Электрическое бессмертие

Глава 1

Пролог

Российская Империя, 1908 год

Человек нервничал. Он замирал в неподвижности, вглядываюсь на юг, в сторону Вильно, словно пытаясь за холмами разглядеть приближающийся состав. Не в силах оставаться на месте, начинал шагать по перрону, прохаживаясь мимо одноэтажного деревянного здания с надписью Besdany, и снова занимал позицию у рельсового пути.

Станционный жандармский чин, к прибытию варшавского поезда изволивший доставить упитанное тело ближе к свежему воздуху, глянул на пана равнодушными сонными глазами. Рассмотрев, вынес приезжему приговор. Беспокойный мужчина лет сорока, в дорогом пальто, котелке и с тростью в руках явно переживает душевную драму. От бестолкового топтания щёгольские ботинки запылились, как и брючины. Пышные угольные усы завернулись вверх, подчиняясь примеру столь же густых бровей.

К прибытию поезда стемнело, похолодало. Начал накрапывать мерзкий осенний дождик. Жандарм порадовался, что прихватил шинель, изрядно замёрз бы в обычной голубой гимнастёрке.

На перроне тем временем появились трое молодых людей, создав необычное для тихой станции оживление. Один из них, верно – записной весельчак, выломал дубинку и шагал, опираясь на неё как на трость, чем изрядно потешал товарищей. Поравнявшись с беспокойным усачом, кивнул ему, тот отвернулся, не желая отвечать на приветствие.

Поезд возвестил о прибытии загодя, выпустив над верхушками деревьев облако чёрного угольного дыма. Затем из-за леса показался локомотив. Шипящий прерывистый звук паровой машины пропал, утонувший в рёве гудка. Яркие глаза электрических фонарей прорезали вечерний полумрак.

Блюститель порядка обернулся навстречу паровозу. Ещё один день позади. Дождавшись отхода состава, он с чувством выполненного долга двинет домой. Что Малгожата сготовит на ужин – шпикачки или фляки с подливой…

- Пшепрашам[1], пан унтер. Не надо дёргаться. Останетесь целым и дослужитесь до вахмистра.

- Матка Боска! – охнул жандарм.

Пока он рассматривал поезд, двое молодых приблизились вплотную, будто к закадычному приятелю. С фамильярностью старого друга один из них ловко забрал «Смит и Вессон» из чёрной кобуры.

Полицейский принялся лихорадочно соображать. Из оставшегося оружия – шашка на боку. Пудовые кулаки всегда при себе, но против нагана они вряд ли помогут. Посему, говоря откровенно – вариантов нет. Он удручённо опустил голову, не выказывая попытки геройствовать.

Вагоны меж тем замедлили ход. Промелькнули яркие окна, за ними – размытые силуэты пассажиров. Появился вагон без единого стекла. На его ступеньке встал полицейский, скрытый до пояса облаком пара.

У жандарма похолодело внутри. Если перевозится нечто в сопровождении охраны, значит – молодые люди нацелились… Он захотел крикнуть, предупредить, но воронёный ствол сильнее вдавился в шинель. Вопреки натуралистическим наукам, не связывающим живот с шеей, глотку сковал удушающий спазм, горло утратило возможность исторгать какие-либо звуки.

А потом уже поздно кричать. Ближайший к стражнику «пшиятель» обернулся и выстрелил в полицейского на подножке. Шутник с дубиной подбежал к вагону, прицепленному за бронированным, и с силой врезал ей по стеклу. Окно высыпалось, за ним обнаружился взволнованный человек в голубом мундире с серебристыми аксельбантами.

Заметив, что ближайший грабитель отвлёкся, станционный счёл за лучшее ретироваться с поля битвы, где бандиты затеяли перестрелку с сопровождением. Солдаты ответили ливнем свинца.

Не желая испытывать судьбу, бравый воин жандармского корпуса юркнул за угол. Через минуту не выдержал и высунулся – болезненное любопытство оказалось сильнее осторожности.

Молодые люди и пышноусый отпрянули от поезда. У самого вагона с сопровождением мелькнула тень, в горячке пальбы не замеченная охранниками состава. Подобравшийся вплотную человёк резко выпрямился, в разбитое окно влетел предмет размером с кирпич.

От вспышки и грохота унтер на время ослеп и оглох. В лицо шибануло воздушным кулаком, глаза запорошило мелким мусором. Когда протёр их, увидел бандита, ранее опрометчиво принятого за пана, удручённого семейными неурядицами. Усач повалился навзничь, задетый взрывной волной. Его сообщники, не замечая контузии товарища, дружно кинулись в разбитый вагон.

Полицейский до половины вытащил шашку из ножен. Старший из злодиев – наверняка их главарь, лежит беспомощный в пятнадцати шагах. Арестовать его, и повышение обеспечено, с ним – добрая прибавка к пенсиону.

Жандарм тоскливо глянул на состав. С той стороны донеслись редкие выстрелы, крики, стоны, звонкие удары металла по металлу. Он вернул шашку на место и бочком улизнул в тёмный проулок за станционным зданием. Трусость или предусмотрительность, её называют по-разному, выручила многих. Заодно сделала их жизнь бесславной.

О происшествии писала «Столичная молва»: «Ночью 13 сентября[2] на станціи Безданы Санктъ-Петербургско-Варшавской желѣзной дороги произведено вооруженное нападеніе на почтовый поѣздъ. Брошена бомба въ вагонъ воинской охраны, слѣдовавшій за почтовымъ. Убиты жандармъ и четыре конвойныхъ солдата. Пользуясь темнотой, преступники скрылись».

Двумя днями позднее обладатель пышных усов, данных природой, и двухсот тысяч рублей, награбленных в поезде, прибыл в тайное место свиданий боевиков Польской партии социалистичной, неприметную квартиру в доме близ улицы Маршалковской в Варшаве. Звали его Юзеф Пилсудский.

- Поздравляю, друже! – бросился ему навстречу коллега-социалист.

Длинной бородой, высоким лбом и горящими глазами он чем-то напоминал Энгельса, с которым был знаком накоротке и состоял в переписке. Обнял вождя, затем помог снять ему пальто, потяжелевшее от сырости.

- Полно тебе, Йовиш! Лучше скажи, что нового в Варшаве?

- Никаких перемен. После жандармских зверств прошлых лет, ты же знаешь… Но теперь у нас есть деньги! Это многое меняет.

- Точно! – волевой рот Пилсудского тронула недобрая улыбка. – С Божьей помощью русские деньги ещё на шаг приблизили нас к тому дню, когда Польша освободится от проклятой оккупации.

Лидер ППС прошёл в комнату. Скромность её обстановки выдавала, что здесь не жильё, а лишь временное пристанище людей, нигде на территории империи не чувствовавших себя в безопасности и готовых немедленно бежать, если того требуют обстоятельства. Он отодвинул стул от стола, неловко уселся. Названный Йовишем заметил странные движения Пилсудского, всегда очень точного в жестах, уверенного в себе.

- Что с тобой, Юзеф?

- Голова кружится, вижу плохо. Наверно – после взрыва в вагоне. Слушай, ты вроде учился на врача?

Бородач уселся напротив, беспокойно рассматривая лицо старшего товарища.

- Какой я лекарь… Окулистом был мой отец, тоже Витольд Наркевич-Иодко. Умер, царство ему небесное. Зрение по его части, а с контузией и он бы тебе не помог. Вот его кузен, мой двоюродный дядюшка, может – слышали? Яков Наркевич-Иодко. Он действительно знаменит. Ставил электрические опыты. Говаривали, что мог гальваническим током врачевать любые хвори. Жизнь продлевать до ста лет и более.

В тёмных глазах Пилсудского мелькнул интерес, смешанный с недоверием.

