцы на рукояти ножа сжались крепче.

Я не смогу тебя убить. Но если придется…Если зверь возьмет верх…Если выбор будет стоять между тобой и всем миром…

Она не стала заканчивать эту мысль. Просто не смогла.

Позже тем же днём. Капитолий. Резиденция президента.

В кабинете Кориолана Сноу неизменно царило благоухание роз. Белоснежные, лишенные единого изъяна бутоны в хрустальной вазе источали густой, почти осязаемый аромат, который заполнял всё пространство, становясь удушающим. Но за этой цветочной сладостью всегда скрывался иной запах — едва уловимый, металлический призвук крови.

Президент Сноу сидел за столом, погруженный в изучение доклада. Он переворачивал страницу за страницей — методично, без тени спешки, словно листал обычный финансовый отчет, а не хронику катастрофы. На столе высилась стопка бумаг: сухие цифры, списки потерь, приговоры.

Он остановился на разделе: «Центр вещания и мониторинга. Оценка ущерба».

Серверная превращена в руины. Термитные заряды не оставили шансов на быстрое восстановление — потребуется не менее трех недель. Резервные мощности запущены, но обеспечивают лишь сорок процентов необходимых ресурсов. Архив трансляций стерт из истории — Голодные игры превратились в пепел. Копий не осталось; протоколы безопасности сыграли на руку врагу. Система наблюдения скомпрометирована: шпионская программа-паразит выкачала все файлы, и теперь секреты Капитолия лежат на столе у повстанцев.

Потери среди персонала: двое техников в сознании, один гвардеец на уровне минус три убит. Агент Дариан Морроу схвачен и уже дает показания под прессом допроса.

Сноу перевернул лист. «Директор Вейн Крейс».

Жив. Невредим. Во время атаки находился в собственном кабинете, утверждает, что ничего не видел. Под подозрением. Рекомендация: установить плотную слежку, подготовить замену.

Президент отложил бумаги и снял очки, устало потирая переносицу. За дверью томился советник — один из тех молодых и амбициозных карьеристов, чей страх перед Сноу был сильнее их гордыни. Президент нажал кнопку, и двери бесшумно разошлись.

Советник вошел, вытянувшись в струнку.

— Ваши распоряжения, господин президент?

Сноу не ответил. Он подошел к окну, созерцая свою империю, залитую огнями Капитолия.

— Они проникли в самое сердце, — произнес он негромко. — Осквернили святая святых нашей системы, а мы заметили это лишь тогда, когда пламя уже пожирало серверы.

Советник хранил подобострастное молчание.

— Разумеется, мы пересмотрим протоколы и усилим караулы. Это стандартная рутина, — Сноу медленно повернулся к подчиненному. — Но это не вернет нам утраченное. У них в руках наши методы. Наши тайны.

— Что… что вы прикажете предпринять? — запнулся советник.

Сноу вернулся в кресло и положил ладони на папку с докладом.

— Мелларк, — вымолвил он. — Пит Мелларк всё еще функционирует?

Советник быстро сверился с планшетом:

— Так точно. Субъект прибыл в Тринадцатый шесть часов назад. Протокол «Омега» пока в режиме ожидания.

— По какой причине?

— Согласно стратегии, мы выжидали наиболее выгодный момент для дестабилизации.

Сноу посмотрел на розу. Она была идеальной в своей неподвижности, словно застывшее изваяние.

— Обстоятельства изменились, — прошелестел он.

— Господин президент?

— Активируйте протокол. Немедленно.

Советник заметно побледнел.

— Но… мы не можем гарантировать его местонахождение. Если он сейчас не в командном центре или находится в одиночестве, эффект окажется ничтожным.

— Эффект будет достаточным, — голос Сноу оставался ледяным. — Мелларк — их символ, их хрупкий «мальчик с хлебом». Если он разорвет горло Сойке-пересмешнице, их вера обратится в прах. Если он просто попытается и будет застрелен собственной охраной — их хваленое единство рухнет. В любом из сценариев я остаюсь в выигрыше.

— Но сигнал… — советник пытался найти аргументы. — Мы не сможем контролировать последствия вслепую.

— В этом и прелесть, — Сноу позволил себе холодную улыбку. — Пускай он станет монстром прямо в их норе, среди тех, кто считает его своим. Пускай они поймут: я способен достать их даже на глубине в сотни метров под землей. Мелларк доставил мне слишком много хлопот. Пора закрывать этот занавес. Выполняйте.

Советник кивнул и поспешил к выходу.

— И еще одно, — остановил его Сноу. — Крейс. Поднимите все его контакты за последние месяцы. Если найдете хоть тень сомнения в его верности — устраните. Но без лишнего шума.

Дверь закрылась, оставив Сноу в тишине, пропитанной ароматом роз и привкусом железа.

— Ты был любопытным игроком, мальчик с хлебом, — тихо произнес он в пустоту. — Но любая игра рано или поздно подходит к концу.

Где-то в недрах Тринадцатого. Техническая комната.

Измученный инженер замер перед консолью в одном из потаенных секторов нижних уровней Тринадцатого. Влажные от пота пальцы едва заметно дрожали, замирая над клавишами. Здесь, в бетонном чреве повстанческой цитадели, тишина казалась почти осязаемой и невыносимо тяжелой. На мониторе застыли слова, пришедшие по зашифрованным каналам прямиком из сердца Капитолия — личный приказ президента Сноу, не терпящий возражений.

«Активировать протокол „Омега“. Объект: Мелларк П. Немедленно».

Инженер в последний раз сверил параметры передатчика, скрытого в недрах коммуникационных систем базы. Частота — 2847.3 МГц. Мощность выведена на предельный уровень. Этот импульс был призван прошить насквозь многометровые бетонные перекрытия бункера, настигая цель в любом уголке подземелья.

Он ввел бесконечную, ломающую пальцы кодовую последовательность. Тщательно, до рези в глазах, перепроверил каждую цифру. Дважды.

Взгляд его уперся в кнопку передачи — крошечное алое пятно на фоне безликой серой панели. Она выглядела почти невинно, если не знать истинной сути протокола «Омега». Пятнадцать минут превращения человека в свирепого зверя. Пятнадцать минут неуправляемого безумия, финальным аккордом которого станет смерть.

«Я предаю их всех. Я убиваю его здесь, под самым носом у Койн», — промелькнуло в его сознании.

Но страх за собственную жизнь, подкрепленный весом президентского приказа, не оставил места для колебаний. Он нажал на кнопку.

Смертоносная волна сорвалась в эфир. Невидимый и беззвучный импульс стремительно понесся по кабельным шахтам и коридорам Тринадцатого. Радиоволна на частоте 2847.3 МГц несла в себе ту самую последовательность, которую хирурги Капитолия вживили в подсознание Пита Мелларка сорок семь дней назад.

Сигнал миновал посты бдительной охраны, просочился сквозь тяжелые бронированные двери и бесшумно ворвался в жилой сектор.

В комнате под номером 127 Пит Мелларк забылся сном на койке Китнисс Эвердин. Его голова доверчиво покоилась на её плече, ладонь всё еще сжимала её руку. А её вторая рука — та, что всегда была настороже, — продолжала сжимать рукоять ножа, спрятанного под подушкой.

Сигнал настиг свою цель.

Глава 33

08:45. Жилой отсек Китнисс, Тринадцатый дистрикт.

В комнате царила тишина. Привычный фон подземной жизни: мерное дыхание вентиляции, далекое эхо шагов в бетонных пролетах и едва уловимый гул ламп за стеной. Но здесь, внутри, всё казалось почти умиротворенным.

Свет был приглушен. Единственная настольная лампа разливала ровное золотистое сияние — редкий островок тепла в мире, где каждый угол освещен стерильным, режущим глаза белым светом, напоминающим об операционных.

Китнисс не спала.

Она лежала на боку, не отрывая взгляда от Пита. Спящим он казался непривычно спокойным. Веки расслаблены, губы чуть приоткрыты, дыхание — глубокое и мерное. Его грудь медленно поднималась и опускалась, и в этом ритме была какая-то обманчивая безмятежность.

Таким она помнила его еще до Жатвы. До того, как мир превратился в арену. Мальчик из пекарни, который никогда не искал врагов и не мерил жизнь шагами по полю боя. Тот, кто рисовал закаты на клочках салфеток в обеденный перерыв и мог уснуть, не опасаясь, что сны станут реальностью.

Она смотрела на него и мучительно гадала: когда именно эта изнуряющая усталость пропитала его насквозь, став заметной даже во сне? Или это она сама разучилась видеть покой там, где теперь видела лишь временную передышку перед бурей?

Одна её рука лежала в его ладони. Тёплая. Его пальцы были расслаблены, но сжимали её крепко, на уровне инстинкта — словно он боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она растворится в сером тумане.

Другая её рука оставалась под подушкой. На ледяной рукояти ножа.

Она не убирала её. Так и замерла: одна рука в тепле и нежности, другая — на стали.

«Настоящий или ненастоящий?» Эти слова стали их тайным шифром, якорем, за который они цеплялись, проверяя реальность на прочность. После возвращения из Капитолия она спрашивала его десятки раз. Иногда он отвечал мгновенно. Иногда долго молчал, словно мучительно собирая себя по осколкам, прежде чем произнести ответ.

Но он всегда отвечал.

А что, если наступит день, когда ответом будет тишина? Или, что еще страшнее — движение, лишенное человечности? «Не думай об этом», — приказала она себе, но мысли были сильнее.

Всего несколько часов назад он открыл ей правду. Рассказал о бомбе, заложенной в его разум, о протоколе «Омега». О тех пятнадцати минутах, когда по приказу Сноу он превратится в орудие убийства, а затем его сердце просто разорвется. И о том, что воля его в этот момент будет бессильна.

«Ты должна быть готова», — предупредил он. Она до сих пор не понимала, что это значит. Быть готовой к чему? Увидеть, как он становится монстром? Или к тому, чтобы самой стать его палачом?

Её взгляд переместился на стол. В неверном свете лампы лежал кристалл памяти — почти невесомый, прозрачный осколок прошлого. Тот самый, что она забрала из архивов.

Интервью перед их первыми Играми.

Она смотрела его вчера, запершись в этой комнате. На стене возник образ шестнадцатилетнего мальчика. Он нервничал, но старался держаться достойно. Цезарь Фликерман задал вопрос о девушке, оставшейся дома. И Пит ответил: «Она пришла сюда со мной».

Китнисс помнила, как сидела тогда, слушая его, и внутри кипела от ярости. Она была уверена: это игра. Манипуляция чувствами ради спонсорских подарков. Она ненавидела его за то, что он выставил её чувства на торги.

Теперь она знала: в ту минуту он говорил правду. Чистую, звенящую правду. И в этом заключалась самая жестокая ирония: правда оказалась куда страшнее и сложнее, чем любая игра.

Китнисс всматривалась в спящего Пита, пытаясь осознать невозможный парадокс, в котором они оказались. Тот юноша, которого она знала когда-то, был готов отдать за неё жизнь. Этот мужчина, лежащий перед ней, мог её жизни лишить. Две грани одной души. Один и тот же человек. Она не находила ответа на вопрос, как в одном сердце может уживаться столь разное, но знала: всё это — правда. Обе его ипостаси существовали одновременно, переплетаясь в неразрывный узел.

И всё же она сделала свой выбор. Остаться здесь. Быть рядом, вопреки леденящему страху. Несмотря на то, что рука под подушкой больше никогда не будет просто рукой — теперь это была последняя черта, хрупкая межа между бытием и небытием. Его и её собственным.

Почти не дыша, чтобы не потревожить его сон, Китнисс придвинулась ближе. Она осторожно опустила голову на его плечо, ощущая живое тепло сквозь тонкую ткань, и вслушалась в мерный ритм его дыхания. Спокойный. Убаюкивающий.

В голове теснились робкие надежды. Может быть, судьба их помилует. Может быть, Сноу не решится. Может быть, Аврелия совершит чудо.Может быть…

Пит вздрогнул. Сперва это было лишь мимолетное движение, словно отголосок дурного сна. Китнисс знала этот жест — она видела его сотни раз в холодных стенах их убежища. Но следом пришла новая судорога, куда более мощная. Его тело одеревенело. Напряжение возникло не плавно, а вспыхнуло мгновенно, будто в него вогнали раскаленную иглу.

Китнисс распахнула глаза. Что-то изменилось. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Она приподнялась, заглядывая ему в лицо — от прежней безмятежности не осталось и следа. Челюсти плотно сомкнулись, на шее пугающе вздулись вены. Веки лихорадочно дрожали, но глаза оставались закрытыми.

— Пит? — позвала она, и её голос сорвался на испуганный шепот. Ответа не последовало. Его ладонь, до этого нежно сжимавшая её руку, начала давить. Медленно, с неумолимой, нарастающей силой. Стало больно.

— Пит! — повторила она, уже громче, вкладывая в его имя всё своё отчаяние. Тишина. Его дыхание сбилось, превращаясь в рваный, хриплый клекот. Складывалось ощущение, что он борется за каждый глоток воздуха — или что внутри него пробуждается некая чужеродная, хищная сущность.

Сердце Китнисс пустилось в галоп. Только не сейчас. Пожалуйста, не здесь. Но тело уже всё поняло. Инстинкты, что древнее и мудрее любых размышлений, взяли верх. Её пальцы под подушкой до боли сжали рукоять ножа. Холодную. Готовую к удару.

Пит содрогнулся вновь, на этот раз всем телом, словно через него пропустили мощный электрический разряд. И Китнисс осознала: Механизм запущен. Кошмар начался.

08:47. Жилой отсек Китнисс.

Его тело преображается. Это происходит не в одночасье, а неумолимо, подобно нарастающей приливной волне. Сначала едва уловимо, затем — всё стремительнее и яростнее.

Мышцы Пита каменеют прямо на глазах. Китнисс видит, как его плечи приподнимаются, конечности деревенеют, а пальцы скрючиваются в судороге. Всё его естество превращается в одну натянутую до предела струну, готовую вот-вот лопнуть.

Челюсти смыкаются с глухим стуком. На шее отчетливо проступают вены — темные, извилистые, пульсирующие в такт бешеному ритму сердца. Кожа мертвенно бледнеет, словно жизнь по капле уходит из его лица, оставляя лишь восковую маску.

Дыхание, еще недавно бывшее мирным, сбивается на рваный, клокочущий хрип. Так дышит загнанный зверь, тщетно пытающийся захватить ртом ускользающий воздух.

Его ладонь, всё еще сжимающая её руку, превращается в тиски. Медленно. Беспощадно. С пугающей, нечеловеческой силой. Боль прошивает её пальцы.

— Пит? — снова зовет она.

Её голос звучит приглушенно и робко. Она всё еще надеется, что это лишь затянувшийся морок, что она сможет вырвать его из лап дурного сна.

Но это не сон. Это нечто гораздо более чудовищное.

Мрак. Пит был погружен в глубокую, непроглядную бездну. Это был сон без сновидений — редкое милосердие, которое судьба даровала ему лишь на краткий миг.

А потом вспыхнуло алое. Это не был свет или цвет в привычном смысле. Это было физическое ощущение, будто чья-то невидимая рука макнула кисть в густую кровь и провела ею прямо по внутренней стороне его черепа. Кровавое марево затопило всё: обрывки мыслей, крупицы воспоминаний, саму безмятежную темноту.

Вслед за цветом пришел звук. Он не достигал ушных раковин, он рождался внутри. Пронзительный, запредельно высокий вой сирены, доступный лишь его сознанию. Звук ввинчивался в мозг, выбивая рваный ритм и превращая окружающую реальность в едва различимый шум.

Что происходит? Пит отчаянно пытался уцепиться за остатки рассудка, но мысли утекали сквозь пальцы, словно вода. Они больше не складывались в слова, не подчинялись логике.

И тогда прозвучал Голос. В нем не было человеческих интонаций. Это был немой приказ, импульс, команда, которую не требовалось осмыслять — только исполнять.

ЦЕЛЬ. Перед глазами вспыхнул образ. Китнисс. Её черты. Но она была не такой, какой он её помнил. Её лицо казалось искаженным, чуждым, враждебным. Те же темные волосы, те же серые глаза, но в них затаилось нечто зловещее и опасное. Она смотрела на него, и в этом взгляде таилась неминуемая гибель.

УГРОЗА. Это слово вспыхнуло алым пламенем, заполняя всё пространство его разума. Оно стало единственной истиной, единственным законом.

Пит попытался воззвать к остаткам своего «я»: «Это ложь. Это Китнисс. Она не враг. Она…»

Но программа не вступала в споры. Она не пыталась убедить. Она обрушилась на него, как колоссальное цунами, сметая всё на своем пути, ломая волю и не оставляя пространства для выбора.

УНИЧТОЖИТЬ. Приказ был абсолютным. Непреложным. Окончательным. И его тело начало движение.

Китнисс замирает, ловя тот самый миг, когда человеческое в нём окончательно гаснет.

Его веки распахиваются — не так, как у человека, медленно выплывающего из объятий сна, а пугающе резко, словно от щелчка невидимого тумблера. В один удар сердца мир меняется навсегда.

Она смотрит в эти глаза и понимает всё мгновенно. Это не Пит. В их остекленевшей глубине больше нет ни тени узнавания, ни капли любви, ни привычных ей вопросов или мимолетного удивления. Там нет даже человеческого страха перед безумием.

Там осталась только цель. И эта цель — она.

Пит видит перед собой цель. Она здесь. На расстоянии вытянутой руки. Слишком близко.

В его сознании гремит беспощадная директива: АТАКОВАТЬ. И плоть, предав разум, беспрекословно подчиняется.

Там, в самой глубине, где еще теплится искра его истинного «я», Пит исходит немым криком: «Нет! Это Китнисс! Она не враг! Остановись!»

Но этот вопль бессилия не достигает поверхности. Он захлебывается в багровом мареве, тонет в пронзительном вое сирены и растворяется в ледяном приказе. Его руки больше не принадлежат ему — они движутся сами по себе, движимые чужой, безжалостной волей.

Он разворачивается к ней единым, выверенным движением — пугающе плавным и точным, словно безупречно отлаженный механизм. В этом жесте нет ни капли человеческого колебания, ни тени сомнения.

Его пальцы выпускают её ладонь лишь для того, чтобы в следующее мгновение метнуться к её горлу.

Китнисс видит этот бросок и реагирует на чистых инстинктах: она резким рывком откатывается в сторону, срываясь с узкой койки. Приземление выходит жестким — локоть с глухим стуком встречается с бетонным полом, и острая, пронизывающая боль мгновенно прошивает руку до самого плеча.

Нож уже зажат в другой её руке. Она извлекла его из-под подушки машинально, еще до того, как разум успел осознать масштаб угрозы.

Он поднимается на ноги. Пит не спешит — в спешке нет никакой нужды. Жертва заперта в тесном пространстве, до двери слишком далеко. Бежать из этой ловушки некуда.

В недрах собственного сознания Пит ведет отчаянную борьбу.

Он сражается не с самой директивой — противостоять ей напрямую было бы всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Она слишком могущественна, её воля абсолютна и беспощадна.

Он борется за время.

Каждая секунда превращается в крошечный плацдарм, в микроскопическую трещину между приказом и его исполнением. Пит ищет этот невидимый зазор, ту узкую щель, где еще теплится его власть.

Программа чеканит: ШАГ ВПЕРЁД. Тело послушно подчиняется, но Пит — там, в глубине — бросает все силы на то, чтобы замедлить это движение хоть на долю миллисекунды, сократить его на полвершка.

«Не дотянись. Не попади. Подари ей еще одну секунду жизни».

В итоге шаг выходит чуть короче, а движение — на едва уловимую долю медленнее, чем могло бы быть. Этого слишком мало, чтобы полностью прекратить атаку, но вполне достаточно, чтобы дать Китнисс призрачный шанс на спасение.

Китнисс прижалась к стене, выставив перед собой нож. Дыхание сбилось, а сердце колотилось так неистово, что его гулкий ритм заполнял всё сознание. Она не сводила глаз с Пита — человека, который всего несколько часов назад мирно засыпал рядом с ней, сжимая её ладонь и шепча предостережение: «Будь готова».

Теперь он медленно наступал, протягивая к ней руки, а его взгляд был пуст и безжизненен. Но в его поведении было что-то странное. Китнисс помнила как спасали Пита из Капитолия: тогда, охваченный безумием «перековки», он действовал молниеносно и яростно. Сейчас же его движения казались рваными, а походка — неверной, будто невидимый кукловод дергал за спутавшиеся нити.

Складывалось впечатление, что глубоко внутри он – снова – ведет отчаянную борьбу с самим собой.

— Пит, — позвала она. Её голос, охрипший от напряжения, сорвался. — Это я. Китнисс.

Он не издал ни звука, лишь сделал еще один шаг к ней. Китнисс крепче сжала рукоять ножа, собирая волю в кулак. Он сам просил меня об этом. Он дал мне право выбора. Мгновенная смерть — или пятнадцать минут агонии в теле зверя.

Но она не могла. Не сейчас. Не так беспощадно. Не в тот момент, когда еще оставалась призрачная надежда.

— Настоящий или ненастоящий? — выдохнула она.

Эта фраза была их тайным паролем, якорем, удерживающим реальность. Она произносила её сотни раз, вытаскивая его из бездны. Пожалуйста, услышь меня. Отзовись.

Пит замер.

Всего на секунду, на середине шага. Всё его тело мелко дрожало, словно струна, натянутая до предела. Челюсти сомкнулись с пугающей силой, а вены на шее бешено пульсировали, выдавая внутреннюю бурю.

Но он — остановился.

Пит слышит её. Сквозь багровый туман и вой сирен пробиваются слова. Её голос. Настоящий или ненастоящий?

Программа яростно пытается подавить этот звук, превратить его в бессмысленный шум или досадную помеху. Но эта фраза — не просто набор звуков. Она — якорь, выкованный в ходе мучительных сеансов с Аврелией, когда он по крупицам учился отделять истину от навязанного бреда. Это связь с тем человеком, которым он был когда-то.

Кровавая волна, несущая его к пропасти, не исчезает, но на мгновение теряет свою сокрушительную силу. В монолитной стене безумия появляется трещина. Едва заметный просвет.

Внутри него теперь снова звучат два голоса, две грани одной души: Пит, прежний мальчик из пекарни, и Уик — тот, кто выковался в застенках Капитолия. Доктор Аврелия называла это «диссоциативной адаптацией» — защитным механизмом израненной психики, разделившейся на части, чтобы не рассыпаться в прах. Она совершила чудо: научила эти части не враждовать, а вести диалог. И сейчас оба они, плечом к плечу, удерживали края той самой трещины, которую пробила Китнисс.

Пит: Это Китнисс. Она не враг. Она — жизнь.

Уик: Программа твердит иное. Но она не совершенна — хайджекинг не был доведен до конца, они не успели выжечь нас полностью.

Пит: Значит, у нас есть шанс. Есть пространство для маневра.

На краткий миг сквозь алым подернутое зрение он видит её настоящее лицо. Китнисс — испуганная, прижатая к стене, с ножом в дрожащей руке. Она боится. И этот страх, вызванный им самим, прошивает его сознание ясной и невыносимой болью. Это я делаю с ней. Я — источник её кошмара.

Программа наносит новый удар, оглушая командами: ЦЕЛЬ. УГРОЗА. УНИЧТОЖИТЬ.

Но брешь в его разуме не затягивается. Уроки Аврелии стали картой в его сознании: он находит крошечные островки среди океана ярости. Пит и Уик сливаются в едином порыве, произнося одну общую мысль: Мы не властны над телом. Но мы можем заставить его замедлиться.

Задержать замах на долю секунды. Сократить шаг на дюйм. Замедлить удар сердца. Этого должно — обязано — хватить.

Программа наносит удар образами. В сознании вспыхивают не туманные абстракции, а предельно отчетливые, осязаемые картины — воспоминания, которые слишком похожи на правду.

Ложное видение: Китнисс на арене первых Игр. Она целится в него из лука, ее взгляд скован ледяным безразличием, а лицо превратилось в бесстрастную маску. Тетива натянута до предела, наконечник стрелы смотрит точно ему в сердце. Она жаждет его смерти. Она всегда этого хотела.

Картинка пугающе яркая, выверенная до мельчайших деталей. Пит видит ее так ясно, что ощущает под ребрами острый, как лезвие ножа, страх. Программа вкрадчиво нашептывает: «Это истина. Ты помнишь. Она предала тебя тогда и не колеблясь предаст сейчас».

Но в этом идеальном кошмаре обнаруживается изъян.

Пит: Я помню это иначе. Она целилась не в меня. Она метила в табличку на стыке экранов зала для спонсоров.

Уик: Ты уверен? Капитолийская проекция выглядит слишком безупречно.

Пит: Аврелия предупреждала — хайджекинг не в силах стереть прошлое без остатка. Он лишь отравляет его. Берет живой миг и подменяет суть. Искажает чувства. Переписывает контекст.

Он отчаянно цепляется за эту мысль, за то единственное оружие, которое вложила в его руки доктор Аврелия.

Пит: Эта сцена ложна. В тот момент я не знал страха. Я верил ей. Я верил, что она попадет.

Кровавая волна вновь обрушивается на него, пытаясь раздавить, стереть, захлестнуть эти крупицы правды. Но Пит стоит насмерть, и Уик, его суровое второе «я», держится вместе с ним.

Программа меняет тактику, нанося удар по самому сокровенному.

Перед глазами всплывает подлинное воспоминание: пещера на первых Играх. Он лежит во тьме, весь израненный после атаки обезьян, а она сидит рядом, бережно кормя его ягодами. Ее руки дарят тепло, в каждом движении сквозит осторожность. Китнисс могла уйти, спастись, бросив его на произвол судьбы, но она осталась.

Это было правдой. Пит помнит всё до мелочей: пульсирующую боль в ноге, сладкий вкус ягод и ее лицо, склонившееся над ним в сумраке.

Однако программа начинает методично отравлять этот миг. Безмолвный шепот вкрадчиво внушает: «Она осталась лишь потому, что ты был ей выгоден. Капитолий следил за каждым шагом, спонсоры ждали шоу. Это была лишь игра. Тонкая манипуляция. Ты был не более чем инструментом».

И образ искажается. Те же руки, те же черты, но выражение лица становится иным — расчетливым и ледяным. Она не боится потерять его; она просто использует его ресурс.

Пит: Нет! Это ложь!

Уик: Выглядит подозрительно убедительно.

Пит: Но это неправильно. Я помню ее лицо. Не то, что транслировали экраны для всей Панема, а то, каким оно было, когда она верила, что за нами никто не следит. В ее глазах был подлинный страх. За меня. Не за рейтинги — за мою жизнь.

Уик: Ты уверен? А вдруг программа наконец открывает тебе глаза на истину?

Пит: Нет, потому что Аврелия научила меня различать их. Она говорила: «Настоящие воспоминания многослойны. В них всегда есть лишние, бессмысленные для сюжета детали. Ложь же — слишком выглажена, слишком безупречна в своей простоте».

Он лихорадочно ищет эти слои и находит их. Запах сырого камня и влажной земли. Монотонный, убаюкивающий шум дождя за пределами пещеры. Ее прерывистое, испуганное дыхание. И главное — она пела. Тихо, едва слышно. Ту самую песню, которую он знал, потому что она пела ее умирающей Руте.

Пит: Это было по-настоящему. Программа не знает этих мелочей, потому что их не зафиксировали камеры. Их не было в эфире.

Багровое марево дрогнуло и отступило. Совсем немного, но этого хватило, чтобы вдохнуть.

Доктор Аврелия когда-то развернула перед ним карту его собственного разума. Это была сложная трехмерная проекция, расцвеченная коварными красками: багровые звезды обозначали триггеры, вживленные при хайджекинге; алые пятна — отравленные, искаженные воспоминания. И среди этого пожара теплились редкие лазурные островки — то, что уцелело, до чего не дотянулись хирурги Капитолия.

«Ваша задача — научиться обходить мины, а не подрываться на них», — наставляла она спокойным, ровным голосом.

И теперь Пит пробирался по этой карте. Он шел сквозь красную мглу, почти вслепую, ведомый лишь памятью и волей. Он нащупывал ту самую тропинку между смертоносными ловушками. Узкую, едва приметную, но существующую вопреки всему.

Уик: Программа превосходит нас. Она захватила власть над телом.Пит: Это так. Но здесь, в глубине, её власть не абсолютна. В тех отчетах значилось «девяносто четыре процента». Оставшиеся шесть — это мы. И этого хватит.Уик: Хватит для чего?Пит: Чтобы сковать движения. Чтобы подарить ей шанс на спасение.

Программа чеканит неумолимый приказ: АТАКОВАТЬ ЦЕЛЬ. Плоть подчиняется безропотно. Ноги мерно шагают вперед, руки вскидываются для сокрушительного броска.

Но Пит — там, в потаенных глубинах своего сознания — из последних сил цепляется за лазурные островки. За те призрачные шесть процентов, что всё еще принадлежат ему.

В памяти всплывают наставления Аврелии: «Вы бессильны перед самим импульсом, но в вашей власти лишить его стремительности. Между командой и её исполнением лежат миллисекунды. Сделайте их своей территорией».

И он пробует.

Программа велит: ШАГ. Тело послушно подается вперед, но движение выходит укороченным, вязким, словно невидимые путы тянут его назад, не давая набрать инерцию.

Программа диктует: ДОТЯНИСЬ. Рука устремляется к цели, но замирает в пустоте, застывая в воздухе на краткий миг раньше, чем того требует расчет системы.

Пит: Я не в силах прервать этот танец. Но я могу замедлить его ритм.Уик: На какой срок?Пит: На считаные секунды. На один-единственный удар сердца. Этого должно быть достаточно.Уик: Достаточно для чего?Пит: Для неё. Чтобы она успела всё понять.

Нейтрализатор.

Инъектор спрятан в кармане куртки. Бити вручил его всего несколько дней назад, сопроводив сухим напутствием: «На крайний случай». Пит ясно помнит тот момент — программа бессильна перед этим воспоминанием, ведь оно слишком свежее, периферийное, возникшее за пределами капитолийских лабораторий.

Если только Китнисс доберется до него. Если успеет. Если поймет его немой знак.

Программа не подозревает о существовании инъектора. Она и не может знать — эта встреча произошла уже после побега, после того, как в его сознание вживили враждебный код. В этом их преимущество. Крошечное, зыбкое, но оно у них есть.

Пит лишен голоса — его связки в распоряжении системы. Он не властен над своим телом — его мышцы подчинены чужой воле. Но он всё еще может указать направление.

Следующая директива: ПРИБЛИЗИТЬСЯ К ЦЕЛИ. Тело начинает разворот, послушно делая шаг.

Но Пит — там, в глубине — вносит свою крохотную поправку. Всего один градус, всего полшага в сторону. Лишь для того, чтобы карман куртки оказался в поле её зрения, стал ближе к её рукам.

Для программы это лишь ничтожная погрешность, статистический шум, не заслуживающий внимания. Но для Китнисс эта деталь может стать решающей.

Пит: Пойми... Пожалуйста, умоляю, пойми.Уик: Она справится. Она всегда находит выход.Пит: Должна. Ведь это — последнее, что я могу для неё сделать.

Багровое марево обрушилось с новой силой. Программа не знала усталости и не ведала пощады. Фраза Китнисс подарила им лишь краткий миг передышки — не более того. Трещина в сознании еще зияла, но ядовитая волна уже вновь пошла на штурм.

ЦЕЛЬ. УГРОЗА. УНИЧТОЖИТЬ.

Команды были предельно простыми и сокрушительными. Они били по самым древним, первобытным инстинктам выживания.

Но Пит не сдавался. И Уик стоял плечом к плечу с ним. Два голоса, два сознания — они мертвой хваткой вцепились в лазурные островки на ментальной карте Аврелии.

Пит: Нам не одолеть её.

Уик: Знаю.

Пит: Но мы можем продержаться. Еще несколько секунд. Этого будет достаточно.

Уик: Достаточно для неё.

Пит: Достаточно для нас.

В этом и заключался просчет Капитолия. Программа была настроена на подавление Пита Мелларка, но она не учла присутствие его второй субличности. Аврелия совершила невозможное: она научила их сотрудничать, превратив расколотую личность в слаженный союз.

Кровавый прилив захлестнул их с головой, но они продолжали бороться. За свои крохотные шесть процентов свободы. За каждую отвоеванную миллисекунду.

За нее.

За Китнисс, которая в этот самый миг делала свой самый страшный шаг вперед — навстречу монстру, навстречу тому, кого любила всем сердцем.

08:48. Комната Китнисс.

Он замер. Её вопрос — «настоящий или ненастоящий?» — подействовал подобно невидимому гарпуну, внезапно пронзившему его насквозь и пригвоздившему к месту.

Но это милосердное оцепенение длилось лишь мгновение, от силы два. Затем его тело вновь пришло в движение — рваное, натужное, словно оживал заржавевший механизм, который кто-то с силой пытался провернуть.

Китнисс не сводила с него глаз, впиваясь в каждое его движение, подмечая малейшую деталь. Что-то было не так. Совсем не так, как в те страшные дни после его возвращения из Капитолия.

Каждый его шаг к ней казался коротким и вымученным, будто чьи-то невидимые руки тянули его назад за плечи. Пальцы сжимались в воздухе, не достигая цели, движения были лишены прежней плавности. Пит напоминал марионетку в руках неумелого кукловода, у которого запутались нити. Он словно пробирался сквозь толщу воды, преодолевая колоссальное сопротивление.

Он боролся. Озарение вспыхнуло в её сознании резким, ослепительным светом. Пит сражался — не с ней, а с самим собой, с той чудовищной программой, что пыталась поработить его плоть.

И в этот миг она заметила: он разворачивается. Странно, наперекор логике атаки, не прямо на неё, а чуть в сторону. Словно подставляя...

Куртку. Она всё еще висела на спинке стула всего в паре шагов от кровати. Тяжесть в правом кармане была видна невооруженным глазом.

Китнисс мгновенно воскресила в памяти их разговор. Всего несколько часов назад Пит сидел здесь же, шепча так тихо, чтобы их не подслушали стены Тринадцатого: «У меня есть план. На самый крайний случай».

Нейтрализатор. Подарок Бити. «Он отключит тебя на двадцать минут. Полностью. Ритм сердца упадет до восьми ударов. Ты будешь выглядеть мертвым для любого, кто посмотрит».

Инъектор. Там, в кармане. Она взглянула в лицо Пита — в глаза, залитые пустотой, в которых не осталось ничего, кроме директивы уничтожать. Но его тело продолжало медленно поворачиваться, словно указывая ей направление, выставляя карман куртки напоказ.

Он говорил с ней без слов. Он подавал ей единственный возможный знак.

Китнисс всё поняла. Цена этого спасения была безумна: чтобы достать инъектор, ей нужно было самой шагнуть в объятия человека, чьи руки тянулись к её горлу. Человека, чьи пальцы уже оставили багровые следы на её коже.

Она крепче сжимает рукоять ножа, лихорадочно взвешивая два пути.

Первый вариант: Выжидать. Замереть у стены, выставив перед собой холодную сталь, и уйти в глухую оборону. Дождаться, когда он приблизится на расстояние броска, и ударить — молниеносно, расчетливо. Не насмерть, лишь чтобы лишить его возможности двигаться. Но в этом крылась смертельная ловушка: он был несоизмеримо сильнее. Если его пальцы сомкнутся на её шее, нож станет бесполезен. Она успеет нанести рану, но успеет ли он разжать хватку до того, как в её глазах померкнет свет?

Или же сделать шаг навстречу. Самой сократить дистанцию, подойти вплотную к этому живому орудию убийства и добраться до заветного кармана. Вырвать инъектор сейчас, пока Пит еще сдерживает внутреннего демона, пока его жесты скованы невидимыми цепями его собственной воли. Проблема была очевидна: это означало добровольно шагнуть в пасть зверя. Войти в зону досягаемости его рук. Поставить на карту абсолютно всё.

