Часть третья Незавершенное творение...

Глава 1

Я обнаружил себя в теле Ребенка лежащим на больничной койке с ограждением, весьма напоминающим тюремную решетку. Комната, судя по всему, находилась где-то на верхних этажах здания ИС-комплекса. Свет был выключен, горел только неяркий голубоватый фонарик на потолке. Я увидел, что в комнате нет никого, даже сиделки. Сколько времени Ребенок лежит вот так, почти в коме, не имея возможности говорить, видеть и слышать, заключенный безумием в собственном подсознании? Дни или недели? А может, годы?

Ужаснувшись последней мысли, я приподнялся. От слабости у меня кружилась голова, бессильные костлявые ручки, казалось, готовы были сломаться от малейшего движения, но я все же сумел доползти до края кровати. Перебравшись через ограждение, я увидел, что мои коротенькие ножки на фут не достают до кафельных плиток пола, и эти жалкие двенадцать дюймов показались мне столь же трудно преодолимыми, как две или три мили. Я собрал все свое мужество и прыгнул, костлявые ноги подломились, и я рухнул ничком и остался лежать, переводя дух и собираясь с мыслями.

Неужели для Ребенка так все и было — неспособность владеть своим телом, беспомощность, зависимость? Ничего удивительного, что его поиски цели и смысла жизни оказались куда интенсивней моих.

Я встал на четвереньки, ухватился за край кровати и поднялся на ноги. Прикинул: до двери примерно десять шагов. С трудом доковыляв до нее, я судорожно уцепился за ручку, чтобы не упасть снова.

Открыть дверь без шума оказалось непростой задачей, но я постарался с ней справиться, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь проведал, что я очнулся и разгуливаю. Для начала следовало кое-что выяснить, попытаться узнать, как долго я был заточен в сознании Ребенка. И конечно же, отыскать свое тело — его наверняка держат где-то неподалеку — и переселиться в него, прежде чем они узнают о моем возвращении. Я не доверял Морсфагену, как, впрочем, и любому другому профессиональному патриотически настроенному солдафону. Чем меньше я буду знать о происшедшем за то время, пока я оставался заперт в, сознании Ребенка, пока пребывал во власти безумия, тем дальше окажусь от собственного тела — а следовательно, и от независимости, тем большую власть надо мной они приобретут.

Наконец дверь открылась, и я увидел пустой коридор, окрашенный в блеклый голубой цвет. Выйдя из комнаты, побрел вперед, держась за стену и стараясь не обращать внимания на боль во впалой груди той телесной оболочки мутанта, в которой ныне находился.

Мне не приходилось волноваться о сохранности тела Ребенка, ведь я уже уничтожил его самого, впитав его психическую энергию там, в комнате с полом из синего льда, скрытой под безжизненной черной страной. Он никогда не вернется в это тело. Я чувствовал его лишенный индивидуальности интеллект внутри своего разума, он усиливал остроту моего восприятия и обогащал способности. Но это было единственное, что осталось от Ребенка.

Я шел по коридору, не надеясь, что он слишком долго будет пустовать, а потому горел нетерпением узнать хоть что-нибудь о моем положении, прежде чем кто-либо меня увидит. Шел, цепляясь за стену, едва переставляя ноги. И когда впереди показался высокий человек в форме и вскрикнул в удивлении, я упал...

А очнулся в той же самой комнате, в той же самой кровати, с поднятыми металлическими ограждениями. Однако кое-что изменилось. Комната была ярко освещена, возле кровати дежурила сиделка, седая матрона с приятным лицом, на котором отражалась крайняя озабоченность. У двери стоял часовой с расстегнутой кобурой на поясе. Зачем понадобились такие предосторожности, если я едва мог передвигаться, оставалось только догадываться. Морсфаген и врач в белом халате стояли справа от моей кровати и смотрели на меня. Во взгляде медика был профессиональный интерес. На лице Морсфагена читалась ненависть и звериная хитрость.

— Добро пожаловать назад, — сказал генерал.

— Я хочу пить, — выдавил я, осознав, насколько пересохло у меня в глотке.

Сиделка подала мне воду, и я моментально всю ее выхлебал. Льдинки хрустели на зубах, ранили десны, и все же вода была прекрасна. Лучше дорогого вина.

— Больше никакой воды, вообще ничего, пока мы не получим ответы на некоторые вопросы, — предупредил Морсфаген.

— Вперед, — разрешил я.

— Что случилось с Симеоном Келли? Я было удивился, но мгновенно осознал: они же не знают, что перед ними не Ребенок. А следовательно, не знают и еще многих вещей — что в свою очередь давало мне преимущество.

— Келли — это я.

— Нам не до шуток, — отрезал Морсфаген.

— А я и не шучу.

Генерал пристально посмотрел на меня:

— Объясни.

Я рассказал ему о том, как Ребенок исследовал природу Бога. Открытие, что во Вселенной нет никакого смысла, что Бог безумен и все такое, его, казалось, совершенно не тронуло. Может, он вообще не поверил мне? Нет, скорее уж мне не поверили доктор, сиделка и охранник; жесткий, холодный взгляд Морсфагена сказал лучше всяких слов, что он-то как раз поверил, — и не только поверил, но и сам пришел к точно такому же заключению некоторое время назад, хотя и не имел доказательств. Я понял, что в жизни Морсфагена не было места Богу, вере в Небеса, ад и воздаяние за грехи.

Я намеренно умолчал о том, как поглотил энергию Ребенка. Пусть думают, что вскоре все вернется к норме, тогда, возможно, постараются поскорее переселить меня в мое тело, где бы оно ни было.

Закончив рассказ, я спросил:

— Сколько времени прошло?

— Месяц, — ответил генерал.

Могло оказаться и хуже. Я уже готов был принять как должное “годы”, так что счел ответ Морсфагена подлинным благословением. За месяц много чего могло произойти, но Мелинда, вполне вероятно, еще ждет меня. Харри жив. Мой дом не продан за долги. Да, все можно было вернуть к норме.

— Хочу свое тело, — сказал я. Это был первый шаг к норме.

— Возможно, — сказал Морсфаген. Я посмотрел на остальных — поняли ли они всю жестокость этой насмешки? Никто из них, казалось, не обратил внимания. Или это условие их работы — не обращать внимания?

— Что значит — возможно?

Сказанные голосом Ребенка, слова эти прозвучали зловеще, хотя на самом деле мною владел страх.

— Возможно, — бесстрастно произнес генерал, — для нас всех будет лучше, если никто за пределами этой комнаты никогда не узнает, что вы выздоровели и готовы вернуться в свое тело. Куда меньше проблем — вы будете работать на нас, а нам не придется платить за это. Сдается мне, это неплохая идея.

Сиделка не слишком вникала в суть происходящего, но на ее лице отражалось полное согласие с Морсфагеном.

Доктор считал удары моего пульса, прослушивал легкие, осматривал глаза и уши, игнорируя все вокруг.

Часовой имел такой же невозмутимый вид, как и Морсфаген.

Я был один.

Но теперь на моей стороне выступали интеллект Ребенка, усиливавший мой собственный, и хитрость, которой я прежде не обладал. Морсфаген думал, что знает меня: парень, мол, несдержан и остер на язык, но не слишком сообразителен. А я изменился и теперь был не менее опасен, чем он сам.

— Тут есть одна проблема, — сказал я.

— Какая?

— Я говорил вам, что мне понадобится целый месяц, чтобы побороть собственное безумие и освободиться от сумасшествия Ребенка. Я чуть снова не потерял рассудок, пробиваясь наружу через ландшафты его подсознания. Вы сканировали на этом уровне?

Он кивнул, но ничего не сказал.

— Теперь, если я останусь в этом теле, поблизости от его разума, то опять впаду в безумие — и на этот раз оно будет перманентным. Я уже не смогу восстановиться.

Неживой свистящий полушепот Ребенка делал мои слова более убедительными.

Морсфаген задумался, точно почувствовал перемену во мне, уловил обретенную хитрость. И все-таки не мог рисковать и понимал, что моя взяла.

Решись он запереть меня в теле Ребенка, и может проиграть подчистую. А такие промахи отнюдь не способствуют военной карьере.

— Отвезите его, — приказал он доктору. — Мы вернем ему тело.

Он улыбнулся мне, но улыбка эта была не из приятных.

— Но вам лучше сотрудничать с нами, Келли. Сейчас война, и нам не до ваших выкрутасов.

— Я понимаю, — не без сарказма ответил я.

— Надеюсь. — И он ушел.

Через несколько минут меня повезли по коридорам на рандеву с моим собственным погруженным в кому телом...

Все это время я торжествовал: мне, похоже, удается одержать верх, и, прежде чем они разберутся, что к чему, я окажусь в выигрышном положении. Теперь я обладал энергией и силой двух разумов, к тому же мой собственный интеллект был теперь дополнен сложнейшим интеллектом Ребенка. Они — просто люди, говорил я себе, куда им тягаться со мной.

Я не понимал, что совершаю ту же ошибку, которую уже совершал дважды. Раньше я считал себя Христом Второго Пришествия, и эта фантазия превратила мою жизнь в кошмар. В подсознании Ребенка я охотно перевоплощался в мифологические образы, в нечто сверхчеловеческое, и это могло стоить мне разума. И вот теперь, когда меня везли по коридору, я снова видел в себе нечто большее, чем человек, — младшего Бога, который вскоре явит свою силу. И эта иллюзия собственного величия неизбежно должна была привести к непоправимому несчастью... И привела...

Глава 2

Мои ноги сводила судорога, от малейшего движения начинали болеть руки и плечи — должно быть, персонал не очень-то хорошо следил за моей бренной оболочкой в течение того месяца, что она пребывала в полной неподвижности. Я ощущал слабость, желудок мой, казалось, сжался, а все внутренности ссохлись. Тем не менее все прошло прекрасно. Я был так рад снова очутиться в своем собственном теле, что не придавал значения неудобствам, связанным с моим возвращением к жизни, а потому не жаловался и даже старался не кривиться от боли.