- Врут или преувеличивают. А твой отец дружен был с Яковом?

- Напротив. Дядя чурался нас. Заявлял, что очередное восстание не даст Польше свободы, а повлечёт новую кровь. В Минской губернии наши маёнтки рядом стояли, а семьи не общались практически. Мама лечилась у него в Над-Нёмане, так Яков брал с неё как со всех приезжих – рубль двадцать копеек в день. Многих бесплатно врачевал, нас – нет.

Витольд Иодко, среди социалистов больше известный как Йовиш, достал пачку папирос и закурил, угостив Пилсудского. Тот, затянувшись, спросил:

- И как, вылечил?

- Да. Скажу тебе, потрясающе помог. Отец возил её и к губернским врачам, и к столичным светилам. Все разводили руками – с таким живут год-два. Матушка рассказывала, он отвёл её в подвал, опутал тонкими верёвками. Как я думаю – гальваническими проводниками. Потом загудело, застреляло, искры посыпались, чем-то резким запахло. Она сознание потеряла. Очнулась, дядюшка её кумысом угостил, им же отпаивал три дня.

- Неужто помогло?

- Представь себе. Выздоровела! И прожила ещё долго. В том году схоронили, упокой Господь её душу.

- Пся крев! – выругался Пилсудский, вразрез с набожными словами Витольда. – Вот это могущество, не жалкие двести тысяч! Имея возможность справляться с болезнями и жизнь продлевать, любой может править монархами и президентами. Где твой Наркевич-Иодко?

- В девятьсот пятом представился.

- Стало быть, слухи о его всемогуществе сильно преувеличены, - остыл вождь. – Что сейчас в Над-Нёмане?

- Да ничего. Замок с угодьями сыновьям отошёл. Местные обыватели бунтуют. Они-то и Якова не сильно любили, чаще боялись. Говаривали – барин молнией шибанёт. При смуте он не гнушался солдат вызвать. А как грозный хозяин помер, совсем от рук отбились. Санаториум в упадок приходит.

На том медицинский разговор прервался. Революционеры выпили кофею, обсудили самые важные – политические темы. Однако мысль Пилсудского, что врачебные находки Наркевича-Иодко способны дать рычаги власти, запала в память Витольда, где пролежала до послевоенной поры.

И, разумеется, никто из собеседников не думал в тот момент, сколько жизней унесут попытки раскрыть тайну Над-Нёмана.

Глава первая

Российская Федерация, 2013 год

Кабинеты российских бизнесменов, обставленные дорогой офисной мебелью, часто украшены некой безделицей, подчёркивающей индивидуальность хозяина. Или неким атрибутом образа, к которому стремится человек, абсолютно тому не соответствуя. Японские катаны забавно смотрятся в сочетании с животастым обликом владельца, лет пятнадцать не посещавшего спортзал.

Дорогой американский «Ремингтон», красиво и сурово вписавшийся в интерьер обители Игоря Наркевича, наводит на самые разные мысли. Во-первых, собственник подобного оружия не беден. Впрочем, у совладельца и топ-менеджера компании NarkevichDumbadzeхватает других атрибутов достатка. Во-вторых, он далеко не ботаник, такие не развешивают по стенам карабины.

Дальше мнения разделяются. Некоторые считают Игоря позёром, предпочитающим американский ствол надёжному российскому или даже советскому оружию. Ближе его знающие догадываются, что рабочие образцы хранятся в других местах; на стенке – декорация. Сам господин Наркевич держит «Ремингтон» в кабинете по другим причинам.

При всём кажущемся многообразии сделок, переговоров, интриг, рекламных компаний, демпинговых сливов, подковёрных войн с использованием административного ресурса и банно-саунных деловых встреч, жизнь бизнесмена протекает в определённой плоскости с достаточно жёсткими границами. Как бы ни был силён азарт, когда страсть к деланию денег уже никак не соотносится с реальной потребностью в затратах, у каждого порой мелькает совершенно неосуществимое желание бросить всё и начать заново. Счесть предыдущее черновиком, скомкать и выкинуть. Теперь – чистовик, в нём можно писать только аккуратные и правильные вещи.

В варианте Игоря переход к иному способу существования мыслится в романтических традициях трапперов. Зависеть только от собственной смелости и реакции, бросать вызов дикой природе, с подонками расправляться по законам фронтира – что может быть привлекательнее для настоящего мужчины? За этой мыслью следует вздох, клик мышкой, и глаза опускаются с хищного оружейного силуэта на монитор. Там – сводка за последнюю декаду: опт, ритейл, сток, транзит, размещённый заказ, дебиторка…

На этот раз анализ текущего и, надо сказать, достаточно затруднительного положения фирмы прервали не фантазии о походах с винтовкой наперевес, а младший брат Олег, вломившийся без предварительного звонка и по-семейному фамильярно отмахнувшийся от протестов секретарши. Отголоски её восклицаний «Игорь Владимирович просил не беспокоить…» слабым эхом умерли за дверью.

- Царь Кощей над златом чахнет? – джуниор повторил несвежую шутку и мясисто шлёпнулся на стул.

Старший тоскливо поднял глаза. Месяца три он видел брата лишь по скайпу и успел несколько отвыкнуть от хамоватых манер мелкого. Особенно бесит, что Олег умеет быть резким и настырным исключительно с близкими родственниками, которые остались в единственном числе, восседая в чёрном кожаном кресле напротив. С людьми посторонними он теряется, мямлит, даже заискивает. Оттого мало чего добился к тридцати годам, не обзавёлся семьёй. В ответ на последний упрёк, который до самой смерти задавала мама, отпрыск неизменно кивал на Игоря, успевшего дважды развестись. Что хуже: холостячество или бракоразводный дубль?

И внешне младший брат отличен настолько, что принять их за родню можно только при сличении документов. Высокий, сутулый, длинные лохмы неопределённого цвета собраны в хвост. Мятое носатое лицо обильно усыпано родинками, в ухе серьга. Одет в байку, поверх неё лёгкая оранжевая куртка, совсем не походящая для холодной апрельской погоды, джинсы тщательно порваны, являя взору бледное волосатое колено через прореху в правой штанине. Естественно, на ногах высокие шнурованные ботинки, будто их обладатель отслужил в армии НАТО и не может расстаться с привычными шузами.

- Стучаться походу не привык?

- Да ладно! Я тоже рад тебя видеть.

- Удивишься, но я немного работаю.

- А как ты удивишься, когда узнаешь – что я нарыл.

Олег запустил пятерню в карман куртки. Оттуда появилась флэшка на длинном шнурке, который самый большой оптимист не назвал бы стерильным. Приняв её из родственной ладошки, Игорь заранее сморщился, предугадывая реакцию ноутбука. Эффект не заставил себя ждать.

Когда системы защиты расправились с выводком червей и троянов, родственничек попросил открыть файл PDF, болтающийся по соседству с папкой «the best of defki.ru» и фотографиями девиц, не занимающихся рекламой одежды по причине её отсутствия. Игорь подумал, что после этой флэшки захочется не только запустить антивирусный скан, но и порт USB протереть вискарём.

На удивление, в том файле не нашлось ничего, задевающего самую строгую мораль. На экране возник скан от руки сделанной схемы. Она напомнила куст, из общего корня которого разошлись тонкие веточки, выше к солнцу неоднократно разделяющиеся на множество мелких побегов. В основании кустовой конструкции неровным почерком выведено: Jakub Narkiewicz-Jodko, рядом небрежный карандашный рисунок дядьки с клиновидной бородкой и три восклицательных знака.

- Я впечатлён и восхищён. Одного не догоняю – каким боком эта мазня относится к нам?

Олег не поленился обежать вокруг немаленького стола.