Китнисс всматривалась в его лицо — лицо, которое она знала наизусть, изучив каждый миллиметр за долгие месяцы кошмаров и редких минут покоя. Она помнила каждый след, оставленный войной: тонкий шрам над бровью от удара камнем на арене, отметину на скуле от разлетевшегося стекла в Тринадцатом. Она знала, как разглаживаются его черты во сне. Знала его редкую, но искреннюю улыбку. Знала его страх, который он так умело прятал от мира.

Сейчас перед ней была лишь чужая, бездушная маска. Лицо того, кто был запрограммирован стать её палачом.

Но его тело продолжало неестественно крениться, подставляя ей карман куртки. Он всё еще двигался в замедленной съемке, буквально вырывая у судьбы секунды для неё.

Он всё еще был там, запертый в собственном разуме. Он сражался. И это осознание перечеркнуло все сомнения.

Китнисс разжимает пальцы. Нож с резким, дребезжащим звоном падает на бетонный пол, и этот звук кажется оглушительным в гробовой тишине комнаты.

Пит — или та бездушная сила, что сейчас распоряжается его плотью, — даже не вздрагивает. Устранение оружия не входит в его алгоритм. Цель осталась прежней. Важна только она.

Китнисс делает решительный шаг навстречу. Он зеркально шагает к ней. Расстояние между ними стремительно тает.

Два метра. Полтора. Метр.

Теперь она видит всё с пугающей отчетливостью: как пульсируют вены на его шее, как каменеют мышцы плеч, как судорожно сжимаются и разжимаются его пальцы, предвкушая захват. Она слышит его дыхание — тяжелое, рваное, напоминающее хрип загнанного зверя.

«Не думай. Действуй».

Его ладонь стремительно выбрасывается вперед, целясь в её горло. Китнисс реагирует быстрее — но её целью является не защита. Она ныряет рукой в складки его куртки, к заветному карману.

Пальцы мгновенно нащупывают ледяной металл. Инъектор. Тонкий холодный цилиндр с заветной кнопкой на торце.

И в то же мгновение его пальцы находят её шею. Смыкаются. Впиваются в кожу.

Боль была не такой, как она себе представляла. Не резкая вспышка, а тупое, сокрушительное давление, которое расползалось по гортани и тяжелым гулом отдавалось в висках. Кислород исчез. Легкие обожгло огнем, а мир вокруг начал стремительно сжиматься, угасая по краям в наступающей темноте.

Но инъектор оставался в её руке — холодный, весомый, неоспоримо реальный.

Китнисс вскинула его, целясь в шею Пита. Рука предательски дрожала — не от ужаса, а от удушья, высасывающего силы. Зрение подвело, превратившись в мутное пятно, и она действовала вслепую, подчиняясь лишь осязанию.

Нащупав уязвимое место под челюстью, там, где под кожей билась сонная артерия — именно туда, куда указывал Бити, — она с силой вдавила устройство. Щелчок прозвучал в тишине комнаты подобно выстрелу.

Пальцы на её горле в последнем судорожном спазме сжались еще крепче. Перед глазами Китнисс поплыли черные круги, в ушах зазвенело, а сознание начало ускользать. «Слишком поздно, — промелькнула обреченная мысль. — Не успела...»

Но в следующее мгновение хватка ослабла.

Медленно, почти неохотно, его пальцы начали разжиматься, словно невидимый механизм внутри него сопротивлялся до последнего вздоха, но всё же потерпел поражение.

Пит начал падать. Не рухнул замертво, а мягко осел, будто засыпая на ходу: колени подогнулись, тело обмякло, а голова бессильно склонилась на грудь.

Китнисс рухнула вслед за ним. Ноги больше не держали её, и она опустилась на колени рядом, жадно, до боли хватая ртом воздух. Каждый вдох обжигал израненное горло, как наждачная бумага, а каждый выдох приносил мучительное облегчение.

Она кашляла — долго, надрывно, до слез в глазах, пока пелена окончательно не спала и мир снова не обрел четкие очертания.

Пит лежал на бетонном полу, растянувшись на боку: одна рука безжизненно покоилась под головой, другая была отброшена вперед. Его веки сомкнулись, а лицо обрело пугающее умиротворение — точно таким же оно было всего несколько минут назад, когда он мирно спал, не подозревая о пробуждении внутреннего демона.

Китнисс смотрела на него, всё еще судорожно сжимая собственное горло. Под подушечками пальцев уже проступала припухлость — багровая метка его железной хватки. Было больно, но эта боль приносила странное облегчение.

Она дышала. Она была жива. Они оба были живы.

Но он оставался неподвижен.

Превозмогая слабость, Китнисс склонилась над ним. Она прижала пальцы к его шее, в то самое место под челюстью, куда мгновение назад вонзилась игла инъектора. Она лихорадочно искала пульс.

Пустота.

Паника, острая и холодная, словно осколок льда, вонзилась ей в грудь. «Нет. Только не это. Бити обещал двадцать минут искусственной комы. Не смерть. Всего лишь нейтрализатор».

Она сместила пальцы чуть ниже, впиваясь в кожу более точно и сильно, заклиная его сердце отозваться.

И наконец ощутила.

Глухой, едва уловимый толчок. Слабый, почти призрачный. Один удар. Затем — мучительно долгая, бесконечная пауза. И следом — еще один.

Восемь ударов в минуту. Всё именно так, как предсказывал Бити. Он был жив.

Китнисс бессильно опустилась на пол рядом с ним, прижавшись спиной к холодному бетону. Ноги больше не держат, а каждый вдох отдается в израненном горле саднящей болью. Она не сводит глаз с Пита: он лежит неподвижно, пугающе напоминая мертвеца, но она знает — где-то в самой глубине его истерзанного разума всё еще теплится жизнь.

Она прокручивает в голове последние минуты. Ощущение его пальцев на своей шее. Яростное желание программы уничтожить её. Свой собственный шаг навстречу опасности, сделанный вопреки здравому смыслу.

«Я была на волосок от смерти.Он почти убил меня.И всё же я подошла к нему сама».

Почему? Потому что увидела его внутреннюю борьбу? Потому что до последнего верила, что он там, в темноте своего безумия, пытается подать ей знак? Или просто потому, что не смогла бы жить с собой, если бы осталась стоять у стены с ножом, наблюдая, как он окончательно превращается в чудовище?

У неё нет ответов. Есть только свершившийся факт: она выбрала сближение вместо обороны. Шагнула в пасть зверя, чтобы спасти человека. И благодаря этому безумному выбору они оба еще дышат. Пока что.

Китнисс касается шеи, чувствуя, как кожа под пальцами становится горячей и припухлой. Скоро здесь расцветут уродливые синяки — наглядные свидетельства его хватки. Она будет носить их как напоминание о том, что настоящая война не ограничивается линией фронта. Что враг может скрываться в сердце того, кто тебе дороже всех. И что порой нужно обнять монстра, чтобы вернуть того, кого любишь.

Она закрывает глаза и откидывает голову на стену, вслушиваясь в установившуюся тишину: гул вентиляции, далекое эхо шагов в коридорах Тринадцатого, свое собственное дыхание... и его. Едва уловимое, редкое, но существующее.

Бити обещал двадцать минут забвения. Скоро Пит очнется. И она не знает, кто именно посмотрит на неё, когда он разомкнет веки.

08:49. Последние мгновения ускользающего сознания.

Холод.

Он настиг его мгновенно, словно резкий прыжок в полынью. Казалось, кто-то пустил по венам жидкий азот, превращая кровь в лед. Пит физически ощущал, как нейтрализатор захватывает его тело: от точки укола холод стремительно метнулся вверх к основанию черепа, обрушился вниз к самому сердцу и хлынул по артериям, достигая кончиков пальцев. Это была безмолвная волна, гасившая любую искру жизни на своем пути.

В памяти всплыл голос Бити: «Двадцать минут абсолютного покоя. Для любого стороннего наблюдателя ты будешь мертв».

Лишь теперь, проваливаясь в небытие, Пит осознал истинный смысл этих слов. Со стороны это выглядело как смерть. Но изнутри, из самого эпицентра замерзающего разума, всё ощущалось совершенно иначе.

Программа все еще не сложила оружие. Алое марево, взявшее власть над его плотью, не рассеялось. Оно продолжает яростно толкать его вперед, требуя завершить начатое, довести приказ до конца.

УНИЧТОЖИТЬ ЦЕЛЬ.

Однако тело больше не подчиняется. Нейтрализатор оказался стремительнее системы. Холоднее. Абсолютнее.

Пит чувствует, как подкашиваются ноги — сначала правая, за ней левая, словно кто-то невидимым клинком перерезал удерживающие их нити. Колени сгибаются вопреки воле, и гравитация безжалостно влечет его к земле.

Руки наливаются свинцовой тяжестью. Те самые пальцы, что секунду назад душили Китнисс, начинают разжиматься. Медленно, с мучительной неохотой. Программа отчаянно сопротивляется до последнего дюйма, но терпит сокрушительное поражение.

Ритм сердца неумолимо затихает. 80 ударов в минуту — привычный бег жизни, лишь слегка подстегнутый ядом хайджекинга. 60 — движение замедляется. 40 — пульс становится пугающе редким. 20 — жизнь едва теплится.

Пит отчетливо ощущает каждое сокращение мышцы. Тяжелое. Глухое. Отдаленное. Словно затихающее эхо в огромной пустой зале.

Зрение угасало не сразу — оно размывалось постепенно, слой за слоем, словно невидимый суфлер медленно опускал тяжелый бархатный занавес.

Но пока пелена окончательно не скрыла мир, Пит не сводил с нее глаз. С Китнисс.

Она надрывно кашляла, жадно ловя ртом воздух. Ее голова была запрокинута, а ладони судорожно обхватывали шею. На бледной коже уже проступали багровые отметины — отчетливые, пугающе четкие следы его собственных пальцев.

Его клеймо.

Программа предпринимала последнюю попытку отравить реальность, подменяя ее ложью: она рисовала образ врага, опасной цели, которую следовало стереть с лица земли. Но Пит из последних сил цеплялся за истину. За те лазурные островки на карте Аврелии. За те бесценные шесть процентов души, что все еще принадлежали ему.

Перед ним был не враг.

Это была Китнисс. Та, которую он любил с самого детства. Та, что не бросила его в холодной пещере, когда могла спастись сама. Та, что только что вырвала его из когтей безумия, добровольно шагнув в объятия чудовища.

И он только что едва не лишил её жизни.

В этой памяти — и его величайшее проклятие, и его единственное искупление. Он помнит абсолютно всё. Это не обрывки чужого рассказа, услышанного в беспамятстве, и не туманный кошмар, детали которого тают с рассветом. В его сознании запечатлелась каждая секунда: от того мгновения, когда багровая волна захлестнула разум, до той минуты, когда ледяное дыхание нейтрализатора начало гасить его чувства.

Он помнит, как плоть восстала против духа, двигаясь наперекор воле. Как собственные руки, ставшие чужими, тянулись к её шее; как пальцы смыкались — методично, выверенно, с убийственной точностью.

Он помнит отчаянную попытку сопротивления. Как Пит и Уик, объединив усилия, сражались за каждую миллисекунду, пытаясь сковать движения, вырвать у судьбы хотя бы призрачный шанс на её спасение. И он помнит, сколь ничтожно мало этого было.

В памяти навечно выжжено прикосновение к её горлу: живое тепло её кожи, её хрупкость. Он чувствовал биение её пульса под своими ладонями — частый, загнанный ритм, который становился всё слабее и реже под его натиском.

Это ощущение останется с ним навсегда.

Хайджекинг поглотил его разум на девяносто четыре процента, но оставил те самые шесть. Этого оказалось достаточно, чтобы сохранить осознанность, но слишком мало, чтобы обрести власть над собой. Это был худший из всех возможных миров: мир свидетеля собственного злодеяния.

Пит оседает на пол, словно марионетка, которой разом перерезали все нити. Сначала бетона коснулись колени, затем — плечо, и наконец голова бессильно склонилась набок.

Холод бетона прижался к его щеке.

Последним, что удержал его угасающий взор, было её лицо. Совсем близко. Китнисс склонилась над ним, содрогаясь от кашля и пытаясь что-то произнести. Её губы шевелились, выстраивая слова, но до него не долетало ни звука.

Тишина наступила первой, поглотив мир.

Следом начало меркнуть зрение: края реальности затянуло чернотой, а всё видимое пространство сжалось в одну-единственную крошечную точку.

В гаснущем сознании всплыл голос Бити: «Восемь ударов в минуту. Этого хватит, чтобы не переступить черту, но слишком мало, чтобы считаться живым. Двадцать минут в этом пограничье. А затем, если удача будет на твоей стороне, ты вернешься».

Если удача будет на его стороне.

Последняя мысль, вспыхнувшая перед тем, как сознание окончательно поглотила тьма, не была ни страхом, ни паникой. Это было облегчение.

Я не убил её.

Огромное, всепоглощающее чувство облегчения затопило его разум. Он пытался — программа принудила его к этому, выжигая всё человеческое, — но он не довел задуманное до конца. Она здесь, она рядом; пусть надрывно кашляет, но дышит, и её сердце продолжает свой мерный бег. Синяки сойдут, голос со временем окрепнет. Она будет жить.

Но я пытался.

Вторая мысль оказалась куда тяжелее первой. Она несла в себе беспощадную правду: он помнит каждое мгновение. У него не получится спрятаться за удобным «меня использовали вслепую» или «это был не я, а заложенный код». Это были его собственные руки. Его пальцы. Его сила, обращенная против неё. Программа лишь отдавала приказы, но исполнителем был он сам.

И теперь ему придется с этим жить — если он очнется, если этих двадцати минут окажется достаточно и изношенное сердце не замолкнет навсегда. Ему суждено нести в себе память о том, как его ладони смыкались на её горле, стремясь оборвать жизнь той, кто была для него всем миром.

Теперь тьма стала абсолютной. Ни единого звука, ни проблеска света, ни единого телесного ощущения — лишь бескрайнее ничто.

Пульс замер на отметке восемь ударов в минуту. Дыхание превратилось в едва уловимое колебание воздуха, а тепло постепенно покидало плоть. Для любого, кто посмотрел бы на него со стороны, Пит Мелларк был мертв.

Однако где-то в самой сокровенной глубине этого безмолвия, в сумерках, которые еще не стали окончательным небытием, теплилась искра сознания — крошечная, отчаянно упрямая. Пит и Уик — оба они были там, в этой пустоте, сжимая в ладонях нить жизни, ставшую тоньше волоса.

У них не осталось сил для мыслей или планов. Было лишь само существование. Ожидание во тьме.

Двадцать минут — это тысяча двести секунд, и каждая из них равнялась вечности. Каждая была риском, что сердце окончательно позабудет свой ритм, а легкие — свое предназначение. Риском того, что, когда лед наконец отступит, возвращаться будет уже некому.

Но они намерены вернуться. Оба. С грузом памяти о содеянном, с образом багровых следов на её шее, которые станут вечным немым укором. С неизбежным выбором: научиться жить с этим или позволить себе сломаться.

И Пит выбирает жизнь.

Даже здесь, в преддверии смерти, на грани исчезновения, он выбирает возвращение — к ней, к реальности, к войне, в которой еще не поставлена точка. К ответственности за то, что совершили его руки.

Тьма сгущается, сдавливая сознание, и искра становится всё меньше, всё призрачнее. Но она не гаснет. Еще нет.

08:49–09:11. Комната → Коридор → Медблок.

Помощь прибыла стремительно: в дверном проеме показались фигуры в белом, грохот носилок на колесиках, стерильный блеск латексных перчаток. Голоса звучали отрывисто, с той профессиональной холодностью, что не терпит лишних эмоций.

— Что произошло?

Китнисс попыталась ответить, но слова застревали в гортани, которая всё еще хранила память о смертельной хватке.

— Он... напал... инъектор... упал... Фраз было слишком мало, кислорода — еще меньше.

Один из медиков опустился подле Пита, прижимая пальцы к его шее и одновременно запуская секундомер.

— Пульс отсутствует. Температура критически падает. Подготовить реанимацию...

— Нейтрализатор, — из последних сил выдохнула Китнисс. — Бити дал ему... двадцать минут.

Врач на мгновение замер, впиваясь в неё взглядом. Тревога в его глазах сменилась сухим расчетом:

— Тогда немедленно в медблок. Подключить мониторы. Если это действительно нейтрализатор, он придет в себя. Если нет...

Он не договорил, но финал фразы повис в воздухе тяжелым свинцом.

Пита переложили на носилки — бережно, но с отточенной быстротой. Китнисс поднялась и последовала за ними на ватных, непослушных ногах; от нехватки воздуха перед глазами плыли цветные пятна.

Коридор превратился в бесконечный туннель: стерильно-белые стены, слепящие лампы, грохот колес о бетонный пол, бьющий по натянутым нервам.

Медблок. Двери распахнулись, и чья-то рука преградила ей путь у самого порога.

— Вам внутрь нельзя...

— Я буду ждать здесь.

В её голосе прозвучало нечто такое, что не оставляло пространства для возражений. Медик скользнул взглядом по её шее — по багровым следам, которые на глазах наливались темной синевой, — и молча кивнул.

Коридор медицинского блока. Китнисс опускается на пол прямо у стены, подтянув колени к груди и прижавшись спиной к бездушному холодному бетону. Резкий, стерильный запах антисептика, кажется, пропитывает всё вокруг, въедаясь в саму кожу.

Настенные часы бесстрастно отсчитывают время: 08:52. С момента инъекции прошло всего три минуты. Осталось семнадцать.

Тяжелая дверь распахивается, и в коридор стремительно входит Аврелия. На ней нет привычного халата, волосы растрепаны — похоже, её подняли с постели в экстренном порядке.

— Китнисс! Что случилось?

Китнисс делает попытку заговорить, но голос вновь предательски подводит, рассыпаясь хрипом. Аврелия бросает взгляд на её шею и понимает всё без лишних объяснений.

— Молчи. Не трать силы. Напиши.

Она протягивает планшет. Китнисс, чьи пальцы всё еще мелко дрожат, выводит короткие строки: «Протокол активирован. Он напал. Вколола нейтрализатор. Подарок Бити. Двадцать минут».

Аврелия пробегает глазами по тексту, и её лицо мгновенно каменеет.

— Я не чувствую пульса. Но если это действительно разработка Бити... Сколько времени прошло?

Китнисс переводит взгляд на циферблат: 08:54. «Пять минут», — пишет она.

— Хорошо. Пятнадцать осталось. Он должен прийти в себя. Обязан.

Аврелия исчезает за дверью палаты. Китнисс вновь остается наедине со временем, не сводя глаз с часов. Секундная стрелка движется мучительно долго, словно само время загустело и превратилось в вязкую смолу.

Дверь вновь распахнулась, явив Аврелию с планшетом в руках. Лицо врача оставалось бесстрастным, но в глазах читалось предельное напряжение.

— Сердце бьется. Едва ощутимо — всего восемь ударов в минуту. Дыхание поверхностное, температура тела опустилась до тридцати четырех градусов.

Она перевела взгляд на Китнисс, словно вынося предварительный вердикт:

— Все показатели в точности соответствуют действию нейтрализатора. Если расчеты Бити верны, Пит должен прийти в себя через... — Она сверилась с часами: 09:02. — Через семь минут. Плюс-минус.

— А если он... ошибся? — прохрипела Китнисс, и каждое слово давалось ей с великим трудом.

Аврелия помедлила, выбирая между утешением и правдой, и выбрала последнюю:

— Тогда он придет в себя либо раньше, либо позже. Либо не очнется вовсе.

Это была суровая честность врача, не желающего убаюкивать ложными надеждами. Аврелия развернулась и скрылась в палате.

Часы показывали 09:03.

Китнисс рывком поднимается на ноги. Ожидание в неподвижности стало пыткой, которую она больше не в силах выносить.

Операционная встречает её стерильной теснотой и приглушенным сиянием ламп. Пит лежит на столе, опутанный сетью проводов, ведущих к мониторам. На экране замерла почти безупречно ровная линия, лишь изредка прерываемая робкими всплесками: раз в семь секунд монитор фиксирует одинокий пик. Сердце всё еще бьется, но жизнь в нем теплится на самом пределе.

Китнисс подходит ближе и берет его за руку — безжизненную, холодную, словно вылепленную из воска.

Аврелия, замершая у другого монитора, не препятствует ей. Она лишь тихо произносит, не оборачиваясь:

— Три минуты до истечения срока.

Китнисс не сводит глаз с экрана, гипнотизируя тонкую линию, которая пока упрямо отказывается возвращаться к ритму жизни.

Китнисс начинает говорить. Не из веры в то, что её голос способен пробиться сквозь пелену его беспамятства, а просто потому, что тишина становится невыносимой.

— Ты обещал, — шепчет она, и этот хрип дается ей ценой нечеловеческих усилий. — Ты говорил, что у тебя есть план. Ты клялся, что нейтрализатор сработает.

Её голос срывается, а каждое слово оставляет в обожженном горле вкус пепла и огня.

— Ты не имеешь права... не сейчас. Не после всего, что мы прошли.

Линия на мониторе остается равнодушной и прямой. Часы: 09:08.

Ничего не меняется.

Линия на экране по-прежнему чертит свой монотонный узор. Восемь ударов в минуту — ни на йоту больше, ни на один вдох меньше.

Аврелия переводит взгляд с циферблата на замерший монитор, а затем — на Китнисс. В её глазах читается горькое предчувствие.

— Возможно, препарат подействовал иначе, чем рассчитывал Бити. Может быть...

— Подожди, — оборвала её Китнисс.

Это не было просьбой. Это был приказ, не терпящий возражений.

Она не отрывала взгляда от его лица, вглядываясь в сомкнутые веки и в грудную клетку, которая едва заметно вздымалась, словно под грузом невидимых камней.

«Ты там. Я чувствую, что ты всё еще там. Возвращайся ко мне».

Его рука едва заметно вздрогнула. Пальцы, до этого безжизненные и холодные, слабо шевельнулись и сжались вокруг её ладони — едва ощутимо, но это было осознанное движение.

Затаив дыхание, Китнисс вскинула взгляд на монитор. Мертвенная линия вдруг ожила, расцветая пиками: десять ударов, пятнадцать, двадцать, тридцать...

Аврелия в то же мгновение оказалась у стола, её движения стали стремительными и точными:

— Он возвращается. Пульс стабилизируется.

Теперь грудь Пита вздымалась не призрачно, а глубоко и уверенно. Вдох, выдох — мерный ритм живого человека. Его веки мелко задрожали, словно он пытался прорваться сквозь вязкую пелену сна.

Китнисс крепче сжала его ладонь, стараясь передать ему всё свое тепло.

— Пит... Я здесь. Вернись ко мне.

Он открывает глаза.

Медленно, с неимоверным усилием, словно его веки налились свинцовой тяжестью. Расширенные зрачки блуждают в пустоте, не в силах сразу сфокусироваться на реальности, но мгновение спустя они находят её лицо.

И в этом взгляде она видит его — настоящего. Не искаженное программой отражение, не кровавый отблеск «красной волны» и не зияющую пустоту, а Пита. Того самого, который вернулся.

Его губы беззвучно шевелятся. Сначала из груди вырывается лишь глухой хрип, но затем он преобразуется в едва различимый шепот:

— Я... тебя... не?..

— Нет, — отзывается Китнисс, и на этом коротком слове её голос окончательно надламывается. — Нет. Ты меня не убил.

Он бессильно смыкает веки. Из-под ресниц выступают слезы и медленно скатываются к вискам, прочерчивая влажные дорожки на его бледной коже.

Аврелия тем временем сосредоточенно проверяет показатели на приборах: пульс, давление, температуру.

— Состояние стабилизируется. Сердце возвращается к нормальному ритму, температура тела растет. Он выкарабкался.

Но Китнисс не слышит слов врача. Весь её мир сузился до этого стола, до Пита, который лежит перед ней — измученный, но живой.

09:12. Медицинский блок, палата.

Возвращение к жизни происходило фрагментарно, по частям.

Сначала проявились звуки: назойливый, монотонный писк монитора и чьи-то голоса — далекие, приглушенные, словно доносящиеся из-под толщи воды. Мягкие, осторожные шаги по линолеуму едва тревожили воцарившуюся тишину.

Затем вернулись ощущения. Конечности налились свинцовой тяжестью, будто к рукам и ногам привязали невидимые гири. Глубоко в костях засел холод, который отказывался отступать, и лишь тепло чьей-то ладони, бережно сжимавшей его пальцы, дарило надежду на спасение.

Пит открыл глаза.

Белизна потолка, матовые плафоны ламп, стерильный, безжизненный свет медицинского отсека. Всё это было до боли знакомым. Он уже бывал здесь — после побега из Капитолия, после первых приступов хайджекинга, после дюжины тех мгновений, когда его тело или разум предательски отказывали.

И над всем этим — её лицо. Совсем рядом, склонившееся над ним. Волосы растрепались, выбившись из привычной косы; глаза покраснели и опухли от слез.

Китнисс.

Он пытается заговорить, но гортань скована сухостью, а язык стал непослушным и тяжелым. Из груди вырывается лишь надтреснутый хрип:

— Я... тебя... не?..

Он не находит сил, чтобы закончить фразу — дыхание обрывается. Но ей не нужны слова. Она всегда понимала его беззвучно, на уровне едва уловимых жестов и взглядов.

— Нет, — отзывается она. Её голос звучит глухо и надрывно, в нем слышны отголоски недавней боли. — Нет. Ты меня не убил.

Облегчение захлестывает его с такой силой, что на мгновение сердце замирает. Пит смыкает веки, и из-под них прорываются слезы — обжигающие, невольные. Он не может и не пытается их сдержать; они текут сами собой, смывая остатки капитолийского кошмара.

Она жива. Я не стал её палачом.

Секунду, другую, третью он просто впитывает сам факт её существования, считая каждый вдох и цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.

Но затем он вновь открывает глаза — и видит то, что скрывалось за её словами.

Багровые отметины на её шее. Тёмные, почти иссиня-чёрные по краям и ядовито-фиолетовые в центре. Отчётливые, словно отпечатки пальцев на сырой глине, они имели до боли знакомые очертания. Его ладони. Его пальцы.

— Китнисс...

Он поднимает руку — медленно, с неимоверным усилием, будто она налита свинцом. Тянется к её горлу, но замирает в миллиметре от кожи. Он не решается коснуться её — боится причинить новую боль, боится, что само его присутствие станет для неё непосильной ношей.

Она не вздрагивает и не отстраняется. Лишь молча смотрит на него, ожидая.

Пит бессильно роняет руку на колено, сжимая пальцы в кулак до белизны в костяшках.

— Я помню, — произносит он едва слышно.

— Что именно? — её голос звучит бесконечно осторожно.

— Всё. Я помню абсолютно всё.

Слова даются с трудом, они застревают в гортани, но он заставляет себя продолжать:

— Я был... там, внутри. Я был свидетелем. Видел, как мои руки тянулись к твоей шее, чувствовал, как пальцы смыкались, как...

Голос срывается. Он делает судорожный вдох, выдох и пробует снова:

— Я ощущал твой пульс. Прямо под своими ладонями. Сначала он был частым, загнанным, а потом становился всё реже... всё слабее...

Она хранит безмолвие, не сводя с него пристального взгляда.

— Я пытался остановиться. Вырывал у программы миллисекунды, пытались замедлить каждое движение хоть на полшага, но были бессильны. Код оказался сильнее. Но я оставался там, в сознании, до самой последней секунды.

Он переводит взгляд на свои руки — сейчас они кажутся бледными и безобидными на фоне стерильно-белой простыни.

— Это не было тем случаем, когда тебя используют как слепое орудие. Всё было иначе: я знал, я видел, я чувствовал — и не мог помешать самому себе.

Тишина в палате воцарилась тяжелая, осязаемая, словно наполнившая комнату плотным туманом.

Китнисс не произносит дежурное «все хорошо». Она не лжет, убеждая его, что «это был не ты», и не пытается заслонить правду пустым утешением. Вместо этого она просто берет его руку — ту самую ладонь, что недавно сжимала её горло, — и сжимает её в своей. Крепко. Без тени колебания. В этом простом жесте было больше смысла, чем во всех словах мира.

Аврелия, замершая у стены, бесстрастно делала пометки в планшете. Пит на мгновение забыл о её присутствии. Доктор подошла ближе; её лицо оставалось профессиональной маской, но во взгляде проскальзывало нечто иное — быть может, сочувствие, а быть может, горькое понимание ситуации.

— Мистер Мелларк. Вы осознаете, что именно произошло?

— Протокол «Омега». Сноу привел его в действие.

— Верно. И вы — тот редкий случай, когда человеку удалось его пережить.

Аврелия выдержала паузу, прежде чем продолжить с предельной осторожностью:

— Нейтрализатор Бити погрузил ваше тело в глубокий анабиоз на двадцать минут. Протокол же рассчитан на пятнадцать. К тому моменту, как вы пришли в себя, активная фаза завершилась. Программа должна была попросту «выгореть» в теле, которое перестало на неё откликаться.

— Значит... всё закончилось? — В голосе Пита прорезалась надежда, столь отчаянная, что ему самому стало не по себе.

— Я не знаю, — честно призналась Аврелия. — Код мог самоликвидироваться, полностью исчерпав свой ресурс. А мог лишь перейти в режим ожидания, готовясь к новому запуску. Нам необходимы тесты: углубленное сканирование, анализы, постоянное наблюдение. Сейчас у нас нет уверенности.

Она посмотрела на него со всей серьезностью, на которую была способна: — То, что вы выстояли сегодня, не дает гарантии, что это не повторится. Вы понимаете меня?

Пит кивнул. Он понимал. С той самой секунды, когда он впервые увидел файлы в кабинете Крейса, он осознал горькую истину: это не заканчивается. Возможно, это не закончится никогда.

Аврелия коротко кивнула в ответ и отошла к мониторам, оставляя их в хрупком пространстве личного безмолвия.

Пит долго всматривается в Китнисс — в багровые тени на её горле, в её ладонь, согревающую его руку, в её лицо, отмеченное печатью изнеможения и страха, но всё же бесконечно родное и близкое.

— Это сделал я, — произносит он негромко, но с пугающей твердостью.

— Но ты же это и остановил, — хрипло возражает она.

Он лишь качает головой:

— И то, и другое, Китнисс. Одно не отменяет другого.

Она не вступает в спор, понимая, что против этой горькой истины нет аргументов.

— Я обречен помнить, как мои пальцы смыкались на твоем горле, — продолжает Пит. — Помнить, как замирал твой пульс. Это не сотрется из памяти, что бы ни твердила Аврелия и в чем бы ни пыталась убедить меня ты. Я буду жить с этим.

Она сжимает его пальцы еще крепче.

— Хорошо. Помни, — её голос предательски дрожит, но она заставляет себя говорить дальше. — Но храни в памяти и остальное. То, как ты боролся. Как замедлял каждое движение. То, как ты указал мне на инъектор, когда уже не мог произнести ни слова. Помни, что в итоге ты спас нас обоих.

— Это не искупит...

— Не искупит, — соглашается она. — Но это тоже часть правды. Если ты оставишь в памяти лишь тьму, ты сам себе солжешь.

Пит долго смотрит на неё. На девушку, которая по собственной воле подошла к монстру. Которая поставила на карту всё, чтобы выхватить этот шприц. Которая сидит здесь, помеченная его калечащей хваткой, и не выпускает его руку.

— Как ты находишь в себе силы?.. — начинает он, но вопрос обрывается.

— Я не знаю, — признается она. — Мне страшно. Я буду замирать от ужаса каждый раз, когда ты засыпаешь или открываешь глаза. Я буду до боли всматриваться в твои зрачки, выискивая там следы программы. Это не заживет завтра. Возможно, это не заживет никогда.

Она склоняется к нему почти вплотную:

— Но я здесь по своей воле. Не потому, что страх исчез, а потому что... — она запинается, подбирая единственно верные слова, — потому что я люблю тебя. Обоих. И Пита, и Уика. Того мальчика с хлебом и того, кто выжил в застенках Капитолия. Даже того монстра, которого они пытались из тебя вылепить. Потому что всё это — ты. И я не отделяю одно от другого.

Слезы всё так же безмолвно катятся по лицу Пита, и он больше не пытается их скрыть.

— Я не достоин...

— Замолчи, — почти нежно прерывает она. — Не тебе решать, чего ты достоин, а чего нет.

И впервые за это утро в душе Пита пробуждается нечто, помимо всепоглощающей вины. Это еще не было облегчением — для него время еще не пришло. Но это была надежда: крошечная, хрупкая, но неоспоримая.

Возможно, они действительно найдут способ сосуществовать с этим грузом. Со страхом и любовью, переплетенными в один узел. С памятью, которую нельзя стереть, и выбором, который нужно делать каждое утро. С прошлым, ставшим камнем, и будущим, которое еще можно попытаться построить. Возможно.

Китнисс осторожно опускает голову ему на грудь, стараясь не причинять боли. Она прислушивается к мерному ритму его сердца: шестьдесят ударов в минуту. Стабильно. Ровно. Жизненно.

— Спи, — шепчет она. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Пит закрывает глаза. Он чувствует тяжесть её руки, тепло её волос, слышит механический писк приборов и далекое эхо шагов за дверью. И он засыпает — не оттого, что страх отступил, а оттого, что она рядом. И на данный момент этого было более чем достаточно.

Глава 34

14:30. Кухня Тринадцатого дистрикта.

Пит стоял в полном одиночестве. Аврелия позволила ему покинуть медблок лишь час назад, сопроводив выписку сухими наставлениями: «Физически вы восстановились. Слабость скоро отступит, но вам необходим покой».

Однако он не отправился в жилой отсек. Его ноги сами привели его сюда — в просторное помещение, пропахшее мукой и кислинкой дрожжей, где застыли в ожидании промышленные печи и длинные ряды стальных столов. Эта кухня была знакома ему до мельчайших деталей: еще месяц назад, когда рабочих рук катастрофически не хватало, он проводил здесь долгие часы. Он месил тесто для сотен людей, и в эти моменты к нему возвращалось призрачное, почти забытое чувство дома.

На столе перед ним ждали своего часа ингредиенты: Мука. Вода. Соль. Дрожжи.

Самый незамысловатый рецепт. Основа основ. Тот самый хлеб, который отец учил его печь, когда Питу едва исполнилось пять лет.

Цифры всплывали в памяти сами собой: пятьсот граммов муки, семь граммов дрожжей, десять — соли, триста пятьдесят миллилитров воды. Температура воды — ровно тридцать пять градусов. Десять минут на замес. Час на то, чтобы тесто подошло в первый раз, и еще полчаса — во второй.

Он знал это наизусть.

Пит погружает ладони в муку. Она податливая, тонкая и прохладная. Пальцы тонут в белой пыли, оставляя отчетливые следы. Это ощущение знакомо ему до боли — руки повторяли этот ритуал тысячи раз. Они обязаны это помнить.

Он добавляет воду, соль и дрожжи, строго следуя внутренней инструкции: сначала жидкость, затем мука, следом — всё воедино. Он начинает вымешивать.

И в то же мгновение осознает: что-то безвозвратно изменилось.

Движения лишились прежней гармонии. Руки обрушиваются на массу слишком грубо, пальцы сжимают её с избыточной, пугающей силой. Исчез ритм, пропала былая плавность. На смену интуитивному танцу пришла сухая, бездушная механика.

Тесто под его ладонями капризничает: оно идет комками, становясь то слишком сухим, то чересчур вязким. Оно не желает превращаться в единое целое, рассыпаясь на бесформенные фрагменты.