Морсфагена это, похоже, разочаровало. Тело Ребенка увезли из комнаты — оно будет жить, хотя никогда уже не станет вместилищем разума. Я им этого не сказал, поскольку еще не выбрался из здания ИС и из цепких рук военных. Морсфаген не простит мне такого фокуса, и мне очень не хотелось бы оказаться поблизости, когда он узнает правду, Я принял душ, смывая многонедельный запах больничной койки. Горячая вода разогрела одеревеневшие мышцы, и одеваться мне было уже не слишком тяжело. Когда я надел куртку и посмотрел на себя в зеркало, Морсфаген сказал:

— Ваш стряпчий ждет внизу.

Я удержался от уничижительной реплики, потому что знал: именно этого он и ждет. Генерал упорно искал повод задержать меня — силой или превентивным арестом. Почему мы не поладили с самого начала и почему теперь наши распри переросли в ненависть? Этого я не знал. Конечно, мы принадлежали к совершенно разным человеческим типам, но наше противостояние было чем-то большим, нежели столкновение непохожих личностей.

— Спасибо, — вежливо ответил я, и у Морсфагена не осталось причин для гнева. Я прошел к двери, открыл ее и почти миновал коридор, когда наконец услышал:

— Пожалуйста.

Я обернулся и посмотрел на генерала — он улыбался той самой холодной улыбкой ненависти, к которой я уже успел привыкнуть. Он, конечно, сказал “пожалуйста”, но в этом слове не было искренности. Морсфаген понял меня и знал, что я понимаю его.

— Мы свяжемся с вами послезавтра, — сказал он. — У нас много работы, но после всего, что вы пережили, вы заслуживаете отдых.

— Благодарю вас.

— Не за что.

На этот раз он ухмыльнулся. Закрыл дверь и пошел к лифтам в сопровождении темноволосого голубоглазого солдата шести футов четырех дюймов ростом. По дороге мы ни о чем не говорили — не потому, что испытывали обоюдную неприязнь, просто нам не о чем было говорить; мы напоминали физика-ядерщика и необразованного плотника, встретившихся на званом вечере, — они не смотрят друг на друга с высокомерием, но их разделяет пропасть, делающая невозможным нормальное общение.

Харри ждал меня в холле, беспокойно теребя свою шляпу, и, едва двери лифта открылись, стиснул злосчастный головной убор своими сильными ручищами и решительно двинулся к нам. Он улыбался — и это была первая искренняя, дружественная улыбка, которую я увидел с тех пор, как очнулся в теле Ребенка.

Я даже не пытался сдержать слезы. Очень уж любил этого неуклюжего, неряшливо одетого коротышку ирландца, хотя большую часть жизни скрывал эту любовь, может быть потому, что рано научился ненавидеть и презирать, чтобы защитить себя. Когда Харри вырвал меня из мирка ИС-комплекса и показал, что такое настоящая преданность, я не утратил своих опасений. Легче жить, не привязываясь к людям, чтобы позднее, когда тебе причинят боль, ты не доставил противнику удовольствия увидеть твои страдания. Но теперь мне не было до этого дела, и глаза мои повлажнели от слез — неосторожного свидетельства любви.

Мы поспешили через холл к лифтам и спустились в подземный гараж, где дежурный подвел Харри его ховеркар, получил от него на чай и отступил в сторону. Мы выехали из огромного здания, озаренного множеством огней, и, только оказавшись на улице, вздохнули с облегчением, словно многотонный камень свалился с наших плеч. Лишь сейчас, оказавшись вне пределов досягаемости микрофонов, которыми начинены все государственные учреждения, мы обменялись первыми словами.

— Ну, теперь расскажи мне обо всем, — попросил он, переводя взгляд с улицы, укрытой свежевыпавшим снегом, на меня. — Они не позволяли мне навещать тебя чаще раза в неделю.

— Ты видел только плоть и кровь. Все это время я был внутри Ребенка, заперт в его разуме.

— Так я и думал. Но эти, — он жестом указал куда-то назад, и на лице его отразилось отвращение, — эти смазливые мальчики в форме — я им не доверяю.

— Они действительно не заботились о моем теле как следует. Желудок усох. А в остальном я в порядке.

Он фыркнул.

— Ну, рассказывай же!

— Сначала ты. Я отсутствовал месяц и не имею ни малейшего понятия о том, что здесь происходило. Когда я уходил, едва не объявили войну. Китайцы и японцы перешли русскую границу, кажется, сбросили ядерную бомбу на город...

Харри помрачнел и стал смотреть на дорогу, не говоря ни слова. На улице было темно, голубоватый свет фонарей и снегопад рождали странные призрачные видения. Машины проезжали очень редко.

— Войну объявили через два дня, — наконец сказал он.

— Мы победили?

— Отчасти.

Я видел улицы, совершенно не пострадавшие, заполненные нашими солдатами и полицейскими.

Однако это же выдавало не вполне нормальное положение вещей. На каждом углу стояли полицейские “ревунки”, копы обозревали темные улицы, провожая нас быстрыми сумрачными взглядами, хотя и не порывались преследовать.

— Отчасти? — переспросил я. К тому моменту, как мы проехали город, Харри подвел итоги войны, длившейся почти месяц:

— Китайцы на самом деле уничтожили Завитинск, и там нет больше ничего, кроме пыли и обломков. Из достаточно многочисленного населения города спаслось шесть сотен человек.

Белогорск пал, его лаборатории захвачены и взяты под охрану Народной армией Китая — эвфемизм для названия вооруженной руки пекинской диктатуры и их японских союзников. Через день китайцы вошли в Свободный и Шимановск, отхватив таким образом кусок русской территории.

Тем временем Западный Альянс готовился к решительным мерам и делал строгие предупреждения Китаю, который, конечно же, их игнорировал. ООН пригрозила Китаю санкциями. Китайцы и над этим посмеялись. Страна желтого дракона впервые за многие столетия почуяла свою силу и самодовольно ею злоупотребляла. Альянс выжидал, торопливо доводя до ума электронные щиты, придуманные Ребенком и выдернутые из его разума моими экстрасенсорными способностями. Стратеги сошлись на том, что нет смысла раздувать локальную войну до глобальных масштабов, пока одна из сторон не будет надежно защищена генераторами силового поля — пока Западу не будет обеспечена победа.

Первые две недели после начала войны китайцы укреплялись на оккупированных территориях, стягивали войска для дальнейших захватов. И все время напоминали о своих “Дрэгонфлаях”, почти неприкрыто угрожая. Они распространяли лживые заверения в том, что получили все земли, которые хотели, перемежая их бахвальством, будто с легкостью переживут ядерную и бактериологическую войны, так как их население много больше, чем наше.

Альянс тянул время, сдерживая ярость.

Затем японская армия внезапно высадилась на Формозе, явившись буквально из моря. Пока все пушки были нацелены на Китай, они вошли через заднюю дверь и захватили дом. Силы Альянса, размещенные на этой стратегической авиабазе, оказались уничтожены. Но китайцы и японцы отрицали свое участие в убийствах.

На следующий день, хотя борцы за мир и митинговали возле резиденции правительства, электронные щиты были развернуты над всеми стратегически важными регионами Западного Альянса.

Через несколько часов сотни тысяч жизней были оборваны смертоносным пламенем. Враг успел нанести ответный удар, но щиты сделали свое дело, и города Альянса остались невредимы. Снова и снова Народная Армия Китая запускала ракеты, нацеленные на Россию, Западную Европу и Северную Америку, однако ни одна из них не причинила вреда.

В отчаянии китайцы обрушили на города Альянса чумные дожди, но и они не достигли цели. В сельских районах были отдельные жертвы, но иммунизационные команды поработали на славу. Материальный ущерб оказался равен нулю.

Тогда в последнем приступе бессильной ярости китайцы сбросили ядерную бомбу на небольшие незащищенные города, но на большее сил у них уже не хватило.

Японцы сдались, чтобы сохранить хотя бы те клочки земли, которые уцелели на их островах после удара Альянса.

В конце концов был найден китайский командный центр, его разрушили, и война завершилась. По крайней мере все так думали...

— Думали? — недоуменно уточнил я.

— Наши военные лидеры — амбициозные люди, — пояснил Харри. Его тон не предвещал ничего хорошего.

— И что же?

— Мы сделали ошибку, когда приняли новый закон об армии, — сказал он.

— Это как?

— Попытайся представить себе этих людей, Сим. Хорошо оплачиваемые профессионалы были не у дел двадцать четыре года. А им очень нравится играть роль старшего брата-защитника, они обожают затевать сражения и планировать военные действия. Мы отдали себя в руки тем, кому нравится война, и снабдили их машинами для нее. И вот со всем этим оборудованием и умением убивать они сидят четырнадцать лет без дела, потому что идет “холодная война” и пушки молчат. Да перед этим еще два десятилетия мира, когда вообще не было конфликтов. Они не имели случая показать себя, а поскольку относятся к тому сорту людей, которым постоянно нужно доказывать, в том числе и самим себе, что они на многое способны, от этого балансирования на грани войны просто-таки на стену лезли.

Внезапно я почувствовал себя больным, сам не понимая почему. Ночь словно стала темнее и холоднее, и мне вдруг страшно захотелось увидеть Мелинду, захотелось ее прикосновений и поцелуев, тепла и близости. И желание это было столь жгучим, что у меня даже закружилась голова.

— Ну и что? — через силу выдавил я.

— Они не захотели останавливаться. Еще бы, ведь им очень нравилось воплощать в жизнь свои идеи. И такой близкой к осуществлению казалась извечная мечта о завоевании всего мира. Они могли присоединить к Альянсу любую страну. Планы, большие и малые, заговоры, контрзаговоры и контр-контрзаговоры — все это сложилось в великолепную мозаику, и они не устояли. Просто не могли устоять. Китай был оккупирован, но потом стволы орудий повернулись в сторону Южной Америки.