- Жаль, Игорёша, у тебя мозги утекли в бизнес. Напряги оставшиеся. Видишь? Дед Вацлав, отец нашего папы – родной внук Якова Оттоновича Наркевича-Иодко! А жена Якова – внучатая племянница самого Тадеуша Костюшко.

Бизнесмен, в школе получивший четвёрку по отечественной истории не благодаря знаниям, а по либерализму учителей, наморщил лоб. К проблемам сохранения сбыта дражайшие родственнички, загнувшиеся сто или двести лет назад, ни малейшего отношения не имеют. Если мелкому вздумалось грузить отвлечёнными вещами, такое делают в бане или под соснами у мангала, но никак не среди рабочего дня.

Игорь вздохнул. Проще сделать вид, что дослушал – быстрее отцепится.

- Ну как же! Наркевич-Иодко – выдающийся врач, изобретатель. Костюшко возглавил крупнейшее в Польше восстание в конце восемнадцатого века.

- Ну, это тема. Наша польская родня бунтовала, наши же русские предки успешно её вырезали. Или вообще не участвовали. Олежа, тебе скоро тридцон, не пора ли взрослеть? Отцовское бабло спустил за год, занимаешься абы чем. Генеалогическое древо – это круто, но плоды с него ни съешь, ни продашь.

- Вот и ошибаешься! – хитро прищурился младший. – От Иодко осталось поместье с развалинами замка, и других живых наследников не объявилось. Два гектара земли на берегу Нёмана, руины, лес, и это в сотне километров от столицы европейского государства – Белоруссии!

- Надо же, - протянул совладелец NarkevichDumbadze, способный выслушать деловое предложение от кого угодно, хоть призрака Карла Маркса, который в обнимку с призраком коммунизма[3] бродит по Европе, но не из уст непутёвого шалопая. – Отправляю с тобой нотариуса. К лету успеешь оформить недвижимость на нас? Порыбачу в собственном Нёмане.

- Не всё так просто, - весомо ответил Олег, демонстрируя взвешенное отношение к вопросу. – Надо ещё доказать, что наш дед Вацлав – внук именно того Якова. Понимаешь, когда крепостное право отменили, у многих крестьян вообще фамилий не было. Их записывали по фамилии помещика. Оттого бегают по России стада Орловых, Львовых и Голицыных.

- Хочешь сказать, что наши предки из крепостных? – терпеливо произнёс Игорь. Ему всё равно, чей он потомок – негра с Ямайки или Юлия Цезаря, если в каждой точке ритейла неликвидов на пять миллионов, а уценка по всей сети покажет жуткий убыток, и Гиви Думбадзе слетит с катушек.

- Уверен, что нет! Посмотрись в зеркало. Породу не скроешь, мы из благородных.

И без всякого зеркала ясно, что увидит. Невысокий крепкий брюнет с проседью и плотно сжатыми узкими губами, в отличной физической форме для своих сорока. Строгий дресс-код, в неофициальной обстановке сменяемый на спортивку или рыболовно-охотничий прикид в стиле «милитари». Полная противоположность расхристанному брату, в которого словно вселился дух какого-то из хиппи шестидесятых годов, загнувшегося от передоза.

- О'кей, младший. Двигай один. Нотариуса с доверенностью пришлю после скана документов о подтверждении наших прав наследования.

- Ноу проблем. Только это… бабоса подкинь.

Игорь откинулся в кресле.

- И почему я не удивлён? Вру, удивлён, что заход про деньги начался только через пять минут после твоего явления.

- Расходы, сам понимаешь… Билеты, пятое-десятое.

- И казино в Белоруссии не закрыли как в Москве, верно? Слушай, мелкий. Ты вроде рекламщикам рисунки продаёшь, веб-дизайнером подрабатываешь. Сотка в месяц выходит? На белорусскую бульбу хватит?

Олег с видом обиженной добродетели вернулся на стул.

- Опять жмёшься. Для нас обоих стараюсь.

- Старайся лучше.

- Не солидно это. Приодеться надо. Читал в Интернете, вопросы с такими большими участками земли у них Батька лично решает.

Он красноречиво посмотрел на дырявое колено – не идти же в таком виде к главе незалежного государства, чем добился тоскливого вопроса:

- Сколько?

- Ну, хотя бы миллион рублей…

Не самая большая сумма в природе, но как некстати! Игорь вспомнил вдруг фильм «Золотой телёнок», его рекомендовали посмотреть для изучения тысячи способов некриминального отъёма денег. Там человек бомжеватого вида приставал к предпринимателю, занудно выпрашивая «дай-миллион-дай-миллион».

- Думаешь, это просто? Заработать, заплатить налоги.

- Да ладно тебе! Как будто в девяностые не жил. Можно подумать – хороводы водил вокруг ёлки.

И ты туда же. Насмотрелся боевиков и не понимаешь, что Россия изменилась. Старший скривился и набрал на клавиатуре короткое распоряжение бухгалтерии.

- Получишь кредитную карту, на ней триста пятьдесят тысяч. Не дай Бог увижу, что кэшем снял свыше пятёрки или расплатился в казино, лучше в Москву не возвращайся. Археолог, блин...

- Спасибо, брат!

Игорь открыл рот, чтобы бросить вслед: заглянешь к Александру Григорьевичу, передавай привет. Представил несносного брательника, пытающегося проскочить мимо президентских бодигардов как только что возле секретарши в приёмной, и шутить расхотелось.

Накануне всенародных длинных праздников, вырубающих Россию с первого по девятое мая плюс день на выздоровление, Игорь завалился к партнёру и присел на краешек стола.

- Гиви, я уеду до десятого. Разруливай.

Сын гор, а точнее – внук, раз ещё дед с бабкой перебрались в Москву, господин Думбадзе сделал вид, что ослышался.

- Генацвале, я правильно тебя понял?

- Нужно уехать.

- А встретиться с клиентами по-неформалке, перетереть о дебиторке? Они как обычно взвоют после Дня Победы – ай, совсем торговли нет, выручки нет, денег ваще нет. Нам следующие контейнеры нечем оплачивать.

- Во-первых, с крупными должниками встреться сам, - Игорь впечатал кулак в столешницу. Не сильно, но весомо. – Включи зверя. Вах, Кавказ привэду, сразу рэзать! Как ты умеешь. Ну, не буквально, конечно, бровями поиграй.

- Наиграюсь, как же. Лучше пообещаю пуш-модели слить через наш ритейл по селфкосту[4]. Это больше проймёт.

- Правильно. Во-вторых, срезай заказы заводам.

- Вендорасы взвоют! – ответил Гиви с характерной кавказской интонацией, будто у зарубежных поставщиков в штате одни нетрадиционные, независимо от сексуальной ориентации. – Порежут бонусы за объём.

- Хрен на них. Если что, от перетарки и слива потеряем больше. Так и объясни: рынок падает, дистрибуторы бегут в другие товарные группы. Хотите нас сберечь – не душите, дайте прайс-протект на зависшее. Не нравится – сами загорайте на Садовом Кольце и втуляйте с рук своё грёбаное китайское друшло.

- Разок можно, - согласился грузин. – Потом контракт отберут.

- Потом и будем смотреть.

- Игорь, у тебя что-то случилось?

- Не знаю. Может быть.

- Темнишь…

- Нет. Брат пропал. Поехал в Белоруссию. Оказывается, мы там наследники замка, чуть ли не средневекового, - собеседники улыбнулись, Игорь грустно, Гиви сочувственно. – Около двух недель не снимает денег по кредитке, телефон выключен.

- Вах, кем он себя вообразил?

- Польским шляхтичем.

- Понятно. У меня есть хороший доктор в Кащенко…

- Я тоже подумал о психиатре. Сначала придурка надо отловить и стреножить.

Думбадзе развёл руками.