Пит замирает, глядя на свои припорошенные белым руки.

Раньше процесс замеса не требовал раздумий — тело действовало само. Отец показал ему азы лишь пару раз, а после просто наставлял: «Почувствуй его. Тесто само скажет тебе, когда оно созреет». И Пит слышал этот зов. Он ориентировался не по часам, а по текстуре, по едва уловимому сопротивлению под пальцами, по характерному звуку, который издает правильно вымешанная масса.

Теперь же в ответ — лишь тишина. Пустота там, где прежде жило мастерство.

Он предпринимает новую попытку.

Добавляет немного воды, надеясь, что дело в излишней сухости. Замедляет темп, стараясь унять необъяснимую грубость движений. Но всё тщетно.

Тесто остается безжизненным, инертным, мертвым. Оно напоминает глину, требующую грубой формовки, а не живую субстанцию, которая должна дышать и расти под его ладонями.

В памяти всплывает предупреждение Аврелии: «Возможны побочные эффекты. Нейтрализатор — средство радикальное. Двадцать минут при восьми ударах сердца — это состояние критического кислородного голодания мозга. Нам еще предстоит выяснить, что уцелело, а что было утрачено».

И вот он — первый признак утраты.

Процедурная память — те сокровенные навыки, которые тело исполняет само, не дожидаясь команд рассудка. Умение завязывать шнурки, чистить зубы... или месить хлеб. Годы, проведенные в пекарне. Сильные руки отца, когда-то направлявшие его собственные детские ладони. Терпкий аромат дрожжей по утрам. Ощущение теплой, податливой, живой плоти теста под пальцами.

Всё это обратилось в прах.

Пит смотрит на беспорядок на столе, на белую пыль на своих ладонях, на профессионально разложенные ингредиенты — всё подготовлено безупречно, но совершенно бессмысленно.

Хайджекинг выжг из его памяти саму суть семьи: лица родных подернулись дымкой, голоса затихли, даже имена превратились в пустые звуки. У него остались лишь сухие факты: «У меня были отец, мать и братья». Знание без чувств. Кадры из чужой хроники, лишенные жизни. Теперь он знакомится с ними заново — на сеансах у Аврелии, во время их тягостных, неловких визитов, слушая их рассказы так, словно это предания о ком-то постороннем. Мать твердит: «Ты обожал эти булочки с корицей». Он вежливо кивает, но не может воскресить в памяти ни пряного вкуса, ни того далекого утра, когда она впервые доверила ему противень.

Однако тело хранило верность. Процедурная память уходила корнями глубже, чем сухие факты. Даже когда разум предательски стирал образы «кто», мышцы продолжали помнить «как».

Это была его последняя, тончайшая нить, связывавшая его с домом. С Двенадцатым дистриктом. С тем юным пекарем, каким он был до Жатвы — мальчиком, чьи мечты не шли дальше закатного неба и девочки с золотистой косой.

Протокол «Омега» оборвал и эту нить.

Пит бессильно роняет руки, разглядывая муку, прилипшую к коже, и серые ошметки теста под ногтями.

«Это было последнее, — проносится в голове горькая мысль. — Последнее, что удерживало меня в прошлом».

Теперь и эта опора рухнула.

Дверь отворилась почти бесшумно. Шаги были мягкими, крадущимися, едва различимыми.

Китнисс.

Он не стал оборачиваться. Он узнал её по звуку — этой легкой, почти невесомой поступи охотницы. Она всегда двигалась так, словно ожидала подвоха от самой земли под ногами.

Она подошла ближе и замерла рядом, окинув взглядом стол: бесформенную массу теста, рассыпанную муку и его руки, покрытые белым налетом. Она не задала ни одного вопроса. Ей не нужны были объяснения — она и так всё поняла.

Тишина, воцарившаяся между ними, была тяжелой, но лишенной неловкости. Они научились делить безмолвие на двоих еще там: в сырой пещере на арене, в стерильных коридорах Тринадцатого. Порой их молчание было красноречивее любых признаний.

— Я больше не помню, как это делается, — наконец произнес Пит. Его голос звучал тускло. — Рецепт остался в голове. Я помню каждую цифру. Но руки... руки стали чужими. Они забыли.

Китнисс перевела взгляд с его лица на замершее тесто.

— Из-за нейтрализатора?

— Да. Аврелия предупреждала о побочных эффектах. — Он невесело усмехнулся. — Вот и один из них.

Она помедлила мгновение, прежде чем тихо спросить:

— Это было последнее, что оставалось?

Он просто кивнул. Им не требовалось лишних слов — она понимала всё без остатка. Это была последняя нить, связывавшая его с домом. Последнее, что делало его тем прежним Питом.

Китнисс пристально смотрит на него: на резкий профиль, на застывшее в плечах напряжение, на белую пыль на его ладонях. Затем её взгляд переходит на бесформенную массу на столе.

Она не смыслит в пекарском деле. Никогда не училась и не стремилась к этому. В её мире еду добывали в лесах, а не создавали из муки — дичь, коренья, целебные травы. Хлеб всегда был чем-то пришлым, купленным или выменянным у тех, кто обладал этим таинственным знанием.

Но она помнит Пита здесь, за этим самым столом, всего месяц назад. Тогда его движения казались магией: плавные, уверенные, словно тесто было живым существом, с которым он вел доверительную беседу на их собственном, беззвучном языке.

Сейчас от той гармонии не осталось и следа.

Китнисс делает шаг вперед, вставая вплотную, плечом к плечу. Она протягивает руки и накрывает ими его ладони — прямо поверх сырого теста и рассыпанной муки, прикасаясь к тому, что он не в силах исправить в одиночку.

Пит замирает. Он смотрит на её кисти — они меньше его рук, опалены солнцем и огрубели от вечных мозолей, оставленных тетивой лука.

— Я не умею, — произносит она едва слышно. — Совсем не смыслю в этом. Но... может быть, попробуем вместе?

Она не дожидается согласия. Её ладони начинают двигаться — медленно, поначалу неуверенно, увлекая за собой его руки, застывшие под её пальцами.

Пит делает глубокий вдох, а затем медленный выдох.

Он пробует снова. Теперь их руки движутся в едином, пусть и нескладном ритме. Это получается неправильно, неумело. Тесто по-прежнему идет комками и отказывается принимать нужную форму.

Но теперь это их общая неудача. Теперь они — вместе.

Они вымешивают тесто в полном безмолвии.

Китнисс не ведает, что делает; Пит не помнит, как нужно. И все же их руки продолжают движение — медленное, поначалу неуклюжее, они словно пытаются нащупать тот ритм, который прежде был для него естественным, как само дыхание.

Проходит минута, две, пять.

Масса постепенно начинает обретать форму — не ту безупречную текстуру, которой Пит добивался раньше, но она поддается. Тесто наконец начинает собираться в единое целое.

Пит не отрывает взгляда от их рук: от её ладоней, припорошенных мукой, от пальцев, которые нажимают на податливую массу одновременно с его собственными.

Он понимает: это не воскресит утраченную память. Не исцелит то, что было сломлено, и не восполнит потерю.

Но в этом жесте кроется нечто большее — её выбор. Выбор быть рядом. Помогать в том, в чем она совершенно не смыслит. Разделять это дело, даже если результат далек от совершенства.

— Спасибо, — тихо произносит он.

Она не находит слов для ответа. Лишь на мгновение крепко сжимает его ладони своими — короткое, ободряющее рукопожатие.

И они продолжают работу.

Тесто под их пальцами все еще неидеально. Оно совсем не похоже на тот хлеб, что выходил из рук пекаря Пита раньше. Но оно держится — вопреки всему, единой массой. Совсем как они сами.

Когда тесто наконец принимает форму неровного, тяжелого шара, Пит замирает. Китнисс убирает ладони и отступает на шаг, давая ему пространство.

Он смотрит на плоды их трудов — на массу, которой никогда не суждено стать безупречным хлебом. Слишком плотная, замешанная сбивчиво и неумело, она кажется памятником его утраченному мастерству. Но она существует.

Китнисс стоит рядом, машинально вытирая побелевшие руки о чей-то забытый на стуле фартук.

— Это совсем не то, что прежде, — произносит Пит, не отрывая взгляда от стола.

— Нет, — соглашается она. — Не то.

Тишина вновь заполняет кухню, но теперь она кажется иной.

— Но это то, что у нас есть сейчас, — добавляет она. — И это... уже немало.

Пит переводит взгляд на неё: на мучную пыль на её щеках, на сосредоточенный взгляд и на багровые тени на шее, которые еще долго будут напоминать о пережитом. Перед ним стоит девушка, которая не знает законов пекарского дела, но решилась на попытку. Девушка, которая боится его — он знает это, — но не уходит. Она не в силах воскресить прошлое, но она здесь, готовая созидать на его руинах нечто иное.

— Да, — наконец откликается он. — Что-то новое.

Это не было триумфом или чудесным исцелением. Это не могло стать искуплением за всё, что выжгла и растоптала война. Но в этом жесте жил выбор — решение продолжать путь. Вместе. Вопреки страху и невосполнимым потерям. Вопреки осознанию, что они никогда не станут прежними — теми детьми из Дистрикта-12, которыми были когда-то.

И на данный момент этого было достаточно.

Китнисс берет его за руку — ту самую, покрытую мукой и ставшую теперь такой неумелой.

— Пойдем, — тихо говорит она. — Тебе нужен отдых. А позже... мы попробуем еще раз.

Пит молча кивает. Они покидают кухню, оставляя на столе этот комок теста — несовершенный, кривой, но настоящий.

Такой же, как они сами.

09:05. Капитолий, технический отсек.

Тесная комната, лишенная окон и запертая в недрах железобетона. Вдоль стены выстроились ряды мониторов, заливая пространство мертвенным синим сиянием. Из-за перегородок доносится монотонный гул серверов — непрерывный и ровный, он кажется дыханием какого-то огромного механизма.

За консолью замер дежурный инженер. Совсем молодой — на вид не более двадцати пяти. Взъерошенные темные волосы, глубокие тени под глазами и несвежая рубашка выдавали в нем человека, чей разум затуманен долгой ночной сменой.

Он не отрывал взгляда от седьмого экрана.

На мониторе застыла картинка: пустой коридор с грубыми бетонными стенами и тусклыми лампами под потолком. Над дверью виднелась табличка: «Уровень 7. Жилой сектор Д».

Тринадцатый дистрикт.

Эта камера была лишь одной из восьми, которые Капитолий сумел тайно внедрить через своего осведомителя. Она работала безукоризненно: бесшумная, невидимая, передающая данные секунда за секундой. Там, в глубинах Тринадцатого, никто и не подозревал, что каждый их шаг находится под неусыпным наблюдением.

Дверь в поле зрения камеры медленно отворяется.

Инженер мгновенно подбирается, подаваясь всем телом вперед, к самому экрану.

В кадре появляется женщина. Темные волосы, заплетенные в знакомую косу, безликая серая форма Тринадцатого дистрикта. Она движется медленно, касаясь ладонью стены, словно ища опоры в холодном бетоне. В каждом её шаге сквозит мучительная осторожность, будто само движение дается ей через силу.

Она вскидывает голову и на миг замирает, глядя прямо в объектив. Она не видит скрытого ока Капитолия, но инженер видит её лицо с пугающей четкостью.

Китнисс Эвердин. Сойка-пересмешница. Живая.

На её горле явственно проступают отметины — темные, пугающе отчетливые синяки, сохранившие форму человеческих пальцев.

Инженер затаил дыхание. Его взгляд прикован к этим следам удушья, к её осунувшемуся лицу, к тому, как болезненно она преодолевает каждый метр коридора.

Следом за ней из дверного проема выходит мужчина. Светлые волосы, пепельно-бледная кожа. Его качает из стороны в сторону; он судорожно хватается за косяк, замирая на мгновение, прежде чем решиться на первый самостоятельный шаг. Ноги предательски подкашиваются, но он упрямо заставляет их подчиняться своей воле.

Пит Мелларк. «Субъект».

Тоже живой.

Инженер не отрывал взгляда от монитора. Перед ним, в сером коридоре Тринадцатого, двое людей медленно преодолевали пространство, опираясь друг на друга — так, словно сама способность стоять на ногах была для них непосильной роскошью.

Этим утром — именно он нажал на кнопку. Красная клавиша запуска. Протокол «Омега». На частоте $2847.3$ МГц в эфир ушел сигнал, несущий в себе зашифрованную последовательность, которую вживляли в подсознание Пита Мелларка на протяжении сорока семи дней.

Пятнадцать минут ярости, которую невозможно обуздать.

Цель: Китнисс Эвердин. Финал: её гибель, а следом — неизбежное самоуничтожение самого «субъекта».

Расчеты протокола казались безупречными. Алгоритм был отточен на животных и откалиброван в ходе испытаний на людях. Ошибки быть не могло. Механизм обязан был сработать.

И всё же они живы.

Оба.

Инженер бессильно откидывается на спинку кресла. Его взгляд прикован к экрану, где две фигуры — хрупкие, изломанные, но несломленные — медленно исчезают за поворотом бетонного коридора.

Что он чувствует в этот миг?

Ему трудно подобрать слова. Это было облегчение — тихое, почти постыдное. Глубоко внутри он не жаждал крови. Он лишь был звеном в цепи, инструментом, нажавшим на кнопку по воле президента. Приказ был законом, не подлежащим обсуждению, но в потаенных уголках его души, там, куда не проникает взор цензоров, он молил о том, чтобы этот механизм дал осечку.

Но вместе с тем его грызло разочарование. В нем говорил профессионал, техник, привыкший к безупречности систем. Если протокол «Омега» не достиг цели, значит, в расчетах закрался изъян. Сбой. Чья-то ошибка — его собственная или тех, кто создавал программу — теперь не имело значения. Идеальная система Капитолия обнаружила свою уязвимость.

И всё же сильнее всего был страх. Ледяной, парализующий ужас перед тем мгновением, когда президент Сноу узнает о крахе протокола.

Инженер обрывает мысль, не смея заглядывать в бездну того, что последует за этим докладом.

Он вновь поворачивается к консоли. Перед ним разворачивается стандартный бланк отчета — бездушная автоматическая форма, которую он принимается заполнять с механической отрешенностью:

Протокол: ОмегаСубъект: Мелларк П.Дата активации: 27.01.2026Время активации: 08:47Подтверждение передачи сигнала: ДаРезультат: Неопределенный

Его пальцы на мгновение замирают над клавишами. «Неопределенный». Это слово кажется спасительным в своей нейтральности. Сухой бюрократический термин, за которым можно скрыть и сокрушительный провал, и техническую ошибку. Он просто констатирует факт: статус неясен.

Он продолжает вводить данные:

«Наблюдаемые последствия: Субъект и первичная цель остаются в живых. Зафиксированы видимые повреждения на теле первичной цели (гематомы в области шеи). Субъект проявляет признаки физического истощения, однако сохраняет функциональность.

Рекомендация: Проведение дополнительного анализа. Вероятно, требуется повторная калибровка алгоритмов протокола».

За этим бесстрастным слогом, за выверенными формулировками скрывались двое живых людей, чьи судьбы он пытался оборвать одним коротким движением пальца.

Он нажимает «Сохранить». Отчет уходит по защищенным каналам связи — наверх, в руки тех, кто будет решать, какой станет следующая попытка.

Инженер вновь переводит взгляд на монитор.

Теперь коридор пуст. В кадре остались лишь безмолвные бетонные стены, болезненно-тусклый свет ламп и табличка с надписью «Уровень 7».

Он невольно возвращается мыслями к тому, что только что лицезрел. Перед глазами стоит девушка с багровыми отметинами на шее и мужчина, чье тело едва подчинялось его воле. Он вспоминает, как отчаянно и бережно они искали опору друг в друге.

Ему довелось стать свидетелем их самого сокровенного и страшного мгновения. Он подсмотрел их запредельную боль, их первобытный ужас и ту близость, что рождается лишь на краю бездны. Он видел то, что по всем законам человечности должно быть скрыто от посторонних глаз. Нечто глубоко личное, интимное — и теперь безвозвратно украденное.

Камера не знает стыда: она не моргнет и не отведет взгляд. Она бесстрастно фиксирует каждое движение, превращая живую трагедию в цифровой код.

А инженер — лишь тень по ту сторону экрана. Тот, кто наблюдает из темноты, не принимая участия и не пытаясь вмешаться. Он просто смотрит.

Но он знает: это молчаливое созерцание вовсе не делает его невиновным.

Инженер медленно поднимается с кресла. Одним движением выключает седьмой экран — тот, что транслировал недра Тринадцатого. Остальные мониторы продолжают мерцать, высвечивая жизнь Дистриктов 4, 8 и 11. Другие камеры. Другие чужие судьбы.

Он направляется к выходу. Его рука уже ложится на дверную ручку, но он замирает на мгновение.

Оборачивается. В последний раз бросает взгляд на консоль, на бесконечные ряды экранов и на маленькую красную кнопку — такую невзрачную и почти невинную на вид, — которая должна была оборвать две жизни.

«Обычный день, — убеждает он себя. — Просто работа».

Он делает над собой усилие, чтобы не вспоминать о багровых следах на горле женщины. О том, как именно они там появились. И о том, что его причастность к этой боли — не плод воображения, а неоспоримый факт.

Забыть всегда легче, чем нести бремя памяти.

Инженер выходит в коридор. Дверь за ним захлопывается с сухим, окончательным щелчком.

А в пустой комнате по-прежнему сияют экраны. Камеры всё так же неусыпно следят за каждым движением. Система продолжает свой мерный, безупречный бег.

И люди продолжают жить. Даже не подозревая, что каждый их вздох задокументирован.

Аромат роз в вазе кажется невыносимо тяжелым. Сноу давно привык не замечать его, но сегодня этот запах стал почти осязаемым — острым, приторным, напоминающим сладость, под которой скрывается гниль.

Он откладывает доклад. На листе бумаги — лишь сухой бюрократический слог и выверенные, нейтральные слова. Но за этой безжизненной ширмой отчетливо проступает крах.

— Препарат, — произносит он, и голос его звучит ровно. — Они знали о существовании протокола. Они успели подготовиться.

Советник, замерший у двери, хранит молчание. Он достаточно мудр, чтобы не пытаться оправдываться за чужие просчеты.

— Возможно, произошла утечка данных из Центра Спецметодов, — наконец подает он голос. — Мелларк находился там. Он мог наткнуться на сведения о собственном хайджекинге.

— Мог.

Сноу берет одну из роз, медленно вращая стебель между пальцами. Лепестки — бархатистое воплощение совершенства. Селекционеры потратили десятилетия, чтобы вывести этот сорт: неуязвимый для засухи, болезней и вредителей. Красота, взращенная ледяным терпением.

— Или же кто-то посвятил его в детали.

— Крейс?

— Не исключено.

Воцаряется тишина. Советник не шелохнется — он понимает, что сейчас любое неосторожное слово может стать роковым.

Сноу подносит цветок к лицу. Избыточная сладость бьет в ноздри. Протокол «Омега» был изящной идеей. Чистой. Эффективной. Мелларк — не более чем марионетка, начавшая выходить из-под контроля, и протокол должен был стать тем самым последним рычагом. Финальным приказом. Уничтожить то, что не удалось удержать.

Они даже установили наблюдение. Восемь камер, чтобы видеть, фиксировать и использовать эти кадры позже — если бы Сойка уцелела. Но она не просто уцелела. Они оба живы.

Сноу возвращает розу в вазу.

— Нужно было позволить им съесть те ягоды, — негромко произносит он.

Советник молчит. Он либо не понимает, либо искусно притворяется.

— На арене. Семьдесят четвертые Игры, — Сноу поворачивается к окну. За панорамным стеклом раскинулся город — сияющий, белый, безупречный. — Они держали эти ягоды в ладонях. Оба. Они были уверены, что мы не посмеем. Что мы не допустим их смерти, опасаясь за рейтинги и финал шоу.

Он отчетливо помнит то мгновение. Экран монитора. Два лица — юные, дерзкие, охваченные отчаянием. У него было время, чтобы наложить вето. Всего несколько секунд. Но он промедлил.

— Тогда я решил, что двое победителей — это лучше, чем ни одного, — продолжает Сноу. — Что этот жест можно преподнести как акт высшего милосердия. Президент, который чтит любовь. Президент, готовый переписать правила ради прекрасной легенды.

Сиюминутная слабость. Решение, продиктованное эмоциями. Он никогда не признает этого публично, да и себе признается редко. Но сегодня фиаско протокола стало для него зеркалом, в котором отразилась та давняя, роковая ошибка.

— Я полагал, что это не возымеет долгосрочных последствий, — произнес он. — Был уверен, что держу нити в своих руках. Считал Мелларка лишь ведомым чувствами юношей, а Эвердин — девчонкой, прилежно исполняющей свою роль.

Он медленно повернулся к советнику.

— И вот к чему привела моя милость. Мятеж. Пропаганда. Символ. Сойка-пересмешница, ставшая пламенем для дистриктов. А подле нее — мальчик с хлебом, который сумел выжить в самом сердце Капитолия. Который перенес хайджекинг и только что преодолел протокол, созданный специально для его уничтожения.

Надо было позволить им уйти на той арене. Красиво, трагично, в объятиях друг друга. Панем оплакивал бы их месяц, а через год стер бы из памяти. Вместо этого они живы. И теперь они опаснее, чем когда-либо.

Однако выбор уже сделан. Прошлое монолитно, его не переписать. Ошибка совершена, и теперь остается лишь одно — приспособиться.

— Крейса взять под наблюдение, — распорядился Сноу. — Без арестов, все же, он слишком важен для нас. Просто следите. Но если он действительно является источником утечки — мы это выясним.

— А что делать с Мелларком?

Сноу опустил ладонь на стол. Поверхность дерева была твердой и холодной. Он вновь взглянул на доклад, зацепившись взглядом за слово «неудача» в третьем абзаце – признавая поражение в этом раунде. Принимая его. Адаптируясь.

— Пока — ничего, — отчеканил он. Советник замер в ожидании пояснений.

— То, что Мелларк выстоял против протокола, — любопытный факт, — продолжил Сноу. — Но отнюдь не фатальный. Война в самом разгаре, и в нашем арсенале найдутся иные инструменты. Более тонкие. Менее... очевидные.

Он снова взял розу и медленно сорвал один лепесток. Следом — второй.

— Ты уцелел сегодня, мальчик с хлебом, — прошептал он, словно его слова могли преодолеть сотни километров и достичь адресата. — Поздравляю.

В его голосе не было издевки — лишь констатация факта. — Поглядим, что принесет тебе завтрашний день.

Советник удалился, и дверь за ним бесшумно закрылась. Сноу остался у окна, созерцая город. Он смотрел на улицы, по которым бродили люди, пребывающие в блаженном неведении о том, что творится в дистриктах. Они не знали, что война уже здесь — она просто еще не постучалась в их двери.

Один за другим лепестки розы падали на полированную поверхность стола. К тому моменту, когда он сорвал последний, решение окончательно созрело. Война продолжается. И на этот раз места для милосердия в ней не останется.

Ночь. Глухое безмолвие, прорезаемое лишь монотонным гулом вентиляции. Свет притушен — те же сумерки, что и вчера. Та же стерильная комната, та же узкая койка. Все кажется неизменным. Но всё — абсолютно и бесповоротно — стало иным.

Китнисс не спит. Лежа на боку, она не отрывает взгляда от Пита. Он погружен в сон. Его лицо сейчас кажется безмятежным, почти просветленным. Дыхание размеренное: вдох, выдох, снова вдох — ровно так же, как было сегодня утром. Как вчера. Как всегда.

Она смотрит на его ладони, покоящиеся поверх одеяла. Сейчас они кажутся мирными, лишенными всякой угрозы. Пальцы расслабленно согнуты; на суставах виднеются заживающие ссадины — память о жестком бетонном поле. Те самые руки, что сегодня на рассвете смыкались на её горле.

Китнисс осторожно касается своей шеи кончиками пальцев. Каждое прикосновение отзывается болью. Не той резкой и удушающей, что была утром, а тупой, ноющей — так заявляет о себе глубокая гематома. Аврелия обещала, что следы исчезнут через неделю, а голос окрепнет уже к завтрашнему вечеру. С точки зрения медицины — ничего непоправимого.

Но стоит ей коснуться этих багровых пятен, как она снова чувствует его хватку. Ту сокрушительную силу. Отчаяние, с которым он сжимал пальцы. Она знает, что это была не его воля — лишь чудовищная чужая программа. Но руки-то были его.

Она всматривается в черты Пита. Она любит его. Это знание осталось незыблемым. Оно не может измениться, как не может человек перестать дышать или запретить сердцу биться. Это не сознательный выбор, а непреложный факт её существования.

Но теперь она его боится. И это чувство — пугающе новое. Это не тот липкий ужас, что охватывает при встрече с хищником в лесу. Этот страх тише, но гораздо глубже. Это страх перед будущим. Перед тем, что это может повториться. Ужас от мысли, что однажды она откроет глаза и увидит в его взгляде не любовь, а ледяную пустоту. Или не откроет их вовсе.

Китнисс судорожно сжимает край одеяла. Как научиться сосуществовать с этой двойственностью — когда любовь и страх сплетаются в неразрывный узел? Как доверять тому, чье тело в любой миг может превратиться в смертоносное оружие, направленное против него самого и против неё?

Ответа нет.

Она знает лишь одно: её ладонь больше не сжимает рукоять ножа под подушкой. Сталь теперь покоится на тумбочке, у всех на виду. Рядом застыл инъектор Бити — новый, принесенный Аврелией взамен использованного. «На всякий случай», — обронила тогда доктор. Всего лишь мера предосторожности.

Китнисс задумывается о выборе, который она вольна сделать прямо сейчас.

Она могла бы подняться. Уйти в свою комнату — теперь это личное пространство Пита, они поменялись ими после того разговора, который кажется событием из прошлой жизни. Там она была бы в безопасности. Там всё было бы проще.

Но она не двигается с места.

Напротив — она придвигается ближе. Медленно, почти невесомо, боясь потревожить его сон. Она опускает голову ему на грудь, в точности так же, как вчера и сегодня на рассвете, за считаные минуты до того, как мир рухнул.

Под её ухом мерно рокочет его сердце. Спокойно. Ритмично.

Шестьдесят ударов в минуту. Норма. Стабильность.

Не восемь ударов, как утром, когда действие нейтрализатора едва не лишило его жизни. Не сто пятьдесят, как в те мгновения, когда протокол заставлял его мышцы сокращаться в яростном порыве вопреки воле.

Китнисс смыкает веки и вслушивается в этот ритм.

Она осознает, что страх станет её вечным спутником. Каждую ночь. Всякий раз, когда Пит будет ускользать в объятия сна. Каждое утро, когда она будет просыпаться раньше и замирать в ожидании, не зная, чьи глаза откроются ей навстречу.

Протокол «Омега» мог быть стерт безвозвратно, а мог лишь затаиться в недрах разума. Аврелия обещала провести тесты, но даже она не бралась за точность прогнозов.

Теперь их новая реальность — полная неопределенность.

И Китнисс выбирает разделить её с ним.

Не оттого, что ужас отступил. Нет, он всё еще здесь — безмолвный и холодный, как лезвие ножа, который она привыкла прятать. Но любовь оказывается весомее.

А может, дело не в силе, а в самой сути. Любовь — это не избавление от страха. Это осознанное решение оставаться рядом вопреки ему.

Или, быть может, она просто смертельно устала бежать. Устала от бесконечного одиночества в толпе.

А быть может, Пит — единственный человек во всей вселенной, способный её понять. Тот, кто видел изнанку арены. Кто знает на вкус горечь превращения в орудие убийства. Тот, кто несет на себе такие же шрамы, как и она.

Китнисс не ищет логических причин своего решения остаться.

Она просто делает этот выбор.

Его дыхание изменилось — стало чуть глубже, тяжелее. Она почувствовала, как его рука медленно поднялась и легла ей на плечо. Он не сжимал пальцы, лишь едва касался её кожи, делясь своим теплом.

— Не спишь? — его шепот был почти призрачным, едва различимым в ночной тишине.

— Нет.

— Кошмар приснился?

— Нет, — отозвалась она, и это было правдой. — Я просто… слушаю.

Они замолчали. Его пальцы чуть ощутимее прижались к её плечу — бережно, без тени силы, лишь для того, чтобы подтвердить: я здесь, я рядом.

— Я тоже боюсь, — едва слышно признался он.

Она не нашла, что ответить. В этом и не было нужды — они оба понимали всё без слов. Его рука по-прежнему покоилась на её плече, а она так и не подняла головы с его груди. Там, в зыбком пространстве между страхом и изнеможением, под размеренный ритм чужого сердца, к ним наконец пришел сон.

Утро заявляет о себе неспешным приливом света — блеклого и безжизненного, рожденного лампами, ведь в бетонных недрах Тринадцатого дистрикта окон не существует.

Китнисс пробуждается первой. Она открывает глаза и замирает, вглядываясь в тишину.

Пит дышит. Его вдох и выдох размеренны, в них царит долгожданный покой.

Страх никуда не исчез, он всё еще живет в ее сердце.

Но она всё еще здесь, рядом с ним.

Глава 35

07:00. Комната Пита, Тринадцатый.

Прошла неделя.

Семь дней миновало с того мига, когда его пальцы сомкнулись на её горле. Семь ночей, вопреки всему, она засыпала подле него.

Китнисс открыла глаза. Утро в Тринадцатом всегда лишено красок — лишь мертвенный люминесцентный свет, просачивающийся сквозь решетки вентиляции. Тишину, как и прежде, заполнял неумолимый гул системы жизнеобеспечения — монотонный, бесконечный, ставший дыханием самого бункера.

Она лежала неподвижно, уставившись в серый бетон потолка, и считала секунды между вдохами спящего рядом человека.

Пит еще не проснулся. Его лицо казалось умиротворенным, черты — мягкими. На его шее еще виднелись бледные, желтоватые следы — тонкие росчерки там, где её ногти впивались в кожу в те роковые двадцать минут. Они затягивались. Аврелия обещала, что неделя-другая сотрет их окончательно.

Китнисс коснулась собственного горла. Синяки почти сошли на нет. Кожа оставалась чувствительной, но острая боль уступила место легкому дискомфорту. Голос, поначалу хриплый и надтреснутый, вернулся к ней на третий день.

Плоть исцеляется стремительно. Всё остальное — гораздо медленнее.

Она не просто «пережила» это и не просто «простила» — она научилась с этим существовать. В этом была тонкая, но принципиальная разница.

Она научилась открывать глаза, не проверяя судорожно, бьется ли его сердце. Научилась засыпать, не измеряя его пульс. Научилась не вздрагивать всем телом, когда он шевелится во сне. Научилась, но ни на миг не забыла.

Ужас никуда не исчез — он просто превратился в привычный фон, подобно тому самому гулу вентиляции. Он всегда незримо присутствовал в основе их бытия. Его можно было расслышать, если прислушаться нарочно, но в остальное время его удавалось игнорировать. Пока они были заняты делом. Пока они были заняты самой жизнью.

Она повернула голову, созерцая его в приглушенном свете ламп: резкую линию челюсти, разомкнутые во сне губы и руки, беззащитно лежащие поверх одеяла.

За эту неделю он неуловимо преобразился.

Перемена не была внешней: всё те же светлые волосы, спокойные черты, крепкое сложение потомственного пекаря. Но внутри него нечто надломилось и встало иначе. Китнисс замечала это в его походке и жестах — теперь они стали пугающе выверенными, осторожными. Он двигался так, словно больше не доверял собственному телу, словно опасался предательства со стороны своих же рук.

Иногда она ловила его взгляд, прикованный к собственным ладоням. Он смотрел на них долго, с каким-то мрачным упоением, будто видел на коже нечто незримое для остальных. Кровь. Её кровь. Или же просто неумолимое знание того, на что эти руки способны.

Его дыхание сбилось — стало короче, участилось. Пит открыл глаза медленно, с опаской, будто каждое пробуждение было лотереей, и он не знал, где окажется на этот раз. Его первый взгляд неизменно принадлежал ей.

Это была проверка.

Каждое утро. Семь дней без права на ошибку. Ты жива. Ты дышишь. Я не… Эту мысль он никогда не решался облечь в слова.

— Доброе утро, — произнесла Китнисс. Её голос звучал почти как прежде. Почти.

— Доброе, — отозвался он хриплым спросонья голосом. Он моргнул, фокусируя на ней взгляд. — Ты давно проснулась?

— Нет. Только что.

Это была ложь. Последний час она провела в бдении, считая его вдохи и прислушиваясь к ритму его сердца сквозь ткань одеяла. Она искала подтверждения, что всё в порядке: что пульс ровный, что в его глазах нет того жуткого багрянца, а в мышцах — убийственного напряжения. Ей нужно было убедиться, что сегодня перед ней — Пит.

Он понял, что она лжет. Она прочла это в его глазах — мимолетный всполох понимания, вины и смирения. Но он промолчал. Не стал требовать правды, не стал давить.

Это тоже стало частью их новой реальности. Маленькая, спасительная ложь, призванная сделать их общее утро чуть легче. Для них обоих.

Пит сел на край койки, опустив ноги на холодный пол. Он потянулся — медленно и осторожно, будто испытывая собственное тело на послушание. Его взгляд скользнул по настенным часам.

Семь ноль три. Пора завтракать, пора начинать очередной день.

— Мне нужно зайти к Лин, — произнес он, избегая ее взгляда. — Есть работа.

— Что за работа?

Последовала пауза — мимолетная, но ощутимая. Пит обернулся к ней, и в его глазах блеснуло нечто новое: твердая решимость. В это мгновение он делал выбор — насколько быть откровенным и стоит ли раскрывать карты прямо сейчас.

— Расскажу вечером, — наконец ответил он. — Когда будет о чем рассказывать.

Китнисс просто кивнула. Она не стала настаивать и задавать лишних вопросов. Любое давление напоминало о прежней жизни — о том времени, что осталось по ту сторону тех двадцати минут на полу медблока.

Это стало еще одной гранью их новой реальности: у него появились свои тайны. Они не были угрожающими или направленными против нее, но это были дела, которые он должен был завершить в одиночку, прежде чем делиться результатом. И она была готова ждать.

Потому что истинное доверие заключается не в том, чтобы знать о каждом шаге другого. Доверие — это уверенность в том, что он сам всё расскажет, когда придет время.

Пит поднялся и подошел к умывальнику. Он плеснул в лицо холодной водой, а Китнисс наблюдала, как капли стекают по его шее, омывая почти исчезнувшие следы ее ногтей.

Семь дней. Одна неделя их новой «нормальности». Она была охвачена страхом. Он был раздавлен виной. И всё же они оставались вместе.

Достаточно ли этого? Китнисс не знала. Но сейчас это было единственное, чем они владели, и они цеплялись за эту связь, как за последний уцелевший обломок своего прошлого.

Тишину вновь поглотил гул вентиляции — ровный, бесконечный, ставший неизменным звуковым сопровождением их новой жизни.

08:30. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Это место было единственным островком в Тринадцатом дистрикте, свободным от всевидящего ока камер — как внутренних, так и внешних. Лин проверяла это трижды, с дотошностью, граничащей с паранойей.

Пит вошел без стука, согласно их уговору. В этом бункере лишний шум лишь привлекает ненужное внимание, а внимание — это последнее, в чем они сейчас нуждались. Дверь за его спиной закрылась бесшумно, отозвавшись лишь едва уловимым щелчком электронного замка.

Помещение было крошечным и душным. На металлическом столе теснились три монитора и стопки планшетов, а по полу, подобно черным змеям, вились кабели. Воздух здесь был пропитан запахом озона и застоявшейся пыли. Вентиляция в мастерской работала автономно от остального бункера — еще одна мера предосторожности, введенная Лин.