— Но ведь она нейтральна!

— По большей части, — согласился он. — Но генералов Альянса смущает автономия Южной Америки, особенно с тех пор, как Бразилия вышла в космос и стала возить минералы с Титана. Континент пал меньше чем за неделю, если говорить точно — вчера. Они или были не готовы к войне, или переориентировали армию на космические исследования. И в результате пришли под знамена Альянса — волей или неволей, но пришли.

— Все страны уже вошли в Альянс?

— Не совсем. В России военные взяли верх над правительством уже много лет назад. Франция и Италия опираются на средний класс. Испания — военизированная страна; с ней все понятно.

— И что же?

— Мы сделали ошибку, когда приняли новый закон об армии, — сказал он.

— Это как?

— Попытайся представить себе этих людей, Сим. Хорошо оплачиваемые профессионалы были не у дел двадцать четыре года. А им очень нравится играть роль старшего брата-защитника, они обожают затевать сражения и планировать военные действия. Мы отдали себя в руки тем, кому нравится война, и снабдили их машинами для нее. И вот со всем этим оборудованием и умением убивать они сидят четырнадцать лет без дела, потому что идет “холодная война” и пушки молчат. Да перед этим еще два десятилетия мира, когда вообще не было конфликтов. Они не имели случая показать себя, а поскольку относятся к тому сорту людей, которым постоянно нужно доказывать, в том числе и самим себе, что они на многое способны, от этого балансирования на грани войны просто-таки на стену лезли.

Внезапно я почувствовал себя больным, сам не понимая почему. Ночь словно стала темнее и холоднее, и мне вдруг страшно захотелось увидеть Мелинду, захотелось ее прикосновений и поцелуев, тепла и близости. И желание это было столь жгучим, что у меня даже закружилась голова.

— Ну и что? — через силу выдавил я.

— Они не захотели останавливаться. Еще бы, ведь им очень нравилось воплощать в жизнь свои идеи. И такой близкой к осуществлению казалась извечная мечта о завоевании всего мира. Они могли присоединить к Альянсу любую страну. Планы, большие и малые, заговоры, контрзаговоры и контр-контрзаговоры — все это сложилось в великолепную мозаику, и они не устояли. Просто не могли устоять. Китай был оккупирован, но потом стволы орудий повернулись в сторону Южной Америки.

— Но ведь она нейтральна!

— По большей части, — согласился он. — Но генералов Альянса смущает автономия Южной Америки, особенно с тех пор, как Бразилия вышла в космос и стала возить минералы с Титана. Континент пал меньше чем за неделю, если говорить точно — вчера. Они или были не готовы к войне, или переориентировали армию на космические исследования. И в результате пришли под знамена Альянса — волей или неволей, но пришли.

— Все страны уже вошли в Альянс?

— Не совсем. В России военные взяли верх над правительством уже много лет назад. Франция и Италия опираются на средний класс. Испания — военизированная страна; с ней все понятно.

— Но Британия и Штаты примут это в штыки!

— Британия отказалась, заявив, что не отдаст своих граждан на растерзание Альянсу, но по-прежнему поддерживает торговые и дипломатические отношения со всеми своими союзниками. Она слишком мала, чтобы противостоять общему напору, и может только надеяться сохранить свою военную целостность — больше ничего. Канада поступила так же, хотя Квебек объявил о независимости, получил ее и присоединился к Альянсу. Что же до нас, то мы в первых рядах с тех пор, как русские генералы выдвинули это предложение. Борцы за мир были правы во всем — наемная армия может превратиться в опасную силу и свергнуть законно избранное правительство, когда придет время. Нами теперь правит коалиция армейской и полицейской верхушки, возглавляемая Советом из восемнадцати генералов и адмиралов. Война тем временем продолжается.

— Кто на очереди?

— Австралия. Она в последнее время стала самодостаточной, что никогда не нравилось военным советникам Альянса. Сегодня вечером уничтожен Сидней, а вскоре после этого правительству Австралии предъявлен ультиматум.

После этого мы некоторое время молчали.

Снег все шел и шел.

— Значит, диктатура? — спросил я.

— Они это так не называют.

— Нацизм?

— Не стоит пользоваться терминами прошлых эпох. Можно биться об заклад, что, едва только кончится эта война, Альянс развалится из-за какого-нибудь пустяка. Скажем, русские выступят против нас — грядет настоящий Армагеддон. Они отведали крови, и с обеих сторон уже воскресла старая ненависть.

— И ничего нельзя сделать?

Харри не ответил. Впрочем, на этот вопрос не было ответа. В салоне машины повисло тягостное молчание, что, разумеется, отнюдь не поднимало мне настроения.

Мы жили в век стремительного развития истории. За неделю могло случиться больше, чем за год в прошлые столетия. Все двигалось безостановочно, менялось, и мы оказались захвачены этим движением, унесены в бурное море, чтобы сгинуть в водовороте или быть выброшенными на неведомый берег.

Я чувствовал, что мне суждено стать одним из утонувших. Военная машина знала мне цену. И даже после окончания войны я могу служить хунте, помогать угнетать тех, кто не понимает прелести военизированной нации. Я не знал, смогу ли этим заниматься — или стану одним из мятежников. Всю свою жизнь я дрейфовал от одного эмоционального срыва к другому, снова и снова захлебываясь в бурных волнах. А потом встретил Мелинду, и мой психиатр вылечил меня. Я впервые открылся миру, вкусил свободы и обрадовался ей. Мое сумасшествие в разуме Ребенка и долгий прорыв наружу нарушили наслаждение новообретенным покоем. А теперь, когда я вернулся и наше с Мелиндой счастливое будущее было в моих руках, весь мир попал в руки безумцев, которые грозили разорвать его на кусочки.

Нет, я не мог утонуть. Я должен был подняться на гребень волны, спастись, чтобы спасти Мелинду. Черт бы их всех побрал вместе с их бомбами и войной!

Пока мы ехали, я чувствовал, как нарастает во мне ярость; как она захлестывает мой разум, все мое существо. И понял, что недостаточно будет очутиться на гребне волны. Нас двоих, может, и вынесет на берег после Апокалипсиса. Но наш мир будет разрушен, и у нас не будет свободы — не будет ничего. Жизнь станет постоянной борьбой за выживание в обществе, отброшенном к варварству. Нет, надо забыть о желании оказаться на гребне — я должен найти способ управлять течениями проклятого океана нашего будущего!

— Ты знаешь, мне приятно твое общество, — сказал я Харри, — но не мог бы ты отвезти меня не к себе, а к Мелинде?

Он помедлил, прежде чем ответить, но все же сказал:

— Ее нет дома, Сим. Она арестована. Мелинда Таусер — политзаключенная.

Мне понадобилось несколько бесконечных секунд, чтобы осознать услышанное. Меня охватил почти божественный гнев, и я стал искать, против кого обратить его. Я не боялся за безопасность Мелинды, ибо был уверен в своем могуществе. И по-прежнему не чувствовал, что снова прибегаю к ложной философии, столько раз доводившей меня до беды...

Глава 3

Я стоял у окна в кабинете Харри со стаканом бренди в руке, но так и не отпил из него. За окном виднелись черные скелеты деревьев, засыпанные снегом газоны и заиндевелый кустарник живой изгороди. Этот безжизненный зимний пейзаж как нельзя лучше соответствовал моим мыслям, а я размышлял сейчас о том, что рассказал мне Харри по дороге к дому. Мелинда была замешана в истории с памфлетами какой-то революционной группы и находилась под следствием. Она написала мою биографию, и после журнальной публикации первой части — детство в ИС-комплексе — ее арестовали для допроса в связи с убийством полицейского и нападением на “ревунок”, произошедшим за две недели до того. Проведен допрос или нет — никто не знал: она все еще находилась под арестом.

Журнальная статья была не просто моей биографией: она содержала несколько антивоенных замечаний и выпадов против И С, насчет публикации которых мы до моего заключения в разуме Ребенка так и не приняли окончательного решения.

— Когда суд? — спросил я. По настоянию Харри мы отложили обсуждение этой проблемы до тех пор, пока не окажемся в его теплой и уютной “берлоге”.

— Дело будет рассматриваться в Военном суде. В сентябре.

— Семь с половиной месяцев! — Я отвернулся от окна, в гневе расплескав бренди.

— Если на дело навешивают ярлык “государственная измена”, законы это допускают.

— А залог?

— Никакого залога.

— Как никакого?

— Вот так.

— Но по закону...

Харри жестом остановил меня. Выглядел он ужасно, словно ему было тяжелее говорить это, чем мне — слушать.

— Помни, у нас больше не республика. Военизированное государство, в котором члены хунты решают, каким должен быть закон. Ради общественного спокойствия, как они говорят, залог отменен, и понятие превентивного задержания расширилось бесконечно.

— Так борись с ними! — воскликнул я. — Ты же боролся за меня, когда...

— Теперь все не так. Ты не понимаешь нынешнего положения вещей. Для того чтобы освободить тебя, я обратил против них закон. Но теперь сами они и есть закон и могут устанавливать какие им вздумается правила. Бороться с ними сейчас — все равно что танцевать на зыбучем песке.

Я сел в кресло, чувствуя, что снова испуган — совсем немного испуган; страх этот таился внутри меня и не проявлялся внешне. Просто мир вокруг стал казаться похожим на вселенную в сознании Ребенка, где все выглядело прочным и ощутимым, но ничему нельзя было верить, где твердое вещество могло испариться, а жидкость — обратиться в твердую почву под ногами.

— Она не единственная, — сказал Харри. Как будто страдания многих делали для меня судьбу Мелинды менее важной!.. Нет, именно это и делало ее важнее всего.

— Я позвоню, — сказал я и потянулся за телефоном.

— Кому?

— Морсфагену.

— Возможно, ты совершаешь ошибку.