- Семья, без неё никак. Не задерживайся, да? Кстати, мы не выпьем на праздники, давай за День международной солидарности трудящихся, ура!

Гиви налил по напёрстку. Игорь поддержал.

- Алаверды. И за нас, главных тружеников.

Главный санитарный фельдшер страны разрешил ввоз грузинского коньяка и вин, чье повышение качества до стандартов РФ чудесным образом совпало с удалением Саакашвили от верховной власти в Грузии. Два российских капиталиста выпили за солидарность трудящихся в борьбе против капиталистов.

Отставной генерал-майор милиции, ушедший со службы ещё до реорганизации в полицию, подъехал к месту встречи у бензоколонки близ МКАД на скромном «Аутлендере». Он грузно вскарабкался на правое сиденье «Лендкрузера» Наркевича.

- Давно не виделись, Игорь Владимирович. Как нет проблем, так и повода нет встретиться? Не оправдывайся, знаю – дела, текучка.

- За то и ценю вас, что знаете больше других. Жду совета по поводу Олега.

Бывший мент неторопливо достал пачку сигарет.

- Для начала двигай в РУВД по месту регистрации брата и пиши заявление о без вести пропавшем.

- Они всё бросят и кинутся искать.

- Нет, конечно. Мужчина молодой, холостой, род занятий свободный, сведений угрожающего характера не поступало. Сам объявится. Тем более Белоруссия – как бы дружественная заграница.

- Тогда – нафига?

- Официальное основание, - пенсионер неторопливо затянулся. – Розыск пропавшего танцует от места последнего проживания. По крайней мере, он в картотеках появится. Если где сам засветится или паспорт его – сработает. А чтобы люди действительно занялись, я поговорю. Понятно, что им спасибо придётся сказать.

- Сколько?

- Уточню. Не торопись пока. Может – и вправду сам объявится.

- Утешили. А если он в помощи нуждается или через сутки сдохнет без меня?

Генерал скептически хмыкнул.

- Он чо – дите? Секс-бомба с ногами до ушей, мечта борделя? Ты ему – мамка? Не кипиши и действуй спокойно. Где последний раз засвечена его кредитка?

- Станция Негорелое Минской области.

- Вот и езжай туда, расспроси. Трудно станет – звони, пришлю кого-нибудь на подмогу. Если твой мелкий сам к тому времени не всплывёт.

Всплывают иногда и вверх брюхом, зло подумал Игорь. Распрощавшись с влиятельным человеком, ранее крышевавшим отца, он развернулся и двинул в центр города, навстречу потоку рвущихся в Подмосковье на выходные. Заявление о пропаже придётся составить, потеряв несколько лишних часов – в полиции ничто не делается быстро.

Станция Негорелое, в кассе которой непутёвый Олежка в последний раз использовал кредитку, в честь выходного первомайского дня пережила аншлаг. Вроде бы автомобилей полным-полно, но толпой из электропоезда хлынули дачники советского образца – с вёдрами, рюкзаками, сумками, преимущественно пожилого возраста, предвкушая вонзиться лопатами в многострадальную белорусскую землю.

Игорь придирчиво рассмотрел расписание и цены. Выписка по счёту гласит, что младший купил билет на сумму… Россиянин достал смартфон и перевёл отминусованные по транзакции рубли в местную валюту, отчего-то обзываемую «зайцами». Получается, что Олег приобрёл билет, по которому имел право уехать в Минск или в противоположную сторону. До отправления ближайшего поезда к белорусской столице оставалось полтора часа с момента оплаты билета, до Баранович – около часа. Можно предположить, что мелкий никуда не уехал, иначе бы кредитка оставила след в месте прибытия. Мог сойти раньше, с него станется – натура художественная, импульсивная. Наконец, не исключён, хотя и маловероятен вариант покупки билета заранее, после чего претендент на панскую усадьбу вернулся в Узду.

Второй виртуальный след, оставляемый человеком, сохраняется в серверах операторов связи. Они помнят точки регистрации в сети GSM мобильного телефона. Но левому субъекту с улицы об этом никто не расскажет. Значит – дорога к местным копам.

Встреченный тут же сержант, наследник традиций станционных жандармов, только худой и без сабли на боку, всеми силами попытался избежать приёма заявления о без вести пропавшем.

- При всём уважении, господин полицейский… Извиняюсь, товарищ милиционер. По закону вы обязаны принять заявление.

Игорь выстрелил наугад, зная подобное правило в российском законодательстве, и не промахнулся.

- По закону-то оно да, обязан, - сержант оттянул пальцем воротник парадной белой рубашки. – Сдам дежурство. Передам бумагу по начальству. До дзержинской канцелярии к десятому мая доберётся. Там пока исполнителю отдадут… Вы совсем никуда не спешите?

- Бл…, - прошипел Наркевич, вызвав осуждающий взгляд милиционера, и удержался от дальнейших комментариев. Если высказать всё, что вскипело на душе, сержант имеет полное право достать волыну, нацепить наручники и отправить на пятнадцать суток: арестант точно не побеспокоит местных пинкертонов бестолковыми заявами. – Что делать-то?

- Езжайте в Дзержинск. Ваш брат в Узде был? Или туда, в райотдел внутренних дел. Сдайте заявление в дежурную часть. Если повезёт и сыщик на месте, прямо сегодня займутся. Улица Ленинская, 75. Вон, автобусы останавливаются в райцентр…

- Спасибо, на машине, - оборвав заботливого сержанта, Игорь вдруг подумал, что тот дал дельный совет. Нужно сократить число промежуточных звеньев и максимально быстро выйти на исполнителя, некого оперативного работника, который займётся изображением видимости поиска Олега Наркевича наряду с тысячей других поручений. Останется чуть-чуть объяснить менту, по какой причине именно этого пропавшего надо действительно искать, а не наполнять папку формальными бумажками.

Навигатор проложил маршрут. Уклонившись основательно влево от автострады Минск-Брест, Игорь обратил внимание на одно заметное отличие от России – с углублением в провинцию здесь не увеличивается количество ржавых вазовских экипажей. Более того, число вполне свежих «Лексусов», «БМВ» и «Мерседесов» как-то не вяжется с постоянными слухами, что тут – разваливающаяся экономика, выживающая только на русских дотациях, а белорусы впадают в нищету. Совладелец NarkevichDumbadze даже поймал себя на мысли, что в Белоруссии неплохо бы открыть филиал и предлагать товары, которыми перетарены российские склады. Эту идею отложил на потом.

Вдали от главной трассы количество пафосных машин уменьшилось. На удивление ровная дорога позволяет, наверно, подолгу выживать иномаркам 90-х годов, в российской глубинке они рассыпаются на ямах за пару лет. По привычке концентрируя внимание на дорожном полотне в ожидании выбоин, а также основательно устав, проведя ночь за рулём, он прохлопал офицера ДПС с радаром. Последовала вторая за пятнадцать минут встреча с представителем белорусской Фемиды. Лейтенант пригласил нарушителя в салон самоходного сооружения, от которого повеяло лёгкой ностальгией – жигулёвской «пятёрки» с надписью «ДАI» на боку.

Эти буквы расшифровываются как «Дзяржаўная аутамабільная інспекцыя» и произносятся созвучно слову «дай!», очень подходящему для рыцарей с полосатыми жезлами. Игорь привычно протянул пятьсот рублей. Он был крайне удивлён, когда гаишник взыскал «одну базовую величину», выписав квитанцию и заполнив протокол. Возвращаясь к «Круизёру», нарушитель прикинул в уме соотношение валют. К его смущению, сумма, изъятая в доход бюджета, получилась меньше предлагаемой взятки… Парадоксальная страна!