Она сидела перед центральным экраном, не оборачиваясь. Её пальцы методично и стремительно летали по клавишам. По монитору нескончаемым потоком неслись строки данных — слишком быстро для человеческого глаза, но Лин успевала считывать всё. Она всегда успевала.

— Было много работы на этой неделе, — произнесла она, и только тогда повернула голову. Лицо её осунулось, под глазами залегли тяжелые тени. За последние семь суток ей вряд ли удалось поспать больше трех часов. — Я смогла сузить круг.

Пит подошел ближе и замер за её плечом. На экране пестрели списки имен, должностей и дат доступа к ключевым системам. Цифры, графики и бесконечные точки пересечений интересов.

— И сколько осталось?

— Три месяца назад доступ к техническим узлам имели семнадцать человек, — Лин переключила окно, открыв таблицу покороче. — Из них лишь четверо обладали полномочиями входить во все зоны, где установлены камеры наблюдения.

Она нажала на клавишу, и изображение сменилось детализированной схемой Тринадцатого. Перед ними развернулся чертеж всех уровней и переходов: паутина серых линий и островков зеленых зон.

И восемь кроваво-красных точек, пульсирующих на общем фоне.

Пит не отрывал от них взгляда. Крошечные, ядовито-яркие всполохи на чертеже. Камеры Капитолия. Очи врага, затаившиеся в самом сердце их убежища.

Столовая. Командный центр. Ангар и медблок. Тренировочный зал и три жилых сектора.

— Они контролируют почти всё, — вполголоса произнес он.

— Не совсем, — Лин изменила масштаб, указывая на серые пятна. — Мой отсек чист. Комнаты высшего руководства имеют защиту. В технических туннелях тоже полно слепых зон. Но остальное... — Она провела пальцем по монитору, очерчивая маршруты. — Локации выбирали с хирургической точностью: там, где людской поток плотнее всего. Где можно запечатлеть максимум лиц и перехватить максимум разговоров.

— Работа профи. — Несомненно.

Наступила тишина, нарушаемая лишь низким, почти осязаемым гулом серверов. Пит изучал схему. Восемь точек. Восемь объективов, которые неделями — а может, и месяцами — неусыпно следили за ними. Они видели, как рождаются планы операций, слышали секретные доклады, провожали взглядами уходящие в бой отряды.

Видели, как он и Китнисс шли по коридору. Рука об руку.

От этой мысли в груди шевельнулся ледяной холод.

Лин снова сменила изображение. На экране застыли четыре фотографии. Четыре судьбы.

— Марко Виан, — начала она, коснувшись первого снимка. — Техник связи. Тридцать два года, уроженец Тринадцатого. Третий уровень допуска.

С экрана смотрело молодое лицо: темные волосы и открытая, обезоруживающая улыбка. Пит вспомнил, что не раз встречал его в столовой.

— Эллис Кроу, — вторая фотография. — Инженер систем жизнеобеспечения. Двадцать восемь лет. Перебежчик из Пятого дистрикта, в бункере уже четыре года. Третий уровень.

Осунувшееся лицо, светлые волосы и взгляд человека, познавшего хроническую усталость. Пит часто проходил мимо него в переходах: Кроу вечно был занят делом — то возился с вентиляцией, то инспектировал трубы.

— Рейна Сол, — третья. — Специалист по безопасности. Сорок один год, местная. Четвертый уровень допуска.

Суровые черты, седина, пробивающаяся сквозь темные пряди. Настоящий профессионал. Питу доводилось работать с ней на совещаниях штаба.

— И Бэзил Смит, — закончила Лин. — Старший инженер связи. Тридцать восемь лет. Беженец из Шестого, прибыл четыре года назад. Четвертый уровень.

Самое заурядное лицо, какое только можно представить. Тихий человек, лишенный особых примет, один из сотен безликих обитателей бункера. Средний рост, каштановые волосы, спокойный взгляд. Тот, кого встречаешь в тесном коридоре и забываешь через мгновение.

Пит долго всматривался в четыре портрета. Четверо тех, кто делил с ними тесные коридоры, обедал за соседними столами и засыпал в тех же жилых отсеках. За одним из этих лиц скрывался предатель. Некто, кто каждое утро привычно вставал по сигналу, шел на службу и обменивался дежурными приветствиями с коллегами — лишь для того, чтобы методично скармливать информацию врагу.

Десятки, а быть может, и сотни жизней оборвались из-за этой утечки. Сорванные операции, отряды, угодившие в кровавые засады… И один из этой четверки знал цену своего молчания. Знал — и продолжал игру.

— Как мы их раскроем? — спросил Пит, не оборачиваясь.

Лин выдвинула ящик стола и извлекла четыре папки. Старая школа: бумажные носители, а не цифра. Их нельзя взломать дистанционно, их можно только украсть.

— «Канарейка», — коротко ответила она, весомо опустив папки на металлическую поверхность. — Каждому из них мы скормим свою вариацию одной и той же детали операции. На первый взгляд — сущая мелочь, но для каждой цели она уникальна. Нам останется лишь дождаться, какая из версий всплывет в Капитолии.

Пит открыл верхнюю папку. Короткая машинописная справка гласила: «Новый склад снаряжения, сектор 12-Г».

— Виан получит координаты сектора 12-Г, — пояснила Лин. — Кроу — 14-В. Сол — 11-А, а Смит — 9-Д. Я пущу слух о подготовке сверхсекретной переброски. Они услышат. Запомнят. И тот, кто «вещает» на Капитолий, передаст именно свой вариант.

— Крейс подтвердит получение?

— Безусловно. Он выходит на связь раз в сутки. Как только информация достигнет Капитолия, он сообщит нам, какая именно «метка» сработала.

Умно. Изящно. Старый как мир метод: пометить каждую копию ядом и проследить, кто из адресатов его разнесет.

Дверь отворилась. Пит обернулся рефлекторно, и его рука сама собой потянулась к рукояти ножа на поясе, но это был всего лишь Бити.

Он вошел, сжимая в руке чашку с дымящимся напитком, который пах машинным маслом и мятой одновременно — его излюбленная, пугающая смесь какой-то сложной комбинации напитков. Сложно было представить, как человек способен это пить.

— «Песочница» готова, — произнес Бити без лишних предисловий. Его манера речи всегда была такой: сухой, лаконичной, бьющей точно в цель. — Как только мы вычислим «крота», мне потребуется всего два часа, чтобы изолировать его канал связи. С этого момента он будет видеть лишь то, что мы сочтем нужным. Ничего больше.

Он подошел к монитору и, пристроив чашку на край стола, коснулся клавиш. Изображение сменилось схемой цифровой ловушки — виртуального контура, полностью отделенного от реальной сети бункера. Иллюзорный мир, созданный специально для предателя.

— Он не заподозрит неладного, — продолжал Бити. — Его запросы будут получать подтверждение, доступы — исправно срабатывать, а камеры — транслировать картинку. Но вся исходящая информация станет нашей. Мы будем полностью контролировать всё, что получит Капитолий.

— Дезинформация, — Пит понимающе кивнул. — Сколько мы сможем поддерживать эту иллюзию?

— Столько, сколько потребуется. Неделю, две, месяц. Ровно до тех пор, пока он не попытается совершить действие, не предусмотренное алгоритмом «песочницы». Или пока мы сами не решим его арестовать.

Пит вновь перевел взгляд на четыре фотографии. Четыре жизни. Четыре человеческие судьбы. И одна из них неизбежно оборвется в холодной тишине допросной, завершившись петлей или коротким сухим выстрелом.

Военный трибунал будет скорым. Предательство в час войны не оставляет места для снисхождения.

Но сперва — «канарейка». Затем — «песочница». И, наконец, ложная операция, которую Капитолий примет за чистую монету.

— Запускаем, — распорядился Пит.

Лин молча кивнула и взяла первую папку.

Охота началась.

10:00–14:00. Различные секторы Тринадцатого дистрикта.

Пит безупречно исполнял свою роль. Он предстал в образе доброжелательного командира — открытого, готового поделиться сведениями, возможно, даже излишне доверчивого и неосторожного. Он мастерски расставлял сети, вплетая крупицы лжи в обыденные разговоры.

Но под этой маской радушия скрывался хладнокровный охотник, зорко следящий за каждой реакцией своих жертв.

10:15. Столовая.

Марко Виан расположился в углу со своим подносом. Одиночество было его давней привычкой. Совсем молодой человек, чуть за тридцать, с копной темных волос. Техник связи, плоть от плоти Тринадцатого — он родился здесь, а значит, никогда в жизни не видел солнца. Пита порой пронизывала странная мысль: каково это — появиться на свет под толщей бетона и знать, что здесь же ты найдешь и свое последнее пристанище?

Пит взял поднос и зашагал мимо пустых рядов, намеренно остановившись подле Виана.

— Здесь не занято?

Виан поднял на него взгляд. В его глазах промелькнуло изумление — командиры редко делили трапезу с рядовым персоналом. Тем не менее, он вежливо кивнул:

— Разумеется, присаживайтесь.

Пит опустился на стул и принялся за еду — машинально, не ощущая вкуса. В Тринадцатом пища была лишь топливом, лишенным всякого удовольствия: безликая серая каша, безвкусные протеиновые батончики и синтетический сок.

Они молчали минуту, затем вторую. Виан ел поспешно, почти нервно; он явно жаждал уйти, но не знал, как сделать это вежливо.

— Слышал новости о новом складе снаряжения? — негромко, между делом, поинтересовался Пит.

Виан замер:

— Нет. О каком именно?

— Сектор 12-Г, — Пит не поднимал глаз от тарелки. — Перебрасываем туда часть амуниции. Это для будущей операции. Но пока без официальных приказов, ты же понимаешь?

— Понимаю.

— Так что... — Пит едва заметно пожал плечами. — Держи это при себе. Коин еще не делала объявлений.

Виан кивнул с подчеркнутой серьезностью профессионала.

— Само собой. Это останется между нами.

— Вот и отлично.

Закончив, Пит поднялся, коротко кивнул собеседнику и зашагал прочь. За его спиной техник застыл в неподвижности. Он запоминал. Сектор 12-Г.

Версия «А» была запущена в работу.

11:40. Технический коридор, третий подземный ярус.

Эллис Кроу лежал на спине, глубоко засунув руки в чрево вскрытой вентиляционной панели. Щуплый, долговязый, со светлыми волосами, прилипшими к потному лбу. В этом узком пространстве было невыносимо душно — система охлаждения в последнее время постоянно давала сбои.

Он не видел Пита и Хеймитча, шагавших по коридору, но отчетливо их слышал. Голоса приближались — неспешные, будничные, занятые обсуждением какой-то рутины.

— …просто плановая переброска, — донесся голос Пита. — Ничего экстраординарного.

— И надолго это затянется? — Хеймитч ответил своим привычным хриплым баритоном. — День, от силы два. Лин уверяет, что новый склад в секторе 14-В подготовят к концу недели. Тогда и перевезем основную часть снаряжения.

— Всё в режиме секретности?

— Пока да. Коин распорядилась не поднимать шума.

Они миновали поворот. Звук шагов вскоре растворился в мерном гуле вентиляционных шахт.

Кроу замер под панелью, не совершая ни единого движения. Он вслушивался в затихающее эхо разговора. Сектор 14-В. Новый склад. Крайний срок — конец недели. Эти крупицы информации осели в его памяти сами собой — профессиональная привычка инженера фиксировать любые детали, даже случайные.

Затем он вновь вернулся к прерванному занятию: проводка, контакты, замер напряжения.

Обычный трудовой день. Версия «Б» нашла своего слушателя.

13:20. Зал совещаний, первый ярус.

Заседание по вопросам безопасности завершилось стремительно — оно было будничным и до тошноты сухим: графики патрулирования, ротация караулов, инспекция пропускного режима. Рейна Сол методично заносила данные в планшет; её лицо оставалось непроницаемой маской. Сорок один год, серебро седины в темных волосах и суровые складки у губ — она была профессионалом до мозга костей.

Присутствующие потянулись к выходу. Пит медлил у стола, сосредоточенно изучая что-то на экране своего устройства. Рейна собирала бумаги — аккуратно, без тени суеты.

Когда она уже направилась к дверям, Пит окликнул её:

— Рейна, на минуту.

Она замерла и обернулась. В её взгляде читался немой вопрос, но внешне она оставалась абсолютно спокойной.

— Слушаю?

Пит сократил дистанцию. Он заговорил вполголоса, почти доверительно:

— Пусть это останется между нами, но на этой неделе постарайся увести своих людей подальше от сектора 11-А. Там намечается... активность. Начинаем подготовку к операции.

Она не задала ни единого уточняющего вопроса. Лишь короткий, деловой кивок.

— Поняла. Я внесу коррективы в маршруты патрулей.

— Благодарю.

— Это моя работа.

Она покинула комнату, не проронив больше ни слова. Не стала выпытывать подробности или уточнять характер подготовки. Настоящий эксперт по безопасности знает цену молчания и понимает, когда любопытство неуместно.

Пит долго смотрел ей вслед. Она удалялась по коридору ровной, уверенной походкой — женщина, для которой Тринадцатый был целым миром. Она знала здесь каждый закоулок, каждый потайной поворот.

Предательница? Или же безупречный исполнитель, не привыкший задавать лишних вопросов?

Ответ был уже близко. Версия «В» нашла своего адресата.

14:05. Серверная, второй ярус.

Бэзил Смит был поглощен работой у панели связи: выверял каналы, юстировал частоты. Обычный будничный ритм старшего инженера. Монотонный, почти медитативный процесс. Руки действовали на автопилоте, позволяя разуму пребывать в дремоте.

Он не слышал, как отворилась дверь, и осознал присутствие постороннего лишь тогда, когда Пит подал голос.

— Бэзил.

Смит вздрогнул — едва уловимо, кончиками пальцев, но вздрогнул. Он обернулся. Пит замер в дверном проеме; в руках он держал планшет, а весь его облик излучал обманчивое спокойствие.

— Мистер Мелларк, — Смит выпрямился, возвращая себе самообладание. — Что-то произошло?

— Нет, ничего особенного, — Пит вошел внутрь, бесшумно притворив за собой дверь. — Просто сверяю графики. Завтра после полудня старайся не заходить в сектор 9-Д. Там начнется активная фаза подготовки к операции.

— Ясно, — кивнул Смит. Его голос звучал ровно и беспристрастно. — Это что-то серьезное?

— Обычная предосторожность. Не хотелось бы, чтобы кто-то случайно…

— Понимаю.

Воцарилась пауза — мимолетная, но весомая. Пит смотрел на него — без явного подозрения, просто изучающим взглядом командира, проверяющего своего подчиненного. Смит выдержал этот взгляд. Не отвел глаз, не выдал волнения. Настоящий мастер своего дела.

— Хорошо, — наконец произнес Пит. — Тогда до встречи.

Он вышел, и дверь закрылась с едва слышным, окончательным щелчком.

Смит остался один. Какое-то время он стоял неподвижно, завороженно глядя на мигающие индикаторы панели. Его пальцы коснулись клавиш, но не спешили нажимать их.

Сектор 9-Д. Завтра, после обеда.

Он вновь погрузился в работу: частоты, каналы, проверка целостности сигнала. Обычный день. Привычная рутина.

И никто не увидел, как мелко дрожали его руки. Версия «Г» была получена.

Четыре ложных следа, четыре человеческие судьбы, четыре точки на холодной бетонной карте Тринадцатого дистрикта. Каждая из них — ловушка, облаченная в сухую кодировку секторов: 12-Г, 14-В, 11-А, 9-Д. В этой безмолвной шахматной партии задействованы живые фигуры, но лишь одна из них носит в сердце яд предательства.

Теперь время замирает, уступая место изнурительному ожиданию. Каждое слово, брошенное Питом в стерильную тишину коридоров, превратилось в невидимый крючок, заброшенный в темную воду. Остается только ждать, когда незримая леска натянется, и одна из «канареек», поддавшись искушению, затянет свою предательскую песнь в эфире, предназначенном для Капитолия.

22:00. Комната Бэзила Смита.

Ночь в Тринадцатом тихая. Гул вентиляции стал фоном, почти неслышным. Коридоры пустые — большинство спали или готовились ко сну. Смена караулов прошла час назад.

Смит сидел за столом в своей комнате. Маленькой, тесной, как все комнаты в Тринадцатом. Койка, стол, шкаф, умывальник. Три квадратных метра личного пространства. Больше, чем у многих — привилегия старшего инженера.

Он не включал свет. Только лампа на столе — тусклая, жёлтая. Достаточно, чтобы видеть.

На столе перед ним — фотография.

Эмма. Двенадцать лет. Розовое платье — её любимый цвет. Волосы заплетены в косу, аккуратную, тугую. Мира всегда заплетала так. Улыбка на лице — настоящая или поддельная? Смит не мог сказать. Хотелось верить — настоящая.

Фотография пришла три дня назад. Как всегда — без записки, без слов. Просто конверт под дверью. Внутри — снимок и больше ничего.

Сообщение ясное: «Она жива. Она здорова. Пока ты работаешь — она в безопасности.»

Смит смотрел на дочь. На её лицо, такое знакомое и такое далёкое. Четыре года не видел её в живую. Только фотографии. Раз в месяц. Двенадцать снимков в год. Сорок восемь фотографий за четыре года.

Сорок восемь напоминаний о том, кого он предаёт.

Он убрал фотографию в ящик стола. Под стопку бумаг, где никто не найдёт. Вытащил часы.

Обычные наручные часы. Ничего особенного — серый корпус, чёрный циферблат, потёртый ремешок. Стандартная модель, которую носили сотни людей в Тринадцатом.

Но эти часы — не обычные.

Смит открыл заднюю крышку. Внутри — передатчик. Маленький, размером с монету. Кустарная работа, но надёжная. Частота 2400 МГц, направленная передача, короткие пакеты данных. Система безопасности Тринадцатого не отслеживала этот диапазон — считали его незначительным, фоновым шумом.

Они ошибались.

Смит извлек планшет. Он открыл файл, надежно зашифрованный и затерянный среди бесконечных технических отчетов. Никому и в голову не пришло бы проверять эти записи — слишком сухие, слишком будничные, они навевали скуку на любого проверяющего.

Он начал набирать текст. Скупые фразы, лишенные имен и прямых указаний. Только голые факты, сухие цифры, точные координаты.

«День 1127. Высокая активность. Ведется подготовка к маневру. Вероятная цель — сектор 9-Д, технический ярус. Время — завтра, после 14:00. Мелларк лично курирует процесс. Детали уточняются».

Он перечитал написанное. Лаконично. Выверено. Этого объема данных вполне хватит, чтобы Капитолий успел подготовить контрудар, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения в случае перехвата.

Его рука потянулась к передатчику — и замерла в воздухе.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Что-то было не так.

Смит нахмурился и положил устройство обратно на стол, не сводя глаз с экрана планшета. Мелларк… сегодня он сам подошел к нему. Сам заговорил о секторе 9-Д. Это выглядело… аномально. С какой стати командиру делиться секретными сведениями с рядовым, по сути, техником?

Даже статус старшего инженера и высокий уровень допуска не давали на то причин. Мелларку было достаточно просто заблокировать сектор или выпустить приказ через службу безопасности. Личное предупреждение каждому сотруднику — это избыточный жест.

Если только…

Так, стоп. Подумай, нужно успокоиться и проанализировать.

Если за ним следят — почему он все еще на свободе? Зачем этот затянувшийся спектакль? И зачем Мелларку понадобилось лично приходить к нему с этими сведениями о секторе?

В голове бились два возможных объяснения.

Первое: произошла ошибка. Системный сбой. Будучи инженером, он не раз сталкивался с тем, как капризны бывают журналы записей: данные теряются, временные метки путаются, а записи до абсурда дублируют друг друга.

Второе: это капкан. Тонко сплетенная сеть. Они знают правду и лишь ждут момента, когда он совершит роковую передачу, чтобы получить неоспоримое доказательство вины. А дальше — арест, допрос и неминуемая казнь.

Но что тогда станет с Эммой?

Смит невольно бросил взгляд на ящик стола, скрывающий снимок. Розовое платье. Светлая улыбка.

Если он отправит сигнал тревоги сейчас, а слежки на самом деле нет — он выдаст себя собственной паранойей. В Капитолии решат, что он стал ненадежен, что он пугается собственных теней. А от ненадежных агентов избавляются без тени сожаления. И их семьи лишаются защиты.

«Учреждение перевоспитания для несовершеннолетних». Смит натыкался на упоминания об этих местах в секретных архивах. Он знал, что там делают. Детей не лишают жизни — это было бы слишком милосердным жестом. Их просто… перекраивают.

Пустые, выгоревшие глаза. Безжизненные улыбки. Оболочки, которые продолжают двигаться, есть и дышать, но внутри которых не остается ничего человеческого.

Он не мог допустить такой участи для Эммы.

Смит медленно отложил передатчик в сторону, закрыл журнал доступа и стер черновик предупреждения. Это сбой. Всего лишь техническая неполадка.

Он вновь открыл файл и набрал привычный, подчеркнуто будничный отчет.

«День 1127. Без изменений. Активность в пределах нормы».

Подключив передатчик, он нажал на кнопку отправки. Короткий импульс, несколько секунд эфира — и индикатор мигнул зеленым: пакет данных ушел.

Он вернул устройство в полость часов, защелкнул крышку и положил их на стол. Затем поднялся и принялся мерить комнату шагами. Три шага до серой стены, три шага обратно.

Он отчаянно пытался успокоить сердце, убедить самого себя, что всё в порядке. Что это была лишь системная ошибка. Что они не знают.

Но руки предательски дрожали.

22:15. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Три монитора заливали темноту призрачным изумрудным светом. Лин замерла, её пальцы застыли над клавишами, словно боясь спугнуть мгновение. Она не отрывала взгляда от центрального экрана, где в зернистом свечении камеры отражалось лицо Смита. Рядом, воплощая собой предельное напряжение, застыл Бити.

— Он вошел в журнал доступа, — едва слышно прошептала Лин.

На экране Смит замер над планшетом. Его брови сошлись у переносицы, когда он наткнулся на фальшивые записи.

— Он разгадал подмену, — Бити подался вперед, вглядываясь в детали. — Проклятье. Мы действовали слишком грубо.

— Нет, — Лин едва заметно качнула головой. — Нам нужно было дать ему повод для сомнений. Испытать его реакцию.

Смит потянулся к часам, вскрыл механизм и извлек передатчик.

— Если он подаст сигнал тревоги... — начал было Бити.

— Жди.

Секунды вязли в воздухе, становясь невыносимо тяжелыми. Смит сжимал устройство, его пальцы замерли в миллиметре от кнопок. Наконец, медленным, почти осторожным жестом он положил передатчик на стол.

Лин шумно выдохнула.

— Он напуган, — тихо констатировала она. — И страх в нем сильнее, чем подозрительность.

На мониторе было видно, как Смит закрыл журнал, стер черновик и принялся набирать новый текст — короткий, лишенный всякого подтекста. Он отправил пакет данных, спрятал устройство и принялся мерить комнату шагами.

— Он не стал предупреждать Капитолий, — Бити с облегчением откинулся на спинку кресла.

— Побоялся выдать себя раньше времени.

— Или списал всё на системный глюк, — Лин уже заносила пометки в планшет. — Но он на пределе, мы это видели. Он почти разгадал нашу игру.

— «Почти» не дает ему уверенности.

— Верно. Но это значит, что песок в часах на исходе. — Лин перевела взгляд на Бити. — Нужно форсировать события. Сначала Крейс должен дать подтверждение. Как только получим его — сразу активируем «песочницу».

— А как быть со Смитом?

— Пусть остается на месте. Пусть работает. Пусть тешит себя иллюзией, что он в безопасности, — Лин снова посмотрела на экран, где инженер сидел на краю койки, обхватив голову руками. — До тех пор, пока мы не будем готовы.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом серверов.

— Лин, — осторожно начал Бити. — У него там семья. Жена и дочь в самом сердце Капитолия.

— Я в курсе.

— И что… что станет с ними?

Лин помедлила с ответом, не сводя глаз с человека на экране. Человека, который четыре года вел двойную игру — не из жажды наживы или верности Сноу, а из первобытного страха за своего ребенка.

— Не знаю, — наконец вымолвила она. — Это решит Коин. Потом.

«Потом» означало: после завершения операции. После того как Смит, сам того не зная, скормит врагу дезинформацию. После того как его используют в последний раз. После того как приговор приведут в исполнение.

Лин погасила мониторы, и комната погрузилась в непроглядный мрак.

— Идем. Завтра будет долгий день.

Они покинули отсек, и дверь закрылась с бесстрастным щелчком. А в недрах стен серверы продолжали свой бесконечный труд: они обрабатывали, следили, фиксировали.

В своем бетонном пенале Бэзил Смит лежал с открытыми глазами. Сон не шел к нему. Он думал о розовом платье и застывшей улыбке на фотоснимке. Думал о том, что сегодня он был в шаге от истины.

Почти коснулся её. Но не до конца. И эта малая доля неведения могла стоить ему всего.

16:00. Следующий день. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Сутки мучительного ожидания.

Это были самые долгие двадцать четыре часа в памяти Пита. Срок более томительный, чем ночь перед жатвой, более изнуряющий, чем преддверие Квартальной бойни. Тогда всё было проще: впереди ждали открытый бой, понятная боль и осязаемая смерть. Враги имели лица.

Теперь же враг притаился среди них. Он делил с ними трапезу, вдыхал тот же переработанный воздух бункера. И они замерли в тишине, лишь бы услышать его имя.

Пит вошел в святилище Лин без стука — она ждала его. Она сидела перед мониторами с абсолютно непроницаемым лицом, но Пит знал её слишком хорошо. Он видел это напряжение в застывших плечах, в том, как неподвижно лежали её пальцы на клавишах.

Новости пришли.

— Крейс на связи, — произнесла она, не поворачивая головы.

Пит подошел и встал за её плечом, вглядываясь в мерцание экрана. Сообщение от Крейса было лаконичным, как и всегда. В его положении каждое лишнее слово могло стать зацепкой для аналитиков, превратиться в неоспоримую улику.

Лин вывела на экран расшифрованный текст:

«Принято. КП зафиксировал активность Т13. Проявлен интерес к сектору 9-Д. Запрашивают детали по каналу. Ведется подготовка к наблюдению. Подтверждаю: укус чистый. — К»

КП — Капитолий. Т13 — Тринадцатый. «Укус чистый» означало, что рыба заглотила наживку; информация дошла до адресата именно в том виде, в каком её подали.

Пит перечитывал строки снова и снова, пока смысл не выжегся в памяти. Сектор 9-Д. Версия «Г». Бэзил Смит.

Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжелой, как толща бетона над их головами. Гул серверов за стеной вдруг сделался невыносимо громким, а шипение вентиляции — резким.

— Ошибки быть не может? — голос Пита звучал ровно, с той командирской беспристрастностью, за которой он прятал всё остальное.

— Исключено, — Лин сменила изображение на таблицу. Четыре версии, четыре человека, четыре сектора. И одна-единственная строка, залитая кроваво-красным. — Код 9-Д был передан исключительно Смиту. Ни у кого больше не было доступа к этой конкретной дезинформации. Виан получил свой сектор, Кроу и Сол — свои. Только Смит знал про 9-Д.

Лин нажала клавишу, и на экране развернулось личное дело.

Смит, Бэзил Эдвард Возраст: 38 лет Должность: Старший инженер систем связиСтатус: Допуск уровня 4 Прибытие в Д13: 4 года 2 месяца назадЛегенда: Беженец из Шестого дистрикта; семья погибла в пламени подавления мятежа 2071 года.

С фотографии смотрело уже знакомое заурядное лицо. Простое, неброское: он походил на школьного учителя или скромного инженера — из тех отцов семейств, мимо которых проходишь сотни раз, так и не сохранив в памяти ни одной черты.

Идеальный «крот».

— Легенда, — Лин почти коснулась кончиками пальцев холодного экрана. — Я задействовала Крейса. Понадобилось три дня, чтобы пробиться сквозь архивы, но он нашел правду. Семья не погибла.

Она открыла следующее вложение. Два новых портрета. Женщина лет тридцати пяти с темными волосами и печатью глубокой усталости на лице — Мира Смит, супруга. И девочка. Двенадцать, а может, тринадцать лет. Светловолосая, вся в отца — Эмма Смит, дочь.

— Где они сейчас? — глухо спросил Пит.

— В Капитолии. Официально они находятся под «опекой государства». На деле же...

— Заложники.

— Именно.

Пит долго всматривался в снимок девочки. Она улыбалась, но была ли эта радость искренней или вымученной под надзором миротворцев? Фотография хранила молчание.

Двенадцать лет. Столько же было Прим на первой Жатве.

— Каков объем утечки? — Пит старался сохранить голос ровным, но внутри всё болезненно сжималось.

— Точных цифр нет. Камеры функционируют как минимум три месяца, а возможно, и дольше, — Лин закрыла семейные снимки и вернулась к перечню боевых заданий. — Если допустить, что он ежедневно фиксировал хотя бы малую долю происходящего... это десятки донесений. Сотни крупиц информации: дислокация сил, ротация караулов, оперативные планы.

— Сколько жизней это отняло?

Лин не ответила. Её пальцы застыли над клавишами, словно онемев.

— Не знаю, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал пугающе тихо. — Может, ни одной. А может, счет идет на сотни. Вспомни провал в Восьмом дистрикте два месяца назад — тогда мы угодили в чистую засаду. Списали на бдительность разведки Капитолия, но... теперь я думаю о его камерах. Диверсия в Пятом закончилась крахом. Группа Торва в Одиннадцатом — половина ребят не вернулась.

Она развернулась к нему всем корпусом:

— Мы никогда не узнаем наверняка. Но факт остается фактом: каждый раз, когда он нажимал кнопку передачи, где-то обрывалась чья-то жизнь.

Пит не отрывал взгляда от личного дела. Самый обычный человек с самым заурядным лицом.

Четыре года. Целых четыре года он был частью их мира. Здоровался с ними в тесных переходах, трудился бок о бок, делил хлеб в общей столовой. Он спал в паре метров от тех, кого предавал: солдат, инженеров, медсестер — людей, поставивших на карту всё ради свободы Панема.

И каждый божий день он продавал их. Потому что у него не было выбора. Потому что у него была дочь.

Пит зажмурился, медленно сосчитал до пяти и снова открыл глаза.

— Это что-то меняет? — осторожно поинтересовалась Лин.

Вопрос повис в пространстве, тяжелый и липкий. Его дочь в заложниках. Им манипулируют через страх. Он не служит идеям Капитолия — он просто отчаянно пытается удержать на плаву остатки своей семьи.

Пит вновь вспомнил Прим. Он спросил себя: на что пошла бы Китнисс, окажись она в руках Сноу? Скольких людей она принесла бы в жертву, чтобы спасти её? Всех. До единого. Не раздумывая ни секунды.

Но эта горькая истина не отменяла реальности: Смит — предатель. Его информация стала смертным приговором для многих. Операции превратились в кровавые бани, а отряды — в мишени.

Этому следовало положить конец.

— Нет, — наконец отрезал он. Голос звучал твердо и бесповоротно. — Это ничего не меняет. Он — предатель. Его мотивы не должны волновать нас. По крайней мере, не сейчас.

— Но его близкие…

— С этим мы разберемся позже, — Пит решительно направился к выходу. — Первым делом — «песочница». Нужно немедленно изолировать его канал связи и взять под контроль всё, что он транслирует вовне.

— А что потом?

— Потом — трибунал. Единственно возможный приговор. То, что положено каждому изменнику в суровое военное время.

Лин хранила молчание. Её взгляд был прикован к монитору, к маленькой фигурке в розовом платье.

— Крейс мог бы попробовать вытащить их, — почти шепотом произнесла она. — Когда всё закончится. И жену, и девочку.

— Возможно.

— Смита это уже не спасет.

— Нет, — Пит распахнул дверь. — Но, быть может, это спасет его дочь от участи сироты в застенках Капитолия.

Он вышел в пустой коридор и на мгновение замер, прислонившись к холодной стене.

Четыре долгих года Смит существовал в этих стенах. Трудился, общался и методично предавал. Каждое утро он смотрел в зеркало на человека, который платит за жизнь своего ребенка жизнями сотен других. Как он справлялся с этим грузом? Как находил в себе силы смыкать глаза по ночам?

Пит не знал ответов. И, честно говоря, не желал знать. Сочувствие или понимание всё равно не могли изменить принятого решения.

Он выпрямился и зашагал прочь, туда, где за дверью их комнаты ждала Китнисс. Туда, где в её обществе можно было хоть на краткий миг вычеркнуть из памяти войну, предательство и бледные лица заложников.

А за его спиной, в мастерской, Лин продолжала изучать портрет Бэзила Смита — человека с самым обыкновенным лицом. Человека, который искренне верил, что он невидим для правосудия.

Он глубоко заблуждался.

17:00. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Маленькая комната была явно не рассчитана на пятерых. В тесноте едва хватало места, чтобы не задевать друг друга плечами, но именно на это Лин и рассчитывала. В сдавленном пространстве звук затихает быстрее — меньше шансов, что случайное слово вырвется за пределы этих стен.

Коин замерла у стены, скрестив руки на груди. Её лицо напоминало высеченную из камня маску — привычное состояние для кризисных моментов. Она никогда не теряла самообладания.

Хеймитч пристроился на единственном свободном стуле — дряхлом и скрипучем, который Лин специально притащила со склада. Несмотря на печать усталости, его взгляд был острым и цепким. Стакан в его руке пустовал: он завязал с привычкой пить на совещаниях после операции «Наблюдение». Теперь трезвость была единственным залогом выживания для тех, кто работал «в поле».

Бити стоял у консоли, непринужденно засунув руки в карманы рабочего комбинезона. На мониторе за его спиной пульсировала схема цифровой «песочницы» — хитросплетение линий, узлов и информационных потоков.

Пит занял позицию у двери, молча наблюдая за присутствующими.

Лин начала доклад без лишних вступлений, она не признавала формальностей.

— Внутри Тринадцатого обнаружено восемь капитолийских камер, — она вывела на экран план базы, испещренный алыми точками. — Столовая, командный центр, ангар, госпиталь, тренировочный зал и три жилых сектора. Система активна как минимум три месяца.

Коин изучала схему в гробовом молчании.

— Под подозрение попали четверо сотрудников с соответствующим уровнем допуска, — на экране возникли четыре портрета. — Мы применили метод «канарейки»: каждый получил уникальную порцию ложных сведений о фиктивной операции. — Лин коснулась одной из фотографий. — Бэзил Смит. Старший инженер связи. Версия «Г», сектор 9-Д. Крейс подтвердил: Капитолий получил именно эти координаты.

— Доказательства? — голос Коин прозвучал сухо и властно.

— Прямой перехват сообщения от Крейса, — Лин вывела на монитор расшифровку текста. — Капитолий запрашивает подробности именно по сектору 9-Д. Об этой локации знал только Смит.

Коин погрузилась в изучение данных. Последовало полминуты гнетущей тишины, после чего она едва заметно кивнула:

— Убедительно. Что мы знаем о самом Смите?

— По документам он беженец из Шестого дистрикта, прибыл четыре года назад. Считалось, что его семья погибла во время подавления мятежа. — Лин сменила изображение, и на экране появились два новых лица. — В действительности всё иначе: его близкие живы. Жена и дочь находятся в Капитолии. В качестве заложников.

Хеймитч выпрямился, и старый стул под ним протестующе скрипнул.

— Значит, перед нами не идейный фанатик, — подытожил он. — Просто отец, которого прижали к стенке.

— Именно так.

— И это как-то меняет наши планы?

Пит ответил прежде, чем Лин успела открыть рот:

— Нет. Мотивы вторичны, важен лишь результат. Из-за него десятки операций оказались под ударом, а сотни жизней — на волоске от смерти.