— Если этот сукин сын хочет, чтобы я на него работал, пусть вытащит ее из Гробницы!

Я нашел его номер, набрал и стал ждать, пока солдат позовет к телефону младшего офицера, пока тот пойдет за майором (майор оказался заикой) и пока, наконец, майор позовет Морефагена.

— В чем дело? — спросил он. Холодно. Властно. Голосом хорошо выдрессированного налогового инспектора.

— В Гробнице содержится одна девушка, задержанная Бог знает почему за антиправительственную агитацию. Она...

— Мелинда Таусер, — оборвал меня он, явно наслаждаясь моментом. Так, будто собирался испытать на мне орудия средневековых пыток.

— Вижу, что вам известно абсолютно все. Ну так вот. Я хочу, чтобы ее освободили, сняв все обвинения.

— Это не в моей власти, — сказал генерал.

— Напрасно.

— Но это так.

— Напрасно, потому что в таком случае вы потеряете эспера.

— Служащие, призванные на время войны, а эсперы относятся именно к этой категории, никогда не теряются, — парировал он.

Собран, холоден, спокоен. Это приводило меня в ярость. Хотелось вышибить ему зубы. Он еще, наверное, и улыбался — той самой улыбкой.

— Служащие не могут быть призваны в принудительном порядке, пока...

— Вы что, угрожаете мне, что откажетесь от службы правительству во время национального кризиса? — В каждом его слове сквозила эта ненавистная улыбка. Пытка началась, орудия были пущены в ход.

— Послушайте, — сказал я, меняя тактику, — оставим пока обвинения. Положим, вы просто пойдете мне навстречу и отпустите ее под залог. Просто под залог, но она останется под судом.

— Это не в моей власти, — повторил он, однако по голосу чувствовалось, что в его власти абсолютно все.

— Черта с два!

— Я не вхожу в Совет, вы же знаете.

— Послушайте, Морсфаген, пусть она уничтожит эту чертову книгу. Ведь дело в книге, не так ли? Первая часть, да?

— С книгой или без, но проблема остается. Опасность не в напечатанных страницах, а в головах людей, которые переносят слова на бумагу. Впрочем, тут не о чем спорить. Ничем не могу вам помочь. Кроме того, я видел ее фотографии и уверен, что вы можете подождать семь месяцев ради такой женщины.

У Морсфагена был голос телефонного хулигана, при этом он умудрялся сохранять властность. Казалось, что генерал сдерживает торжествующий смех, но даст ему волю, едва только повесит трубку.

— Теперь я, по крайней мере, знаю, почему вы стали военным, — сказал я обманчиво ровным голосом.

— Да? И почему же? — Он не раздумывая шагнул прямо в ловушку.

— Когда мужское достоинство незначительно, пушка, должно быть, служит некоторым утешением, — отчеканил я и бросил трубку.

— Определенно, ты совершил ошибку, — сказал мой наставник.

Я снял с вешалки куртку и принялся натягивать ее.

— Может быть.

— Никаких “может быть”. Куда ты собрался?

— Домой, упаковать вещички и смотаться. Позже я сообщу тебе, где меня искать. Нет, погоди. У меня есть ключ от квартиры Мелинды. Если она еще не занята, я остановлюсь там. Они сейчас же начнут проверку всех отелей, так что там может оказаться безопасней. Возможно, я не так ценен, как думаю, или им на самом деле не нужен эспер. Но я думаю, что они еще приползут ко мне через некоторое время; это единственный способ помочь ей.

— Ты любишь ее?

Я лишь кивнул, не в силах это выговорить. Не знаю, были ли виной тому остатки моих божественных иллюзий. Или я просто боялся, что ее чувства ко мне не так сильны, как мои, и она забыла меня за этот месяц.

— Тогда поторопись, — сказал Харри. — У тебя не так много времени.

Я вышел из дома в стиле “тюдор”, прятавшегося среди заснеженных деревьев, взял один из двух принадлежащих Харри ховеркаров и поехал домой. Я вдавливал педаль акселератора в пол. Машину швыряло от одного края дороги к другому, она вздымала облака снега, но я никого не сшиб.

Возможно, единственной причиной ареста Мелинды были ее собственные действия? Но я прогнал эту мысль. Отличный же они выбрали крючок, чтобы меня зацепить, если когда-нибудь вернусь из несуществующего царства Ребенка. Должно быть, сочли Мелинду надежной страховкой от моей горячности и глупости.

Я припарковал ховеркар в моем внутреннем дворике и вошел в дом через двойные стеклянные двери, быстро собрал два чемодана, выгреб кучу наличности из сейфа в библиотеке и распихал пять пачек по пяти разным карманам. Все это были кредиты Западного Альянса, так что падения и возвышения правительств мало сказывались на их покупательной способности. Прихватил два пистолета из моей охотничьей коллекции внизу, по коробке патронов к ним, и все это отнес в машину.

Когда я покинул двор и по дороге огибал утес, с которого открывался великолепный вид на мою часть Атлантического океана, явилась полиция. В восьмистах футах внизу, у самого начала подъема, тащился “ревунок” во всей своей бронированной красе.

Глава 4

Я остановил ховеркар и смотрел на приближающиеся машины; всего их было три — тот “ревунок”, который я увидел первым, передвижная лаборатория, напичканная приборами (что они хотели здесь найти, я не представлял себе), и обычная патрульная машина с парой полицейских. Они послали против одного человека тяжелую артиллерию, причем не тратя времени зря. Я критически оглядел склон, поросший лесом. Ховеркар его не одолеет: для транспорта на воздушной подушке нужны ровные дороги; в гористой же местности четыре его тяжелые лопасти вонзятся в первую мало-мальскую возвышенность, погнутся, проткнут дно кабины, — ничего хорошо это мне не сулит. Мягко говоря. А если вернуться, то найти убежище я смогу только в доме, а дом стоит на самой вершине утеса, и другой дороги из него нет. Я дорого заплатил за свое уединение, и теперь именно это уединение обернулось против меня.

Завыла сирена. Можно подумать, без этого я не увидел бы проклятую машину и не понял бы, чего им всем тут нужно. Передовая машина была уже в трехстах футах, ее огромные лопасти создавали воздушный поток, от которого мой ховеркар закачался, словно на волнах.

Морсфаген не собирался рисковать. Посаженный под домашний арест, запертый в ИС, я, несомненно, буду работать на них и уж точно не стану совать палки в осиное гнездо из-за Мелинды Таусер. Возможно, генерал собственной персоной ехал в последней машине, чтобы улыбнуться своей знаменитой улыбкой, когда меня запихают в “ревунок” и втихую увезут.

Однако я вовсе не собирался настолько упрощать их задачу.

Зовите меня героем. Зовите меня отважным. Зовите меня авантюристом. Я обзывал себя дураком, полным идиотом и сумасшедшим. Однако истина, как всегда, где-то посередине.

Развернув ховеркар боком к “ревунку”, я проскочил по узкой полоске вдоль самого края дороги, нацелившись в сторону обрыва. На миг я утратил самообладание, но затем мое безумие (или героический порыв — как вам будет угодно) взяло верх, и я до отказа вдавил педаль акселератора.

Машина жалобно взвыла и задрожала, бешено взревели вращающиеся лопасти. Ховеркар на мгновение замер, словно бы в нерешительности, потом стремительно рванулся вперед, сорвался с края обрыва и завис на высоте трехсот футов над морем, словно пушинка одуванчика, — и тут же камнем полетел вниз — вниз...

Я держал акселератор на пределе, создавая мощную воздушную подушку под брюхом маленькой машины, однако горизонтальное управление заблокировал, чтобы машина не расходовала ни капли энергии на движение вперед или назад, — только вниз. Ховеркар раскачивался, и я изо всех сил жал на педаль коррекции, чтобы погасить колебания.

Казалось, белый песок взметнулся вверх, а я вишу на одном месте. Если бы я сделал то же самое футов на сто ближе к дому, внизу был бы не пляж, а камни и скалы. И моя история окончилась бы совершенно иначе.

На последних тридцати футах воздушная колонна, возникшая под брюхом машины, замедлила ее падение. Я приготовился к толчку и перегрузкам, надеясь, что лопасти окажутся не слишком повреждены. Наконец ховеркар коснулся брюхом песка, взвыли винты, вздымая песчаную бурю и вгрызаясь в землю, вокруг меня взметнулась белая завеса. Потом машину подбросило вверх, и она зависла в десяти футах над пляжем, сотрясаясь от движения лопастей, вращавшихся на бешеной скорости. Под днищем раздались какие-то скрежещущие звуки, однако ничего серьезного, должно быть, не произошло, если ховеркар все еще держался в воздухе, а я оставался жив. Я отпустил педаль акселератора и завис над песчаным пляжем на высоте двух футов.

Подведя ховеркар к самому краю прибоя, туда, где волны лениво лизали заснеженный берег, я взглянул наверх и увидел, как “ревунок” яростно рванулся вслед за мной с края обрыва.

Представьте себе, что такое “ревунок”: пятитонная громадина, способная при необходимости таранить стены, винты которой вращаются в четыре раза быстрее, чем у маленькой машины на максимальной скорости; с воздушными суперкомпрессорами для усиления тяги на случай крайней необходимости — вот как сейчас например... “Ревунок” может перепрыгивать десяти футовые ограждения, преследуя пешехода или мотоциклиста. Но это не то же самое, что прыжок с высоты в триста футов. Если моя машина падала как камень, огромный “ревунок” рухнул вниз как гора.

При падении он набрал такую скорость, что какая угодно воздушная подушка ему бы не помогла. Водители, как я понял, пришли к тому же выводу. За пуленепробиваемым винтовым стеклом можно было разглядеть их искаженные ужасом лица.