Наконец, навигатор вывел к узденской милиции. Вполне современное безликое двухэтажное здание окружено забором, поверху украшенным спиральной колючей проволокой. Чувствуя нежелание топать в силовую структуру, куда не сделан предварительный звонок от влиятельного человека, Наркевич заставил себя запереть машину и зайти внутрь.

Несколько заплетающимся от недосыпа языком он объяснил капитану в окошке, какая беда привела его в Узду.

- Вы заявили пропажу по месту регистрации родственника? У себя, в РСФСР?

- Простите?

- В РСФСР.

- Наше государство называется Российской Федерацией.

- А наше – Республика Беларусь. Если ещё раз обзовёте её Белоруссией, отправлю вас подальше… в девяносто первый год.

Игорь с усилием провёл пятернёй по лицу.

- Не знал, что это важно. Ночь провёл за рулем.

Мент смягчился.

- Ладно. Сейчас позову опера, он примет заявление. Потом сразу в гостиницу – спать. А то не дай Бог. Ясно?

- Чего уж не понять.

Совсем юный сыщик, года двадцать два – двадцать четыре на вид, худощавый и не избавившийся ещё от возрастных прыщей, пригласил к себе в кабинет на второй этаж. В маленькой комнатке, рассчитанной на пару шерлоков и столько же посетителей, Игоря больше всего поразили массивные мониторы с электронно-лучевыми трубками, раритет 2000-х годов.

Парень достал из железного ящика, изображающего сейф, какие-то папки, протянул посетителю бланк.

- Заполняйте.

Наркевич быстро испортил его, исчёркав до нечитаемости.

- Извините. Ночь за рулём, не спал ни минуты. Кофе уже не берёт меня.

Милиционер понимающе усмехнулся.

- Без привычки – да. Мы часто на дежурстве круглые сутки на ногах, а если на следующий день дела неотложные, то начальству не объяснишь – типа устал. Мол, отдохнёшь на пенсии.

В этом возрасте Игорь тоже мог, был энергичный, подтянутый, днём рубил первое бабло в стиле девяностых – делюги, стрелки, тёрки, разборки. Ночью оттягивался, и снова за дело. Как только перевалило за сорок, организм попросил более размеренного образа жизни.

Опер набрал текст заявления под диктовку. Московского гостя несколько удивила неординарная стройность белорусских ментов. С кем из полиции чаще всего сталкивается российский обыватель? Правильно – с ГИБДД, у гайцов чуть ли не каждый третий с пивным пузиком. Белорусы вряд ли голодают. Тётки на улицах вполне себе в теле. Наверно, Батька приказал всему МВД заниматься спортом.

Принтер выплюнул заполненный бланк. Осуждающе пожав плечами, что заявитель не прихватил фото пропавшего брата, сыщик вытащил изображение Наркевича-младшего из Интернета и тоже распечатал.

- Распишитесь здесь и здесь. О результатах розыска мы вас уведомим.

- Спасибо. А не могли бы вы рассказать, как будет проходить этот розыск?

Узденский робко попробовал скрыться за фразами, что оперативные мероприятия секретны, и поэтому… Ему не удалось. Человеку, прошедшему через дикий бизнес в ельцинские времена и растолкавшему конкурентов в двухтысячные, сложно вешать лапшу на уши, о чем молодой блюститель порядка узнал в достаточно непарламентских выражениях.

- Да ладно, не жду, что забросите всё и в выходной день будете с собаками прочёсывать окрестные чащи. Элементарное можете сделать прямо сегодня? Обзвонить морги-больницы по Минску и области, узнать – где засветилось его мобло.

- Не нужно мне указывать…

- Я и не указываю. Просто скажи – сколько.

Мент смешался.

- Не могу брать деньги от заявителя. Меня уволят.

- Это не взятка, понял? Чтобы не светить лишнее усердие, звони с мобильного. И мне набери на российский, как что узнаешь, - он кинул на стол два пятитысячника. – Хватит? Чисто на разговоры. За любую информацию плачу отдельно.

- Не имею права…

- Имеешь! Я не прошу арестовать кого-то. Просто выполни свои обязанности хорошо. Сверху заплачу тридцон. За вычетом расходов у тебя останется на косарь баксов. Часто такое обламывается? – Игорь хотел добавить «в твоём вонючем районном городишке», но вовремя сдержался. Оскорблять нельзя, да и Узда при всей её провинциальности и малогабаритности выгодно отличается от многих российских райцентров. – Кстати, как твоё имя?

- Тёзки мы. Игорь Петрович. И прошу называть меня на «вы».

Определив дистанцию, опер сгрёб купюры и сунул в нагрудный карман белой форменной рубашки. Потом опомнился – просвечивают, перепрятал в портмоне[5].

- Какая у вас лучшая гостиница?

- Жилкоммунхозная, улица Школьная, 6. Она же и худшая, потому что единственная. Но переночевать – нормально, - тёзка протянул руку на прощание. – Краем уха слышал, развалинами поместья Иодко интересовались очень серьёзные люди.

- Кто?

- Узнаю. Там вроде как культурная ценность, охраняемая государством и всё такое. Но если нужно, вопросы решаются. Поэтому суета вашего брата с заявлением прав на наследство могла показаться очень не своевременной. Не так, конечно, чтобы его похищать или убивать. Но если он, как вы говорите, несдержан и неблагоразумен, как знать… Завтра ближе к концу дня свяжусь с вами.

- Жду.

Игорь подогнал «Круизёра» к единственному в городе приюту для путников, убедился, что «третья категория» гостиницы отнюдь не соответствует трём звёздам. Чтобы голову преклонить – ладно. Коротко переговорив с бывшим генералом по телефону, он рухнул на койку, не разбирая постель. Сон, однако, пришёл не сразу. Брошенная на прощанье фраза о «серьёзных» людях основательно обеспокоила. Может, они круты только по узденско-районным меркам, но пустить пулю в лоб Олежке, не фильтрующему базар – запросто. Поэтому нельзя ждать медленной работы милицейско-полицейской бюрократии. У копов во всех странах похоже: нет тела – нет дела. Отставной генерал предупредил, что уголовные дела по факту пропажи без вести возбуждаются крайне неохотно и далеко не сразу. А бестолковый брат, повздоривший с местными авторитетами, быть может, сидит в каком-то подвале, прикованный к батарее. Или ранен, нуждается в помощи. Ждёт, когда его разберут на органы или в обдолбанном состоянии отправят далеко-далеко на плантации наркоты, где долго не живут. Упрекая себя, что не приехал раньше на поиски, Игорь отключился.

***

Российская Империя, 1891 год

Живописная лесная дорога, утоптанная полозьями, с лёгкостью пропустила по блестящей своей спине аккуратный санный экипаж, запряжённый парой лошадей гнедой и рыжей масти. Самое чудесное время в лесу, когда снег ещё чист и по-зимнему бел, а солнце светит ярче, предрекая приход тепла. Лёгкий мороз, лёгкий ветерок, беззаботное ожидание скорой весны.

Вернее сказать – наоборот, сельским обывателям весна приносит одни заботы. Не до отдыха и веселий, пока хлеба не убраны да корма не заготовлены. В зиму же крестьянские энергические личности знать не знают, куда силу потратить – особенно молодёжь. Поэтому кучер не удивился, заметив волчьи шкуры в кустах и серые силуэты, с воем бросившиеся к лошадям.

- Тьфу, холера ясна! – он натянул вожжи, удерживая ретивых, чтоб перепугу не понесли. – Трясца вашей мати, бездельники!

Свистнул хлыст, смачно перетянув вдоль спины ближайшего «волка». Похоже, его это совершенно не расстроило. С хохотом и завываниями стая убралась в кусты, рассчитывая подловить других путников, чей возница не будет столь проворен.

- Что это, Яков Оттонович? – изумился питерский гость, из оконца разглядывая двуногих в волчьих шкурах.