Коин перевела на Пита долгий, испытующий взгляд, словно взвешивая его решимость.

— Согласна, — холодно отрезала она и обратилась к Лин: — Ваши рекомендации?

— Никаких арестов, — Лин чеканила слова, не допуская возражений. — Если мы возьмем его сейчас, Капитолий тут же поймет, что «крот» раскрыт. Они сменят тактику, задействуют новые каналы или внедрят другого агента. Мы же потеряем главное — контроль над ситуацией.

— А если оставим на свободе? — Хеймитч подался вперед. — Он ведь продолжит сливать информацию.

— Не совсем, — в разговор вмешался Бити. Он коснулся монитора, и схема «песочницы» послушно увеличилась в масштабе. — Мы полностью изолируем его рабочий узел. Цифровая «песочница» — это изолированный виртуальный контур, зеркальное отражение нашей сети. Смит не заметит подвоха: терминал будет откликаться мгновенно, доступы подтверждаться, запросы уходить в штатном режиме. Но данные, которыми он будет оперировать, станут плодом нашего воображения.

Коин прищурилась, изучая хитросплетения кодов: — Объясните проще.

— Он увидит лишь ту картину мира, которую мы нарисуем специально для него, — Бити вынул руки из карманов и принялся жестикулировать, указывая на ключевые узлы схемы. — Файлы, отчеты, журналы событий — всё будет выглядеть подлинным. Однако это будет ложь: фиктивные операции, планы, которые никто не намерен выполнять, и передвижения отрядов, которые не сдвинутся с места.

— Дезинформация, — констатировала Коин. В её голосе не было и тени сомнения.

— Именно.

— И как долго эта иллюзия способна продержаться?

— Столько, сколько нам потребуется, — Бити снова спрятал руки в карманы комбинезона. — До тех пор, пока он не попытается совершить действие, выходящее за рамки алгоритма, или пока мы сами не решим, что время для ареста пришло.

Воцарилась тишина. Коин размышляла — стремительно и хладнокровно, просчитывая каждый возможный исход этой шахматной партии.

— Каковы риски? — наконец спросила она.

— Их три, и все они критические, — отозвалась Лин. — Первый: Смит может что-то заподозрить. Вчера он уже проявлял признаки беспокойства — изучал журналы доступа, наткнулся на аномалии. Нам удалось купировать угрозу: он списал всё на технический сбой, но теперь он предельно насторожен.

— Второй риск?

— Недоверие со стороны Капитолия. Если дезинформация окажется слишком удобной или очевидной, они мгновенно поймут, что канал связи превратился в ловушку.

— Значит, ложь должна быть безупречно правдоподобной, — заключила Коин.

— Именно. Это ювелирная работа. Каждая мелочь, каждая цифра обязана выглядеть подлинной.

— Третий риск?

В разговор вмешался Пит:

— Время. Оно работает против нас. Чем дольше Смит остается в «песочнице», тем выше вероятность роковой ошибки. Кто-то обмолвится не в том коридоре, кто-то заметит мелкое несоответствие в приказах. Один неверный шаг — и вся многоуровневая операция рухнет как карточный домик.

Коин медленно кивнула, принимая аргументы.

— Какова конечная цель? Зачем нам столь сложная и опасная игра?

Пит выпрямился, и в его взгляде появилось нечто стальное:

— Операция «Страх». Нам нужно сокрушить третий столп обороны Капитолия — тюрьму «Стоун» во Втором дистрикте. Там томятся политические узники, бесценные специалисты и ключевые пленные. Штурм в лоб исключен: при малейшем прорыве периметра вступит в действие протокол ликвидации всех заключенных. Нам жизненно необходим отвлекающий маневр.

— В чем он заключается?

— Мы скормим Смиту план операции «Молот» — якобы полномасштабный удар по самому сердцу Капитолия, по президентскому дворцу. Массированная атака всеми силами Тринадцатого. Он передаст эти данные, и Сноу, опасаясь за свою голову, перебросит лучшие части на защиту столицы.

— А в это время мы нанесем удар по Второму, — договорила за него Коин.

— Именно так. Пока они будут ждать нас у ворот дворца, мы ворвемся в «Стоун». Мы освободим людей и вырвем этот столп из основания власти Капитолия.

Коин не отрывала взгляда от схемы. Красные точки камер, безжизненное досье Смита — она словно видела некую математическую модель грядущего.

— Слишком сложно, — наконец произнесла она. — Слишком много переменных и критических точек, способных обрушить всю конструкцию.

— Согласен, — отозвался Пит. — Но в случае успеха мы обретаем колоссальное преимущество. Десятки спасенных жизней, сокрушительный удар по моральному духу Капитолия и прямой путь к финальному этапу войны.

— А в случае неудачи?

— В случае неудачи мы потеряем людей. Потеряем Смита и навсегда лишимся фактора внезапности.

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Хеймитч негромко прочистил горло: — У меня вопрос. Почему бы просто не арестовать Смита сейчас и не атаковать тюрьму без всей этой затейливой лжи?

— Потому что без дезинформации Капитолий будет готов ко всему, — ответила Лин. — Тюрьма превращена в крепость. Гарнизон огромен. Лобовой штурм обернется кровавой баней с запредельными потерями. Нам нужно, чтобы они сами ослабили защиту, перебросив часть сил на оборону столицы. Нам нужно это «окно».

— Это риск.

— На этой войне рискованно всё, — отрезал Пит. — Вопрос лишь в том, оправдывает ли цель этот риск.

Коин повернулась к нему. Её взгляд был долгим, изучающим, словно она пыталась заглянуть ему в душу.

— Семья Смита, — неожиданно произнесла она. — Жена и дочь.

Пит не сразу нашелся, что ответить на этот внезапный поворот. — А что с ними?

— Мы в силах их вызволить?

— Крейс... возможно, — Пит осторожно подбирал каждое слово. — После завершения операции. Если удача будет на нашей стороне. У него есть доступ к архивам, он знает, где обычно содержат семьи оперативников. Но никаких гарантий быть не может.

— Попробуйте, — голос Коин звучал твердо, пресекая любые возражения. — Если нам придется казнить отца, его дочь не должна расплачиваться за его преступления.

Снова воцарилось молчание. Пит был поражен. Он привык считать Коин холодным прагматиком, циником, для которого люди были лишь переменными в уравнении победы. Но сейчас перед ним предстало нечто иное. Остатки ли это человечности или тонкий расчет ради будущих мемуаров — он не знал. И, пожалуй, это не имело значения.

— Я понял, — кивнул он. — Крейс сделает всё возможное.

Коин коротко кивнула и обратилась к Бити:

— Активируйте «песочницу». Сколько времени вам потребуется?

— Два часа на полную изоляцию узла и финальное тестирование. К полуночи Смит будет окончательно заперт внутри виртуального контура.

— Превосходно, — Коин перевела взгляд на Лин. — Приступайте к детальной проработке операции «Молот». Мне нужны убедительные документы, планы брифингов, логистика перемещения ресурсов. Каждая мелочь должна дышать подлинностью. Смит обязан уверовать в это.

— Ясно. Каков наш лимит времени?

— Неделя, — Коин уже направилась к выходу. — Возможно, десять дней. Этого срока хватит, чтобы подготовить настоящий удар и разыграть ложный спектакль так, чтобы у врага не возникло сомнений.

У самой двери она замерла и обернулась к Питу:

— Мелларк.

— Слушаю?

— Хорошая работа, — последовала короткая пауза. — Не вздумайте всё испортить.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с едва слышным, сухим щелчком. Хеймитч с трудом поднялся со стула, потянулся так, что хрустнула спина, и иронично заметил:

— Поздравляю, парень. Это была похвала от самой Коин. Цени этот момент — она не из тех, кто разбрасывается комплиментами.

— От её слов груз на плечах легче не стал, — Пит не отрывал взгляда от мигающих схем на мониторе.

— Верно. Но это знак того, что ты выбрал верное направление, — Хеймитч подошел к дверям, но на пороге притормозил. — Кстати, дружеский совет: Смит — не единственная твоя головная боль.

— О чем ты?

— О женщинах, — Хеймитч криво усмехнулся. — Я видел, как Джоанна наблюдает за тобой, и как Китнисс следит за каждым движением Джоанны. Рано или поздно этот пороховой погреб взлетит на воздух.

— Хеймитч, сейчас не время…

— Я просто предупреждаю. Война — это не только перестрелки на передовой. Порой самые опасные сражения происходят в тылу, — он вышел, ворча что-то неразборчивое себе под нос.

Пит остался в компании Лин и Бити. Он смотрел на портрет Бэзила Смита. Перед ним был человек, имевший дочь. Человек, пойманный на крючок шантажа. Человек, ставший предателем ради призрачного спасения семьи. Пройдет неделя, от силы две, и этого человека не станет. Но, быть может, его дочь получит шанс на жизнь. Возможно, в этом и заключалась их крошечная, горькая победа в этой бесконечной бойне.

— Начинаем, — глухо произнес он. Лин кивнула и решительно повернулась к консоли. Охота вступила в свою решающую фазу.

19:00. Столовая Тринадцатого.

Китнисс лавировала с подносом в руках между бесконечными рядами столов. Столовая Тринадцатого дистрикта в вечерние часы представляла собой удручающее зрелище: давящие серые стены, приглушенный свет и монотонный ропот сотен голосов. Сюда приходили не ради скудной трапезы, а ради самого факта присутствия среди своих. Людям была необходима хотя бы иллюзия нормальной жизни, хотя бы мимолетное ощущение того, что они не одни.

Их привычное место находилось в самом дальнем углу, у стены. Глухое пространство, где шум толпы немного стихал, позволяя вести беседу, и откуда можно было стремительно ретироваться к выходу, если того потребуют обстоятельства.

Она заметила Пита — его светлая макушка склонилась над планшетом, профиль выражал предельную сосредоточенность. Китнисс невольно замедлила шаг.

Рядом с ним сидела Джоанна.

Не напротив, а именно рядом. Возмутительно близко. Настолько, что их плечи почти соприкасались. Наклонившись к нему, она что-то вкрадчиво шептала, и пряди её волос едва не касались его щеки. Пит слушал. Он продолжал изучать экран, не поднимая взгляда, лицо его оставалось бесстрастным, но он не сделал ни малейшей попытки отстраниться.

В груди Китнисс что-то болезненно кольнуло. Это не была ревность — по крайней мере, не та привычная, горячая и яростная вспышка, которую она знала. Это чувство было иным: холодным, колючим и пугающе новым.

Оно было похоже на внезапное прозрение.

Джоанна могла позволить себе такую близость. Пит не возражал против неё. Между ними существовала невидимая связь, которую Китнисс не могла постичь — тайный язык надломленных душ, узнающих друг друга без единого звука.

Она подошла к столу, с резким стуком поставила поднос напротив них и опустилась на стул.

Джоанна вскинула голову. На её губах заиграла улыбка — широкая, дерзкая и откровенно вызывающая.

— Китнисс! — её голос прозвучал нарочито громко, почти театрально. Рука Джоанны по-прежнему покоилась на плече Пита. — Я как раз внушала нашему кексику, как чудесно он выглядит. Такой свежий, такой… расслабленный. — Она сделала паузу, и её взгляд, скользнув по Питу, вонзился в Китнисс. Улыбка стала еще шире. — Очевидно, кое-кто проводит ночи с большой пользой.

Пит вскинул голову. Его лицо превратилось в непроницаемую маску — искусство, которым он овладел в совершенстве. В глубине его глаз что-то на мгновение вспыхнуло — то ли предостережение, то ли немая просьба о прощении — и тут же погасло.

— Джоанна, — негромко произнес он.

— Что такое? — Она беспечно пожала плечами, но так и не убрала руку. — Я всего лишь рассыпаюсь в комплиментах. В этой бетонной ловушке так мало поводов для радости. Позволь мне хотя бы искренне за вас порадоваться.

Китнисс не сводила глаз с руки Джоанны, лежащей на плече Пита. Она видела длинные сильные пальцы со шрамами на костяшках и ту небрежную, почти собственническую манеру, с которой та касалась его.

— У тебя есть какое-то дело? — голос Китнисс звучал бесстрастно. В нем не было ни капли тепла, но и открытой враждебности она себе не позволила.

— Просто захотелось поболтать, — Джоанна наконец отстранилась и вальяжно откинулась на спинку стула. — Понимаешь, Огненная Китнисс, в этом бункере слишком скудный выбор развлечений. День за днем одно и то же: серый бетон, мертвый свет, синтетическое варево. — Она взяла ложку и принялась задумчиво помешивать содержимое своей миски. — Волей-неволей приходится искать, где бы… развеяться.

— И как, поиски увенчались успехом? — Китнисс выдержала её взгляд.

— Возможно, — Джоанна улыбнулась. На этот раз без вызова, почти искренне. В этой улыбке промелькнуло нечто пугающе похожее на дружелюбие. — Время покажет.

Пит резко захлопнул планшет. Его движение было слишком порывистым, выдающим скрытое напряжение.

— Мне нужно кое-что проверить, — бросил он, не глядя ни на одну из них. — Увидимся позже.

Он ушел. Слишком поспешно. Лавируя между столами, он направился к выходу, ни разу не обернувшись.

Над столом воцарилась тишина. Джоанна проводила его взглядом, слегка склонив голову набок; в её позе угадывалось что-то от хищника, наблюдающего за ускользающей добычей. Наконец она вновь повернулась к Китнисс.

— Заметила? — спросила она. Голос стал тише, лишившись недавней театральной напускности.

— Что именно?

— Он сбегает. Каждый раз, как только становится по-настоящему интересно.

Китнисс промолчала, понимая, что крыть нечем. За последние недели она видела это десятки раз. Стоило разговору коснуться чего-то глубоко личного, как у Пита тут же находился повод: проверить оборудование, изучить отчеты или обсудить что-то срочное с Лин. Любой прямой вопрос заставлял его исчезнуть.

— Как думаешь, почему? — в вопросе Джоанны на этот раз не было издевки. Ей действительно хотелось знать.

Китнисс посмотрела на закрывшуюся за ним дверь.

— Потому что он боится необходимости выбирать, — едва слышно ответила она.

Джоанна откинулась на спинку стула, не сводя с неё пытливого взгляда.

— А разве он должен выбирать?

Вопрос повис в воздухе, колкий и тяжелый. Китнисс не спешила с ответом. Она смотрела на свой поднос: безликая серая каша, прессованный протеиновый батончик, стакан синтетического сока. Трапеза Тринадцатого дистрикта — чисто функциональная, лишенная вкуса. Просто топливо, а не удовольствие.

— Не знаю, — честно призналась она.

Джоанна коротко кивнула, словно именно этот ответ и был единственно верным.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на вас? — Джоанна подалась вперед, уперев локти в стол. Её голос упал до доверительного шепота. — Двоих людей, которые из последних сил разыгрывают спектакль под названием «у нас всё в порядке». Будто не было того, что случилось неделю назад. Будто ты не боишься закрывать глаза, лежа с ним рядом, а он не боится собственных рук.

Китнисс до боли сжала челюсти. В голове вспыхнула резкая отповедь, желание защититься, выстроить стену, но слова так и не сорвались с губ.

Потому что Джоанна била в самую цель.

— Я не пытаюсь его у тебя отобрать, — продолжила та, заметив реакцию. — Если ты успела так подумать — выбрось из головы, я не настолько глупа. — Она коротко усмехнулась. — Хотя флиртовать с ним забавно. Надо же как-то коротать время в этом склепе.

— Тогда к чему всё это?

— О чем ты?

— Зачем эта близость? Зачем касаться его, зачем... весь этот цирк?

Джоанна на мгновение замолкла. Она опустила взгляд на свои руки — на тонкие шрамы на запястьях, оставшиеся там, куда подводили провода. Затем снова посмотрела на Китнисс.

— Потому что он понимает, — произнесла она без тени иронии. — То, через что я прошла. То, что сотворили с ним. Когда он рядом, я чувствую себя... — она запнулась, подбирая верное определение, — чуть менее надломленной.

В груди Китнисс что-то болезненно сжалось.

— Он принадлежит тебе, — добавила Джоанна, и теперь в её голосе не было и следа вызова. Только сухая констатация факта. — И я не собираюсь ничего менять. Но... — она пожала плечами. — Искалеченные души узнают друг друга издалека. Иногда им просто нужно побыть рядом. И ничего больше.

Она поднялась, подхватила свой поднос и бросила на прощание:

— Приятного аппетита, Огненная Китнисс.

Джоанна скрылась среди рядов, удаляясь к выходу легкой походкой человека, которому давно плевать на чужое мнение.

Китнисс осталась в полном одиночестве.

Она невидящим взором смотрела на свой поднос, на подернувшуюся пленкой остывающую кашу. Взгляд её блуждал от двери, в которой исчез Пит, к той, за которой скрылась Джоанна.

В самой атмосфере вокруг неё что-то безвозвратно изменилось. Это не было объявлением войны, но и на мир это походило мало. Между ними пролегла иная реальность — зыбкая, сложная территория, не принадлежавшая ни одной из них, но ставшая местом, где они обе могли сосуществовать.

Быть может, этого было вполне достаточно.

Возможно, выбор — это не всегда болезненный разрыв между «тем» и «этим».

Быть может, иногда всё сводится к простому праву быть рядом. По-своему. Для каждого — по-разному.

Китнисс взяла ложку и заставила себя проглотить первую порцию.

Каша была совершенно холодной.

23:00. Комната Пита.

В Тринадцатом воцарилась ночная тишина. Коридоры окончательно опустели: одни погрузились в сон, другие заступили на смены в отдаленных секторах. Единственным звуком оставался мерный гул вентиляции — монотонный фон, который обитатели бункера давно перестали замечать.

Китнисс вошла без стука. Дверь поддалась легко — он никогда не запирал её, если знал, что она может прийти.

В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь слабым светом настольной лампы. Пит сидел на краю койки, низко опустив голову и уперев локти в колени. Он неподвижно смотрел на пол, на собственные ладони.

Она опустилась рядом. Не касаясь его, но чувствуя исходящее от него тепло. Китнисс вслушивалась в его дыхание — ровное, подчеркнуто контролируемое — и невольно считала секунды между вдохами.

— Ты обещал рассказать, — произнесла она вполголоса. — Когда придет время.

Он поднял голову и коротко кивнул.

— Мы вычислили «крота».

Новость не застала её врасплох. Она видела его бесконечные визиты к Лин, видела, каким изнуренным он возвращался оттуда. Она замечала его странный, изучающий взгляд, которым он провожал людей в коридорах и столовой, словно пытаясь разглядеть невидимое клеймо предательства.

— Кто это? — Бэзил Смит. Старший инженер систем связи. — Голос Пита был сух и беспристрастен; так докладывают голые факты. — Четыре года он снабжал Капитолий информацией. Скрытые камеры здесь, в Тринадцатом, — его рук дело.

— И что теперь?

Последовала пауза — мимолетная, но красноречивая. — Мы используем его, — он снова перевел взгляд на свои руки.

— Скормим ему дезинформацию. Он передаст её наверх, Капитолий проглотит наживку, а мы нанесем удар по истинной цели. А после... — его пальцы сжались в кулаки. — После его казнят.

В этом решении сквозили пугающая прагматичность и жесткость. Это не был тот Пит, которого она знала когда-то — светловолосый мальчик, рисовавший закаты и пахнущий свежим хлебом. Тот прежний Пит остался в другой жизни: до Игр, до Капитолия, до того рокового момента, когда его сломали и пересобрали заново.

Нынешний Пит был тем, кто уцелел. Командир. Стратег. Человек, берущий на себя бремя решений о чужой жизни и смерти.

— У него там семья, — добавил Пит, и в его голосе прорезалась глухая нота. — Жена и дочь. В самом сердце Капитолия. В заложниках. Он не фанатик Сноу и не идейный предатель. Он просто отец, которого прижали к стене шантажом.

Китнисс слушала, и перед её внутренним взором невольно возник образ незнакомой девочки в розовом платье. Она представила этого человека, который каждое утро открывал глаза с неподъемным грузом измены, потому что иного пути спасти своего ребенка у него не существовало.

— Это что-то меняет в его участи? — тихо спросила она.

— Нет. — Ответ был твердым, лишенным и тени сомнения. — Из-за его доносов гибли люди. Из-за него проваливались наши операции. Такое не прощается, какими бы понятными ни были мотивы.

Она кивнула. Эта беспощадная логика была ей ясна, и она принимала её. Но где-то в глубине души всё равно нарастало тягостное чувство. Война неумолимо превращала их всех — и судей, и подсудимых — в палачей.

— Джоанна, — произнесла она, резко меняя тему. Сказать об этом было необходимо.

Пит повернулся к ней, замер в ожидании. Его взгляд стал подчеркнуто внимательным.

— Она… — Китнисс на мгновение замялась, подбирая верные слова. — Ты ей небезразличен. Она проявляет к тебе интерес.

— Я знаю.

— И что ты об этом думаешь?

Он долго не сводил с неё глаз, словно пытался прочесть ответ в её собственном взгляде. Затем он взял её руку, просто переплетя свои пальцы с её пальцами.

— Ничего. — Голос его был спокойным. — Я здесь. С тобой. Этого достаточно?

Вопрос повис между ними — весомый, значимый, требующий гораздо большего, чем простого кивка.

Китнисс помедлила с ответом. Она смотрела на их переплетенные пальцы — его рука была теплой и сильной. Та самая рука, что всего неделю назад в безумном порыве сжимала её горло. И та же самая рука, что сейчас касалась её с бесконечной осторожностью, почти с благоговением.

Достаточно ли этого?

Она не находила ответа. Честность перед собой была слишком болезненной. Еще неделю назад мир казался понятным: он — Пит, она — Китнисс. Они были единым целым, потому что так распорядилась судьба, столкнув их в горниле Игр и войны.

Теперь же простота исчезла навсегда.

Теперь в ней поселился подспудный, едва уловимый страх. Она невольно напрягалась, когда он совершал резкое движение. Каждое утро она первым делом всматривалась в его глаза — искала в них отблески прежнего Пита, проверяла, не заполнила ли их зловещая пустота или ярость «перехвата».

И была Джоанна. Женщина, говорившая с ним на языке искалеченных душ. Та, что не боялась его силы, потому что её собственную волю ломали иначе — током и пытками, а не ядом ос-убийц. Возможно, Джоанна могла предложить ему то, что Китнисс дать не решалась: понимание, не отравленное ужасом, и близость, лишенную тяжкого груза прошлого.

Но Джоанны не было здесь в эту минуту. Здесь была Китнисс.

— Я не знаю, — призналась она, и её голос дрогнул. — Хватит ли этого надолго. Но… — Она придвинулась вплотную и доверчиво опустила голову ему на плечо. — Но сейчас — да. Сейчас этого достаточно.

Он обнял её. Его руки сомкнулись вокруг неё бережно, словно он опасался причинить ей боль или боялся, что она отпрянет в испуге.

Она не отпрянула.

Они замерли в тишине, окутанные мягким светом лампы. В этой безмолвной комнате отчетливо слышался лишь мерный гул вентиляции, отдаленное эхо чьих-то шагов в коридоре и их общее дыхание.

За бетонными стенами Тринадцатый дистрикт продолжал свое размеренное существование. База не ведала, что в ее рядах затаился изменник, которого вскоре обрекут на роль живой приманки, а затем — на смерть. Люди не знали, что через неделю закрутятся шестеренки новой операции. Никто не догадывался, скольким из тех, кто сейчас мирно спал в своих отсеках, не суждено будет вернуться назад.

Но всё это принадлежало будущему. Завтрашнему дню. Следующей неделе.

Сегодня же правила тишина. Было лишь тепло его тела и надежное пожатие руки. «Этого достаточно, — пронеслось в мыслях Китнисс. — По крайней мере, сейчас».

— Операция, — произнесла она, не отрывая головы от его плеча. — Скоро начало?

— Через неделю. Может, через десять дней.

— Будет опасно?

Последовала короткая, гнетущая пауза.

— Да.

— Ты вернешься?

Он помедлил. Пит не хотел давать ложных надежд, не хотел лгать ей.

— Я приложу все силы, — наконец выдохнул он.

Она понимающе кивнула. Это не было клятвой — лишь намерением, а на войне намерения ничего не гарантируют.

— Я пойду с тобой, — твердо сказала она. — Буду прикрывать тебе спину.

— Я знаю.

— И если всё пойдет прахом... — Китнисс подняла голову и заглянула ему прямо в глаза. — Я найду способ вернуть тебя. Так же, как ты когда-то нашел способ вернуть меня к жизни.

На его губах промелькнула едва уловимая, печальная улыбка.

— Я не возвращал тебя. Ты сделала это сама.

— Только потому, что ты дал мне повод вернуться.

Наступило долгое, напоенное теплом молчание.

Китнисс легла на койку, потянув его за собой. Он послушно опустился рядом, заключая её в свои объятия. Прижавшись к его груди, она вслушивалась в размеренные удары сердца — спокойные, уверенные. Шестьдесят ударов в минуту.

Ритм был ровным. Сердце было живым. И оно принадлежало ей.

Она закрыла глаза, отдаваясь во власть накатившей усталости. Китнисс заранее знала, что неизбежно проснется среди ночи — просто чтобы убедиться, что он всё еще дышит. Она снова примется считать его вдохи, вглядываться в очертания его рук, неподвижно лежащих поверх одеяла.

В этом теперь заключалась их новая нормальность: странный союз, выкованный из страха и доверия в равных долях. Близость, вопреки всему продолжавшая существовать в этом истерзанном мире.

Возможно, этого было вполне достаточно. Возможно, в пламени войны на большее рассчитывать не приходится.

Тишину комнаты заполнял гул вентиляции — монотонный, бесконечный, ставший привычным фоновым шумом их изломанной жизни.

Глава 36

Спустя несколько дней. 10:00. Командный центр Тринадцатого.

В десять утра Командный центр напоминал растревоженный улей: офицеры штаба, техники и аналитики сновали между терминалами. Гул голосов сливался со стрекотом клавиатур и едва уловимым гулом серверов, скрытых за перегородками. На первый взгляд — очередной будний день в самом сердце Тринадцатого дистрикта.

Но под покровом привычной суеты скрывалось нечто иное.

Пит замер у дальней стены, скрестив руки на груди. Его лицо сохраняло безупречное спокойствие — маска командира, сосредоточенно внимающего брифингу. Однако за этой маской скрывался охотник, не спускающий глаз с добычи.

Бэзил Смит устроился в углу. Планшет на коленях, стилус в руке — он прилежно вел записи. На этом совещании он присутствовал как «технический консультант по связи» — безупречный предлог, чтобы пригласить его в зал, где восемь капитолийских камер фиксировали каждый жест присутствующих.

Смит пребывал в блаженном неведении.

Он по-прежнему верил в свою невидимость. Верил, что его прикрытие надежно, и этот день станет лишь очередным звеном в долгой цепи предательств, ценой которых он покупал жизнь дочери.

Коин замерла перед массивным экраном, на котором пульсировала детальная карта Капитолия. Изображение было пугающе подробным: каждая улица, каждый фасад здания. Алые точки обозначали посты охраны, лазурные нити прочерчивали маршруты наступления, а янтарные пятна выделяли зоны жесткого контроля.

Она заговорила без вступлений. Её голос, сухой и властный, не допускал и тени сомнения — так отдают приказы, меняющие ход истории.

— Операция «Молот», — произнесла она, выдержав тяжелую паузу. В зале ощутимо натянулись нервы. — Финальный сокрушительный удар по сердцу Капитолия.

Послышался сухой шелест бумаг, кто-то слишком шумно выдохнул. Смит на мгновение оторвался от планшета — его взгляд молнией метнулся к экрану и тут же вернулся к записям. Он продолжал фиксировать каждое слово.

Пит не сводил с него глаз. Он заметил, как побелели костяшки пальцев Смита, сжимающих стилус. В его взгляде на долю секунды промелькнуло нечто — проблеск надежды или горького облегчения? — но всё это тут же скрылось под маской профессиональной бесстрастности.

Он заглотил наживку. Сомнений не оставалось.

Коин коснулась сенсорной панели, увеличивая масштаб. В центре экрана теперь красовался Президентский квартал.

— Наша цель: резиденция президента Сноу. — Её палец очертил контуры монументального здания, защищенного тремя кольцами обороны. — Время исполнения: через семьдесят два часа. Начало атаки: 04:17. Предрассветные сумерки.

Эти цифры, сухие и пугающе точные, повисли в пространстве. Они звучали безупречно убедительно.

И в каждом слове была ложь.

Хеймитч, расположившийся по правую руку от Коин, подался вперед. Его вопрос прозвучал буднично, хотя за ним стояли часы тщательных репетиций:

— Каков маршрут сближения?

— Через Первый дистрикт. Переброска сил под прикрытием караванов снабжения, — Коин сменила изображение на экране. Теперь перед присутствующими предстали окраины Капитолия и хитросплетение подземных коммуникаций. — Вторжение начнется через сектор Гамма-7. Это старая техническая шахта, выведенная из эксплуатации двенадцать лет назад. По нашим данным, Капитолий считает её окончательно заброшенной.

Пит краем глаза наблюдал за Смитом. Тот писал лихорадочно, его пальцы буквально летали по сенсору планшета. Гамма-7. 04:17. Резиденция президента. Три ключевых маркера. Три безошибочных способа проверить, дошла ли до Капитолия именно эта версия событий.

И самым важным был туннель Гамма-7. Его не существовало в природе. Лин сотворила его три дня назад, вписав в сфабрикованные архивы «песочницы». Если Капитолий бросится прочесывать этот квадрат, готовя засаду в пустоте, — игра будет окончена. Это станет неоспоримым доказательством того, что наживка проглочена.

— Каков состав ударных групп? — раздался вопрос из зала. Говорил майор Торв, старый вояка с глубоким шрамом, рассекающим лицо надвое.

— Атака пройдет в три волны, — Коин коснулась экрана, вычерчивая векторы наступления. — Первая — сто двадцать бойцов. Отвлекающий маневр у восточного периметра ровно в 04:00. Задача: спровоцировать переброску сил охраны и оголить нужные нам участки.

На карте вспыхнула алая стрела, нацеленная на восток.

— Вторая волна — двести пятьдесят бойцов. Основной удар из Гамма-7 в 04:17. Прорыв к центру и захват Президентского квартала.

Появилась вторая стрела, массивная и синяя, ведущая от фантомного туннеля прямиком в сердце столицы.

— Третья волна — сто человек в резерве. Для закрепления успеха или, если обстоятельства вынудят, для прикрытия отступления.

— Каковы риски? — Хеймитч откинулся на спинку стула, скептически сощурившись.

Коин даже не моргнула.

— Огромные. Но окно возможностей стремительно закрывается, — она медленно обвела взглядом присутствующих. — Ресурсы Капитолия восстанавливаются, их оборонительные рубежи крепнут с каждым часом. Промедление играет на руку врагу. Если мы не нанесем удар сейчас, инициатива будет утеряна. Возможно, навсегда.

В зале воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Пит наблюдал, как по рядам офицеров пробежала волна безмолвного диалога: одни едва заметно кивали, признавая неизбежность риска, другие хмурились, подавленные масштабом задуманного.

Смит же оставался безучастным. Он просто продолжал фиксировать сказанное — слово за словом, цифру за цифрой. Истинный профессионал.

— Кодовое название операции, — произнесла Коин. — «Пепел».

Третий, решающий маркер. Смит бесстрастно занес в планшет и его.

Коин погасила экран, и комната мгновенно погрузилась в привычный сумеречный свет — тусклый, искусственный, серый.

— Подробные инструкции получат командиры подразделений. Вылет назначен через шестьдесят часов. К подготовке приступить немедленно, — она еще раз окинула зал ледяным взглядом. — Вопросы есть?

Никто не проронил ни слова. Все прекрасно знали: когда Коин объявляет о начале операции подобным тоном, любые расспросы бессмысленны. Жребий брошен. Оставалось лишь подчиниться.

— Свободны.

Люди потянулись к выходу. Зал наполнился негромким ропотом голосов, шелестом документов и мерным стуком ботинок по бетонному полу. Смит поднялся, привычным движением сунул планшет под мышку и направился к дверям — неспешно, сохраняя полное хладнокровие. Просто один из многих, ничем не примечательный винтик в огромном механизме.

Пит не сводил с него глаз, пока силуэт предателя не растворился в полумраке коридора.

«Три часа, — пронеслось у него в голове. — Максимум четыре». Он не сомневался: Смит отправит сообщение сразу же, как только окажется в безопасности, один на один со своим передатчиком.

Хеймитч подошел вплотную и встал плечом к плечу, глядя в ту же сторону, где только что исчез инженер.

— Заглотил наживку? — негромко спросил он. — Да. — Как мы получим подтверждение? — Через Крейса. Как только Капитолий начнет стягивать силы к сектору Гамма-7, мы об этом узнаем. — А если они не шелохнутся?

Пит медленно повернул голову и посмотрел на наставника.

— Тогда у нас возникнут серьезные проблемы.

Хеймитч коротко хмыкнул, в его глазах блеснула привычная горькая ирония.

— Проблемы у нас есть всегда, мальчик. Весь вопрос лишь в том, какого они калибра.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив Пита в одиночестве посреди ставшего вдруг пугающе тихим, почти опустевшего зала.

Коин подошла бесшумно, возникнув рядом словно тень. Она замерла, привычно сцепив руки за спиной.

— Спектакль удался, — негромко произнесла она. — Вы были весьма убедительны.

— Как и вы.

— Это часть моей работы — всегда быть убедительной, — она сделала паузу, прежде чем спросить:

— Сколько нам ждать подтверждения?

— Сутки, возможно, чуть больше. Крейс выходит на связь в установленное окно каждые двадцать четыре часа.

— Слишком долго.

— Ожидание — всегда самое изнурительное испытание.

Коин медленно кивнула, глядя на дверь, за которой скрылся Смит.

— Сейчас он наверняка чувствует себя героем, — заметила она. — Мнит, будто спас Капитолий и обеспечил безопасность своей семье.

— Пожалуй.

— Но завтра он осознает, что всё это время жил во лжи.

— Если мы решим открыть ему правду.

— Мы откроем. — Коин повернулась к нему, и её взгляд стал ледяным. — Перед самой казнью. Он обязан это знать.

— Зачем такая жестокость?

— Потому что я не позволю ему уйти с чувством исполненного долга, — её лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. — Он предатель. И он должен встретить смерть с пониманием того, что предал всех, включая тех, ради кого пошел на сделку с совестью.

Это было беспощадно. Расчетливо. Но в логике войны — единственно верно. Пит коротко кивнул, принимая её условия.

Коин удалилась — размеренная походка, безупречная осанка, абсолютный самоконтроль. Пит остался в зале один. Он смотрел в экран — теперь темный и пустой, в котором, словно в черном зеркале, отражалась комната: ряды столов, пустые стулья, унылые серые стены.

А где-то там, за лабиринтом бетонных перекрытий, Бэзил Смит сжимал в руках передатчик, искренне веря в свою победу.

«Три часа, — вновь пронеслось в мыслях Пита. — И всё прояснится».

Он направился к выходу. За его спиной Командный центр продолжал свою монотонную жизнь: мигали индикаторы, попискивали консоли, люди погружались в рутину. Никто из них не догадывался, что только что завершилась партия, ставкой в которой были сотни жизней.

Никто, кроме троих посвященных. И одного человека, который полагал, что знает истину, но фатально ошибался.

23:00. Комната Бэзила Смита.

Ночь окутала Тринадцатый дистрикт. Бэзил замер на краю койки, не сводя глаз с передатчика, покоившегося на ладони. Совсем крошечный, невзрачный прибор — и в то же время смертоносный артефакт, способный погубить его в одно мгновение. Но он был спокоен: за четыре года он не совершил ни единой оплошности. Его конспирация была безупречной.

