Дрожь земли

Глава 2

Обочина!

Овеянный самыми невероятными легендами и тайнами сталкерский рынок. Источник львиной доли распространяющихся по Пятизонью слухов. Мекка спекулянтов всех пошибов и рангов. Кладезь всего, что нужно человеку для выживания под куполами Барьеров. А также пристанище для усталых, рог изобилия для обездоленных, нектар для жаждущих и панацея для страждущих. И это восхитительное многообразие желаемых и доступных благ укладывалось на сталкерском языке буквально в одно слово:

Обочина!

Еще на заре своего существования она была объявлена нейтральной территорией. При входе на нее любой сталкер, будь он хоть сам Командор Хантер, сдавал на хранение свое стрелковое оружие следящим здесь за порядком независимым дружинникам. Ножи, кастеты, стеки, а также артефакты «Плеть» и «Фрич» носить не возбранялось. Но использовать их посетители Обочины могли исключительно в целях самообороны – этого священного для сталкеров права клиентов не лишали. Боевые же импланты не разрешалось применять ни при каких условиях. Энергетические вспышки могли запросто вызвать пожар, а он, в свою очередь, повлечь за собой панику. Которая при таком скоплении воинственного народа в мгновение ока переросла бы в массовые погромы и поножовщину. Приобретенное на рынке оружие покупатель получал только на выходе, при возврате ему из камеры хранения запрещенных к проносу вещей. Таковы были основополагающие законы здешней безопасности. И на них, как Земля на трех мифических китах, базировался пресловутый нейтралитет Обочины.

Порой у меня возникало ощущение, что она существовала всегда. Казалось, будто это поселок Выгребная Слобода был когда-то выстроен при Обочине, а не она возникла шесть лет назад на руинах уже давно не существовавшего поселка. Уникальное, обладающее своей неповторимой магией место! Кто-то из местных поэтов, а среди сталкеров попадаются и такие, изрек:

Можно, конечно, поспорить с данным утверждением, но в целом неведомый мне стихоплет не солгал. Многие потерпевшие фиаско бродяги действительно обретали тут не только вторую, но, бывало, третью, четвертую и более жизнь. К примеру, проваливший задание, потрепанный и лишившийся оружия наемник мог выйти на арену Мясорубки – здешнего гладиаторского клуба с неизменным тотализатором, – и быстро заработать себе деньги на новую экипировку. Разумеется, при желании рискнуть ради этого жизнью и при наличии везения. Когда же удача не благоволила наймиту, он имел возможность купить оружие и доспехи в кредит, вновь взяться за прежнюю работу и расплатиться с долгами после ее завершения. Ну а хронический неудачник с плохой кредитной репутацией мог перебиваться на Обочине мелкой работенкой, которой на рынке всегда хватало, в надежде, что однажды счастье ему таки улыбнется.

Здесь почти у каждого отчаявшегося сталкера был шанс выжить и поправить свои пошатнувшиеся дела. И если они в итоге складывались настолько скверно, что бедолагу гнали взашей даже отсюда, значит, ему вообще было нечего делать в Пятизонье. Тот, у кого не хватало ума выжить на благодатной Обочине, за ее пределами, в пустошах, и подавно долго не протянет. Старая, тысячекратно проверенная на практике аксиома…

Сталкер по прозвищу Капуцин тоже принадлежал к разряду неудачников. Но не конченых, а тех, кто вполне способен влачить свое существование, не влезая в долги и не наживая себе на каждом шагу врагов. Ценное умение, учитывая, что при этом он был одноглазым, хромым и наполовину чокнутым. И чокнутым отнюдь не в фигуральном понимании. А быть по-настоящему сумасшедшим в наших краях, сами знаете, серьезное испытание. Биомехи и скорги не люди и не питают к блаженным и калекам ни капли жалости.