- Крестьяне тешатся. По домам засиделись, озоруют.

- Распустили вы людей.

- Чай, не крепостные. Пусть их. Посевная начнётся – не до игрищ будет.

Рыже-гнедая пара, возбуждённая волчьими запахами, быстро вынесла экипаж на открытое место. В полях разве что пугало увидишь, здесь же в аккуратном порядке из земли торчат длинные жерди, на глаз – саженей по пять в высоту.

- Сие и есть ваши знаменитые уловители атмосферического электричества?

- Они-с. Молниеотводы, защита от гроз и градобитий.

Столичный визитёр скептически обвёл взором снежную пустынь, пронзённую электрическими пиками.

- Так уж ли они полезны?

Помещик улыбнулся. В лёгком полумраке санной повозки его серые глаза будто бы светятся изнутри. Тот случай, когда цвет радужки не имеет значения, а важна лишь внутренняя энергетика, сознание силы, правота, уверенность… Наверно, у Якова Оттоновича и карие казались бы светлыми.

- Коль не верите, пан профессор, жду вас осенью. Сравните урожай в Наднёмане с соседскими. Считайте зерно в амбарах и бульбу в буртах. Согласны?

Учёный муж несколько смутился.

- Право же, не пытался задеть вас недоверием. Однако войдите и в моё положение. Отчёты об опытах в вашей усадьбе – сказочны! Не только урожаи, но и удои, привесы скота. Что ж я покажу в Петербурге? Список осмотренных мной закромов?

- Отнюдь, любезный Порфирий Фомич. Опыты над сельскохозяйственными культурами и низшими млекопитающими – суть не главное, ради чего я затеял лабораторию. Высшее Божье творенье – человек. Но к телу, созданному по образу и подобию Господа, я подхожу с осторожностию. Смею утверждать, что покажу вам одно открытие, меня самого поставившее в тупик.

Во взгляде питерского светоча науки мелькнула опасливость. Заметив её, Яков Оттонович перешёл на заговорщический тон.

- Давеча удалось оживить крестьянина, осенью представившегося. Вместо нервных волокон вплёл ему гальванические провода, соединил с электрической машиной – ходит! Только хромает и падает иногда.

Рука профессора непроизвольно нащупала ручку дверцы. До волостного центра вёрст десять, но и двадцать бегом добежишь, ежели такие страсти…

Владелец поместья заразительно рассмеялся.

- Будьте покойны, Порфирий Фомич. Гомункулосов не выращиваю и прочим шарлатанством не занимаюсь. Только серьёзная чистая наука. Да-с!

Тот успокоился, но оттаял лишь наполовину. В усадьбе, по архитектуре несколько схожей с готическим замком, он по прибытии пытливо рассматривал домочадцев провинциального шутника: уж не сообщники ли они в тёмных делах? Какой поп – такой и приход. Не дивно, что ряженые селяне гойцают в волчьих шкурах.

Неприятный осадок после розыгрышей настолько явно отпечатался на лице гостя, что Наркевич-Иодко решил сразу показать обещанное, велев подавать обед позже. Глядишь, приезжему кусок в горло не полезет. Мало ли, откуда взялось то мясо.

Кабинет на втором этаже поразил… Нет, не размерами. И не экзотическими предметами вроде ружей, сабель, кавказских винных рогов, столь популярных у представителей питерской и московской знати, желающих подчеркнуть наличием подобных souvenir широту своих взглядов. Колоссальный кругозор хозяина выдают отнюдь не настенные побрякушки, а книги, чьё количество сделало бы честь домашним библиотекам лучших питерских домов.

Сельский самоучка-отшельник, чудаковатый нелюдим в тёплом халате, напоминающем мантию астролога, заросший густой бородой от бровей до пупа, рассеянный, неопрятный, царящий в огромной лаборатории, захламлённой колбами, ретортами, тиглями и сотнями непонятных приспособлений… Яков Оттонович оказался полной противоположностью канонического персонажа.

Освобождённый от зимней шубы, он оказался весьма приятственным на вид человеком среднего роста и средних лет, довольно худого телосложения. В отличие от гостя, украшенного окладистой бородой, позволявшей глубокомысленно зарываться в неё, изображая высоконаучный мыслительный процесс и скрывая смущение от незнания, Наркевич-Иодко был тщательно выбрит и носил лишь тонкую полоску коротких усов. Высокий лоб, излишне обнажённый редеющими волосами, чистый подбородок, ясный взгляд произвели впечатление открытости, но не бесхитростности. Добротная и не броская сюртучная пара из серой шерстяной ткани заявляет и о солидности, и скромности. Напротив, шёлковый жилет, подпёртый животиком столичного светила и украшенный толстой часовой цепью из червонного золота, куда больше свидетельствует о притязательности владельца.

Позволив насмотреться на корешки множественных научных фолиантов, некоторых – весьма редких, Яков Оттонович извлёк из папки и протянул несколько плотных тёмных пластинок.

- Как вы думаете, Порфирий Фомич, что это за картинки?

Учёный с недоумением рассмотрел фотографические изображения.

- Светлые абрисы листьев на тёмном фоне. Нечто подобное приходилось видеть на угольных отпечатках листвы допотопного периода. Однако же я не ботаник… Но это – обыкновенная берёза?

- Вы изумительно проницательны, коллега, - с самым серьёзным видом согласился энтузиаст. - Действительно, перед вами фото берёзового листка, свежесорванного и запечатлённого в свете природного электричества. Вот – рябина, дуб. Готовы к продолжению?

- Вы утверждаете, что запечатлели на фотоэмульсии жизненные флюиды листьев?

В светлых ироничных глазах пана Иодко промелькнула грусть.

- Угодно ли вам, Порфирий Фомич, до времени воздержаться от упоминаний о флюидах и прочих размытых терминах из теории о невесомой разумной жидкости. Ограничимся тем, что видно нам с ясностью собственными глазами и научными приборами.

- Извольте, - с сомнением протянул профессор, явно неудовлетворённый вульгарно-материалистической направленностью рассуждений пана Иодко.

- Тогда следующее фото.

Вместо непритязательного предмета растительного мира чёрная фотокарточка содержала явный и чёткий контур человеческой руки.

- Это моя левая кисть. Сравните с изображением руки парализованного господина, навещавшего Над-Нёман осенью. Бледное, искорки вокруг пальцев едва очерчены. Стало быть, животное электричество больного тела ослаблено.

- Конгениально, коллега! Совершенный прорыв в диагностике заболеваний.

- Рад вашей лестной оценке, но сразу осмелюсь на пару возражений. Во-первых, сии снимки могу выслать в Санкт-Петербургский институт экспериментальной медицины. Вы же приехали считать зерно в моём амбаре, не так ли? Во-вторых, при изрядной значимости диагностики, она не облегчит страдания пациента. Поэтому цель иная – восстановить потенциал в мельчайших ячейках тела и тем самым излечить недуг.

Профессор вскинул бороду, наставив её в сторону собеседника.

- Что же послужит амбаром?

- Сперва предлагаю отобедать с нами. Органоны питаются не только электричеством, но, извините за примитивный подход, и обыкновенным мясом.

За столом собралось семейство Наркевича-Иодко – сыновья Томаш, Конрад, Адам и Генрик. Странное впечатление произвела жена Якова Оттоновича. Петербургский гость, славный бурной и совсем не типической для учёных мужей молодостью, считавший, что знает о женщинах всё, увидел вдруг совершенно иной образчик противоположного пола. Её никак не восхитило звёздное сияние, как будто бы окружавшее приезжее светило. При попытке хоть что-то разглядеть в её глазах, учёный наткнулся на стену. Провинциальная панна Елена со строгим католическим воспитанием непонятна ему больше, чем башкирская служанка, поднёсшая кружку с кумысом. Хозяин, напротив, общается с придворными своего маленького царства свободно и непринуждённо. Ни разу не повысил голос, никому не выговорил, при сём несомненно пользуется непререкаемым авторитетом, что удивительно для конца вольнодумного XIX века с крушением устоев и традиций.