Шифровка ушла два часа назад. Короткое нажатие кнопки, мгновенное кодирование — и импульс на частоте 2400 МГц прорезал пространство. Система безопасности Тринадцатого, привыкшая к подобным помехам, приняла его за безобидный фоновый шум. Сигнал устремился к спутнику, а оттуда — прямиком в Капитолий, к тем, кто ждал его с замиранием сердца.

Теперь им известно всё. Операция «Молот». Удар по резиденции президента. Срок — семьдесят два часа, время — 04:17. Точка входа — туннель Гамма-7. Три эшелона атаки под кодовым именем «Пепел». Работа завершена. Каждая цифра, каждый нюанс переданы с предельной точностью. Информация, способная переломить ход истории.

Бэзил опустил прибор на стол. Его пальцы заметно дрожали — не от ужаса, а от запредельного напряжения и бешеного прилива адреналина. «Я совершил это».

Четыре долгих года. Четыре года он кормил Капитолий обрывками данных и крупицами планов. Жизнь в тени, вечное притворство, статус «невидимки». Каждое утро он открывал глаза, чувствуя на плечах свинцовую тяжесть измены, а по ночам шептал себе оправдания, пытаясь уснуть. И вот — грандиозный финал.

Тринадцатый дистрикт ставит на карту всё. Последний, отчаянный бросок, вся мощь мятежников, брошенная в одну атаку. Ва-банк. Но Капитолий не застанут врасплох. В туннеле их будет ждать кровавая ловушка. У президентского дворца развернут лучшие полки. Когда на рассвете повстанцы хлынут из Гамма-7, их встретит шквал огня. Сотни орудий, тысячи пуль, летящих в цель. Восстание захлебнется собственной кровью за считанные минуты. И этой войне придет конец.

Бэзил поднялся. Он принялся мерить комнату шагами: три шага до стены, три обратно. Здесь всегда было невыносимо тесно, стены бункера словно сдавливали грудь. Но скоро… скоро всё закончится. Скоро он вернется в Капитолий. И вернется не как безликий беженец и не как рядовой инженер, затерянный в толпе. Он вернется триумфатором.

Нет, не героем. Герои не совершают того, на что пошел он. Они не строят благополучие на лжи и не расплачиваются за жизнь дочери жизнями сотен других людей. Но Капитолий наречет его героем, и этого признания будет вполне достаточно.

В воображении рисовалась торжественная церемония. Президент Сноу лично вручает ему орден. Звучат высокопарные речи о том, как доблесть одного человека спасла цивилизацию от пучины хаоса. А после — самое заветное: Мира и Эмма. Наконец-то свободные. Они поселятся в престижном квартале, подальше от серых окраин и бетонных коробок для рабочих. У них будет настоящий дом — просторный, с огромными окнами и видом на залитый солнцем парк. Эмма пойдет в лучшую школу, будет брать уроки живописи — она так любила рисовать в детстве. Возможно, станет знаменитой художницей или дизайнером. Кем угодно, лишь бы на ней не висело клеймо дочери предателя. Мира… она обязательно его простит. Должна простить. Она поймет, что каждый его шаг, каждая крупица переданных данных были ради них. Только ради них. Всё станет как прежде. Нет — гораздо лучше.

Бэзил замер у стола. Выдвинув ящик, он бережно достал фотографию. Эмма. Двенадцать лет. Розовое платье, волосы уложены в тугую, аккуратную косу — Мира всегда заплетала её так тщательно, чтобы прическа держалась до самого вечера. Девочка улыбалась.

Он всматривался в эту улыбку, пытаясь разгадать: была ли она искренней или вынужденной? Снимок сделали в Капитолии. Быть может, ей велели улыбнуться. Быть может, она знала, что фото отправят отцу, и из последних сил старалась казаться счастливой. А вдруг она и вправду была счастлива? Дети на удивление быстро привыкают ко всему. Возможно, она уже освоилась в Капитолии, нашла новых друзей, привыкла к новой школе. Возможно, она стерла из памяти Шестой дистрикт и тот дом, который был у них до катастрофы. А вдруг она забыла и его самого?

— Скоро, малышка, — прошептал он, касаясь пальцами глянцевой бумаги. — Очень скоро я заберу тебя домой.

Где-то на самой периферии сознания возник голос. Вкрадчивый, неприятный — тот самый, который он приучил себя подавлять все эти четыре года. Сколько душ отправится в небытие? Бэзил резким усилием воли отогнал эту мысль.

Они — бунтовщики. Террористы. Те, кто несет хаос и разрушение. Они сами избрали свою участь, когда пошли против системы. А как же их дети? У них ведь тоже есть сыновья и дочери. Они тоже останутся сиротами. «Замолчи». Ты покупаешь жизнь Эммы ценой жизней других таких же девочек. Чем же ты тогда лучше Капитолия?

Бэзил стиснул фотографию так крепко, что края глянцевой бумаги смялись под его пальцами. «Я делаю это ради неё. Только ради неё. Любой на моем месте поступил бы так же. Любой отец пошел бы на это». Правда? Или это лишь очередная сказка, которую ты рассказываешь себе, чтобы не сойти с ума по ночам? «ЗАТКНИСЬ!»

Он спрятал снимок в ящик и с силой задвинул его. Снова сел на койку, пытаясь унять дрожь. Дыхание. Глубокое, размеренное — старый прием, отточенный годами. Когда внутренние голоса становились слишком оглушительными, нужно было просто дышать. Считать вдохи, вытесняя мысли вязкой пустотой тишины. Раз. Два. Три. Четыре. Стало легче.

Он лег и прикрыл глаза. Через семьдесят два часа мир содрогнется и станет иным. Тринадцатый дистрикт падет, пламя восстания будет окончательно растоптано. Сноу сохранит трон, и в Панеме вновь воцарится порядок. И он, Бэзил Смит — винтик в огромном механизме, — будет знать, что это совершилось благодаря ему.

История не сохранит его имени. Что ж, пусть так. Книжные герои — лишь красивая ложь. Истинные герои вершат свои дела в тени, выполняя самую грязную работу и платя цену, которая остальным не под силу. Он не герой. Он отец. И это единственное, что имело значение.

Последняя мысль перед тем, как забытье накрыло его, была привычной молитвой: «Мира, Эмма… это всё ради вас. Простите меня за всё. Простите за то, кем мне пришлось стать».

Он уснул. Его дыхание выровнялось, черты лица разгладились. Во сне он выглядел почти умиротворенным. Почти.

Тремя уровнями ниже, в техническом отсеке, погруженном в полумрак, Лин не сводила глаз с монитора.

Запись шла своим чередом: аудиопоток, видеосвязь, биометрические показатели. Система фиксировала каждый прерывистый вздох, каждое слово, брошенное в пустоту комнаты, каждое оправдание, призванное заглушить голос совести. Она собирала этот урожай улик по крупицам.

Для анналов истории. Для военного трибунала. Для того неминуемого мига, когда Бэзил Смит откроет глаза и столкнется с беспощадной истиной.

С тем, что операция «Молот» — лишь искусная мистификация. Что туннель Гамма-7 — плод воображения стратегов. Что он не только не спас свою семью, но и предал всё, что составляло его суть.

Лин остановила запись и сохранила файл в защищенный архив. Она поднялась и потянулась, чувствуя, как затекла спина от многочасового бдения. На экране застыло изображение комнаты Смита. Он спал, защищенный неведением.

«Спи, — подумала она, глядя на его безмятежное лицо. — Пользуйся этим временем. Завтра твой мир рухнет».

Она покинула отсек, и тяжелая дверь с тихим щелчком отрезала её от оперативной зоны. Лин направилась по бесконечному коридору к своей каюте.

А за её спиной, в недрах базы, продолжали мерно гудеть серверы. Они хранили, систематизировали и ждали. Ждали того часа, когда ложь неизбежно столкнется с реальностью.

И кто-то из них этого столкновения не переживет.

14:00. Следующий день. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Самое изнурительное в любой операции — это ожидание. Не часы кропотливого планирования и даже не сам яростный всполох боя, а именно эти тягучие мгновения неопределенности. Когда механизм запущен, шестеренки сцепились и процесс стал необратимым, тебе не остается ничего, кроме как ждать. Ждать, чтобы узнать: увенчался ли твой замысел успехом или рухнул в бездну.

Пит замер у фальшивого окна. На цифровой панели раскинулось бескрайнее изумрудное поле, окаймленное на горизонте густой полосой леса. Где-то там, наверху, такое место действительно существовало, но здесь, в недрах земли, оно оставалось лишь бездушной проекцией, хрупкой иллюзией нормальной жизни.

Он смотрел на электронные деревья, а думал о Смите. О том, как тот продолжает играть свою роль: работает, обедает, перебрасывается случайными фразами с коллегами. Инженер пребывал в полной уверенности, что одержал победу. Он верил, что через сорок восемь часов Тринадцатый дистрикт превратится в руины, война утихнет, и он наконец заберет своих близких домой. Он еще не осознал, что уже мертв — его тело просто не успело этого понять.

За спиной Пита работала Лин. Она сидела в коконе из трех сияющих мониторов, по которым бесконечным каскадом струились данные. Она не оборачивалась, полностью погруженная в процесс; её руки порхали над клавиатурой с хирургической точностью, не совершая ни одного лишнего движения.

С момента брифинга прошли сутки. Тридцать часов миновало с того мига, как Смит отправил свою шифровку. Этого времени было более чем достаточно, чтобы весть достигла Капитолия и враг пришел в движение. Если, конечно, он решит заглотить наживку.

Внезапно консоль издала резкий звуковой сигнал. Лин выпрямилась в кресле — мгновенно, словно от удара током. Пит обернулся.

— Крейс? — его голос звучал ровно, хотя сердце предательски ускорило бег.

— Он самый.

Она открыла входящий пакет. Пальцы замелькали над клавишами: расшифровка, проверка подлинности, декодирование. Понадобилось тридцать секунд напряженной тишины, прежде чем на экране проступил текст. Пит подошел ближе и встал за её плечом, впиваясь взглядом в строки.

«Принято. Клюнули. Безоговорочно.

Начата переброска двух пехотных батальонов из Второго дистрикта в Первый. Движение началось вчера вечером, завершение планируется к завтрашнему рассвету. Охрана всех туннельных входов в Капитолий усилена до предела. Инженерный корпус работает на износ, пытаясь отыскать мифическую шахту Гамма-7 — они роют землю в поисках призрака, готовя засаду на пустом месте.

В Президентском квартале введен режим наивысшей готовности: снайперы на позициях, дополнительные блокпосты на каждом шагу. Вас ждут ровно в 04:17.

Главное: тюрьма „Камень“ лишилась сорока двух процентов личного состава. Часть переброшена в столицу, часть отозвана в резерв. Остался лишь скелетный гарнизон.

Окно возможностей открыто. Действуйте без промедления. Через трое суток они осознают, что их обманули. — К.»

Пит перечитал донесение трижды, впиваясь в каждую строку, в каждую цифру.

Сработало.

Они поверили в существование Гамма-7 — туннеля, которого никогда не было. Они приготовились к 04:17 — времени, взятому из головы. Они стянули силы для отражения операции «Молот» — операции, ставшей грандиозной иллюзией.

И пока снайперы Капитолия всматривались в предрассветную мглу у дворца, а инженеры лихорадочно искали фантомную шахту, настоящая цель — цитадель «Стоун» — осталась практически беззащитной.

Минус сорок два процента. Почти половина гарнизона.

— Сорок два процента… — эхом отозвалась Лин. — Это… серьезно.

— Этого хватит? — Пит не отрывал взгляда от монитора.

Лин повернулась к нему. В её глазах отражалась та же лихорадочная работа мысли: расчет шансов, взвешивание рисков, холодная аналитика.

— Для лобовой атаки — нет, — отрезала она, не пытаясь подсластить пилюлю. — Даже с урезанным составом тюрьма остается неприступной крепостью. Узкие коридоры, укрепленные огневые точки и, что самое страшное, протокол ликвидации заключенных. Если бросить двести бойцов на штурм в лоб, это превратится в бессмысленную бойню.

— Но?

— Но мы не пойдем в лоб, — она посмотрела ему прямо в глаза. — У нас есть ты и план «Молот и Скальпель». Пока одна часть сил отвлекает их на себя, другая наносит хирургический удар. Если ты сумеешь захватить командный пост до того, как они успеют активировать протокол уничтожения узников…

Она замолчала. Продолжение было излишним.

Пит задумчиво кивнул, переваривая услышанное.

— Сколько у нас времени?

— На что именно?

— Пока в Капитолии не осознают, что «Молот» — это всего лишь искусная мистификация.

Лин снова пробежала глазами по строчкам от Крейса.

— Он дает нам три дня. В лучшем случае — четыре. Они будут покорно ждать часа «икс», четырех утра семнадцати минут. И когда ты не появишься в назначенном месте, они не сразу поймут подвох. Начнут искать причины: сбой связи, перенос сроков, резкая смена тактики. — Она едва заметно качнула головой. — Им потребуется время, чтобы признать, что их обвели вокруг пальца. И только тогда они начнут возвращать полки на прежние позиции.

— Значит, окно возможностей существует.

— Да. Оно узкое, как лезвие ножа, но оно есть.

Пит отошел от терминала и принялся мерить комнату шагами — четыре шага в одну сторону, четыре в обратную. В его голове шел лихорадочный расчет. До начала настоящей операции оставалось сорок восемь часов. Если всё сложится удачно, они нанесут удар в тот самый момент, когда взор Капитолия будет прикован к пустоте. Пока вражеские батальоны сжимают кольцо вокруг призрака, ожидая тех, кто никогда не придет.

Но если случится осечка… Если Крейс допустил ошибку. Если разведка Капитолия окажется проницательнее. Если Смит каким-то непостижимым образом подаст знак, что его раскрыли. Тогда отряд ворвется в неприступную цитадель с полным гарнизоном на борту. И их встретит активированный протокол ликвидации заключенных. В таком случае это будет уже не штурм, а самоубийственная бойня.

— Риски запредельные, — произнес он вслух, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос.

— Высокие, — согласилась Лин, не отрываясь от работы. — Но теперь они хотя бы оправданы. Это куда лучше того безнадежного сценария, что был у нас три дня назад.

Пит замер. Его взгляд снова зацепился за монитор, за эти магические, дарующие надежду цифры: минус сорок два процента. Окно открыто. И права на медлительность у них нет.

— Собирай группу, — скомандовал он. — Устроим настоящий брифинг через два часа.

— Где устроим?

— В тренировочном зале, в «чистой зоне». — Он обернулся к ней, и его голос стал жестким. — Никакой электроники, никаких записей или планшетов. И позови только наших.

Лин кивнула и принялась рассылать короткие, зашифрованные сигналы каждому члену команды. Пит в последний раз взглянул на экран, на финальную фразу Крейса: «Окно открыто. Действуйте быстро».

И они будут действовать. Молниеносно. Хирургически точно. Смертоносно. Пока Капитолий ослеплен собственной уверенностью, они нанесут удар там, где его ждут меньше всего. И если удача будет на их стороне, то к моменту, когда враг осознает свою ошибку, исправлять что-либо будет уже слишком поздно.

16:00. Тренировочный зал.

Обычно тренировочный зал наполнен жизнью: лязгом тренажеров, глухими ударами о маты и резким треском выстрелов. Но сейчас в нем царило непривычное безмолвие. Лин об этом позаботилась — зал закрыли якобы на техническое обслуживание. Никто не войдет, никто не подслушает.

Двери были надежно заперты. Камеры отключены — Лин лично проверила каждый объектив дважды. Глушители работали на полную мощность: любая попытка перехватить аудиосигнал извне обернулась бы для шпиона лишь бессмысленным белым шумом.

Настоящая «чистая зона». Место, где правда не имела стен.

Команда «Феникс» собралась в полном составе. Китнисс замерла у дальней стены, скрестив руки на груди. Её лицо было предельно сосредоточенным — она понимала, что подобный уровень секретности означает одно: в Командном центре им лгали.

Джоанна расположилась на скамье, упершись локтями в колени. Она казалась расслабленной, но Пит замечал, как её взгляд цепко фиксирует каждое мимолетное движение в зале. Она была подобна взведенному курку, готовому сработать в любую долю секунды.

Нова стояла поодаль, вытянувшись в струнку. Её лицо превратилось в непроницаемую маску — идеальное воплощение солдата, ожидающего распоряжений.

Рейк находился чуть позади неё, рядом с Гейлом. Он заметно нервничал: Пит видел, как он переминается с ноги на ногу и судорожно сжимает кулаки, выдавая свое внутреннее напряжение.

Лин прислонилась к стене с планшетом в руках. Единственное электронное устройство в комнате подчинялось только ей. Это была её система, её контроль, и доступ к этим данным не получил бы никто посторонний.

Хеймитч вошел последним. Заперев дверь, он привалился к косяку, превратившись в безмолвного стража, охраняющего покой заговорщиков.

Пит вышел в центр, к проекционному экрану. Он нажал кнопку, и на полотне вспыхнуло изображение.

Это не был Капитолий. Перед ними предстал суровый горный массив и здание, буквально вросшее в монолитную скалу. Серое, массивное, оно выглядело абсолютно неприступным.

— Забудьте всё, что вам довелось услышать на утреннем совете, — произнес Пит. Его голос звучал ровно и властно, не оставляя места сомнениям. — Операция «Молот» — лишь дымовая завеса, искусная дезинформация. Этот спектакль был разыгран для Капитолия и для того единственного человека в нашем бункере, который снабжает врага сведениями.

Китнисс невольно подобралась, в глазах Джоанны промелькнул живой интерес. Лишь Нова осталась неподвижной — истинный профессионал, она умела не выдавать своих чувств ни единым мускулом.

— Наша истинная цель находится здесь.

Пит сменил слайд. На экране возникло детальное изображение комплекса: архитектурные нюансы, огневые точки, мощные укрепления.

— Цитадель «Стоун». Сердце тюремной системы Второго дистрикта, — его палец указал на схему. — Пять ярусов под землей, два на поверхности. Здесь содержат тех, кто слишком ценен или опасен для быстрой расправы: видных оппозиционеров, уникальных специалистов, обреченных. Тех, кого Капитолий мечтает сломать медленно, вытравливая волю по капле.

В зале повисла тяжелая, густая тишина.

— Благодаря нашей… комбинации, — Пит тщательно подбирал слова, избегая упоминания имен, — Капитолий отозвал почти половину гарнизона для защиты столицы. Они замерли в ожидании штурма президентского дворца. Они ждут нас там, где нас никогда не будет.

Джоанна издала тихий, одобрительный свист.

— Изящно. Чья затея?

— Это не имеет значения. Важно лишь то, что план сработал. У нас появилось преимущество, — Пит вывел на экран тактическую карту. — Через трое суток противник осознает, что его обвели вокруг пальца, и войска вернутся на посты. Окно закроется. Поэтому мы нанесем удар раньше. Завтра на рассвете.

Он замолчал, давая команде время осознать масштаб предстоящего безумия.

— Наступление пойдет по двум векторам, — тактическая схема на экране ожила: по ней зазмеились стрелки, вспыхнули точки и зоны интереса. — Южный фланг берут на себя основные силы под началом Боггса. Двести бойцов, ховеркрафты, тяжелая артиллерия и весь технологический арсенал Бити. Их миссия — обрушиться на южные ворота. Максимально громко, максимально яростно. Всё внимание гарнизона должно быть приковано к ним.

— Мясорубка, — лаконично бросила Джоанна.

— Управляемая мясорубка. Перед Боггсом не стоит задача прорваться внутрь. Он должен создать безупречную иллюзию генерального штурма, вынудив охрану стянуть все резервы к одной точке, затребовать подкрепление и полностью сосредоточиться на юге.

— А какова наша роль? — Китнисс сделала шаг к мерцающему экрану.

Пит переключил изображение на северный сектор. На стене проступили лабиринты узких коридоров, технические переходы и зевы вентиляционных шахт.

— Северный фланг. Группа из шести человек, — он медленно обвел взглядом присутствующих.

— Мы — скальпель. Пока Боггс связывает их боем на юге, мы проникаем с севера. Бесшумно, стремительно, через технический туннель, который в их архивах числится давно законсервированным.

Нова едва заметно склонила голову:

— Конечная цель проникновения?

— Командный пункт, — Пит увеличил масштаб первого подземного уровня. В центре, в кольце коридоров, виднелся укрепленный отсек. — Здесь сосредоточены все рычаги управления тюрьмой: засовы, лифты, охранный контур. И, что важнее всего, — протокол «Чистка».

— Поясни, — нахмурился Рейк.

— Система автоматической ликвидации заключенных в случае прорыва периметра, — голос Пита оставался пугающе бесстрастным. — Как только охрана осознает неизбежность поражения, они активируют протокол. Уничтожение начнется с четвертого яруса, где содержат приговоренных к смерти, и пойдет выше. Расчетное время до полной зачистки комплекса — двенадцать минут.

В зале повисла мертвая тишина.

— Мы не имеем права допустить активации, — чеканя слова, продолжил Пит. — Это значит, что пост должен быть захвачен до того, как они осознают истинный масштаб операции. У нас будет ровно восемь минут с момента первого залпа Боггса. Восемь минут на то, чтобы войти, нейтрализовать внешнюю охрану и взять узел управления под контроль.

— Восемь минут, — эхом отозвалась Джоанна, криво усмехнувшись. — Негусто.

— Вполне достаточно, — Пит твердо встретил её взгляд. — Для нас — достаточно.

Пит вывел на экран детальный тактический график: этапы операции, строгие временные рамки и распределение ролей.

— Нулевой этап: Развертывание. Группа Боггса скрытно выдвигается к южному периметру. Наша высадка — в двух километрах к северу, затем пеший марш через лесной массив.

— Первый этап: «Молот». Силы Боггса обрушиваются на южные ворота. Его задача — создать максимальную концентрацию огня и шума. Как только охрана начнет стягивать резервы к месту прорыва, перед нами откроется окно для проникновения.

— Второй этап: «Скальпель». Мы входим в комплекс через северный технический коридор. Лин берет на себя отключение локальной сигнализации сектора, я нейтрализую внешние патрули. Действуем бесшумно, продвигаясь к первому подземному уровню.

— Третий этап: Штурм командного пункта. Решающий момент. Мы с Джоанной берем на себя подавление охраны поста. Лин осуществляет перехват управления: блокирует протокол «Чистка» и деактивирует систему дистанционного подрыва.

Джоанна коротко кивнула, принимая свою роль в этой партии.

— Четвертый этап: Сигнал «Молоту». Лин дистанционно открывает южные ворота. Боггс врывается в комплекс. Охрана оказывается зажатой в тиски между нашими группами.

— Пятый этап: Освобождение. Мы спускаемся на нижние ярусы и вскрываем блоки камер. Боггс в это время зачищает наземные уровни. Начинается вывод заключенных к точкам эвакуации.

— Шестой этап: Эвакуация. Ховеркрафты Гейла совершают посадку в ангаре. Погрузка, взлет и немедленный отход.

Пит погасил проектор и повернулся к команде, окутанной полумраком зала.

— Вопросы?

Нова сделала шаг вперед. Ее лицо по-прежнему напоминало застывшую маску, но в голосе прорезалась едва заметная дрожь:

— Заключенные... Ты говорил, Лин покажет списки, — она запнулась на мгновение. — Можно посмотреть?

Пит переглянулся с Лин. Та молча кивнула и, достав планшет, протянула его Нове. Нова приняла устройство. Стоило ей взглянуть на экран, как она оцепенела. Пит заметил, с какой силой ее пальцы впились в корпус планшета — костяшки побелели, а в непроницаемом выражении ее лица что-то дрогнуло. Это не было поражением, скорее глубокой трещиной в граните.

— Маркус... — едва слышно выдохнула она имя, которое не решалась произнести вслух три долгих года.

— Третий подземный уровень, — негромко отозвался Пит. — Сектор для особо ценных специалистов. Он там.

Нова не поднимала глаз, не в силах оторваться от экрана, где среди сотен имен значился ее брат. Рейк инстинктивно подался к ней, желая предложить поддержку, но она вскинула руку в резком, запрещающем жесте: «Не подходи».

Глубокий вдох, медленный выдох. Она собирала волю в кулак, возвращая контроль над собой по крупицам.

— Как долго он там находится? — вопрос прозвучал сухо и четко. Так спрашивает солдат, а не сестра.

— Около двух лет, возможно, дольше, — осторожно ответила Лин. — С тех самых пор, как подавили мятеж в Одиннадцатом. Его официально объявили погибшим, но, как видишь...

— Он жив.

— Да.

Нова наконец подняла голову и посмотрела Питу прямо в глаза. В ее взгляде не было слез — только холодный блеск закаленной стали.

— Я рада, что иду с вами, — отчеканила она. Это не было просьбой или вопросом, лишь констатацией факта.

— Я знаю.

— Я вытащу его оттуда.

— Мы вытащим их всех, — поправил ее Пит. — И твоего брата в том числе.

Нова коротко кивнула и вернула планшет Лин. Она отступила к стене, вновь принимая привычную позу. В этот момент в ней странным образом уживались профессиональный наемник, дисциплинированный солдат и любящая сестра.

Пит позволил тишине затянуться на минуту, давая команде возможность осознать услышанное и принять неизбежное.

— Есть еще вопросы?

Китнисс подала голос первой:

— План отхода? Что, если штурм командного пункта сорвется?

— Если я выбуду из строя, командование группой переходит к тебе, — Пит твердо встретил её взгляд. — Есть альтернативный маршрут через вентиляционные шахты. Лин сумеет частично вмешаться в работу протокола удаленно — это подарит нам дополнительные четыре минуты. Этого должно хватить.

— А если не хватит?

— Тогда выводишь тех, кого успеешь, и немедленно уходишь.

Это звучало жестко, почти бесчеловечно, но прагматично. И в условиях этой войны — единственно правильно. Китнисс коротко кивнула, принимая правила игры.

Хеймитч, до этого подпиравший дверь, выпрямился:

— И последнее. Когда в Капитолии осознают масштаб обмана, они обрушатся на вас с удвоенной яростью. Вы это понимаете?

— Да, — отрезал Пит. — Именно поэтому мы обязаны закончить дело прежде, чем они опомнятся.

— А если не успеете?

— Тогда будем импровизировать.

Хеймитч скептически хмыкнул:

— Импровизация на поле боя — верный путь к братской могиле.

— Или к триумфу, — Пит позволил себе некое подобие улыбки. — Всё зависит от того, чья это импровизация.

В зале на мгновение воцарилось молчание, которое внезапно прервал короткий, резкий смех Джоанны:

— Мне это нравится. Чистое безумие, риск на грани фола. Красиво.

— Как и все наши лучшие планы, — сухо добавила Китнисс.

Пит обвел команду взглядом. Шестеро. Всего шестеро против неприступной цитадели, против сотен вышколенных гвардейцев и безжалостного протокола, способного за двенадцать минут превратить тюрьму в братскую могилу.

Шестеро. Этого должно быть достаточно. А если и нет — иного выбора история им не оставила.

— Вылет через тридцать шесть часов. Снаряжение получите у Бити. Финальный инструктаж проведем уже на борту ховеркрафта, — он погасил проектор, и зал погрузился в полумрак. — Отдыхайте. Набирайтесь сил. Следующие двое суток определят исход этой войны.

Бойцы начали расходиться. Они уходили медленно и бесшумно, каждый — во власти собственных мыслей и теней будущего.

Нова замешкалась. Она подошла к Питу, когда остальные уже скрылись за дверью.

— Спасибо, — произнесла она едва слышно.

— За что?

— За правду. За то, что не скрыл, где он.

Пит посмотрел на неё, всматриваясь в эту гранитную маску, за которой скрывалась живая рана.

— Мы вытащим его, — твердо произнес он. — Обещаю.

— Не нужно обещаний, — отрезала Нова. — Просто сделаем это.

Она развернулась и вышла. Пит остался в зале в полном одиночестве. Он смотрел на погасший экран, в котором, словно в черном зеркале, застыло его собственное отражение — призрачное, почти неуловимое.

Тридцать шесть часов. А затем — холодные камни тюрьмы, отчаянный бег наперегонки с протоколом ликвидации и тысячи жизней на кону. И брат Новы, который два бесконечных года провел в четырех стенах, полагая, что мир стер память о нем.

Он ошибался. Его не забыли. И очень скоро он об этом узнает.

20:00. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Нова вошла без стука, но Лин, казалось, ждала ее — дверь была предусмотрительно оставлена незапертой.

Комната была крошечной и удручающе тесной: лишь стол, рабочая консоль да пара стульев. Никаких личных безделушек, ни единого фото на стенах. Лин жила здесь, словно случайный постоялец в дешевой гостинице — без корней, без привязанностей, целиком растворяясь в работе.

Она сидела перед монитором, на котором застыл открытый файл, словно дожидаясь своего часа. Нова закрыла дверь и встала у стола. Садиться она не стала — напряжение не позволяло расслабиться.

— Ты обещала подробности, — напомнила она.

Лин молча кивнула и развернула экран так, чтобы Нове был виден каждый символ.

— Это всё, что мне удалось выудить из их архивов, — произнесла она. — Сведения обрывочны. Капитолий не склонен документировать судьбы политических узников, предпочитая стирать их следы. Но кое-что всё же нашлось.

На экране открылось досье. Сверху была прикреплена фотография. Маркус Эллис.

Нова замерла, не сводя глаз с лица брата, которого не видела два долгих года. Снимок для документов был скверного качества: резкий технический свет делал черты лица плоскими, а выражение — бесстрастным. Но это был он.

Те же знакомые черты, те же серьезные темные глаза и упрямая линия челюсти. И шрам над левой бровью — след от падения с дерева в далеком детстве.

Нова до мельчайших деталей помнила тот день. Помнила, как несла его, маленького и захлебывающегося плачем, домой. Как сама накладывала швы — мать была на смене, а отца уже не было в живых. Шесть аккуратных стежков. Пока она шила, он не проронил ни звука, лишь до боли сжимал её ладонь. Храбрый. Он всегда был до безумия храбрым.

— Взят под стражу два года и три месяца назад, — монотонно читала Лин. — Одиннадцатый дистрикт. Обвинение: участие в незаконных собраниях, подстрекательство к бунту, хранение запрещенных материалов.

— Ложь, — отрезала Нова. Голос её был сух и тверд. — Он никогда не состоял в подполье. Он был просто учителем.

— Я знаю, — Лин прокрутила текст вниз. — Но в подполье была ты. И они об этом знали. Его арестовали лишь для того, чтобы выманить тебя.

Нова стиснула зубы. Она знала это и раньше, чувствовала кожей, но услышать это подтверждение вслух было почти невыносимо. «Это моя вина. Он гниет в застенках из-за меня».

На экране мелькали сухие строки протокола ареста: дата, точное время, место. Имена миротворцев и показания свидетелей — соседей, которые безучастно наблюдали за тем, как его уводят. Никто не посмел за него заступиться.

Нова до мельчайших подробностей помнила тот день. Помнила, как страшная весть настигла её. Помнила своё безумное желание сорваться с места, вернуться и вырвать его из лап Капитолия. Её тогда удержали — буквально, силой, не давая совершить роковую ошибку. Ей твердили, что это чистое самоубийство, что в одиночку она ничего не добьется, а Маркус никогда бы не принял её гибель в качестве платы за свою жизнь.

Она понимала, что они правы. Но осознание истины не приносило облегчения.

— Каков был маршрут этапирования? — Сначала — местный централ. Спустя три недели его перевели в «Стоун», — Лин открыла следующий документ. — Третий подземный уровень. Блок «С». Камера номер сорок семь.

— Блок «С»... Какое у него назначение?

— Там содержат особо ценных специалистов. Тех, из кого нужно вытянуть сведения любой ценой. Или тех, чью волю хотят подавить окончательно, чтобы использовать в своих интересах.

Нова не отрывала взгляда от номера: сорок семь. Всего две цифры на холодном экране, за которыми скрывались два бесконечных года жизни её брата.

Лин пролистала документ и задержалась на одной из страниц.

— Протоколы допросов, — негромко произнесла она. — Последняя запись датирована тремя месяцами ранее. Статус: «Интенсивное воздействие, результат частичный».

— Что скрывается за этой формулировкой? — Это значит, что его пытались сломить всеми доступными способами. Но до конца он не сдался.

«Интенсивное воздействие». Изящный эвфемизм для той запредельной жестокости, что творится в застенках. Нова слишком хорошо знала, как выглядят результаты таких «бесед»: искалеченные тела, которые больше не подчиняются хозяину, и выжженные души тех, кто вернулся из подвалов лишь тенью самого себя.

Она представила Маркуса. Своего младшего брата, который до двенадцати лет зажигал свет перед сном, боясь темноты. Который безутешно рыдал, когда их старая собака издохла. Который мечтал лишь о том, чтобы учить детей грамоте в сельской школе.

И вот он — в камере, в вечном сумраке, один на один с теми, для кого причинение боли — ежедневная рутина. Два долгих года.

— Есть что-то еще? — голос Новы звучал ровно, но этот самоконтроль давался ей ценой колоссальных усилий. Лин лишь печально качнула головой.

— Только статус. По состоянию на три месяца назад — жив. Это всё, что есть в системе.

— Три месяца — слишком долгий срок для такого места.

— Да.

В комнате воцарилось тяжелое, давящее молчание. Нова не отрывала взгляда от фотографии, всматриваясь в лицо брата, запечатленное два года назад. Каким она увидит его завтра — и увидит ли вообще? Будет ли он похож на того юношу со снимка? Она не знала.

Может быть, он всё еще дышит. А может, его сердце давно остановилось. Но она пойдет туда. Обязательно пойдет. Чтобы вырвать его из ада, если это еще возможно, или хотя бы встретиться лицом к лицу с правдой.

— Зачем ты открыла мне это сейчас? — внезапно спросила Нова. — Могла бы выждать до начала операции. Предоставить данные уже на месте.

Лин посмотрела на нее с несвойственной ей мягкостью.

— Потому что ты обязана знать всё заранее, — ответила она. — Чтобы успеть принять это. Чтобы… — она сделала паузу, — чтобы не позволить чувствам взять верх в решающий момент.

— Ты полагаешь, я не справлюсь с собой?

— Я полагаю, что он — твоя семья, — Лин подбирала слова с предельной осторожностью. — Два года ты жила с мыслью, что он погиб или переносит нечто худшее, чем смерть. Встреча с ним — каким бы он ни стал — будет ударом. Возможно, слишком сокрушительным, чтобы ты могла оставаться хладнокровным профессионалом.

Нова порывалась возразить. Хотела заявить, что она прежде всего солдат, что эмоции никогда не встанут на пути долга и она с честью выполнит свою задачу. Но в глубине души она понимала: Лин права. Увидеть Маркуса — живого или мертвого, сохранившего рассудок или окончательно сломленного — будет невыносимо больно. Эта боль могла сбить с ног, ослепить. И если это случится в ту секунду, когда жизнь всей команды будет зависеть от её твердой руки…

— Благодарю, — наконец произнесла Нова. — За то, что не стала лгать. — Это меньшее, чем я могла тебе помочь.

Впервые с того момента, как она переступила порог комнаты, Нова опустилась на свободный стул. Её взгляд был прикован к монитору, к сухим строчкам досье, за которыми билось сердце близкого человека.

— Расскажи мне о блоке «С», — попросила она. — Мне нужна планировка, посты охраны, любые детали. Всё, чем ты располагаешь.

Лин молча кивнула. На экране начали сменять друг друга файлы: тактические схемы, архитектурные планы, сводки данных. Они просидели так два часа. Лин объясняла, а Нова впитывала информацию, словно губка, запечатлевая в памяти каждую мелочь.