Казалось, их падение длится целую вечность, хотя на самом деле заняло от силы несколько секунд. От грохота лопастей зазвенели стекла моего ховеркара; гул разнесся над морем, подобно звуку пушечного выстрела. Сжатый воздух вырвался с чудовищной силой, — я подумал даже, как бы в моей машине не вылетели стекла. Я не хотел видеть то, что неизбежно должно было произойти, но, как ни старался, не мог отвести глаз, словно завороженный зрелищем этого падения...

Вниз...

Вниз...

"Ревунок” достиг пляжа, взметнув смерч песка.

Но его падение не замедлилось.

С грохотом, от которого чуть не лопались барабанные перепонки, с лязгом и скрежетом искореженного, сокрушаемого невообразимой силой металла он врезался в землю. Кабину сорвало с движущейся платформы и швырнуло в сторону океана; на скорости более сорока миль в час она врезалась в песок, проехала в нем борозду и остановилась только в тридцати футах от берега. Водители были уже мертвы.

В момент столкновения с землей топливный бак под платформой треснул, и жидкое горючее выплеснулось на раскаленную движущуюся часть. Полыхнуло алым и ослепительно желтым, столб огня ввинтился в воздух, взметнувшись на добрую сотню футов. Полицейских, ехавших на “ревунке”, разметало по песку, некоторых разорвало на части ударной волной, а затем горючее выплеснулось на них и вспыхнуло... Впрочем, все равно все они были уже мертвы.

Наверху, на самом краю обрыва, стояла машина передвижной лаборатории и ховеркар; их пассажиры и водители глядели вниз, бурно жестикулируя. Похоже, никого больше не увлекала идея спуститься, хотя у ховеркара, в котором сидели агенты в штатском, был шанс на успех, как и у меня. Не слишком большой шанс, впрочем.

Трагическая судьба “ревунка” послужила для остальных наглядным уроком. Дошло быстро и до всех.

Я развернул машину и повел ее по пляжу в направлении города, зная, что неподалеку будет неплохой выезд на шоссе.

Через несколько минут они пустятся за мной следом. Я гнал машину вперед, пытаясь забыть непреложную истину: войны делают всех людей убийцами, прямо или косвенно. Любой гражданин, одобряющий “наших” и призывающий “уничтожить этих ублюдков”, в ответе за каждого убитого так же, как и солдат, держащий в руках оружие, — разве не так? Каждый из нас в ответе за безумие, поражающее род людской, даже те, кто живет замкнувшись в своих раковинах, даже они причиняют другим зло. Экзистенциализм? Возможно. Но тогда, на том вечернем пляже, когда я мчался по направлению к городу, оставляя за спиной пылающие тела, именно эти мысли помогли мне сохранить рассудок.

Чем дольше я ехал, тем сильнее злился на себя самого: я смотрел на них с таким высокомерным самодовольством — и при этом не испытывал ни малейшей уверенности в себе; я кичился превосходством, которого не ощущал. Пора перестать жалеть себя. Хватит яриться понапрасну — гнев может придать мне сил.

Я был сверхчеловеком, и настало время действовать подобающим образом.

По крайней мере я так думал, мне так казалось...

Глава 5

В жилых комплексах, подобных тому, в котором находилась квартира Мелинды, все удобства современной жизни, каких только можно пожелать, собраны под одной крышей. Тут и супермаркеты, и специальные “народные” магазины продуктов, магазины одежды и салоны красоты, книжные лавки и театры, гаражи для ховеркаров и банки, бары и рестораны для тех, кому не хочется торчать по вечерам на кухне, товары для офисов и автомастерские; здесь есть водопроводчики, столяры, легальные проститутки и аптеки, где можно купить разрешенные законом химические стимуляторы, — словом, все, что душе угодно.

Для того чтобы связать всю эту систему воедино и дать возможность жителям любой квартиры комплекса добраться до нужной точки в течение нескольких минут (учитывая то, что каждый комплекс представляет собою квадрат три на три квартала, в каждом здании восемьдесят этажей, на каждом из которых по девять блоков квартир, — всего, значит, семьсот двадцать блоков, так что можно вообразить, насколько удалены друг от друга могут быть некоторые точки такого комплекса), создана целая система скоростных лифтов, обычных лифтов, эскалаторов, ведущих вниз и вверх, движущихся дорожек с различными уровнями скорости и лестниц. Последних, впрочем, не много. Находясь неподалеку от любого из торговых центров, достаточно только встать у стены, чтобы ощутить вибрацию и услышать гул движения по этим транспортным артериям, движущимся непрерывно, как поток крови, в пластиковых и бетонных жилах этого огромного организма.

В таких комплексах можно провести всю жизнь, так и не увидев просторов и открытых пространств. Если желание отдохнуть от цивилизации с ее стремительными ритмами становится слишком сильным, здесь можно найти и подземные парки, озаренные поддельным солнечным светом, но зато с настоящими деревьями, бабочками, мелким зверьем и птицами, четыре уровня змеящихся тропинок вдоль звенящих ручейков. К услугам почитателей спорта стадионы, на которых каждую неделю проводятся игры, матчи и соревнования. Женщины, не стремящиеся сделать карьеру и предпочитающие вместо этого заниматься обустройством своего уютного гнездышка, могут обвенчаться в церкви комплекса, вернуться из свадебного путешествия и безвылазно провести следующие десять лет в восьмидесятиэтажном гигантском доме. Их мужья, работающие в магазинах и лавках комплекса, чья работа не связана с поездками в другие части города, тоже не чаще видят настоящее небо и внешний мир — разве что в окне, но оттуда, впрочем, как правило, открывается вид на соседний жилой комплекс.

И похоже, никто не возражает против такой жизни.

Подобный образ жизни рекламируется как счастливый, как предел желаний любого из нас.

К примеру, в комплексах, как отмечают агенты по торговле недвижимостью, трудно совершить преступление — все пространство просматривается скрытыми камерами. За всеми коридорами с центрального пункта ведут наблюдение полицейские, несущие круглосуточное дежурство. В комплекс невозможно попасть без пластиковой идентификационной карточки, а карточки эти выдаются только здешним жителям да изредка, после тщательной проверки, их гостям. Данные каждого обладателя карточки: отпечатки пальцев, рисунок сетчатки, группа крови, запаховый индекс, тип волос, энцефалографический облик — хранятся в памяти полицейского компьютера, а потому совершить преступление и не понести наказания за него практически невозможно. По сравнению с внешним миром — с его молодежными бандами, организованным рэкетом и диссидентами, — такая жизнь весьма и весьма привлекательна.

Загрязнение окружающей среды, по уверению тех же агентов, — серьезная проблема за стенами комплексов. До начала 1980-х годов никто всерьез не боролся с загрязнением воды и атмосферы. Впрочем, и тогда далеко не все страны Европы и Азии осознали серьезность этой проблемы. Загрязнение не прекращалось до середины девяностых, когда как раз и началось строительство комплексов. И теперь за стенами комплексов смертность от рака дыхательных путей была в три раза больше, чем среди их счастливых обитателей. Примерно та же статистика существовала и касательно респираторных заболеваний. Агенты могли продолжать в том же духе до бесконечности — что, впрочем, они зачастую и делали. Комплексы были снабжены сложной системой фильтров, и продавцы жилья никогда не забывали об этом пункте рекламной кампании.

Инфляция, убеждал вас продавец квартир, куда менее заметна в комплексах, потому что служащие компании, которым они принадлежат, тоже делают покупки в их магазинах. Компаниям принадлежат сотни комплексов, и масштаб закупок поддерживает стабильность цен для проживающих.

Дух товарищества, настаивают агенты, почти совершенно исчез в городах и пригородах. Там, снаружи, искренне заверяют они, — человек человеку волк; там процветает принцип “своя рубашка ближе к телу”. А здесь по-прежнему существует чувство локтя, общественное самосознание и все, что делает жизнь “такой, как в старые добрые времена”. Человек — не остров, он — часть континента.

Трубы. Барабаны. Конец рекламы.

Однако почему же я не живу в комплексе? Почему построил себе дом у моря, среди сосен? Ну, причин много.

Преступность, как мне кажется, есть не что иное, как необходимое зло, побочный продукт свободы. Когда вы даете человеку права, которые он ожидает получить согласно своему положению члена сообщества, вы наделяете теми же правами и людей нечестных. Преступность вписывается в систему свободного предпринимательства, отчасти перестраивая ее под себя. Так что вы их ловите, судите, наказываете, но вынуждены жить рядом, иначе придется урезать свободы, сократить список прав или вообще их отменить. Разумеется, все пострадают, когда это случится, но умнейшие и хитрейшие из нечестных в конце концов окажутся наверху, а может, именно они и отменят права, чтобы избежать конкуренции любителей. Они, назвав себя “городским правительством”, воруют на законных основаниях. А жилые комплексы со всеми их телекамерами, “жучками”, установленными на эскалаторах, лестницах и движущихся дорожках, с их картотеками и файлами, содержащими сведения обо всех жителях комплекса, с каждым годом все более разбухающие от новых сведений, вовсе не увеличивают гражданские свободы, а, напротив, постепенно отнимают их у людей.

Загрязнение? Что ж, возможно, я и умру от рака легких с большей вероятностью, чем житель комплекса, но зато могу вдыхать запах моря, влажной земли после дождя, озона после удара молнии. Мой воздух не профильтрован до полной стерильности и безвкусности.

Инфляция? Вероятно, в комплексах все и дешевле, и компании на самом деле стремятся всячески помогать их жителям. Однако есть что-то пугающее в зависимости от одного концерна в пище, питье, развлечениях, одежде, предметах первой необходимости и роскоши — по крайней мере для меня. Я перестал зависеть от Харри, моего “отца”, когда был еще подростком. И вовсе не жажду, чтобы со мной нянчились и опекали меня до самой смерти — тем паче если заботиться будут компьютеры и бригада счетоводов.