- А теперь – прошу в моё святая святых, сударь, - хозяин промокнул губы салфеткой.

При спуске в подвал Порфирий Фомич снова вспомнил глупую шутку про гомункулуса и почувствовал лёгкий холодок между лопатками. Усадебному дому меньше ста лет, но загадочные подземелья наводят невольные мысли о средневековых таинствах, мрачных опытах алхимиков.

- Опытовая фотографическая съёмка требует темноты, посему одну из лабораторий я поместил внизу, - пояснил хозяин. – Но и там предпочитаю работать ночью, дабы не беспокоить домашних.

Действительно, черепов-скелетов, сушёных летучих мышей, веников с травами и древних фолиантов, непременных атрибутов рукотворной чертовщины, там не нашлось. Более того, в наднёманском захолустье, в десятках вёрст от ближайших очагов цивилизации, загорелось электрическое освещение! А на столах – приборы. Гальванометры, две катушки Румкорфа, лейденские банки, телефонические аппараты и множество других снастей, перевитых проводниками, о назначении которых гость мог только догадываться.

- Увы, в зимнее время речки замерзли. Весной заработает электрическая машина, соединённая с мельничным колесом. Пока что ток для лампочек поступает из гальванических батарей. Их надолго не хватит, и у ламп невелик жизненный срок.

- Не надёжнее ли обычные свечи?

- Не спорю, сударь. Но за электричеством будущее. Не могу работать над его приближением, таская за собой канделябр. Теперь извольте ступить на эту подставку.

Профессор забрался на каменный постамент с подстилкой из странного вещества, напоминающего гуттаперчу. В левую руку он получил стеклянную трубку, провод от которой протянулся к столу и затерялся в глубине электрических переплетений.

- Прошу внимания и немного терпения, коллега. Для получения снимка в результате процедуры, именуемой мной «электрография», я повышу разность потенциалов в атмосферическом поле до десяти тысяч вольт.

Профессор невольно вздрогнул, услышав страшную цифру, словно разряд уже ударил в его тело.

- … Посему прошу во время съёмки соблюдать осторожность, слушаться моих указаний и на промилуй Бог ни к чему более не прикасаться. Вдобавок во избежание засветки эмульсии я не надолго выключу свет.

А если он сам в темноте наткнётся на голые проводники и погибнет? Я буду торчать соляным столбом в электрическом поле в десять киловольт, пока не разрядятся батареи? Кой чёрт меня дернул поддаться уговорам коллег и согласиться на сей безумный вояж…

Иодко тем временем выключил свет, положив конец колебаниям профессора – раньше надо было отказываться. Тревожные мысли никуда не исчезли. Испытуемый почувствовал, что провинциальный безумец взял его правую руку и положил её на холодную гладкую поверхность.

- Даю напряжение! Начинаем!

Порфирий Фомич открыл было рот для протеста. Темень подвала прорезалась снопом искр. Они мелькали постоянно, выхватывая из тени сосредоточенное лицо экспериментатора, придавая ему нечто демоническое.

Затрещал прерыватель, подавая электрические волны на катушку Румкорфа, она принялась гудеть потревоженным ульем.

- Не шевелите рукой!

Столичный гость ощутил, как тело пронзили тысячи игл, не болезненно и даже немного приятно, но слишком уж неожиданно.

- Вот и всё, милейший.

Молнии исчезли, повинуясь своему повелителю. Невидимая в чернильной тьме рука вытащила подставку из-под правой ладони, через минуту загорелся свет. Порфирий Фомич перевёл дух с нескрываемым облегчением.

- Великодушно прошу простить, найдёте дорогу наверх? Конрад покажет вам усадьбу, а я потороплюсь обработать фотографию.

Профессор не заставил просить себя дважды, а вечером в том же переполненном книгами кабинете и не без внутреннего трепета взял фото в руки.

- Это моя рука, Яков Оттонович?

- А вы присмотритесь внимательно.

Действительно, на третьем и четвёртом пальце среди светлых точек отчётливо видна линия сабельного удара, память о происшествии молодости. Верно, и безымянный палец искривлён – кость срослась неровно. Но мизинец, обрубленный посерёдке лет тридцать тому, цел на всю первоначальную длину, лишь его кончик бледен!

- Я сражён! Вы доказали, что особый вид биоплазмы существует! Отпечаток моей души виден благодаря эмиссии флюидов биополя…

- Избавьте меня от сих гипотез, сударь. Я сфотографировал животное электричество вашего тела и не знаю ни малейших доказательств, что оно имеет отношение к бессмертной душе, дарованной Богом. Меня же другое волнует, - Иодко забрал снимок и погрузился в него взглядом. – Ваша рука помнит об утраченном пальце. Если насытить её электричеством до прежней меры, фаланга вырастет вновь?

- Вы так считаете?

- К прискорбию, опытового подтверждения данной гипотезе нет. Но я работаю и смиренно надеюсь, что результат не заставит себя ждать.

***

Литовско-Белорусская Республика, 1919 год

Над-Нёман оставили в покое иностранные военные. Вместо них появился другой оккупант – запустение.

Не только вокруг ограды усадебного дома, но и вплотную под окнами разрослась трава. У ворот её прошлогодние сухие стебли до половины скрыли ломаную повозку. Тележное колесо, брошенное среди подъездной дорожки, было отнюдь не единственным мусором, украсившим двор, некогда содержавшийся в порядке, которому позавидовали бы и немецкие педанты. Снег растаял в конце марта, обнажив укрытые им до времени неприглядные подробности.

В общую картину упадка живописно вписалась группа непрошенных гостей, чей вид был столь же уныл, как и дворовый пейзаж. Последние крохи робости перед панами не позволили ворваться в дом подобно стае саранчи. Им навстречу вышел сын покойного владельца.

- Стало быть, запасов зерна не имеете, господа хорошие. Германским и поляцким панам поспешили отдать? А трудовому народу? Шиш!

- Генрик, кто эти люди?

Конрад Наркевич-Иодко также ступил на крыльцо, где его брат пробовал урезонить полудюжину мужиков. Двое из них ввалились с плохонькими ружьишками, у остальных – топоры, воткнутые топорищами за армяки. Самый звероватый с виду вытащил его и нарочито медленно погладил по обуху.

- Представились комитетом бедноты из Песчаного. Требуют пшеницу на посевную, будто у нас хоть зёрнышко осталось.

- А то не? Сколько кровушки выпили, паны клятые! Давайте серебро столовое, шо у вас там ёсць.

Говоривший, узкоплечий парень с бугристым тёмным лицом шагнул на ступени. Пятеро его товарищей подпёрли сзади, приговаривая: кончилось ваше время, открывайте закрома!

Старший из братьев презрительно глянул на босоту, отодвинул Генрика и спросил у предводителя.

- Так, пан оборванец. А мандат уездных властей вы имеете? Ежели просто грабители, разговор короткий.

Из кармана серого френча он вынул руку с «Наганом». Ствол упёрся в лоб искателю бедняцкой правды, сухо щёлкнул взводимый курок. Заметив, что сельские пролетарии не отступили, Конрад прибавил:

- В барабане семь патронов, вас шестеро – одному повторю на закуску. Как врач заявляю – наделаю дырок там, где ни один коновал не заштопает. Ну!

Передний зло зыркнул и ступил назад. Его рябой низкорослый сосед засуетился вдруг и потянул из-за пазухи смятую бумажку.

- Как же, вот он мандат! С печатью, всё по полному праву.

Конрад брезгливо глянул на писульку.