Свихнулся Капуцин не так, как большинство сходящих с ума сталкеров. Он не просто утратил рассудок и начал нести околесицу. Его «крыша» съехала в отчетливо выраженном направлении – религия. О своем прошлом Капуцин упорно не распространялся. Считалось, что до того, как рехнуться, он принадлежал к членам здешней секты «Пламенный Крест» – так называемым праведникам. Однако захаживающие время от времени на Обочину приверженцы религиозного фанатика Дьякона отрицали какую-либо связь колченогого чудака с ними. Кто-то верил сектантам, кто-то – нет. Однако при их появлении у Капуцина мгновенно срабатывал инстинкт самосохранения, и он предпочитал не нервировать праведников своей болтовней на религиозные темы. Псих психом, а ведь осознавал, когда можно открывать рот, а когда лучше попридержать язык за зубами.

Одноглазый калека расхаживал по Обочине в своей неизменной коричневой хламиде, подпоясанной веревкой, и с натянутым на голову капюшоном. Из-под него торчали лишь нос да реденькая, всклокоченная борода. Отсутствующий левый глаз Капуцина всегда был скрыт под широкой черной повязкой. Которая, впрочем, не могла замаскировать виднеющийся под ней уродливый шрам – свидетельство того, каким образом «монаху» не посчастливилось окриветь. На правой щеке у него торчала столь же малопривлекательная, крупная, как черешня, родинка. Каких-либо имплантов у будного уродца, судя по всему, не было. А из дозволенного на рынке оружия он носил с собой длинный металлический посох – полый и легкий, но вполне способный при необходимости проломить врагу череп.

Капуцин ошивался в Выгребной Слободе не постоянно. С кем и какие дела вел этот сумасшедший, знали единицы, но застать его на рынке было не так-то просто. Некоторые сталкивались с ним на одном из северных чернобыльских блокпостов в компании капитана Коваленко. Кое-кто видел Капуцина в других районах этой локации, но никто и никогда не встречался с ним за ее пределами. Стало быть, в гиперпространственные тоннели он не совался и промышлял лишь в окрестностях ЧАЭС. Оттого, видимо, и не мог позволить себе ни доспехи, ни импланты, ни серьезное оружие, ни большинство утех, что были доступны на Обочине сталкерам.

Капуцин впервые появился на ней пять лет назад и с той поры порядком здесь примелькался. И не важно, что он захаживал сюда лишь раз в полтора-два месяца, чтобы пополнить припасы да послушать новости. Его узнавал каждый рыночный дружинник и больше половины встречающихся ему в Выгребной Слободе сталкеров. Друзей у Капуцина не было, знакомых также насчитывалось мало. Так что в баре «Пикник» – главном питейном заведении Обочины – он, как правило, торчал в одиночестве и потягивал самое дешевое пиво.

Вот и сегодня, спустя неделю со дня нашумевшего исчезновения Мерлина, Капуцин переступил порог немноголюдного в этот ранний час «Пикника», поприветствовал редких посетителей своим обычным «Мир вам, божии странники!» и, заказав у барменши Кали свое пиво, проковылял с ним в дальний угол бара. Где и расположился за крайним столиком, как всегда бормоча под нос какую-то галиматью.

Сталкеры проводили нового посетителя равнодушными взорами и вернулись к прерванным разговорам. Сталкерам было невдомек, как за эти пять лет мне осточертело корчить перед ними безумца и с каким удовольствием я сжег бы на костре свою маскировочную хламиду, наглазную повязку, бутафорскую бороду и прочий театральный грим. И чего я, разумеется, в ближайшем будущем точно не планировал делать. Сами понимаете: Алмазному Мангусту появляться здесь в своем естественном обличье было бы равносильно самоубийству.

Так что познакомьтесь с еще одной моей конспиративной ипостасью: Капуцин – мой входной билет на Обочину и относительная гарантия здешней безопасности. Атрибуты этого маскарада хранились в одном из моих убежищ и надевались всякий раз, когда мне требовалось наведаться в сталкерский рай. Скромный и даже наивный рай, по меркам обычного мира, но роскошный, как Лас-Вегас, в сравнении с прочими уголками Пятизонья.

Барменша Кали меня откровенно недолюбливала, что было вполне нормально. Эта ворчливая, не вынимающая изо рта сигарету калека не испытывала симпатии к скупым клиентам, пусть даже таковых к ней ежедневно захаживало большинство. Подобно Мерлину, Асклепию и капитану Коваленко – моему приятелю, речь о коем пойдет ниже, – Кали также принадлежала к сталкерам-универсалам – «жженым». То есть людям, которые в момент Катастрофы очутились внутри барьерных куполов, но по той или иной причине сумели избежать гибели. Кали же и вовсе спаслась тогда натуральным чудом. Лишившись обеих рук, она тем не менее выжила, была эвакуирована за Барьер, а спустя несколько месяцев вернулась обратно. Ничуть не сломленная и готовая сражаться с трудностями уже четырьмя руками – гибкими стальными манипуляторами, которые ей соорудили на заказ в одной из протезных клиник.

Успешной войны с Зоной у Кали не получилось, что, наверное, было и к лучшему. Вместо этого ей удалось осесть на Обочине и при поддержке контролирующей рынок мафии открыть собственный бар «Пикник», ставший со временем самым популярным местом отдыха в Пятизонье. Так что с кем и воевала сегодня Кали, это с пьющими в долг и увиливающими от его уплаты клиентами. А мы – скупердяи – лишь поддерживали в тонусе агрессивный настрой барменши. Подобно тому, как пустые бутылки из-под водки помогают охотнику выпустить пар во время неудачной охоты.

– Эй, Капуцин! – не вынимая из зубов сигареты, окликнула меня Кали спустя пять минут после того, как я вошел в «Пикник». – Подойди-ка сюда, кривое чучело! Тут для тебя кое-кто записку оставил. Ну, давай-давай, скрипи суставами – думаешь, охота мне тут на тебя время тратить?

– Капуцин уже идет, о боголепная отрада моего единственного ока! – немедля откликнулся я, поднимаясь со скамьи. – Идет, о царица сих священных стен, ступив в которые всяк раб божий тут же искупает половину своих грехов!..

– И как только земля еще носит подобных идиотов? – фыркнула Кали, презрительно скривив морщинистое, пожелтевшее от табака лицо. – Столько хороших парней каждый год в могилу сходит, а дуракам все нипочем! Знай себе небо коптят и жизнью своей дерьмовой наслаждаются! И хоть бы еще деньгами при этом направо-налево сорили, так нет – над каждой копейкой, гниды, трясутся! Тьфу!..

Не выходя из образа блаженного, я бросил мимолетный взгляд на почетную стену бара. На ней в аккуратном ящичке, под стеклом, висел сувенир, преподнесенный однажды «Пикнику» Алмазным Мангустом (преподнесенный, естественно, не лично мной, а через третьи руки): споротый с моего пилотского комбеза шеврон военного вертолетчика и шесть уложенных рядком револьверных патронов сорок четвертого калибра. Эх, знала бы царица бутылок и пивных бочек, кому именно она сейчас грубит, вмиг устыдилась бы и в качестве извинений угостила бы меня выпивкой за счет заведения!

Увы, раскрывать свою личину Кали я тоже был не вправе. Однако не терял надежды вогнать однажды ее в краску чудесным превращением дурачка Капуцина в зловещего Мангуста. То-то посмеюсь я тогда над хозяйкой этих стен, святости в которых на самом деле было ни на грош, зато совершенных в них грехов – хоть отбавляй.

Надо заметить, что на музейной стене красовался не только мой подарок. Там наличествовало еще десятка три подобных экспонатов, принадлежащих когда-то легендарным сталкерам. У отрезанной от цивилизации Кали было такое хобби: фотографироваться с захаживающими время от времени на Обочину знаменитостями и выпрашивать у них для своей коллекции какие-нибудь безделушки. И когда в один прекрасный день до меня дошла просьба хозяйки «Пикника» тоже отметиться у нее в музее, я лишь пожал плечами и сказал: почему бы и нет? Кому-кому, а мне глупо умалять собственную роль в истории Пятизонья. Тем более что даже сам Командор Хантер давно мечтает заполучить от меня сувенир. Причем гораздо более дорогой, чем выпрашиваемый Кали. Тот «сувенир», который я с рождения ношу на плечах и который, будучи отрезанным от них, весьма колоритно смотрелся бы на серебряном блюде, поднесенном Командору кем-нибудь из его верных слуг.

Чего у коллекционерки не имелось, так это моей фотографии. Я знал: Кали предлагала неплохие деньги тому, кто раздобудет четкий снимок Мангуста, и, желательно, с моим автографом. Почему, спросите, я до сих пор не нагрел на этом руки? Просто ждал, когда цена за мое фото поднимется в два-три раза. Чтобы вырученная награда порадовала не только меня, но и Жорика, которого так или иначе придется использовать в этом деле посредником.

– Держи, ублюдок! – процедила сквозь зубы Кали. После чего, выпустив мне в лицо сигаретный дым, вынула из-под стойки и швырнула на нее маленький пластиковый конверт. Он был запечатан и – я знал это почти наверняка – никем посторонним не вскрывался. При всем презрении барменши к таким мерзавцам, как Капуцин, она не нарушала конфиденциальности переписки – того доисторического обмена бумажными посланиями, к которому иногда прибегали сталкеры, не доверяющие местным средствам связи. Или маргиналы вроде Алмазного Мангуста, в чьих руках эти средства связи гарантированно выходили из строя.

– Премного благодарствую, о почтеннейшая! – раскланялся я и добавил: – Господь даровал сегодня Капуцину лучшие кров и пищу, какие только можно найти в этих землях, а теперь вот неожиданными новостями порадовал. И потому в ответ на доброту твою и участие закажет Капуцин, пожалуй, еще одну кружечку пива и чего-нибудь перекусить.

Уточнять, что конкретно мне хочется, было необязательно. Кали могла без труда предугадать, на каком пункте меню я остановлю свой выбор. Самый дешевый бутерброд – излюбленное лакомство Капуцина на все времена, не важно, сытые они бывали или голодные.

Кто написал мне послание, я знал еще до того, как распечатал конверт. Его оставил мой старый знакомый, капитан Матвей Коваленко – командир одного из внешних блокпостов, расположенных на восточном участке Барьера, в поселке Гдень. В действительности записка от Матвея не была неожиданной, как я заявил Кали. За тем и пришел я сегодня на Обочину, поскольку рассчитывал застать здесь Матвея и посоветоваться с ним. Если, конечно, он будет трезв и способен дать адекватные ответы на интересующие нас с Черным Джорджем вопросы.

Наши с Коваленко судьбы были во многом похожи. Мы оба являлись бывшими военными вертолетчиками и закончили одно и то же летное училище. Разве что Матвей сделал это на два года раньше, чем я. Шесть лет назад, при образовании Барьеров, его вертолет также угодил под удар аномальной стихии и упал на пораженной ею территории. Случилось это непосредственно в день Катастрофы, за трое суток до того, как меня постигла аналогичная участь. Как и мне, капитану посчастливилось выжить, но из-за полученных травм пришлось завязать со своим летным ремеслом. Коваленко стал «жженым» и после долгих мытарств, порожденных отчасти его пристрастием к выпивке, закрепился в итоге на своей нынешней должности. Которую он любил не больше, чем я – свою судьбу вечного изгоя и беглеца.

Пребывая все последние годы в состоянии перманентной депрессии, Матвей пил горькую. Что, впрочем, не мешало ему иметь уважение и числиться на особом счету среди подобных ему, «жженых» сталкеров и армейских офицеров. Я не был посвящен в дела их закрытого клуба, коим, по слухам, верховодил сам Механик. Но поскольку мой покровитель Мерлин пользовался у ветеранов Зоны уважением, то и меня они за врага не считали. И даже пару раз предлагали вступить в ряды своей секретной организации.