Говорят, чувство товарищества делает жизнь в гигантских жилых комплексах лучше и проще. Но я вовсе не хочу, чтобы моими друзьями были все вокруг просто потому, что они живут рядом. Меня ничуть не радует идея университетского братства, командный Дух маленьких людей или глухое отчаяние собраний стариков, которые под конец жизни начинают искать спасения от одиночества. Кроме того, прошлой ночью я видел великолепный образчик этого “товарищества”, превращающего “невинных” жителей комплекса в безжалостную тварь, шпионящую за своими соседями и готовую донести на них полиции. Это “товарищество” может привести к такому согласию, что любой инакомыслящий будет мигом обнаружен и уничтожен, будь он хоть трижды безвреден.

Нет уж, спасибо.

Я предпочитаю море.

И мои сосны.

И даже мой загрязненный воздух.

В квартире Мелинды все было по-прежнему. Вроде бы здесь ничего не искали, — если они на самом деле считали ее связанной с революционерами, это выглядело довольно странно. Я купил продуктов в супермаркете, устроил солидную трапезу и ел, пока мой бедный желудок не растянулся до нормальных размеров.

После этого я включил телевизор и обрадовался тому, что предпринял столько предосторожностей. Я поехал к аэропорту, оставил там мой ховеркар и привез сюда свои вещи на автобусе. Действуй я не так быстро и осторожно, меня бы уже поймали, потому что я стал телезвездой. С экрана на меня смотрело мое собственное лицо.

В новостях показывали полицейских, деловито настраивавших сложную аппаратуру в моем доме. Они обнаружили признаки предательской деятельности, которые сами же там и разместили после моего бегства, в некоей “потайной комнате” фотопринтер и кипу антиальянсовских и антивоенных буклетов, написанных мною в соавторстве — они особо подчеркнули это — с Мелиндой Таусер, которую уже посадили. Там был даже склад оружия и небольшой станок для сборки бомб. Меня разыскивали по обвинению в антиправительственной деятельности. Очень ловко!

Но было и еще одно обвинение.

Убийство.

Они в деталях показали разбитый “ревунок” у подножия утеса, обгорелые тела людей. Даже выудили из моря изуродованную кабину и вытащили ее на берег. По версии ведущего новостей, я сшиб “ревунок” вниз, пошел на таран, и, когда водитель понял, что я в них врежусь, он свернул с дороги, чтобы я не убился. Как любезно с их стороны!

Я ждал, что репортер расскажет, как я проехал мимо еще одной полицейской машины, но он обошел это молчанием.

"Полиция говорит: Келли — киллер!” Классный заголовок, он несомненно украсит завтрашние газеты. Эти парни всегда любили аллитерацию.

Весь вечер я обдумывал план действий. Просто отсиживаться здесь, в то время как Мелинда в женской части Гробницы, среди холодных каменных стен, я не мог.

Часов в девять вечера мои размышления были прерваны воем сирен и стрельбой.

Я прислушался, раздумывая о том, не окружили ли они здание, догадавшись наконец, куда я мог исчезнуть. Но они вряд ли стали бы устраивать пальбу на улицах. И в сиренах не было бы необходимости. Сирены лишь предупредили бы меня, а в таком здании есть где спрятаться.

Я подошел к большому панорамному окну и взглянул на улицу с высоты восьмого этажа. Три “ревунка” развернулись поперек улицы, из них так и сыпались полицейские в форме — словно муравьи из разоренного муравейника. С четвертого этажа открыли огонь из ручного оружия, неэффективного против полицейских в полном обмундировании.

Затем последовала безнадежная, отчаянная и кровавая битва без смысла и цели, насколько я мог видеть. Люди на четвертом этаже явно считались врагами государства, потому что внизу была еще и армейская машина: похоже, операцией руководила какая-то большая шишка. Но почему они использовали не слезоточивый газ, а пули, я понять не мог.

Я смотрел со страхом и удивлением. Наконец эти, с четвертого этажа, сдались, побросав оружие и боеприпасы на улицу. Прожектора осветили комнаты четвертого этажа: за разбитыми окнами стояла группа мужчин и женщин — потерянных, побежденных. Дверь распахнулась, и ворвались полицейские. У них были автоматические пистолеты, и они умело перестреляли три десятка человек, которые уже сдались. Высокая блондинка согнулась пополам и упала поперек подоконника. Ее пальцы скребли по деревянной раме, губы шевелились, лицо исказило осознание неизбежной смерти. Автоматная очередь бросила ее вперед, через разбитое стекло наружу, и она рухнула вниз с высоты шестидесяти футов. Длинные светлые волосы разметались по мостовой, окружив ее словно бы золотым нимбом...

Я отвернулся.

То, что я видел, было примером “товарищества”, о котором твердили рекламные агенты. Соседи этих погибших мужчин и женщин выдали их в праведном негодовании — как же так, революционная ячейка в ИХ доме!

Согласие убило их вернее, чем пули.

Согласие, как мне вскоре предстояло убедиться, было живым яростным зверем, нападавшим на все, что не пришлось ему по вкусу.

А вдохновители этого согласия заперли Мелинду в клетку, где до нее можно было добраться в любой момент...

Глава 6

В четверть третьего утра, наскоро перекусив сыром и крекерами, я оделся и сунул оба заряженных пистолета в карманы куртки. Спустившись по бесконечным эскалаторам и бегущим дорожкам на нижний уровень западной стороны комплекса, я вышел наружу. Минуту наслаждался, вдыхая холодный воздух, потом повернул направо и двинулся к центру города. Я вздернул подбородок и шагал твердо и уверенно, стараясь не походить на беглеца. За десять минут мне повстречалась дюжина пешеходов, и ни один не удостоил меня взглядом, так что, решил я, маскировка работает.

Двадцать пять минут ходьбы от ее комплекса — и вот Гробница. В некоторых окнах административного крыла горел свет. Под зданием было не менее дюжины подземных уровней с камерами и комнатами для допросов. Самая прогрессивная тюрьма, самая современная — по крайней мере такой она была прежде. Но за годы, прошедшие с возобновления “холодной войны”, она стала куда менее прогрессивной — при содействии реакционеров, которые рассматривали любое изменение как часть вражеского заговора, а несогласие — как ниспровержение устоев общества. Идеи реабилитации преступников были забыты теми, кто считал, что наказание предпочтительнее исправления. Отчаяние, тоска и гнев становились спутниками тех, кто был заточен в этих стенах.

А теперь там была Мелинда.

На стоянке замерли три “ревунка”, пустые и запертые. По краям площади высились сугробы, которые еще не успели убрать. Пустынную улицу пересекали длинные тени фонарей. Более всего это зрелище напоминало фильм, в который я попал при помощи непонятной магии.

Пистолеты лежали у меня в карманах, хотя я молился сумасшедшему Богу, которому ни до чего и ни до кого не было дела, чтобы мне не пришлось ими воспользоваться. Но ощущение рифленой рукоятки на ладони придавало уверенности — так католик хватается на смертном одре за распятие, чтобы не страшно было умирать.

Завернув за угол, я перешел заледеневшую улицу и направился к главному входу.

Двери открылись; двое полицейских прошли к “ревункам” на стоянке, сели в последний и укатили.

Я пошел дальше. Через тротуар, вверх по лестнице, по серым ступеням; сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Я прошел через двойные двери в залитый светом холл, затем по главному коридору к лифту, на котором спустился на уровень камер. За дверью сидел часовой. Вот и первое препятствие.

— Да? — сказал он, отрываясь от журнала с раздетыми девчонками.

Я проник в центр его разума, отыскивая сцены его прошлого и будущего, которое он себе представлял. Я не делал этого с детских лет, когда надо мной проводили эксперименты в ИС. Процедура была неприятной и болезненной не только для моей жертвы, но и для меня самого. Но я отыскал худшие его мысли, крывшиеся в глубинах подсознания, — мечты, которых он боялся и стыдился. Я выбрал одну из них: он и его одиннадцатилетняя сестра, цепи, хлыст и прочие атрибуты сексуального извращения — все это с такой силой хлынуло в его сознание, что видение стало для него реальностью, и он перестал меня замечать. Он откинулся назад и замер.

Я покинул его разум.

Часовой согнулся над столом, ухватившись за его край, и тряс головой. Я вытащил из кармана пистолет и ударил его рукояткой по голове. Он тяжело отвалился в кресле. Я через стол подтянул к себе его обмякшее тело, стащил с него форменную куртку, разрядил оружие, связал руки и ноги и заткнул платком рот.

Затем я взял у солдата ключи и залез в файл со списками, отыскивая номер камеры Мелинды. Она находилась восемью этажами ниже. Я открыл одним из ключей дверь лифта и поехал вниз.

Выйдя из лифта, наткнулся еще на одного часового, куда более настороженного. Он посмотрел на меня, понял, что я явно не из тех, кто постоянно пользуется этим лифтом, расстегнул кобуру и выхватил пистолет с быстротой тренированного бойца.

Я проник в его мозг и нашел Оно.

Выплеснул его.

Вызвал видение его самого главного желания, которое было скрыто, спрятано, о котором он даже не подозревал. Там была струящаяся кровь, вопли, испуганные лица двух добрых людей... Детские руки — руки мальчишки, заносящие топор, и слабый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь окно спальни, зловеще поблескивающий на стальном полукружье...

Когда я покинул его мозг, он выронил свой пистолет и со стоном ударил по стене кулаком. Я милосердно вырубил его. Когда он очнется, видение больше не вернется к нему, он даже и не вспомнит о нем. Но эта мысль не помогала мне почувствовать себя героем.

Вскоре и этот часовой был связан, я взял ключи от камер и пошел за Мелиндой.

В камере горела настольная лампа — Мелинда читала какую-то пропагандистскую книжку, которую вручали заключенным. Я вставил ключ в скважину и открыл дверь. Она увидела меня на пороге, открыла было рот и не сразу его закрыла. Потом судорожно вздохнула.

— Если помешал тебе читать, то я приду позже, — сказал я, указывая на агитку в ее руках. Мелинда отбросила ее в сторону.