Каждый пролет коридора. Каждую гермодверь. Каждый поворот на пути от командного пункта до камеры номер сорок семь. Когда начнется операция, Нова будет знать эту дорогу так, будто прошла её тысячу раз. Она найдет путь даже в кромешной тьме, даже с закрытыми глазами. Путь, ведущий к её брату.

Наконец Лин сохранила данные и погасила монитор. Комната погрузилась в серые сумерки.

— Развязка близка, — негромко произнесла она.

— Я не подкачаю.

Нова поднялась и направилась к выходу, но у самого порога замерла.

— Лин.

— Да?

— Если он… — её голос на мгновение прервался. Почти неуловимо, но в этой тишине надрыв был очевиден. — Если он сломлен. Если от того, кем он был, не осталось и тени… Ты скажешь мне об этом?

Лин встретила её взгляд — прямой и честный.

— Скажу.

— Всю правду? Без прикрас?

— Обещаю.

Нова коротко кивнула и скрылась за дверью. Лин осталась в пустом кабинете, окутанном мглой. Сначала она долго смотрела на закрытую дверь, затем её взгляд невольно вернулся к погасшему экрану, за которым скрывались сухие координаты ада: Маркус Эллис, уровень минус три, блок «С», камера сорок семь.

«Пожалуйста, — пронеслось у неё в мыслях. — Пусть он дышит. Пусть мы придем вовремя».

Но Лин была прежде всего аналитиком. Она привыкла оперировать цифрами, фактами и холодными вероятностями. Два года в застенках «Камня», бесконечные «интенсивные допросы» и три месяца пугающей тишины в архивах. Шансы на то, что Маркус всё еще там — живой, сохранивший рассудок и человеческий облик — были ничтожно малы.

Но Нова всё равно пойдет. Она бросится в это пекло, чтобы узнать всё самой. И это было единственным, что они могли предпринять.

23:00. Коридор у тренировочного зала.

Коридор был пуст. Тусклое освещение, переведенное в ночной режим, окрашивало стены в безжизненные тона, а мерный гул вентиляции в этой тишине казался неестественно громким.

Пит направлялся к своей каюте. Усталость наваливалась тяжелыми волнами — не та привычная физическая изможденность, а иная, выматывающая душу. Та, что неизменно следует за днем, полным роковых решений. За часами, проведенными за планированием чужих жизней и неизбежных смертей.

Завтра им предстоит штурмовать цитадель. Они либо вырвут узников из лап смерти, либо сами навсегда останутся в тех стенах. Сегодняшняя ночь — последний глоток покоя перед бурей.

Из густой тени у дверей тренировочного зала бесшумно выступила фигура. Джоанна.

Пит даже не вздрогнул — отточенные рефлексы зафиксировали её присутствие за несколько секунд до того, как она шевельнулась. Но он остановился.

— Что, не спится, пирожочек? — в её голосе звучала привычная легкость, а на губах играла знакомая дерзкая ухмылка.

— Подготовка, — лаконично отозвался он.

— Ах, ну да, — она небрежно привалилась к стене, скрестив руки на груди. — Ты же у нас само воплощение серьезности. Ответственный лидер. Просчитываешь партию на три хода вперед.

Пит внимательно посмотрел на неё. Он видел эту маску — яркую, острую, надежно защищающую её от мира. Но за этим фасадом он научился различать нечто иное. Напряжение. Почти неуловимое, но для его взгляда — очевидное.

— Ты ведь тоже не в постели, — заметил он.

— Я никогда не сплю накануне дела, — Джоанна равнодушно пожала плечами. — К чему эти мучения? Всё равно в снах приходят одни лишь кошмары.

На мгновение между ними повисло хрупкое молчание.

— Тюрьма, — произнесла она, и её голос мгновенно преобразился, утратив напускную веселость. Он стал тише, обретя пугающую глубину. — Ты ведь знаешь, что я прошла через нечто подобное? После Квартальной бойни.

Пит знал. Он досконально изучил её досье, но сейчас хранил молчание, позволяя ей выговориться.

— Капитолий. Допросы, — она говорила об этом так обыденно, словно обсуждала прогноз погоды, но пальцы её мертвой хваткой впились в собственные предплечья. — У них была особая страсть к воде. Они обожали топить меня. Снова и снова. До тех пор, пока один лишь вид водопроводного крана не начинал вызывать удушье.

— Джоанна…

— Не стоит, — она вскинула руку, обрывая его. — Я здесь не ради сочувствия. Просто… — она запнулась. — Хотела предупредить. На случай, если завтра… я поведу себя странно.

Пит сделал шаг навстречу. Он посмотрел на неё по-настоящему — не на привычную маску, а сквозь неё, прямо в самую суть.

— Ты справишься, — произнес он с непоколебимым спокойствием.

— С чего такая уверенность?

— Потому что ты — Джоанна Мейсон, — ответил он просто, без тени пафоса. — Ты прошла через Арену. Ты выстояла в застенках Капитолия. Ты пережила всё, что они смогли обрушить на тебя. Переживешь и завтрашний день.

— Выживать… — она горько усмехнулась. — Знаешь, в этом мало общего с жизнью.

— Согласен, — Пит не стал спорить. — Но это лишь первый шаг. Сначала ты выживаешь. И только потом учишься жить заново.

Джоанна долго всматривалась в его лицо. На мгновение — быть может, на удар сердца — её броня дала трещину. Под ней обнажились безмерная усталость, застарелый страх и нечто пронзительно честное.

— Ты понимаешь, — прошептала она. — Не строишь из себя понимающего, а действительно чувствуешь.

— Меня тоже ломали.

— Знаю, — она подошла ближе, так что между ними осталось меньше метра. — Именно поэтому рядом с тобой я чувствую себя… не такой безнадежно разбитой. Словно эти осколки еще можно собрать. Не все, конечно, но хотя бы часть.

Пит остался на месте, не отстраняясь, но и не сокращая расстояния. Он оберегал ту невидимую грань, что пролегала между ними — тонкую, но вполне ощутимую.

— Джоанна, — мягко произнес он. — Ты ведь знаешь, что я…

— Что ты с Китнисс? Конечно, знаю, — она криво и совсем невесело усмехнулась. — Не переживай, пирожочек. Я не собираюсь тебя красть. На такие глупости я не способна.

Она сделала полшага назад, и в её голосе зазвучали приглушенные ноты:

— Просто… порой так важно оказаться рядом с тем, кто знает правду. Кто понимает, каково это — быть раздробленным на куски и всё равно заставлять себя подниматься каждое утро. Изображать целостность, когда внутри всё превратилось в осколки.

— Это взаимное чувство, — искренне ответил Пит.

— Правда?

— Да.

Между ними повисла долгая тишина. В ней не было неловкости — напротив, в этом молчании рождалось глубокое соприкосновение душ. Понимание, не нуждающееся в словах.

Джоанна отступила еще на шаг. Маска возвращалась на её лицо медленно, слой за слоем: привычная ухмылка, напускная легкость, надежная броня.

— Встретимся завтра, на операции, — бросила она. — И постарайся не погибнуть. — Приложу все усилия.

Она зашагала прочь по коридору своей обычной легкой походкой, будто этого откровения и вовсе не было. Но на полпути она замерла и, не оборачиваясь, произнесла:

— И еще… Пит?

— Да?

— Спасибо за то, что не пытаешься меня починить. За то, что просто понимаешь.

Её шаги вскоре растворились в монотонном гуле вентиляции. Пит остался стоять в пустом коридоре. Он думал о сломленных людях, которые находят утешение друг в друге. О том, что понимание порой бывает ценнее и важнее любви. О том, что близость может не иметь ничего общего с обладанием — иногда это просто способ чувствовать себя чуть менее одиноким в огромном мире.

Он направился к своей каюте. Завтра их ждет цитадель. Допросные комнаты и каменные мешки, в которых Капитолий перемалывает человеческие судьбы. Джоанна шагнет в этот кошмар снова. Но на сей раз она пойдет туда не одна. И это имело значение. Возможно, решающее.

23:30. Комната Пита.

Когда Пит вошел, Китнисс сидела на краю койки. В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь одинокой настольной лампой. Она не спала — ждала его.

Он бесшумно закрыл дверь и замер на мгновение.

— Всё готово? — спросила она, нарушив тишину.

— Да.

Пит опустился рядом. Он не касался её, но сидел так близко, что ощущал исходящее от неё тепло. Какое-то время они молчали, вслушиваясь в скудные звуки базы: монотонный гул вентиляции, приглушенное эхо шагов где-то в отдалении и ритм собственного дыхания.

— Я видела вас с Джоанной, — негромко произнесла Китнисс. — В коридоре.

Пит не дрогнул и не отвел взгляда. Он предвидел этот разговор.

— Она... готовится к предстоящему делу по-своему, — ответил он. — Ей нужно было выговориться.

— О чем именно?

— О том, как её ломали. Там, в Капитолии, сразу после Игр.

Китнисс надолго замолчала, осознавая услышанное. Она знала об этом лишь в общих чертах, никогда не решаясь расспрашивать о подробностях.

— Скоро ей предстоит вернуться в тюрьму, — продолжил Пит. — Снова оказаться в тех допросных, в местах, которые пробудят в ней... — Он осекся, не желая продолжать.

— И ты сказал, что понимаешь её.

— Да.

— Потому что это правда.

— Да.

Китнисс опустила взгляд на свои руки. Пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели от напряжения.

— Она любит тебя, — произнесла она. В её голосе не было вопроса, лишь сухая констатация факта.

— Возможно, — Пит не стал лукавить. — Но по-своему. Совсем не так, как ты себе представляешь.

— И как же?

Он повернулся к ней и осторожно накрыл её ладонь своей, оставляя ей возможность отстраниться. Но Китнисс не шевельнулась.

— Она тянется ко мне лишь потому, что я разделяю её ношу. Рядом со мной её раны не кажутся такими смертельными, — Пит переплел свои пальцы с её. — В этом нет желания обладать. Есть лишь отчаянная потребность не оставаться один на один с собственным адом.

— А как же я? — голос Китнисс был едва слышен. — Какое место в твоей жизни отведено мне?

Пит внимательно посмотрел на неё. В неверном свете лампы её серые глаза казались почти черными. Он знал это лицо до последнего штриха, до каждого крошечного шрама.

— Ты — единственный человек, рядом с которым я хочу встречать рассвет, — произнес он. — Вопреки всему. Вопреки тому, что произошло, вопреки боли и неутихающему страху.

— И даже вопреки Джоанне? — Даже ей.

Китнисс не отрывала взгляда от их рук. Его ладонь — теплая, надежная. Та самая, что всего пару недель назад сжималась на её горле в смертельной хватке. И та же самая, что сейчас баюкала её руку с почти религиозным благоговением.

— Самое странное, что я не чувствую ревности, — призналась она. — Действительно не чувствую.

— Почему?

— Потому что я понимаю, — она подняла на него глаза. — Между вами есть некая связь… то, чего у нас с тобой никогда не будет. Особый язык, мне неведомый. Общность, рожденная из того, что вас обоих ломали в одних и тех же застенках.

— Не совсем так, — мягко поправил Пит. — Нас ломали по-разному. Но обломки, оставшиеся от нас, оказались похожи.

— И всё же, — Китнисс крепче сжала его пальцы. — Ты выбрал меня. Я это знаю. Я это вижу в каждом твоем жесте. Чувствую кожей.

— Это правда.

— Но почему?

Пит на мгновение задумался, подбирая единственно верные слова.

— Потому что ты видела меня в самые черные минуты, — наконец выдохнул он. — Видела, как я жаждал твоей смерти. Как разум покидал меня. Как… — его голос на секунду сорвался. — Как я превращался в чудовище. И всё равно ты осталась. Не сбежала, не возненавидела. Ты ложилась спать рядом со мной, даже когда дрожала от ужаса.

— Я всё ещё боюсь, — призналась Китнисс с обезоруживающей честностью. — Иногда. Когда ты делаешь резкое движение. Или когда просыпаюсь раньше тебя и долго смотрю, как ты спишь.

— Знаю.

— И ты остаёшься. Зная об этом страхе.

— Да.

Она придвинулась вплотную и склонила голову ему на плечо. В установившейся тишине она прислушалась к его сердцебиению — оно было ровным и спокойным. Шестьдесят ударов в минуту. Никаких сбоев. Полный контроль.

— Я буду рядом, — сказала она. — На задании. В одном строю. Я прикрою твою спину.

— Знаю.

— И если всё пойдёт прахом... — она подняла голову, заглядывая ему в глаза. —Если хайджекинг... если ты... — Она не смогла заставить себя произнести это вслух.

Пит понял всё без слов.

— Если я утрачу контроль, — закончил он за неё, — ты знаешь, как поступить.

— Я не хочу этого знать.

— Но ты знаешь.

Наступила тяжелая, гнетущая тишина. Да, она знала. Они детально обговорили это после утверждения протокола «Омега». Если он сорвётся. Если станет угрозой для своих. Если не сможет вовремя остановиться. Один выстрел. Прямо в голову. Быстрый и милосердный.

Китнисс молила небо о том, чтобы этот момент никогда не настал. Но знала: если потребуется, она нажмет на спуск. Потому что он сам просил её об этом. Потому что это тоже была любовь — позволить ему уйти человеком, не давая превратиться в чудовище.

— До этого не дойдет, — уверенно произнес Пит. — Обещаю.

— Ты не властен над такими обещаниями.

— Но я могу хотя бы попытаться.

Она опустилась на койку рядом с ним. Пит привлек её к себе — осторожно, с той неизменной бережностью, с какой касаются драгоценного хрупкого сосуда. Он всё еще боялся: боялся не рассчитать силы, боялся причинить ей боль.

Они замерли в тишине, вслушиваясь в дыхание друг друга, словно считая удары сердец, отмеряющих последние часы покоя. Скоро они закончатся. А затем — рев двигателей, холодные стены тюрьмы, ярость боя. И, возможно, вечный мрак.

Но сейчас в комнате царило тепло. Лишь это мгновение и близость родного человека имели значение.

— Я найду способ вернуть тебя, — едва слышно прошептала Китнисс. — Что бы ни случилось. Как бы далеко ты ни затерялся в лабиринтах собственного разума. Обещаю.

Пит не стал расспрашивать, что именно она имеет в виду. В этом не было нужды — они понимали друг друга без слов. Он лишь крепче прижал её к себе.

Так они и лежали — две израненные души, нашедшие путь друг к другу вопреки всему. Скоро они шагнут в пламя битвы. Возможно, им суждено вернуться, а возможно — остаться там навсегда. Но сегодня они были здесь. Вместе. И в этот предрассветный час этого было более чем достаточно.

В своей каюте Джоанна неподвижно смотрела в потолок. Сон не шел к ней. В мыслях раз за разом всплывали стерильные кафельные стены допросных, отзвуки капающей воды и осознание того, что скоро ей суждено вновь спуститься в глубины собственного кошмара. Но на этот раз она будет не одна. Эта мысль согревала — совсем чуть-чуть, но этого хватало, чтобы не захлебнуться в предчувствиях.

В другом отсеке Нова застыла на краю койки. Перед ней светилась детальная схема тюрьмы, где извилистый путь от командного пункта до камеры номер сорок семь был прочерчен багрово-красным. Она впечатывала этот маршрут в память. Каждый поворот, каждый дверной проем. Дорога, ведущая к брату.

Рейк лежал во тьме с открытыми глазами, бездумно вертя в руках стальной затвор. В голове эхом отдавались слова Пита: «Не геройствуй». Он поклялся себе, что запомнит это. Он очень постарается.

Лин работала — без пауз и отдыха, как и всегда. Она скрупулезно перепроверяла последние сводки, обновляла топографию схем и выстраивала бесконечные каскады резервных планов. Ведь именно эти планы порой становились тонкой гранью между жизнью и смертью. А сберечь команду было её главной задачей.

А тремя этажами выше, в тесной комнате — Бэзил Смит пребывал в глубоком сне.

Он не ведал, что его изощренный обман рассыпался в прах. Не знал, что проект «Молот» оказался лишь призрачной декорацией. Он и не догадывался, что завтра, пока Капитолий будет завороженно ждать удара из пустоты, истинный гром прогремит там, где его никто не чаял услышать.

Сон его был безмятежен и спокоен. В последний раз в этой жизни.

Глава 37

Жилой сектор, шесть утра.

Коридор замер в той особенной, хрупкой тишине, что воцаряется лишь в предрассветные часы: когда большинство еще видит сны, а гул вентиляции затихает, словно боясь потревожить спящих.

Пит шел размеренным, уверенным шагом человека, знающего свою цель, но лишенного суеты. Рядом, в тяжелом молчании, следовала Нова. Все необходимые слова были сказаны еще в три часа ночи, в пустой столовой за чашкой остывающего кофе. Короткий инструктаж. Ничего лишнего.

Изоляция «крота» не походила на шумный штурм. Здесь не было выбитых дверей, криков «Лицом в пол!» или грубого лязга наручников. Всё происходило буднично и профессионально: точный надрез, извлечение пораженной ткани, сухой шов.

Дверь комнаты Смита была близнецом сотен других в этом секторе: тот же холодный серый металл, те же потертые углы, та же безликая цифра на табличке. За этой дверью скрывался человек, который четыре года скармливал информацию врагу. Четыре года предательства, обернувшиеся таким количеством смертей, которое Пит уже не брался сосчитать.

Он постучал. Три коротких, сухих удара — дань формальной вежливости.

Смит открыл спустя десять секунд. Он был полностью одет и явно не ложился: осунувшееся лицо и темные тени под глазами выдавали хроническую бессонницу. Его взгляд метнулся к Питу, затем к Нове за его плечом.

И он всё понял.

Пит отчетливо увидел этот момент в его глазах — миг, когда человек осознает, что партия окончена. В его лице не было ни шока, ни паники — лишь усталое смирение шахматиста, осознавшего неизбежность мата еще пять ходов назад.

— Бэзил Смит, — голос Пита звучал ровно, почти по-деловому. — Пройдемте с нами.

Смит замер в проеме, его руки бессильно повисли вдоль туловища. Он тяжело сглотнул и облизнул пересохшие губы.

— Могу я... — он осекся, затем попробовал снова: — Могу я взять фотографию?

Пит заглянул ему за плечо. На маленьком столе у стены стояла рамка: двенадцатилетняя девочка в розовом платье улыбалась объективу. Темные волосы, рассыпанные по плечам, и россыпь веснушек на носу.

— Да.

Смит вернулся в комнату. Он взял рамку обеими руками — бережно, словно святыню. Несколько секунд он стоял неподвижно, всматриваясь в снимок, будто пытался выжечь этот образ в памяти, боясь забыть его навсегда.

Затем он вышел в коридор. Он не сопротивлялся, не взывал о помощи и не пытался бежать. Да и куда бежать? Тринадцатый дистрикт — это замкнутый склеп глубоко под землей. Единый выход, повсюду объективы камер и люди, знающие каждого в лицо. Смит понимал это лучше других: как инженер систем связи, он сам годами обслуживал эти «глаза» бункера.

Они шли втроем. Пит задавал темп, Смит следовал в центре, прижимая фотографию к груди, а Нова замыкала шествие, готовая среагировать на малейшее движение.

Всё было тихо и обыденно. Редкие прохожие даже не оборачивались — просто трое людей идут куда-то по своим делам в начале рабочего дня. Двое техников и сопровождающая. Рядовое утро.

Пит поймал себя на мысли о том, как невзрачно выглядит финал. Четыре года двойной игры, предательства и крови — и вот такой итог. Стук в дверь. Три коротких слова. Прогулка по коридору прогулочным шагом.

Допросная на третьем подземном ярусе встретила их суровой наготой: вмонтированный в пол стол, два аскетичных стула и безжалостное сияние потолочной лампы, не оставлявшее теням ни единого шанса. Серые стены, серый пол — здесь даже сам воздух казался пропитанным бесцветной пылью.

Смит сидел неподвижно, положив руки на столешницу. Его не стали связывать: бежать было некуда, да и незачем. Фотография дочери лежала прямо перед ним; он не сводил с неё глаз, словно опасаясь, что это единственное связующее звено с миром вот-вот растворится в ярком свете.

Пит опустился на стул напротив. Лин молчаливой тенью заняла место в углу у записывающего устройства, превратившись в беспристрастного свидетеля.

Минуту в комнате царило молчание. Пит не спешил, давая Смиту в полной мере ощутить тяжесть момента, осознать, где он находится и что возврата к прежней жизни больше нет.

— Нам всё известно, — наконец произнес Пит. Его голос звучал ровно, лишенный обвинительных нот, как при констатации неоспоримого факта. — Мы знаем о ваших действиях и о том, как долго это продолжалось. У нас на руках исчерпывающие доказательства: архивы передач, перехваченные депеши, цифровые следы в базах. — Он сделал паузу. — Сейчас перед вами выбор: чистосердечное признание или игра в молчанку. Итог будет один, но первый путь значительно сократит время.

Смит поднял на него глаза — пустые, выцветшие от усталости. Так смотрит человек, который уже примирился со своей участью.

— А есть ли теперь разница?

— Разница в том, — Пит слегка понизил голос, — успеем ли мы обсудить судьбу вашей семьи до того, как президент Коин подпишет приговор.

Эти слова возымели эффект разорвавшейся бомбы. Смит резко выпрямился, его пальцы судорожно вцепились в край стола.

— Семья? Вам известно, где они?

— Мира и Эмма. Шестой дистрикт, Южный сектор, квартира сорок семь «Б», — спокойно перечислил Пит, наблюдая, как лицо собеседника становится мертвенно-бледным. — Да. Нам известно всё.

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина.

А затем Смит заговорил.

Инженерная стезя. Жена Мира, малютка Эмма. Обычная, размеренная жизнь — насколько это слово вообще применимо к Панему, где «нормальность» означает лишь умение сливаться с толпой и не поднимать глаз.

А затем грянул арест. Не его собственный — брата. Эдварда обвинили в связях с подпольем. Он никогда не был революционером, просто школьный учитель математики, который слишком громко рассуждал о справедливости и слишком открыто указывал на изъяны системы. Эдвард исчез в одночасье, растворился в застенках, и больше о нем никто не слышал.

Спустя неделю последовал визит. Двое в штатском, чьи лица были столь же безжизненны, как и их серые костюмы, вошли в квартиру без стука. Они расположились в гостиной с таким видом, будто всё здесь принадлежало им по праву.

— Они предъявили мне снимок, — голос Смита звучал глухо и монотонно, словно он пересказывал затянувшийся кошмар. — На фото была Эмма в школьном дворе, она играла с подругами. А на её лице… на её лице был нарисован красный крестик. — Он поднял полный отчаяния взгляд на Пита. — Вы ведь знаете, что это означает?

Пит знал. Красный крестик — метка Капитолия. Безмолвный приговор, гласящий: «Цель будет ликвидирована по первому приказу».

— Мне сказали: работай на нас, или она исчезнет так же, как и твой брат. Не завтра. И, возможно, не через неделю. Мы сами выберем время. Может быть, через год, а может, и через десять лет. Но это случится неизбежно. — Смит вновь коснулся взглядом фотографии. — Мне не оставили выбора.

— Выбор есть всегда, — негромко возразил Пит.

— Легко рассуждать о выборе тому, у кого нет детей.

В допросной воцарилась тяжелая пауза.

Переезд под видом беженца из Шестого дистрикта прошел безупречно: документы были сфабрикованы мастерами своего дела. Внедрение в структуру Тринадцатого шло неспешно, с предельной осторожностью. Сначала рядовые поручения, затем — постепенный допуск к узлам связи. И каждый месяц в его руках оказывался новый снимок Эммы.

Это было единственным доказательством того, что она всё еще дышит, и постоянным напоминанием, в чьей власти находится её жизнь. То фото из школьных коридоров, то из домашней обстановки, а то и вовсе случайный кадр с улицы. Послание всегда читалось однозначно: «Мы достанем её в любой миг, когда пожелаем».

— Я презирал себя каждое утро, — Смит не отрывал взгляда от своих ладоней. — Каждый раз, когда отправлял пакет данных. Каждый раз, когда встречал взгляды тех, кого предавал. — Он поднял голову, и в его глазах блеснула мука. — Однажды Лин угостила меня чаем. Просто так, без всякого повода. Заметила, что я валюсь с ног от усталости, и принесла кружку. После этого я не мог сомкнуть глаз три ночи подряд.

Пит хранил молчание, лишь внимательно слушая. Порой суть допроса заключается в том, чтобы просто позволить человеку выплеснуть всё, что накопилось внутри.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы покончить с этим? — наконец задал вопрос Пит.

— Каждое божье мгновение, — Смит издал короткий, надломленный смешок. — Но всякий раз передо мной вставало её лицо. И я продолжал.

— Другие на вашем месте находили в себе силы выбрать иной путь.

— Эти «другие» не хоронили собственных детей.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Где-то над головой мерно гудела вентиляция, а на записывающем устройстве равнодушно пульсировал красный огонек индикатора.

— А как поступили бы вы? — внезапно спросил Смит. В его голосе впервые прорезалась живая эмоция — не просьба о пощаде, а прямой, хлесткий вызов. — Если бы на кону была жизнь вашего ребенка…

— У меня нет детей.

— Но если бы были? Если бы вам в руки вложили снимок с этим алым крестиком? Что бы вы предпочли: верность принципам или жизнь своей плоти и крови?

Пит промолчал. Он не мог дать ответ, ведь на подобные вопросы невозможно ответить умозрительно, не столкнувшись с роковым выбором лицом к лицу.

Смит лишь едва заметно кивнул, словно расценив это молчание как самое красноречивое признание.

— Я не молю о прощении, — тихо произнес он. — Я полностью осознаю содеянное. Знаю, что цена переданных мною сведений — человеческие жизни. Этого не исправить, и мертвых не воскресить. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я смею просить об одном.

— О чем же?

— Что станет с ними? — Впервые за всё время в его голосе прорезался подлинный, леденящий ужас. Это был страх не за свою шкуру, а за тех, кто остался там. — Что будет с Мирой и Эммой, когда всё... когда наступит финал? Капитолий не прощает провалов. Как только они поймут, что я раскрыт, что ждет мою семью?

Пит поднялся и уперся ладонями в край стола.

— Это решение в компетенции президента Койн.

— Но вы... — Смит тоже вскочил, порывисто и отчаянно. — Я видел, как она прислушивается к вам. Она ценит ваше мнение, вы имеете на нее влияние. Умоляю, вмешайтесь! — Его голос сорвался на хрип. — Эмме всего двенадцать. Она ни в чем не виновата и даже не подозревает, чем я занимался. Прошу вас...

Пит внимательно посмотрел на него: на это изборожденное мукой лицо, на гаснущую надежду в глазах и на пальцы, вцепившиеся в стол, как в обломок мачты посреди шторма.

— Я передам вашу просьбу, — произнес он наконец.

— И это всё?

— Это единственное, что я могу вам пообещать.

Он направился к выходу. Лин последовала за ним, бесшумно затворив за собой тяжелую дверь.

Смит остался в одиночестве. Наедине со снимком дочери, с памятью о выборе, сделанном четыре года назад, и с горьким осознанием того, что его часы сочтены. Но где-то в глубине души еще теплилась искра веры: быть может — только быть может — его девочка всё-таки будет жить.

Кабинет Койн дышал ледяным минимализмом. Стол, несколько стульев, безжизненный экран на стене — ни единой личной вещи, ни случайного фото, ни малейшего намека на то, что здесь трудится живой человек, а не отлаженный механизм. Функциональность возведенная в абсолют, ставшая единственной философией этого пространства.

Пит замер перед массивным столом. Хеймитч привалился к стене в стороне, скрестив руки на груди; его лицо оставалось непроницаемой маской.

Койн выслушала доклад в полном молчании. Сомкнув пальцы «домиком», она не сводила с Пита пристального, ни на миг не отвлекающегося взгляда. Когда он закончил, в кабинете на несколько секунд повисла тишина — время, необходимое ей для обработки данных.

— Расстрел, — произнесла она наконец. Голос её был будничным, точно она отдавала распоряжение о закупке новой партии оборудования. — Исполнить после завершения операции. В случае провала — немедленно.

— Он просил за семью.

— Я помню, — Койн полоснула его острым взглядом. — Вы связывались с Крейсом?

— Утром, — Пит активировал планшет, и на экране возник снимок. — Жена и дочь проживают отдельно от конвоя. Капитолий не видит в них угрозы, поэтому присмотр формальный: двое агентов по периметру, пересменка каждые двенадцать часов. — Он помедлил. — Крейс полагает, что задача выполнима, хоть и сопряжена с риском. В момент смены караула открывается окно примерно в четыре минуты.

— Пусть использует его.

Хеймитч издал неопределенный звук — нечто среднее между коротким смешком и невольным уважением.

— Значит, ты спасаешь семью человека, которого собираешься казнить?

Койн медленно повернулась к нему. Её лицо оставалось жестким, лишенным и тени эмоций.

— Я спасаю двенадцатилетнюю девочку, которая не выбирала себе отца, — последовала тяжелая, веская пауза. — Её отец — предатель. Она — нет. Эта грань принципиальна.

— Для тебя — возможно, — Хеймитч усмехнулся, но на сей раз без капли злобы. — Капитолий бы не стал утруждать себя подобными различиями.

— Именно поэтому мы — не Капитолий, — Койн поднялась и подошла к экрану, имитирующему окно (настоящие окна на такой глубине были непозволительной роскошью). — К тому же, это станет сигналом для остальных. Мы не истребляем целые семьи за грехи одного человека. Мы всё еще верны принципам, которые и отделяют нас от наших врагов.

Пит молча кивнул. Он принимал эту логику — ледяную, выверенную до грамма, но по-своему безупречную.

— Когда мне известить Смита?

— После завершения операции. Когда его близкие окажутся в безопасности, — Койн обернулась к нему. — Пусть он уйдет с надеждой в сердце. Это… — она на мгновение замолкла, словно подыскивая наиболее точный термин, — гуманнее.

Хеймитч воззрился на неё с тенью искреннего изумления, в котором, возможно, промелькнуло некое подобие уважения.

— Порой ты умеешь удивлять, Альма.

— В этом и заключается моя работа, Хеймитч. Удивлять.

Пит покинул кабинет. Коридор за порогом встретил его пустотой, нарушаемой лишь далеким эхом голосов да неизменным гулом вентиляционных шахт. Он замер у стены, прислонившись к холодной стене плечом.

Мысли его вновь вернулись к Смиту. К той девочке, которая, скорее всего, так никогда и не узнает, что отец заплатил за её спасение собственной жизнью. О том, что через сорок восемь часов один из них обратится в прах, а другая, быть может, обретет долгожданную свободу.

Жестокая и странная арифметика войны. Одна жизнь обрывается, чтобы другая была спасена. Был ли в этом истинный баланс? Или это просто то самое «меньшее зло», которое они все добровольно избрали, потому что большее стало абсолютно невыносимым?

Ответа не было. Возможно, его не существовало вовсе. Быть может, в этом и крылась истинная суть войны — в череде мучительных вопросов, на которые не предусмотрено правильных ответов.

Команда собралась в мастерской Бити ровно в десять утра. Пит, верный своей привычке, явился первым. Он окинул помещение быстрым, цепким взглядом профессионала, машинально оценивая точки обзора и пути отхода — инстинкт выживания никогда не покидал его надолго.

Бити уже ждал их у центрального стола. Снаряжение было разложено на нем с хирургической точностью: каждый предмет занимал строго отведенное место, являясь неотъемлемой частью общего замысла.

— Начнем с тебя, — обратился он к Питу. — Командир обязан быть экипирован безупречно, иначе отряд в одночасье рискует остаться без головы.

Он протянул Питу нечто, с виду напоминавшее стандартный боевой комбинезон — угольно-черный, лишенный каких-либо знаков отличия. Однако, едва взяв его в руки, Пит ощутил непривычную тяжесть.

— Кевларовые вставки, — пояснил Бити, чеканя слова с четкостью опытного инструктора. — Грудь, спина, бока. Защита выдержит прямое попадание из штатного капитолийского пистолета с пятнадцати метров. На меньшей дистанции гарантий не даю, но шансы выжить кратно возрастают. Накладки на локтях и коленях усилены — в них можно падать, совершать кувырки и наносить удары. Швы тройные, а сам материал абсолютно бесшумен при движении.

Пит молча усваивал информацию, попутно проверяя гибкость суставов и прочность соединений.

— Баланс соблюден отлично, — заметил он. — Броня не стесняет движений.

— Я учитывал твою манеру боя, — Бити едва заметно усмехнулся. — Я внимательно изучил записи твоих тренировок. Ты не из тех, кто стоит на месте, тебе жизненно необходима скорость.

Затем настала очередь ножей. Пара «Когтей», как окрестил их создатель: короткие клинки, облаченные в черное покрытие, с рукоятями из шероховатого полимера, обеспечивающего идеальный хват.

— Мономолекулярная заточка, — Бити поднял один из них, осторожно ведя пальцем вдоль кромки, не касаясь стали. — Они способны рассечь почти всё. Кевлар, тонкий металл, если приложить усилие. Кость для них — словно податливое масло. — Его взгляд стал предельно серьезным. — Будь предельно аккуратен. Эта сталь не прощает оплошностей тем, кто забывает, что держит в руках смерть.

Пит принял оружие, оценивая развесовку. Короткое движение кистью — и клинок дважды провернулся в воздухе, издав едва слышный, чистый свист идеально сбалансированной стали.

— Вес безупречен, — констатировал он. — Где крепления?

— Здесь, — Бити указал на магнитные замки, расположенные на бедре и за спиной. — Ножны снабжены фиксаторами: клинок входит мягко, но держится намертво. Выхватить можно одним резким движением, но самопроизвольно он не выпадет ни при каких обстоятельствах.

Следующим пунктом экипировки стал «Паук» — техническое чудо, не превышающее размером наручные часы. Компактный экран, россыпь кнопок и защищенные порты.

— Твой узел связи с группой и штабом. Встроенная навигация работает даже под землей на глубине до километра. Все планы тюрьмы уже загружены в память, — Бити бегло пролистал меню на дисплее. — Система мониторинга витальных показателей: твоих и каждого бойца. Если кто-то получит ранение, ты узнаешь об этом мгновенно. — Он сделал паузу, прежде чем добавить: — И последнее... Экстренный стимулятор.

Он нажал на едва заметный выступ сбоку, и устройство отозвалось сухим щелчком.

— Этот заряд обеспечит тебе десять минут работы на пределе человеческих возможностей. Коктейль из адреналина и эндорфинов полностью заблокирует боль. Ты станешь быстрее, сильнее, перестанешь чувствовать изнеможение. — Лицо инженера посуровело. — Но расплатой станет суточный упадок сил. Прежде чем активировать его, ты должен быть уверен, что это «потом» для тебя наступит. Не используй его без крайней нужды.

— Понял, — кивнул Пит. — Только в ситуации жизни и смерти.

— Именно так.

Дверь мастерской открылась. Вошла Джоанна — в своей обычной походке, где каждый шаг одновременно был и вызовом, и насмешкой над всем вокруг. Остановилась, оглядела разложенное снаряжение, присвистнула.

— Серьёзный арсенал. Мой топор готов?

Бити улыбнулся — хищно, предвкушающе, как мастер, который собирается показать своё лучшее творение.

— «Вдова». Иди сюда.

Топор лежал отдельно от остального оружия, на собственном месте, как произведение искусства в галерее. Двойное лезвие. Рукоять длиной около шестидесяти сантиметров, обёрнутая чем-то похожим на кожу, но более текстурированным. Чёрный металл, без единого блика.

Джоанна взяла его обеими руками. Подняла. Крутанула — один раз, потом второй, быстро, проверяя баланс и инерцию. Усмехнулась.

— Легче старого.