- Вижу – комитет бедноты Песочного. А где написано, что «Над-Нёман» входит в вашу юрисдикцию? Что составляет компетенцию? Где полномочия реквизировать фураж и продовольствие? Экспроприировать имущество? Стало быть – грабители вы. Считаю до трёх и начинаю отстреливать по одному. Раз, два…

- Не части, барин, - комбедовцы мелкими шажками попятились к воротам. Из потока непонятных панских слов они уяснили, что бумажка от пули не защищает. Самый борзый – узкоплечий предводитель – у выездной брамы оглянулся, бросив угрозу вернуться и разобраться.

Генрик плотнее запахнул пальтишко.

- Вшистко едно, брат. Сегодня прогнали – а дальше? Они и правда вернутся. Работать не умеют и не хотят, знают только отнять и поделить. Не будет нам жизни в Над-Нёмане. Давно запамятовали отцовскую заботу и бесплатное лечение. А как он солдат из Минска в третьем году вызывал – помнят.

Конрад спрятал револьвер в карман. По его лицу трудно понять – рад ли, что обошлось без крови, или готов был уже выстрелить в постылых соседей, которые мало того, что с прошлого века ни гроша не заплатили за арендные земли, так с начала войны постоянно норовили что-то украсть.

- Если сбежим – конец. Всё, отцом и дедом построенное, превратится в кабак для комитета бедноты.

Младший паныч грустно опустил голову. Потом нашёл силы высказать наболевшее.

- Давай смотреть правде в глаза. Санаторий закрылся ещё в одиннадцатом, когда проклятых комбедов и в помине не было. А теперь и отец бы не справился с быдлом, дорвавшимся до власти. Адам бросил поместье и уехал в Польшу. Пришёл наш черёд.

Ещё несколько дней Конрад мялся, раздираемый противоположными чувствами. С запада доносятся противоречивые слухи: вроде Пилсудский собирает мощную армию для борьбы с Советами, обещает восстановить Речь Посполитую в старых границах польско-литовской унии – «от можа до можа». То есть от Балтики до Чёрного моря. Но с красными не справились Деникин, Колчак, Врангель. Французы и англичане высаживали войска – тщетно.

Ждать можно бесконечно. Конрад собственноручно запряг в бричку последнюю кобылу, ещё оставшуюся в конюшне – ей побрезговали германские мародёры, почётно обзывавшие себя «интендантской службой» или чем-то вроде того. На копытном транспорте – авто давно изъято на военные нужды – отправился в Узду, где сохранилась связь с уездным городом, и пропал.

Генрик извёлся. Он пережил новый приход пролетариев, которые без долгих разговоров заехали ему по лицу и вынесли из дома часть утвари. Как объяснил один из них – на основании революционной справедливости.

Затем появился Конрад, да не один, а в сопровождении целого поезда из нескольких подвод.

- Марк Давидович Рубинштейн, Минский губернский совет рабочих и крестьянских депутатов, - представился чернявый человечек в длинной кожаной куртке, возглавивший караван. – Вы – пан Генрик? Очень приятно, наслышан от вашего брата. Отчего же вы в Польшу собрались, Генрик? Здесь устанавливается новый порядок, революционная власть для народа. Нам нужны образованные медицинские товарищи. Работа найдётся и в уездной, и, могу предположить, в губернской клинике.

- Сердечно тронут, пан Рубинштейн…

- Товарищ, - мягко поправил тот. – Товарищ Рубинштейн.

- … Однако новая власть в лице комитета бедноты, ограбившая поместье из чувства пролетарской справедливости, мне решительно не по душе. Извините.

- Жаль. Искренне жаль. Ваш брат правильнее понимает задачу момента. Товарищ Конрад Иодко предложил передать Советской республике библиотеку и архивы вашего отца.

Генрик с сомнением глянул на «товарища брата», но ничего не сказал.

Когда несколько пудов, книг, рукописей, фотографий и научных приборов было снесено и разложено на подводы, а заодно – мебель, картины и даже постельное белье, Рубинштейн отвёл обоих братьев в сторону.

- Благодарю от имени губернского Совета. Однако расскажите мне, пан Конрад и пан Генрик, есть в архивах вашего батюшки те особенные секреты, что позволяли электричеством излечивать любые недуги?

- Никогда не существовало такого секрета, - отрезал младший. – Любое средство хорошо в отдельных случаях и совершенно противопоказано в других.

- Мы ничего не утаили. Всё научное наследие отца – у вас, - более спокойно добавил Конрад.

- Мы проверим… Проверим! – Рубинштейн качнулся с пяток на носки довольно-таки заношенных сапог. – И очень хочу надеяться, что вы сказали правду. Тогда ответьте на последний вопрос: где тайная подземная электролаборатория Иодко?

- Нет её. Досужие выдумки. Немцы искали – не нашли. Кабинет, метеостанция, мастерские. А внизу только погреба, где до войны хранились запасы.

Конрад кивнул, подтверждая слова брата.

- Мы проверим, - завёл ту же пластинку губернский деятель, но куда в более угрожающем тоне. – И если что-нибудь скрыли, пеняйте на себя. Не то что в Польше – в Америке достанем.

Братья переглянулись. Новорождённому государству, которому, быть может, и жить-то какой-то год-два, пока его не оккупируют очередные немцы, поляки или иная залётная армия, безвозмездно переданы ценности на огромную сумму и лишь потому, что в этой анархической обстановке их не вывезти на Запад. Большевикам мало! Можно подумать, наследники учёного что-то должны новой власти.

После убытия каравана имени Рубинштейна в Над-Нёмане стало совсем тоскливо и пусто. Братья распустили оставшуюся прислугу, позволив забрать из дома скудные ошмётки утвари либо жить здесь, пока новые власти не решат иначе. Пожилая башкирка перебралась в пустующий дом санатория – ей уже некуда и не к кому ехать.

В усадебном доме поселились ветра. Комитет бедноты постановил реквизировать даже оконные рамы. В комнатах, где стараниями домашних и под взыскательным присмотром пани Анелии и пани Елены всегда поддерживался строгий порядок, по полу перекатывается мусор. Первый же дождь выпал на паркете обширными лужами.

Прощальным реквиемом гудит мелодия в воздушных трубах эоловой арфы. Яков Оттонович соорудил её на самой высокой башне замка, под метеостанцией и громоотводом. После его смерти никто не пытался перестроить музыкальное изобретение. Арфа словно по собственной воле изменила звучание на минорное.

Братья сгрузили на бричку пару сундуков с минимумом вещей и отправились на запад, уповая перебраться с советской на польскую сторону через линию фронта и надеясь, что старая кобылка не падёт на долгом пути до Кракова. Иисус услышал их молитвы, исполнив половину просьб – лошадь ускакала в мир иной уже через день, зато в старую столицу Ягеллонов Наркевичи вполне успешно прибыли и без неё. Им казалось, что богатое отцовское наследство, при большевиках обратившееся в прах, навсегда покинуто в прошлом вместе со странными тайнами электрического врачевания. Как они ошиблись!

[1]Przepraszam – извините (польск).

[2] Дата 13 сентября 1908 года, как и другие дореволюционные, приведена по старому стилю. При этом автор не пытается придерживаться исторической точности. Не стоит отождествлять персонажей романа с личностями, послужившими прототипами героев.

[3] Очевидно, Игорь Наркевич застал советскую систему образования, когда наизусть зубрили марксовы слова: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

[4] Распродать дешёвые товары через розничную сеть по себестоимости, обрушив рынок. В дальнейшем коммерческий жаргон даётся без перевода на литературный русский язык.

[5] Персонаж не имеет отношения к реальным сотрудникам МВД Беларуси. Они все до единого – честные, денег не берут, служат за одну зарплату.

Загрузка...