— Поразительная ерунда, но увлекает, ей-богу, — сказала она. — Парень, который ее написал, или величайший мошенник, или много о себе воображает — в последнем случае он, несомненно, полный кретин.

— Вы не рады мне? Не поцелуете героя, оказавшегося среди вас?

— Но я здесь в единственном числе. Хотя в этот мешок, который они называют одеждой, поместилось бы несколько таких, как я. — Она одернула униформу. — К тому же в нем “жучков” полно... Ты здесь. Признаться, я не ожидала... И как мы теперь выберемся отсюда? Особенно я, в этой напичканной “жучками”...

Я вытащил из-под пальто джинсы, свитер и ветровку, которые нашел в ее квартире, и спросил:

— Как насчет стриптиза?

Мелинда усмехнулась, стащила с себя униформу, даже не попросив меня отвернуться, — да я бы и не отвернулся, — и быстро переоделась.

Я чувствовал себя героем от макушки до пяток, но рассудок во всю мочь вопил: “Дурак!"

Выходя из камеры, она приподнялась на цыпочки и поцеловала меня, потом стремительно отвернулась и пошла было вперед, но не успела сделать и двух шагов, как я поймал ее за плечи и развернул лицом к себе. В ее глазах стояли слезы. Этого я и ожидал.

— Эй, — сказал я с обычной мужской тупостью, которую слезами не пронять. — Эй!

Ну не дурак ли?

— Идем, — сказала она.

— Что-то не так?

— Я все думала, жив ли ты, где ты, придешь ли ко мне.

— Но, конечно...

— Ш-ш-ш. — Она приложила палец к губам, затем вытерла слезы. — У нас нет на это времени, так?

Мы закрыли дверь камеры, заперли ее и пошли по коридору. Камеры были отгорожены друг от друга цементными стенами, но от коридора их отделяли только решетки, так что мы видели их обитателей. Никто из них, кажется, нами не заинтересовался.

Мы вышли к первому лифту, миновали обоих бесчувственных часовых. Когда второй лифт открылся и выпустил нас в главный коридор, мы быстро пересекли холл, толкнули стеклянные двери и вдохнули холодный ночной воздух. Никто не обратил на нас внимания. Я взял Мелинду за руку, и мы стали спускаться с крыльца...

...чтобы столкнуться с генералом Александром Морсфагеном и четырьмя молодыми и обученными солдатами с оружием в руках!

— Добрый вечер, — сказал он нам, поклонившись.

Четверо сопровождающих обошлись без поклонов.

— Я уверен, мистер Келли, что вы удивлены. Не ожидал, что вы воспримете это так спокойно.

Ожидал Морсфаген этого или нет, но он определенно наслаждался сложившейся ситуацией. На его лице играла широкая ухмылка.

— Кто это? — спросила Мелинда.

— Морсфаген.

— Звание тоже, пожалуйста, — потребовал он. Но это был не просто юмор. Его голос звучал жестко и зловеще.

— Генерал Морсфаген, — сказал я ей.

— И вы, разумеется, арестованы.

Четверо охранников двинулись к нам. Я мог бы воспользоваться своими пистолетами. Они, кажется, этого не ожидали, в то время как я держал руки в карманах на влажных от пота рукоятках пистолетов, они готовы были купиться на мою кажущуюся беззащитность.

Может быть.

Но не наверняка.

Кроме того, я помнил о герящих телах возле разбитого “ревунка”, о вопящих от ужаса водителях, мчащихся навстречу смерти. Я не хотел, чтобы на моих руках была еще и эта кровь.

Я мог бы просканировать их. Но проблема заключалась в том, что вторгнуться удалось бы только в один мозг. И вряд ли удалось бы сработать достаточно быстро, чтобы никто из этих четверых не успел запаниковать и открыть по нам огонь.

Что случилось с Богом?

Что это? Простые люди переиграли меня — меня, новоявленного Бога?

— Сюда, пожалуйста, — сказал Морсфаген.

И мы пошли за ним.

Глава 7

Морсфаген приказал разместить вооруженных солдат повсюду, по всей Гробнице. Перед каждым окном, перед каждой дверью — везде, где я мог бы прорваться. Они поджидали меня, а я спокойненько вошел по главной лестнице, как самый твердолобый тупица. Они посмотрели, как я вошел, опознали меня, позволили мне забрать девушку, вывести ее наружу и подловили. Возможно, Морсфаген допустил это только затем, чтобы добавить еще несколько пунктов к тому обвинительному списку, который уже составило правительство. Но мне думалось, что он хотел унизить меня. И ему это удалось.

Нас загрузили в “ревунок” и повезли по заснеженным улицам в здание ИС. Мелинду заперли в одной камере предварительного заключения, а меня — в другой, где не было ни окна, ни острых предметов.

— Генерал Морсфаген увидит вас завтра утром, — сказал мне охранник, выходя.

— Подождать не может, — сказал я.

Дверь закрылась, щелкнул замок, и наступила тишина.

Я рухнул на кровать — застонали пружины матраса — и принялся размышлять о собственной тупости, о том, какой я идиот, даже с присоединенным к моему интеллектом Ребенка. Я возвращался домой, чтобы собрать вещи, хотя знал, что они придут за мной. Это окончилось гибелью тех, кто был в “ревунке”. Потом я отправился в тюрьму за Мелиндой — блестящий план, нечего сказать! — хотя должен был предвидеть, что они перестрахуются от неожиданностей. Вероятно, часть моего плана базировалась на хитрости Ребенка, но другая — на моей собственной вспыльчивости, а Морсфаген знал меня как свои пять пальцев — или даже лучше.

Посмотри на себя, Келли, твердил я себе. Единственный в мире эспер, впитавший психическую энергию самого совершенного гения — и все равно в проигрыше. А все твое нежелание расстаться с иллюзиями.

До встречи с Ребенком и лечением у компьютерного психиатра я воображал себя неким священным персонажем, блистательным произведением божественной воли, Христом Второго Пришествия. Но оказался не более чем человеком и должен был потерпеть полный провал, чтобы понять это. Я вмешался в течение событий, подобно Богу, но не сумел справиться со страхом и болью, потому что ни страх, ни боль не совмещались в моем представлении с образом божества.

Теперь, совместно с Ребенком, я начал, не сознавая того, вновь примериваться к роли Бога. Возгордившись — ну как же, я эспер с гением в мозгах! — с презрением относился к простым смертным. И при всей своей самоуверенности, своем таланте и интеллекте потерпел поражение, ибо недооценил врага, как первый кроманьонец недооценивал неандертальца — до поры до времени.

До поры до времени...

Я поднялся. Ярость улеглась, на смену ей пришла решимость. Ну ладно, пусть я и не Бог. Я не всезнающ, не всемогущ и не выше этих военных чинов. Мне не искупить былую дурость, но по силам стать тем, с кем они не сумеют совладать. Причина, по которой Морсфаген и прочие смогли меня поймать, проста: они менее могущественны, но зато лучше организованы и уверены в себе. А я несобран и полон сомнений. Настало время познать себя, понять, что я такое и на что способен. Описав несчетное количество кругов по комнате, я снова опустился на кровать и расслабился. В эту ночь я узнал себя лучше, чем за всю жизнь.

Я запустил сканирующие щупальца в поток моего собственного сознания. Никогда не делал этого раньше, хотя теперь это казалось мне самой естественной вещью в мире. Может быть, я всегда полагал, что знаю свои мысли и в достаточной мере осознаю сам себя. Но, разумеется, как и любой человек, не имел ни малейшего представления о том, что творилось в моей голове. Копаясь в неисчислимом множестве чужих умов, я считал свой собственный чем-то вроде неприкосновенной святыни. Скорее всего, я просто боялся того, что могу там обнаружить.

Я исследовал себя. Рылся в своих Я, сверх-Я и Оно. И обнаружил, что чище, чем мог надеяться. Конечно, кое-что возмутило и напугало меня, но я усмотрел в этом родство с людьми, несмотря на свое искусственное происхождение.

В ту долгую ночь я понял наконец природу общества. Я верно судил о людях, видел в них низших. Некоторые и в самом деле были ниже меня, некоторые — равны, а некоторые даже в чем-то превосходили. Каждый проблеск разумной жизни на планете столь индивидуален, столь отличен от других количественно и качественно, что обобщения просто недопустимы. А вот общество действительно ниже меня — я всегда это чувствовал, только истолковывал неверно. Не человек. Общество.

Общество — это совокупность индивидуумов, не превосходящая отдельных своих частей. Каждый индивидуум может справиться со своей сферой деятельности. В правительствах и учреждениях те, кто наделен властью, избран править, вершить политику, воплощать идеи в жизнь. Они избраны обществом, каковое их и поддерживает, а поскольку все члены общества рознятся между собой и голосованием избирается нечто среднее, руководящие посты занимает посредственность. Интеллигенты голосуют за интеллигентных кандидатов, но больше этого никто не делает: все прочие не доверяют интеллигентам. Реакционеры и фанатики голосуют за своих лидеров, но кроме них за этих лидеров никто не голосует. В конце концов средние люди избирают посредственность — просто потому, что они оказываются в большинстве. А поскольку посредственности не хватает способностей решить проблемы различных групп общества, они создают скверное правительство и столь же скверные общественные учреждения, не доверяя интеллигенту и не полагаясь на его мудрость и страшась реакционеров и фанатиков, потому что эти люди угрожают прогрессу (непонятной сущности, которая — так учат простых людей — охватывает все сферы их жизни). Таким образом, они подавляют интеллигентов и реакционеров и заботятся о себе подобных. Но посредственность всегда остается посредственностью, и ей не удается толком заботиться о них, а потому коррупция процветает. Так вот и получается, что отдельный индивидуум способен разрешить проблемы в сфере своей деятельности, общее же правительство управиться не способно — разве что ему случайно повезет.

Возможно, люди и понимают это, но для меня все это оказалось открытием. Чтобы выиграть в гонке за выживание, нельзя действовать по правилам общества, ведь в большинстве случаев сражаться приходится не с обществом, а с конкретными людьми. Победить можно, только играя по своим правилам — и не со стереотипами, не с абстрактным представителем общества даже, а с реальным противником.

Мне надо вести себя с Морсфагеном не как с одним из военных заправил, а просто как с человеком. Его слабости кроются не в принадлежности к “товариществу” — оно слишком велико, чтобы иметь слабые места, — а в нем самом, в его собственной душе.

Однако это не решает моих проблем. Если я не Бог, не высшая сущность, как я вообще могу действовать? Разве могу вести себя как обыкновенный человек, если с рождения думал о себе как о чем-то особенном, священном — как о сверхчеловеке? Ведь это противоречит всем тем теориям, пусть и ложным, которыми я руководствовался все это время.

И вдруг я понял, что должен делать: стать наконец Высшей сущностью, Богом, которым всегда себя считал!

Я снова принялся мерить комнату шагами. Толстый ковер заглушал их, и только стук настенных часов нарушал гнетущую тишину.

Быть Богом...

Бог был заключен в теле мутанта — в теле Ребенка, столь же сумасшедшего, сколь и Он сам; мы были заключены там втроем. Я не хотел связываться с Его личностью, но мог все же использовать Его психическую энергию. Энергию, которая породила галактики и вселенные, создала равновесие. Я мог отыскать в тельце Ребенка основу Его сущности, впитать ее и пропустить через свой разум, как сделал это с Ребенком. Бог станет частью меня, сольется со мной, утратив Свою индивидуальность. И тогда я воистину стану Богом.

Я не мог заснуть до утра. Не терпелось увидеть Морсфагена, поговорить с ним как с человеком, убедить, чтобы он отвел меня к Ребенку. Как только он сделает это, мне больше не придется говорить с ним как человек с человеком. Я буду выше этого.

Мне было страшно этой ночью, в каждой тени чудились какие-то громадные твари. Разум Бога, Его подсознание и сознание — как все это будет выглядеть? Смогу ли я справиться с этим или окажусь раздавленным и поглощенным Им? Я заставил себя забыть о такой возможности. Но страх остался. И страх этот был подобен страху маленького ребенка, впервые пришедшего в огромный собор и увидевшего гигантские, кажущиеся грозными фигуры святых, вырезанные на мраморе колонн.

В девять утра явился улыбающийся Морсфаген.

— Думаю, вы хотите узнать расписание на сегодня, — сказал он.

Я ничего не ответил. Я играл ту роль, которую выбрал для себя сам.

— Мы начнем с пресс-релиза о вашей вчерашней перестрелке с полицией. Вы знаете, что были серьезно ранены? Возможно, даже смертельно?

Он хотел увидеть мою реакцию, чтобы верней раздавить меня. Но я ему такого удовольствия не доставил.

— Затем мы покажем фильм об этой перестрелке — его уже сняли. Очень реалистично, особенно лужи крови. Мы нашли для вас великолепного дублера, снимали со спины и в тени, так что трудно сказать, кто это.

Я ничего не сказал. Он прошуршал бумагами, которые держал в руках, и продолжил:

— Согласно рапорту три офицера пали от вашей руки. Двое — из известных семей, а у одного брат — священник. Готовы снимки для прессы. Вечером пройдет слух, будто вы умерли на операционном столе. Надеюсь, вы понимаете, что мы спасаем вас от расправы, хотя вы и убили тех, кто был в “ревунке”, и трех полицейских. А теперь — первый приказ на сегодня. Вы пойдете с нами и поможете доснять фильм в операционной. Дублер не заменит вас при ярком свете. Советую умереть убедительно, лежа там. Иначе вам дадут наркоз.

Он сделал паузу, глядя на меня. Настало время мне разыграть свою партию: линия поведения была предельно ясна.

— Послушайте, может, нам заключить сделку? — сказал я с отчаянием в голосе.

Генерал улыбнулся. Он проглотил наживку. Слабость Морсфагена была не в том, что он жестко следовал военному уставу, а в том, что он жаждал власти над другими людьми, получал удовольствие, побеждая кого-либо. Я давал ему именно то, чего он хотел. Чтоб ему этим подавиться.

— Я не вижу в этом необходимости.

— Вы кое-чего не знаете, и если бы узнали, то здорово бы выиграли.

Он сдвинул брови, потом снова улыбнулся:

— И чего вы хотите за эту ценную информацию?

— Свободу. Мне и Мелинде. Мы останемся в городе. Я буду делать то, что вы хотите.

— Я в это не верю.

— Послушайте, Морсфаген, я не обманываю вас. Мне в самом деле есть что сказать вам, и это может иметь огромное значение для Альянса. Я не лгу, и вы должны мне поверить.

— С удовольствием бы вас послушал еще, — сказал он, растягивая слова: мое унижение доставляло ему искреннее наслаждение. — Но вы должны выбрать другое вознаграждение. Только не ваша свобода.

— Позвольте нам с девушкой жить вместе. Хотя бы не разводите нас по разным комнатам.

Он улыбался, делая вид, будто обдумывает мои слова:

— Ну ладно. Она — лакомый кусочек, я уже говорил вам. Это вполне достаточное вознаграждение. А теперь скажите мне, что там у вас за тайна такая?

Я начал говорить, но вдруг резко умолк, как и планировал, и окинул его подозрительным взглядом. Я должен был выглядеть жалким — сижу ссутулившись на кровати, небритый, пытаюсь купить крохотные поблажки, которые свободный человек и так имеет. Это и был тот образ, в котором я хотел перед ним предстать.

— А можно ли вам доверять? — спросил я. — Откуда мне знать, сдержите ли вы свое обещание?

— А ниоткуда! — Он рассмеялся.

— Но это несправедливо! — вскричал я. Голос мой срывался на визг. Я был сломлен, да, сломлен. Я раскололся — на мелкие кусочки, и не стоило превращать меня в пыль.

— Рассуждения о честности здесь неуместны, — сказал он. — Вам придется просто поверить мне. Или забыть об этом.

Я помедлил и произнес:

— Ну, терять мне, полагаю, нечего. Ладно, я вам скажу. — Снова помедлил, а потом признался:

— Утверждая, будто мне опасно возвращаться в разум Ребенка, я солгал. Сказал это лишь для того, чтобы вернуться обратно в свое тело и покинуть ИС-комплекс. Я могу вернуться в его разум, как только захочу, и вытащить вам кучу всего полезного.

Генерал истерически расхохотался, лицо его покраснело; он хлопал руками по бедрам, едва не растеряв все свои бумажки, пока не зашелся от смеха и не закашлялся. Снова посмотрев на меня, он сказал:

— Я так и думал. Однако решил не рисковать и не посылать вас туда снова — по крайней мере пока, — потому что вы слишком ценны, чтобы потерять вас. В полицейском государстве у эспера куда больше обязанностей по выслеживанию врагов внутри государства, чем за его пределами. Теперь я могу рискнуть и прочистить мозги этому уродцу. Благодарю вас за любезно оказанную помощь в принятии решения.

Он насмешливо изобразил благодарный поклон.

— Когда вы приведете ко мне девушку? — спросил я, уже зная ответ.

— Вы поверили мне — я это ценю. Нам выгодней сотрудничать, чем ссориться.

— Надеюсь, что так.

— Но есть истина, которую, я полагаю, вы должны усвоить для вашего же блага.

Он умолк и выжидал, пока не стало очевидно, что надо задать ему вопрос:

— И что же это?

— Не верьте никому. Девушка останется в отдельной комнате.

Я бросился на него, и тут охранник ударил меня в лицо прикладом своего карабина. На такое я не рассчитывал. Мои зубы клацнули, челюсть пронзила боль, перед глазами вспыхнули звезды — разноцветные, с тысячью лучей, — и я мешком рухнул на кровать.

Рот наполнился кровью. Я сплюнул на простыню. Пятно оказалось неожиданно ярким.

— Усвоили урок? — спросил Морсфаген.

— Вы солгали.

— Ну, тогда мне кажется, что вы его усвоили.

— Все военные — это кастрированные уроды, которые не способны ничего сделать с женщиной, а могут только избивать других.

— Придержите язык, — предупредил он.

— Бесполый ублюдок! — прошипел я.

— Ларри! — позвал он молодого солдата. Парень шагнул вперед, держа карабин наготове. Морсфаген придвинулся ко мне.

Ларри сделал еще пару шагов, встал передо мной, поднял карабин над головой — все это происходило медленно, как в балете, — и обрушил приклад на мое левое плечо.

На этот раз я не увидел разлетающихся звезд, а только всеобъемлющую бархатную тьму...

Я пришел в себя от запаха нашатыря и, закашлявшись, оттолкнул флакон, но больше никакого сопротивления не оказал. Морсфаген укрепился во мнении, что знает меня. Он ничего не заподозрил и считал мою ярость вполне естественной.

Меня провели по коридору, втолкнули в лифт, доставивший нас в студию, где я изобразил им мертвеца. Очень убедительно, как мне сказал Морсфаген. Они даже позволили мне пролить немного крови...

Днем фильм был уже готов. Его с нетерпением ждали в вещательных компаниях, чтобы прокрутить этот репортаж в качестве поучения и развлечения для добропорядочных граждан, коротавших вечер по домам.

Из студии мы направились в комнату Ребенка, где ничего не изменилось: приглушенный свет, сбитые простыни, антисептики, запах болезни, тело мутанта на кровати.

— Вы готовы? — спросил Морсфаген.

Я был не просто готов, я ждал этого, и ждал с нетерпением! Но, конечно же, ничего не сказал. Сейчас я должен был казаться сломленным, мрачным и покорным. Морсфагену, похоже, это доставило живейшее удовольствие.

Свет угас, магнитофоны завертелись. Ребенок дернулся в своей кровати, — я наконец мог прикоснуться к божественности, которую искал всю жизнь...

Загрузка...