— На двадцать процентов. — Бити подошёл, показал переключатель у основания рукояти. — Но это не всё. Видишь эту кнопку? Вибропривод. Включаешь — лезвие начинает резонировать на высокой частоте. Пробивает стандартную капитолийскую броню, как бумагу. Батарея на два часа непрерывной работы. Выключаешь — обычный топор. Ну, почти обычный.

Джоанна нажала кнопку. Тихое гудение, едва слышное, но ощутимое в рукояти. Она взмахнула топором — и воздух будто застонал.

— Красиво, — сказала она, и в её голосе была искренняя признательность. — И смертоносно.

— Как ты любишь, — Бити кивнул.

Следом вошла Китнисс. Она замерла на пороге, оглядывая мастерскую с настороженностью человека, оказавшегося на чужой территории. Её взгляд на мгновение задержался на Пите — быстрая проверка, всё ли в порядке, — и лишь затем переместился на Бити.

Тот шагнул ей навстречу, бережно сжимая в руках продолговатый футляр. Он протянул его Китнисс в полном молчании.

Под крышкой обнаружился новый лук. Складной, выполненный из композитных материалов, он отливал серебром и чернью, поражая изяществом хищных, современных линий. Оружие казалось невесомым по сравнению с её прежним луком, но при этом выглядело куда надежнее.

— Он легче на тридцать процентов, — в голосе Бити зазвучала гордость творца, создавшего нечто исключительное. — Сила натяжения регулируется в пределах от тридцати до восьмидесяти фунтов — переключатели прямо на рукояти. Прицел интегрирован в систему: он автоматически вносит поправку на ветер и дистанцию до двух сотен метров.

Китнисс взяла лук и плавно натянула тетиву, пробуя её сопротивление. Отпустила. Затем повторила движение, приложив больше силы. Её лицо стало предельно сосредоточенным, взгляд — острым.

— Идеально, — едва слышно произнесла она.

— Это еще не всё, — Бити приподнял колчан. — Стрелы здесь тоже немного переработаны. Обрати внимание на маркировку наконечников.

В колчане поблескивали алые, синие, зеленые и угольно-черные оперения.

— Красные — бронебойные, из вольфрамового сплава. Они прошивают кевлар и легкую броню. Синие несут электрозаряд: попадание выводит цель из строя на десять-пятнадцать минут. Сердце не остановится, но мышцы будут полностью парализованы. Зеленые — дымовые: создают плотную завесу в радиусе пятнадцати метров на целую минуту. Ну а черные — классика, для тех случаев, когда важна чистая точность без лишних эффектов.

Китнисс извлекла одну красную стрелу, внимательно изучила жало наконечника, затем проделала то же самое с синей. Она коротко кивнула. — Спасибо.

— Просто вернись живой, — произнес Бити. В его тоне промелькнуло нечто большее, чем сухой профессиональный интерес. — И подготовь отчет. Мне важно знать, как автоматика поведет себя в настоящем бою.

Следом появилась Нова. Хладнокровно и молча она приняла снайперскую винтовку «Игла» — длинное, изящное оружие, оснащенное тепловизионным прицелом и приспособленное под дозвуковые патроны. Она бегло, но досконально проверила оптику, ход затвора и плотность прилегания магазина. Едва заметным кивком поблагодарив Бити, она отступила к стене и принялась за привычный ритуал: разборку и сборку винтовки, кончиками пальцев запоминая каждую деталь механизма.

Рейк вошел последним. Его волнение выдавала нервная дробь пальцев и то, как он беспрестанно переминался с ноги на ногу. Бити вручил ему пистолет-пулемет «Оса» — компактную и безотказную машину смерти с эргономичной прорезиненной рукоятью.

— Надежная вещь, — напутствовал инженер. — Пятьдесят патронов в магазине, скорострельность высокая, но предсказуемая. Не рви спуск — работай короткими очередями, по три-четыре выстрела. Береги боезапас.

Рейк принял оружие и в третий раз за минуту проверил затвор.

— Всё будет в порядке, — мягче добавил Бити. — Это отличное железо. Оно не подведет.

Лин получила свой арсенал: планшет-взломщик, россыпь миниатюрных датчиков-«жуков» для обхода охранных систем и легкий пистолет — «на крайний случай», как выразилась она сама.

Финальным штрихом стали небольшие контейнеры, которые Бити раздал каждому члену отряда.

— «Пыль», — пояснил он. — Ослепляющий состав. При ударе контейнер разбивается, создавая облако, дарующее пять секунд абсолютной слепоты любому, кто лишен защиты. В ваши визоры встроены фильтры, у врага их не будет.

Теперь команда замерла в мастерской — вооруженная до зубов, экипированная по последнему слову техники и готовая ко всему... насколько вообще можно быть готовым к встрече с бездной.

Бити не сводил с них глаз. Он всматривался в эти лица — напряженные, сосредоточенные, каждое по-своему затаившееся в преддверии завтрашнего дня.

— Возвращайтесь, — произнес он негромко. — Все до одного. Мне крайне важны ваши замечания по эксплуатации снаряжения.

Джоанна коротко хмыкнула, привычно крутанув топор в ладони.

— Это твой изощренный способ пожелать нам удачи?

Бити посмотрел на неё со всей серьезностью, на которую был способен.

— Это мой способ сказать: «Не смейте там погибать. Я потратил три месяца на эту работу».

В мастерской повисла пауза, которую внезапно разорвал смех Рейка — тихий и немного нервный. Вслед за ним улыбнулись и остальные; даже на губах Новы промелькнула едва уловимая тень улыбки. Короткая разрядка перед тем, как разразится буря.

Они покидали мастерскую по одному. Каждый уносил с собой свое оружие, свою ношу и свою долю ответственности за успех предстоящего дела.

Пит задержался в дверях дольше всех. Он обернулся к инженеру:

— Отличная работа, Бити.

— Я знаю, — тот позволил себе слабую улыбку, но в глубине его глаз затаилась тревога. — Сбереги их, Пит. Они достойные люди. Они заслуживают того, чтобы вернуться домой.

— Я приложу все усилия. — Приложи больше, чем можешь.

Пит коротко кивнул и вышел в коридор.

Бити остался в мастерской в полном одиночестве, окруженный опустевшими верстаками и мерным гудением вентиляции. Он долго смотрел на закрывшуюся дверь, за которой скрылся отряд. Лишь через сорок восемь часов станет ясно, насколько безупречным был его труд. Он понимал: порой даже самое совершенное оружие бессильно спасти жизнь. Но оно дает шанс. И это было единственным, что он мог им дать.

Комната погрузилась в послеполуденное затишье. На часах — четырнадцать ноль-ноль. Снаряжение, тщательно проверенное и подготовленное к ночному выходу, строгими рядами покоилось на столе у стены. До вылета оставалось шестнадцать часов — целая вечность и в то же время лишь краткий миг перед прыжком в бездну.

Китнисс сидела на койке, прижавшись спиной к холодной стене и подтянув колени к груди. Пит устроился рядом; его руки неподвижно лежали на коленях, а взгляд был устремлен в пустоту. Они молчали, позволяя тишине сказать всё то, для чего у слов не хватало веса.

Она невольно засмотрелась на его руки — спокойные, надежные, сильные. Пальцы казались расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась мгновенная готовность, как у виртуоза перед концертом, который знает каждую ноту, но всё равно в последний раз проверяет инструмент. Всего через несколько часов эти ладони снова примут на себя тяжкое бремя смерти. Как это было прежде. Как это неизбежно будет впредь, пока над Панемом не отгремит последний залп войны.

Она помнила его в пылу сражения, в руинах Восьмого дистрикта, когда они с боем прорывались сквозь заводские цеха. Она видела, как он движется: пугающе расчетливо, экономно, без единого лишнего жеста. В те минуты он напоминал безупречный механизм, запрограммированный на выживание и устранение любых угроз. Настоящий призрак войны, прорезающий ткань чужой реальности.

Пугало ли её это? Когда-то, возможно, и да. Но не теперь. Теперь это стало привычной частью их жизни. Это была грань того человека, которым он стал. Того, кого она выбрала.

— О чем ты думаешь? — негромко спросила она, боясь спугнуть хрупкую гармонию момента.

— О Смите, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но в нем явственно ощущалась тяжесть затаенной печали. — О его дочери. О том, узнает ли она когда-нибудь, что её отец пожертвовал собой, пытаясь выкупить её жизнь.

— Ты сделал всё, что было в твоих силах.

— Да, — последовала долгая, гнетущая пауза. — Но порой даже «всего, что в силах», оказывается недостаточно, чтобы исправить содеянное.

— Бывает и так, — согласилась она. — Но это не повод опускать руки.

Китнисс накрыла его ладонь своей, переплетая их пальцы. Она чувствовала тепло его кожи и мерный, едва уловимый пульс на запястье — шестьдесят ударов в минуту, стабильный, как ход метронома. Сердце человека, привыкшего убивать, билось так же безмятежно, как и любое другое.

— Ты вернешься, — произнесла она. Это не было вопросом — лишь твердой, непоколебимой констатацией.

— Ты уже говорила мне это вчера.

— И повторю завтра. И послезавтра. Буду твердить это каждый день, пока ты окончательно не усвоишь: у тебя просто нет иного выбора, кроме как вернуться ко мне.

Он наконец повернулся к ней, и на его губах промелькнула улыбка — слабая, подернутая усталостью, но бесконечно искренняя.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться, — Китнисс крепче сжала его пальцы. — Просто сделай это. Я буду рядом. И если судьба распорядится иначе — я возглавлю группу, как мы и уговорились. Но я всем сердцем надеюсь, что до этого не дойдет.

— Я тоже.

Тишина вновь воцарилась в комнате, но теперь она была иной — не гнетущей, а наполненной их общим присутствием, единым ритмом дыхания и тем глубоким пониманием, которое делает слова излишними.

Китнисс склонила голову ему на плечо и прикрыла глаза, вслушиваясь в размеренный стук его сердца. Завтра в этот самый час они окажутся в застенках «Камня», в самом логове врага, где любая секунда может обернуться вечностью.

Но сейчас существовало только это мгновение. Шестнадцать часов до начала бури. И эти шестнадцать часов принадлежали только им. Этого было более чем достаточно.

Тренировочный зал погрузился в вечерние сумерки. Восемнадцать ноль-ноль. Вокруг царило безлюдье — каждый готовился к выходу по-своему: кто-то в последний раз инспектировал снаряжение, кто-то провалился в тревожный сон, а кто-то просто замер в тяжелых раздумьях. Пит двигался в пустом пространстве, оттачивая элементы ближнего боя — не ради тренировки, а ради спасительного спокойствия. Клинок в руке. Уход влево. Выпад. Блок. Снова и снова. Ритм превращался в ритуал, движение — в медитацию.

Когда тело занято делом, разум наконец замолкает. Порой это единственное спасение.

За спиной раздались шаги — мягкие, уверенные, не скрывающиеся в тени.

— Не спится, пирожочек?

Джоанна. Кто же еще. Он не прервал серию, довел движение до логического финала и лишь затем вернулся в исходную стойку.

— Готовлюсь.

— Выглядишь так, будто способен проделать это и во сне.

— Способен.

— Тогда к чему всё это?

Он замер и обернулся. Джоанна стояла в нескольких метрах: руки в карманах свободных брюк, волосы в беспорядке, а с лица исчезла привычная маска язвительного вызова. Перед ним была просто женщина, чьи глаза выдавали долгую, изматывающую бессонницу.

— Потому что когда заняты руки, в голове спокойней, — ответил он предельно честно.

Она подошла ближе — без привычного кокетства или агрессии. Просто встала рядом, окинув тускло освещенный зал безучастным взглядом: пустые маты, безмолвные манекены.

— Тюрьма «Камень», — произнесла она вполголоса, и её тон изменился: исчезла острота, осталась лишь монотонная, пугающая ровность. — Я была в подобном месте.

— Я знаю, — негромко отозвался Пит.

— После освобождения я не могла сомкнуть глаз три месяца, — продолжала Джоанна. — Боялась провалиться в сон и снова очнуться там. В той тесной камере с вечно мокрым полом и запахом плесени. С их приглушенными голосами за дверью, от которых стыла кровь.

— А как теперь? Она подняла на него взгляд. Что-то в её глазах изменилось: лед не растаял, но стал прозрачнее, открывая спрятанную глубину.

— Теперь сплю. — Она помедлила. — Иногда даже без кошмаров. Не каждую ночь, но всё же.

— Это уже победа.

— Это хоть что-то, — она опустилась на край мата, обхватив колени руками.

Пит сел рядом, не нарушая её личного пространства.

— Почему ты можешь говорить об этом только со мной? — спросил он негромко.

Джоанна долго смотрела на свои руки, на едва различимые, но неизгладимые шрамы на запястьях — немые свидетельства её прошлого.

— Потому что ты по-настоящему знаешь, каково это, — она вскинула голову. —Я вижу это по тому, как мучительно долго ты проверяешь снаряжение. По тому, как в три часа ночи ты сбегаешь в зал. По тому, как ты замираешь, глядя в пустоту, и думаешь, что этого никто не замечает.

— Меня ведь тоже поменяли хайджекингом, — просто констатировал он.

— Я знаю, — кивнула она. — И потому рядом с тобой я чувствую себя… не такой надломленной. Словно есть кто-то, кто видит мои трещины, но не отводит взгляд.

Между ними воцарилась тишина — спокойная, полная горького взаимного признания.

— Ты не сломлена, Джоанна, — произнес Пит.

— Красиво звучит.

— Это правда, — он поймал её взгляд. — Сломленное перестает функционировать. А ты здесь. Ты действуешь. Ты идешь в бой. Ты выстояла там, где другие рассыпались в прах.

— А может, это и есть признак поломки? — в её голосе прорезалась едкая горечь. — Искать сражения, потому что мирная жизнь кажется чужой и непонятной? Ощущать себя живой только тогда, когда смерть дышит в затылок?

— Возможно, — не стал спорить Пит. Он помолчал, подбирая слова. — А может, это значит, что ты нашла в себе силы продолжать путь. Вопреки всему. Несмотря на то, что с тобой сотворили, что у тебя отняли и что пытались разрушить. Ты всё еще здесь, на ногах. И в этом нет ни капли слабости.

Джоанна долго всматривалась в его лицо. В её глазах промелькнуло нечто непривычное — тень благодарности или, быть может, мимолётное облегчение. Что-то сокровенное, что она обычно прятала за броней едких насмешек и вечного вызова.

— Китнисс знает, что ты здесь? — наконец спросила она.

— Она мне доверяет.

— А ты сам? Ты себе доверяешь?

Вопрос ударил в цель. Пит помедлил, подбирая честный ответ:

— Не всегда. Но я пытаюсь. Каждый божий день я стараюсь стать чуть лучше того человека, которым был вчера. Порой мне это удается. Порой — нет.

Джоанна медленно кивнула, принимая его слова.

— Это уже немало, — она поднялась на ноги и небрежно отряхнула брюки. Привычная маска вновь легла на её лицо, но теперь она казалась не такой плотной и непроницаемой, как прежде. — До встречи на ховеркрафте, пирожочек.

— Джоанна?

Она замерла у самого выхода и обернулась.

— Да?

— Ты не сломлена. Что бы ты там себе ни внушала.

Она улыбнулась — криво, болезненно, но на редкость искренне.

— Я поразмыслю над этим на досуге.

Дверь за ней закрылась, оставив Пита в звенящей пустоте зала. В руке всё еще покоился нож — иссиня-черный, с идеально выведенным лезвием.

Сломленные люди неизбежно находят друг друга. В лабиринтах войны, в предгрозовой тишине перед боем, в те редкие мгновения, когда маски осыпаются и обнажается голая правда. Возможно, в этом и кроется высший смысл: встретить того, кто поймет без слов. Того, кто увидит твои трещины и не отшатнется в ужасе. Того, кто твердо знает: «надломленный» — еще не значит «мертвый».

Он вернулся к прерванному занятию. Выверенные движения. Ритм. Ритуал. В голове наконец воцарилась тишина.

Оружейная комната, восемь вечера. Здесь воцарилось предгрозовое затишье: большинство бойцов разошлись по каютам — кто-то вверял бумаге последние слова, кто-то замер, не сводя глаз с потолка. Каждый коротал последние часы перед выходом по-своему, наедине со своими призраками.

Нова стояла у раскрытого шкафчика. Внутри, в строгом порядке, замерла снайперская «Игла», поблескивали снаряженные магазины, аккуратной стопкой лежал запасной комплект формы. И там же, в глубине, притаилась фотография — маленькая, со стертыми краями и заломленным уголком.

Пит вошел бесшумно и замер в дверях, не желая вторгаться в её личное пространство. Но Нова почувствовала его присутствие мгновенно, каким-то врожденным инстинктом.

Она сжимала снимок обеими руками, вглядываясь в него так истово, словно стремилась навечно запечатлеть в памяти каждую черту, каждую полутень. Пит издалека разглядел двоих подростков на фоне обветшалого дома. Серьезная темноволосая девочка лет пятнадцати и высокий юноша постарше, чья широкая улыбка и рука, по-хозяйски лежащая на плече сестры, выдавали их несомненное родство.

Маркус. Таким он был до ареста. До двух лет, проведенных в застенках «Камня».

Нова долго не отводила взгляда, а затем — почти благоговейно — спрятала снимок в нагрудный карман комбинезона. Прямо у сердца. Там, где она будет ощущать его вес в каждую секунду грядущего боя.

Она вновь коснулась «Иглы». Проверка оптики, затвора, хода магазина — движения были доведены до автоматизма, напоминая жесты хирурга перед судьбоносным разрезом. Убедившись, что инструмент безупречен, она вернула винтовку на место.

Пит подошел ближе, не скрывая своих шагов.

— Готова? — негромко спросил он.

Нова не вздрогнула и не обернулась порывисто. Она медленно повернулась к нему, и её лицо вновь превратилось в непроницаемую маску профессионала, надежно скрывающую любые чувства.

— Да.

— Лжешь.

Тишина затянулась. А затем на её губах промелькнуло некое подобие улыбки — едва уловимое движение, лишенное радости.

— Я готова исполнить то, что должно. Этого достаточно.

Пит прислонился к противоположной стене и сложил руки на груди. Он смотрел на неё прямо — без тени осуждения или неуместной жалости. В его взгляде читалось лишь спокойное понимание.

— Он может оказаться... не совсем тем человеком, которого ты помнишь, — осторожно произнес он.

— Я знаю.

— Аврелия предупреждала, что...

— Я знаю, что она сказала, — резко оборвала его Нова, но тут же смягчила тон: — Прости. Я всё понимаю. Два года в застенках этого ада. Допросы, истязания, полная изоляция. Он изменится. Весь вопрос в том — насколько глубоко.

— И ты готова встретить этого «другого» человека?

Тишина затянулась. Нова отвела взгляд, коснувшись пальцами края фотографии, едва выглядывавшей из кармана.

— Нет, — наконец выдохнула она, и это было первое по-настоящему искреннее признание за весь вечер. — Но я всё равно иду. Потому что если не я, то кто? Он мой брат. Последний родной человек, который у меня остался. Я не могу... — её голос на мгновение дрогнул, и она плотно сжала челюсти, возвращая себе самообладание. — Я не оставлю его там.

Пит молча кивнул. Он понимал: семья — это та единственная сила, что заставляет людей добровольно спускаться в преисподнюю и ставить на кон собственные жизни.

— Мы вытащим его, — твердо пообещал он. — Вместе. Всей группой.

— Я знаю, — Нова посмотрела ему в глаза. В её взгляде читалась безмолвная благодарность, которую она никогда бы не облекла в слова. — Спасибо. За то, что доверил мне место в отряде.

—Выбор был очевиден.

Нова лишь молча кивнула и вновь обратилась к содержимому своего шкафчика. Она принялась методично перепроверять снаряжение — в десятый, в сотый раз, хотя всё и так было в идеальном порядке. Разговор был исчерпан. Она снова укрылась за спасительной броней профессионализма, отгородившись от мира сухими манипуляциями с металлом.

Пит вышел, и дверь за его спиной бесшумно затворилась.

Он шел по длинному коридору, минуя ряды дверей, за которыми другие люди точно так же коротали последние часы, каждый по-своему готовясь к неизбежному завтра. Он размышлял о том, что подлинная сила, пожалуй, принадлежит именно тем, кто продолжает движение, сознавая свою внутреннюю неготовность. Тем, кто идет вперед, зная: впереди ждет нечто такое, к чему подготовиться в принципе невозможно.

Ангар Тринадцатого дистрикта, четыре часа утра. Рев работающих двигателей заполнял всё пространство — этот низкий, вибрирующий гул ощущался не столько слухом, сколько самой грудной клеткой. На взлетной полосе к вылету замерли две машины: массивный транспортник, предназначенный для основных сил, и приземистый, хищный штурмовик группы проникновения.

Повсюду кипела лихорадочная деятельность: техники в последний раз инспектировали системы, грузчики затаскивали тяжелые контейнеры с припасами, а бойцы организованно выстраивались у трапов. Двести человек основного десанта уже заняли свои места в недрах транспортного корабля. У самой рампы замер Боггс, отдавая финальные распоряжения командирам. Высокий, седой, он казался воплощением человека, который прошел через бесчисленное множество войн, но всё же нашел в себе силы шагнуть в следующую.

Отряд Пита держался особняком, у малого ховеркрафта. Шестеро бойцов — крошечная горсть людей для выполнения колоссальной задачи. Они замерли полукругом, сосредоточенно изучая призрачное сияние голограммы тюрьмы «Камень», которую транслировал планшет Лин.

Пит стоял перед ними в своем черном комбинезоне с кевларовым усилением. Ножи на бедре и за спиной, браслет «Паук» на запястье — в этот миг он был воплощением спокойствия и предельной концентрации. Настоящий командир перед лицом неизбежности.

— Повторяем ключевые точки, — его голос звучал ровно и сухо, без единой лишней интонации. — Высадка в ноль пять тридцать. Далее — двухкилометровый марш-бросок по горному рельефу. Вход через северный технический туннель ровно в ноль пять сорок пять.

Он указал на мерцающую проекцию — северный склон, где в скалистой породе едва угадывался узкий зев входа.

— Операция «Молот» начнется в ноль пять сорок. Боггс обрушит основной удар на южные укрепления. У нас будет ровно пять минут форы, пока гарнизон стягивается к месту прорыва. — Пит сделал короткую паузу. — Эти пять минут — наш единственный шанс. Не смейте тратить их впустую.

Его палец скользнул по голограмме, очерчивая маршрут:

— Фаза проникновения затронет нулевой и минус первый уровни. Лин будет сектор за сектором отключать сигнализацию, обеспечивая нам чистые коридоры. Мы с Джоанной берем на себя зачистку — любое сопротивление на пути устраняется немедленно. Китнисс — ты наше прикрытие, держишь тыл. Нова — твоя позиция снайпера у входа в комплекс; контролируешь внешний периметр, затем примыкаешь к группе. Рейк — ты идешь в авангарде, разведка и проверка углов.

Каждый из присутствующих коротко кивнул.

— Наша ключевая цель — командный пункт на минус первом ярусе, — Пит увеличил масштаб голограммы, выделяя конкретное помещение. — У нас есть ровно восемь минут на захват, иначе они активируют протокол «Чистки» на нижних уровнях. Если это случится, заключенные обречены. Окно возможностей крайне узкое. Ошибки исключены.

Он обвел каждого из присутствующих долгим, пронзительным взглядом, устанавливая прямой зрительный контакт:

— В случае, если я не доберусь до командного пункта, руководство группой переходит к Китнисс. План «Б» — обходной маршрут через вентиляционную шахту на минус втором ярусе. Все знают путь, все помнят свои задачи.

Короткие, веские кивки. Лица бойцов были суровы: каждый понимал, что фраза «если я не доберусь» — это не сухая теория, а вполне осязаемый сценарий грядущего утра.

— Как только контроль над постом будет в наших руках, Лин разблокирует ворота для Боггса и основных сил десанта. Мы же спускаемся на минус третий уровень. Маркус в блоке «D», сорок седьмая камера. Выводим его и всех, кого сумеем найти. Эвакуация — через главные ворота под прикрытием группы Боггса.

Наступила затяжная, давящая тишина.

— Вопросы?

Рейк поднял руку; в его голосе проскользнули нервные нотки:

— А если мы разделимся? Взрыв, завал, непредвиденные обстоятельства... Где точка рандеву?

— Сбор у лифтовой шахты на минус втором, — Пит коснулся мерцающей точки на проекции. — Если не удастся пробиться туда, выходи на поверхность любым доступным способом. Браслеты обеспечат навигацию и связь. Подашь сигнал — мы тебя вытащим.

— Принято.

Пит еще раз оглядел свой отряд. Каждое лицо стало для него родным. С этими людьми он делил кров и пищу, проливал пот на тренировках. И именно их ему предстояло вести в застенки цитадели, где смерть могла притаиться за любым поворотом коридора.

— Мы прошли через это в теории десятки раз, — произнес он, и в его голосе зазвучал металл. —Мы знаем план, знаем запасные пути и, главное, знаем, на что способен каждый из нас. — Он сделал тяжелую, значимую паузу. — Выполним задачу и вернемся домой. Все до одного.

Последние слова повисло в разреженном воздухе ангара — обещание, которое он не в силах был гарантировать, но которое обязан был дать.

К ним широким шагом подошел Гейл — рослый, с винтовкой за спиной и непроницаемым выражением лица.

— Пит. Время вышло. Пилоты запрашивают готовность.

Отряд молча направился к ховеркрафту — приземистой, хищной машине, рожденной для скрытных маневров и молниеносных бросков, а не для лобового штурма. Каждый нес в руках свою долю ответственности за успех миссии: свое оружие, свое снаряжение, свою часть общего плана.

Пит замыкал шествие. У самого трапа он помедлил и обернулся в последний раз.

Огромное пространство ангара Тринадцатого дистрикта, залитое резким светом прожекторов, пульсировало жизнью, шумом техники и суетой людей. Это был их дом — настолько, насколько холодные своды бункера вообще могли давать ощущение крова.

Спустя несколько часов они вновь окажутся здесь. Или же не вернутся вовсе.

Так или иначе, прежний мир остался позади — впереди была лишь неизвестность, обещавшая бесповоротные перемены.

Пит ступил на борт. Рампа с тяжелым гидравлическим шипением отрезала их от остального мира, погружая отсек в предбоевой полумрак.

Гул двигателей ховеркрафта сделался фоном их существования — монотонная, низкая вибрация пронизывала пол, переборки и жесткие сиденья, отдаваясь в самом теле. Салон заполнил тусклый багровый свет аварийного освещения: этот приглушенный полумрак берег глаза бойцов, чтобы ночное зрение не подвело их в момент высадки. Тесное, аскетичное пространство штурмовика едва вмещало шестерых; вдоль стен тянулись узкие скамьи, а в центре, накрепко притянутые тросами, возвышались ящики со снаряжением.

Китнисс замерла у иллюминатора, сжимая в руках лук; колчан привычно тяготил пояс. Пит сидел бок о бок с ней, откинув голову на переборку и прикрыв глаза. Она знала — он не спит. Он просто аккумулировал силы, замирая в неподвижности перед тем, что должно было разразиться через полчаса.

Напротив устроилась Джоанна. С размеренным, почти медитативным упорством она правила лезвие топора. Ритмичный шорох точильного камня по стали действовал странно успокаивающе. Её лицо выражало предельную сосредоточенность, но в нем не было лихорадочного напряжения — она входила в боевой транс по-своему.

Нова притаилась у дальней переборки, не мигая глядя в пустоту. Руки её покоились на коленях, но правая ладонь то и дело непроизвольно касалась нагрудного кармана. Там, под слоем ткани, скрывался Маркус — брат, чей облик за два года разлуки почти стерся из реальности, превратившись в пожелтевший снимок.

Лин в десятый раз за полет терзала планшет. Её пальцы лихорадочно порхали по стеклу, вызывая к жизни схемы уровней, нити маршрутов и узлы охранных систем. Она проверяла их снова и снова, вгрызаясь в детали, словно в поисках фатальной ошибки, которую еще можно исправить.

Рейк сжимал рукоять своей «Осы» с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Оружие лежало на его коленях; палец замер в миллиметре от спусковой скобы. Парень дышал глубоко и размеренно, пытаясь обуздать нарастающую панику, но удавалось ему это с трудом.

Китнисс обвела их долгим взглядом. Меньше чем через час ей снова предстоит отнимать жизни.

Это не было в новинку — арены стали жестокими учителями. Семнадцать трибутов на её первых Играх, более полусотни загубленных душ в Квартальной бойне... Она в совершенстве овладела этим ремеслом: знала, как выбирать цель, как задерживать дыхание, как спускать тетиву, не думая о том, что на том конце стрелы — человек со своим именем, домом и несбывшимися мечтами.

Но там, на Играх, всё сводилось к животному инстинкту: убей, или ляжешь в землю сам. Выбора не существовало.

Здесь же выбор был за ней. Она сама призвала эту войну, сама вызвалась на эту миссию, сама встала в строй рядом с этими людьми. Она добровольно шла в недра тюрьмы, готовая перешагнуть через трупы тех, кто преградит путь к свободе других.

И она выбрала этого мужчину рядом — приняла его целиком, со всем его изломанным прошлым, его беспощадным мастерством и пугающей эффективностью убийцы.

Пит разомкнул веки и медленно повернул голову, поймав её взгляд. Он не произнес ни слова — просто протянул ей ладонь. Китнисс накрыла его руку своей, крепко переплетая пальцы. В этом жесте, в этой тишине, было сказано больше, чем могли бы вместить любые слова.

Голос пилота, искаженный помехами динамиков, ворвался в тяжелую тишину салона, чеканя слова с металлической бесстрастностью:

— Тридцать минут до зоны высадки. Полная готовность.

Команда мгновенно пришла в движение, стряхивая оцепенение последних минут. Джоанна спрятала точильный камень и привычным жестом проверила, надежно ли закреплен топор за спиной. Рейк поднялся, сделал несколько резких приседаний, разминая затекшие мышцы перед рывком. Лин заблокировала планшет и убрала его в защищенный внутренний карман. Нова взяла «Иглу» и коротким, выверенным движением лязгнула затвором.

Китнисс прильнула к иллюминатору. За стеклом властвовала безлунная ночь — густая, непроницаемая мгла, поглощающая всё живое. Но там, в недосягаемой дали, на самом краю горизонта, мерцали холодные точки огней. Второй дистрикт. Суровый горный массив, в недрах которого, подобно затаившемуся чудовищу, была высечена тюрьма «Камень».

Где-то там томился Маркус, брат Новы. Там же находились сотни других узников, чьих имен они не знали и чьих лиц никогда не видели. Люди, которых Капитолий методично ломал, истязал и годами держал в удушающей темноте.

И там же их ждала охрана. Те, кто в серой форме и с оружием в руках встанет между ними и их целью. Те, кого ей неизбежно придется лишить жизни.

Она вновь коснулась лука. Пальцы скользнули по тетиве — натяжение было безупречным. Китнисс приоткрыла колчан, проверяя стройные ряды стрел, различавшихся лишь цветом наконечников:

Она была готова. Настолько, насколько вообще может быть готов человек, добровольно шагающий в самое сердце вражеской цитадели, чтобы сражаться и убивать.

Пит сжал её ладонь крепче, и Китнисс перевела на него взгляд.

Он не пытался ободрить её улыбкой или напрасными словами. Он просто смотрел ей в глаза, и в этом безмолвном контакте крылось всё: и глубокое понимание, и полное принятие их общей участи, и негласная клятва. Мы пройдем через это. Вместе.

Ховеркрафт начал резкое снижение. Вибрация корпуса усилилась, переходя в неистовую дрожь, а огни за иллюминатором стремительно приближались, превращаясь из далеких искр в отчетливые очертания вражеской цитадели.

Это были их последние мгновения в тишине. Последние крупицы ускользающего мира. Дальше — только война.

Глава 38

Рассвет еще не забрезжил, но ночные тени уже начали неохотно отступать — на востоке небо подернулось пепельно-серым маревом, предвещая утро. Массивные силуэты гор Второго дистрикта вырастали из предрассветной мглы, и самой мрачной среди них высилась тюрьма «Камень» — колосс из бетона и стали, вгрызшийся в скалу, словно инородная опухоль в живую плоть.

Боггс залег за валуном в двухстах метрах от южного периметра. Холод камня просачивался сквозь форму, бинокль замер у глаз. Позади него, растянувшись по склону широким полукругом, затаились две сотни бойцов Тринадцатого — лучшие из тех, кого ему удалось собрать. Каждый из них до автоматизма выучил свою позицию, свой сектор обстрела и свою задачу.

В наушнике раздался сухой щелчок — едва уловимый звук, разрезавший тишину перед штормом.

— «Скальпель» на позиции. Ожидаем сигнала.

Голос Пита звучал буднично и ровно, будто он докладывал о готовности завтрака, а не о начале штурма самой охраняемой цитадели Капитолия. Боггс всегда ценил это спокойствие — не напускную браваду, а подлинную выдержку профессионала, который не разменивает эмоции на пустяки.

Боггс взглянул на часы. Изумрудные цифры на циферблате неумолимо отсчитывали секунды: 05:39:47… 48… 49…

— «Молот», приступаем, — скомандовал он в микрофон.

Тишину в клочья разорвали первые залпы.

Двести стволов заговорили одновременно — не беспорядочным шумом, а слаженной огненной волной, перекатывающейся вдоль всей линии фронта. Трассирующие пули прочертили в сумерках оранжевые росчерки, высекая искры из стен, вгрызаясь в штукатурку и с лязгом рикошетя от стальных укреплений.

Это не был настоящий штурм — лишь его искусная имитация. Океан шума, всполохи огня и яростный напор преследовали одну цель: убедить гарнизон «Камня», что основной удар наносится именно здесь, с юга. Охрана должна была поверить, что на них идет лавина, что это лобовая атака, требующая немедленной переброски всех резервов к стенам.

Взвыли сирены — их протяжный, леденящий душу стон заставлял кожу покрываться мурашками. Один за другим вспыхнули злые, ослепительные прожекторы. Их лучи принялись лихорадочно шарить по склону, выхватывая тени и выискивая цели.

В бинокль Боггс отчетливо видел, как охранники в панике бегут к южным рубежам. Они выскакивали из казарм, стягивались к парапетам, заполняли огневые точки. Больше, еще больше. Превосходно.

— Усилить напор! — приказал он в микрофон. — Огонь короткими очередями! Не давайте им поднять головы, не давайте им времени на раздумья!

Его люди стреляли, меняли позиции и снова открывали огонь, создавая безупречную иллюзию массированного наступления. Они выполняли свою часть сделки.

В наушнике вновь раздался сухой щелчок:

— «Молот», подтверждаю: основные силы охраны стягиваются к южному сектору. У северного входа — минимальное присутствие. Начинаем фазу проникновения.

Голос Пита звучал по-деловому ровно, лишенный и тени волнения. Просто констатация факта, сухая сводка из самого пекла. Боггс невольно кивнул самому себе, хотя Пит и не мог этого видеть.

— Удачи, «Скальпель».

— Удача нам не понадобится, — отчеканил тот, и связь оборвалась.

Боггс приник к окулярам бинокля. Его бойцы продолжали неистово палить по укреплениям, искусно имитируя яростный штурм. Ослепительные лучи прожекторов лихорадочно метались по склону, выхватывая всполохи выстрелов. Охранники выкрикивали приказы, занимали огневые точки и готовились отражать сокрушительный удар, которому не суждено было случиться.

А в двух километрах к северу шесть теней уже бесшумно скользили в недра цитадели.

Его задача была предельно ясна: выиграть для них время. Отвлечь врага. Измотать его нервы непрерывным давлением и погрузить оборону в хаос. И он не собирался отступать.

Боггс поднес рацию к губам: