Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения

Леди с Бетельгуся Девять^{4}

Неправда, что жители Нью-Хейвена танцевали на улицах, когда услышали, что Папа Шиммельхорн исчез. Возможно, несколько предвзятых родителей действительно порадовались возможности вновь без опаски отправить своих дочерей работать на фабрике часов с кукушкой Генриха Людезинга, где Папа занимал должность мастера. Возможно, это событие незаметно отпраздновали его подчинённые-мужчины, которые никак не могли соперничать с мужественным обаянием его гигантского телосложения, ярко-голубых глаз и великолепной белой бороды. А некоторые священники воспользовались постигшей его судьбой в качестве темы для нравоучительных проповедей, в которых присутствовало нечто большее, чем намёк на ликование.

Всё остальное было просто злобными сплетнями. Многие скромные девицы проплакали всю ту ночь, пока не заснули. Многие энергичные соломенные вдовы запятнали слезами свои одинокие подушки. Но больше всех скорбел Генрих Людезинг, ибо он потерял близкого друга, замечательного ценного сотрудника и все свои надежды на получение Гран-при — золотой медали на предстоящей международной выставке часов в Берне. Дело в том, что Папа Шиммельхорн исчез всего через час после завершения самых великолепных в мире часов с кукушкой — инструмента такого совершенства и сложности, что даже директора «Патек Филипп» должны были позеленеть от зависти, только взглянув на них.

Папа Шиммельхорн исчез. Мама Шиммельхорн, впервые за более чем шестьдесят лет их супружеской жизни, исчезла вместе с ним. Исчезли и прекрасные часы с кукушкой. И, о чём мало кто знал в то время, исчез и Густав-Адольф.

Точная хронология событий до сих пор никогда не была опубликована, поскольку и наука, и журналистика относились к рассказам о Шиммельхорне с неподобающим легкомыслием. Поэтому необходимо начать с самого начала — а именно, с 12 мая, ровно в 23:58 по стандартному восточному времени.

В этот момент космический корабль «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» (что примерно можно перевести как «Прекрасная мадам мать-президент Вильвилу») завис в сорока милях над центром Нью-Хейвена. Мужчины экипажа драили палубы, обменивались друг с другом мелкими сплетнями и делали вид, что полируют медяшку. Мадам-капитан Грулу Ха, которой только что удалось сопоставить видимый сигнал с интеллектометра с координатами на экране карты, красивым басом отдавала приказания своим взволнованным подчинённым. А Папа Шиммельхорн, посреди всего хлама, добытого и нагромождённого в подвале мастерской, отcтупил на шаг, чтобы полюбоваться только что законченным шедевром.

Прямо над его неубранным верстаком висел аляповатый плакат, демонстрирующий обильные телеса леди, рекламируемой как мисс Пруденс Пилигрим, которая, одетая лишь в белую пуританскую шляпку, была звездой топлес-боттомлес заведения под названием «Рогатый Джо».

Папа Шиммельхорн отступил, сентиментальным взглядом посмотрел на плакат и указал на стоящие рядом идеальные часы с кукушкой.

— Смотри, Густав-Адольф! — воскликнул он. — Как сказал мне ф Женеве герр доктор Юнг, ф дер подсознании йа гений!

Устроившийся на верстаке Густав-Адольф положил свою большую полосатую лапу на розовую мышь с кошачьей мятой, которую он расчленял, с презрением посмотрел на суперчасы и пробурчал: «Мау!», свидетельствуя, что они несъедобны.

Не обращая внимания на эту критику, Папа Шиммельхорн любовался своим творением. Высота часов составляла четыре фута, а ширина — три. Их архитектура была выдержана в великой традиции часов с кукушкой в форме замка с пышным декором. Помимо большого центрального циферблата они были оснащены термометрами Фаренгейта и Цельсия, индикатором количества осадков, вечным календарём, двумя барометрами и устройством, одновременно показывающим фазы луны и наиболее вероятное время для ловли груниона^{5}. Листья и усики обвивались вокруг их резного фасада и многочисленных стройных женских фигур, принявших крайне непринуждённые позы и с восхитительной откровенностью напоминавших мисс Пруденс Пилигрим в её рабочей одежде.

— Как красифо! — вздохнул Папа Шиммельхорн. — Фнутри так много колёс, и камушкоф, и фсяких штуковин. Но ах! Уше почти тфенадцать часофф. Ну, Густав-Адольф, просто немношко подошди!

Пока он говорил, минутная стрелка сдвинулась на последнюю долю дюйма к часовой. Раздался щелчок. Большие дверцы распахнулись, являя взору целый хор кукушек.

Хор выскочил, прокуковал милым контрапунктом и снова исчез. Он повторил это представление двенадцать раз, умело варьируя тему, в сопровождении крошечного глокеншпиля^{6}.

Папа Шиммельхорн подмигнул Густаву-Адольфу.

— Унд теперь, — прошептал он, — начнётся дер самое интересное.

Хор исчез. С нежным «брр-р-т» внезапно открылись верхние дверцы. Там была представлена миниатюрная сельская сцена — нарисованный фон с лесами и заснеженными вершинами, и деревянный ворот над деревенским колодцем. Ручку держала пухленькая альпийская служанка. Осторожно, на цыпочках, выходя из-за колодца, к ней подкрадывался ухмыляющийся альпийский юноша.

Он подошёл на цыпочках, протянул руку и шутливо ущипнул девушку. Та взвизгнула, сделала несколько похабных движений задом и принялась яростно крутить ворот. И тогда гирьки, приводившие в действие совершенные часы с кукушкой, поднялись на несколько дюймов, подтягиваемые цепями.

— Как мило! — усмехнулся Папа Шиммельхорн. — Дер само-зафод происходит от кашдого ущипа. Это фечное тфишение, которое никто больше не изобрёл. Хороший сюрприз для бедного старого Хайнриха.

Он снял часы с кукушкой, перевёл стрелки на час назад и завернул их, вместе с гирьками, в старый тартановый банный халат.

— Но Хайнриху придётся подошдать ишшо один день, — довольно заметил он. — Куда вашнее, чтобы мы сегодня фечером показали Пруди ди маленьких леди на дер фасаде, которые похоши на неё.

Он улыбнулся про себя, представляя, какова будет реакция мисс Пилигрим на этот комплимент. Затем, на случай, если одного этого комплимента окажется недостаточно, Папа опустил в карман своего ярко-синего спортивного пиджака пакетик мармеладных драже. Наконец он подобрал остатки мышонка с кошачьей мятой и взвалил себе на плечо двадцатифунтового крепкого полосатого кота.

— Мы долшны быть тихими, как мышки, — предостерёг Папа, с сожалением глядя на свой «Стэнли Стимер туринг» 1922 года, окрашенный в британский гоночный зелёный, который он переделывал, чтобы оснастить его антигравитационным устройством. — Если мы попытаемся поехать, Мама мошет услышать. Она хорошая женшшина, Густав-Адольф, только со старыми предстафлениями.

Он был совершенно прав. Представления его супруги относительно него действительно были старыми, восходящими к шести долгим десятилетиям его ночных похождений. Она почувствовала, что он планирует какое-то новое окаянство, и подозрения были полностью подтверждены телефонным звонком от её подруги миссис Хундхаммер, жены пастора, которая услышала о мисс Пруденс от миссис Людезинг. Ровно в 00:06, когда за ним захлопнулась дверь подвала, она поднялась со своего кресла в гостиной, где сидела в ожидании.

Её жёсткое чёрное платье угрожающе заскрипело, она схватила свой чёрный зонт за рукоять и взвесила его.

— Ишшо одна голая танцофщица! — прошипела она. — Прямо как на дер Фсемирной фыстафке ф 1915 году! Дофольно. Йа полошу этому конец!

Пылая праведным негодованием, она покинула дом и, стараясь держаться в скрывающих её тенях, принялась выслеживать своего непутёвого супруга столь же искусно, как любой частный детектив.

В 00:09, в двадцати милях над землёй, мадам-капитан Грулу Ха всё ещё недоверчиво смотрела на экран интеллектометра, показывавший карту с принимаемым сигналом.

— Не могу поверить! — прорычала она, теребя прядь волос цвета арахисового масла, положенную ей по званию. — Шесть-ноль-ноль-четырнадцать по шкале Тил — никто никогда не видел столь могучего разума! — Она свирепо нахмурилась, глядя на молодую женщину у панели управления прибором. — Вы уверены, что нигде не ошиблись, лейтенант?

Молодая женщина вытащила из лабиринта переплетающихся проводов устройство, похожее на пластиковый крючок для пуговиц. Она коснулась своего единственного рыжего завитка, отдавая честь.

— Благоуханная мадам, — уважительно ответила она, — я несколько раз проверила всю резистивную сеть, и мы находимся на оптимальной высоте для измерений. Кроме того, это планета очень похожа на нашу, так что здесь нет никаких факторов Гвип, которые могли бы привнести помехи.

— Я знаю, — огрызнулась капитан. — Туземцы не могут быть никем иным, кроме как гуманоидами. Это лишь делает ситуацию ещё более странной. Разве ты не понимаешь, что самый высокий измеренный рейтинг на сегодняшний день — два-пять-пять-одиннадцать, и это было у нас дома?

— М-может быть, это какой-то странный мир, где доминируют мужчины, б-благоуханная мадам?

— Невозможно! Мы нашли только два, и их обитатели были дикарями, как и ожидалось. Нет, там внизу просто суперинтеллект, который действительно может решить нашу проблему. И вот это меня беспокоит. Они могут рассердиться на нас и принять ответные меры, и я не хочу думать об оружии, которое может у них оказаться. Нам просто нужно быстро зайти и быстро уйти. Я лишь надеюсь, что мы сможем поймать её на открытом месте, вот и всё.

Капитан решительно поправила свой бюстгальтер и полуфартук.

— Командир, посадочный сегмент готов?

— Готов и укомплектован, благоуханная мадам, — проворчала коренастая брюнетка, стоящая у большого открытого люка. — Мы перенесли ифк. Можем отстыковаться в любой момент.

— А выстреливаемая сеть?

— Взведена и готова, благоуханная мадам.

— Очень хорошо. Приготовиться к отстыковке!

Брюнетка встала по стойке смирно; она отдала честь, коснувшись тонкой косички, свисающей над её левым ухом и, резко повернувшись, забралась в люк.

Мгновенно всё пришло в движение. Младшие офицеры повторяли команду в переговорные устройства, мужчины экипажа, возбуждённо хихикая, суетились, выполняя приказы дюжей женщины-боцмана. Шестеро из них подтащили огромную круглую крышку, сделанную из того же непрозрачного жёлтого пластика, что и корпус корабля. Четверо других принесли предметы, напоминающие гигантские тюбики зубной пасты. Ещё двое стояли рядом с большим чайником, от которого шёл пар.

Боцман рявкнула. Парни, работавшие с пастой, выдавили коричневую вязкую субстанцию в жёлоб, проходящий вокруг выступающей части люка. Парни с крышкой прихлопнули её на место. Другая боцман громко досчитала до двадцати. Содержимое чайника было опорожнено в жёлоб над люком, запечатав его коричневой липкой массой и крышкой; и некоторое время было слышно, как бывшее содержимое чайника урчит и булькает в жёлобе

— Доложить! — рявкнула капитан.

— Люк запечатан, — ответила боцман.

— Посадочный сегмент, доложить!

— Сегмент отстыкован, — пропела командир.

Капитан на мгновение заколебалась. Затем пожала плечами.

— С таким же успехом можно быть убитым за уус, как за сарлиг, — пробормотала она. — Посадочный сегмент, вперёд!

Совершенно не подозревая, что она только что руководила операцией, которая вызвала бы полномасштабный невроз у любого земного конструктора космических кораблей, капитан направила сегмент вниз, к месту встречи.

Пока тот спускался, Папа Шиммельхорн продолжал свой беззаботный путь, даже не подозревая, что его разум действует как маяк для чужаков из космоса, или что Мама Шиммельхорн следует за ним не более чем в полуквартале позади. Поэтому он чувствовал себя в полном праве, чтобы поделиться с Густавом-Адольфом своим жизненным и любовным опытом.

— Итак, Густав-Адольф, — начал он, — ты хочешь знать, почему Пруди застафляет ди молодых хулиганофф платить, чтобы посмотреть на неё, унд потом идёт на сфидание с Папой Шиммельхорном?

Густав-Адольф, принюхиваясь в тёплом ночном воздухе к запахам соперника за забором, утвердительно зарычал.

— Фот это дух! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Только послюшай. Гофорю тебе, что ф фосемьдесят лет йа полон сил, унд не похош на бедного старого Хайнриха, у которого нет никакого стержня ф дер карандаше. Когда мне было тфенадцать…

Он подробно описал тот ранний эпизод из своей скороспелой юности. Затем, от блондинки к блондинке, от худенькой до пухленькой брюнетки, он проследовал через страстные волнения своей юности, через опыт подмастерья в молодости, к добротному, устойчивому мастерству, достигнутому в среднем возрасте.

К тому моменту, когда посадочный модуль достиг отметки в пятьдесят тысяч футов, Папа преодолел — как хронологически, так и по земле — более половины пути к мисс Пруденс и сейчас рассказывал о сочной рыжеволосой вдове, которая скрашивала ему несколько лет работы дворником в Женевском институте высшей физики, где впервые обнаружился его научный гений.

Когда модуль опустился до двадцати тысяч футов, он объяснял, как приключение с женским струнным квартетом полностью раскрыло весь цвет его мужественности в семьдесят лет дней его^{7}.

Пока сегмент спускался — десять тысяч футов, пять, одна, — а мощные шаги Папы уводили его всё глубже в квартал баров, магазинов для взрослых и сомнительных отелей, где несла свою ночную вахту мисс Пруденс, он тщательно инвентаризировал свои уже недавние триумфы.

Наконец, когда модуль завис всего в сотне футов над его головой, и не подозревая, что сзади к нему молчаливо и стремительно приближается его супруга, он остановился на тёмной парковке за заведением «Рогатый Джо».

Судно над ним бесшумно опустилось на пятьдесят футов, а Мама Шиммельхорн столь же тихо продвинулась на пятнадцать.

— О-хо-хо-хо! — усмехнулся он. — Густав-Адольф, йа дам тебе хороший софет. Чтобы сохранить пылкость, когда ты стар... — он игриво потянул кота за длинный полосатый хвост, — ты долшен продолшать гоняться за милыми маленькими кисками! Унд теперь мы...

— Унд что мы теперь? — требовательно вопросила Мама Шиммельхорн, когда острый кончик её зонта уткнулся ему в рёбра. — Ты думал, что снофа уйдёшь да? Чтобы не спать допоздна, и щупать ту танцофщицу без одешды, и учить майне Густава-Адольфа грязным фокусам? — Она снова несколько раз ткнула его кончиком зонта. — Прямо сейчас я беру тебя за ухо! Мы идём до...

Она не закончила. Сеть-ловушка из посадочного модуля беззвучно, упала и окутала их. Затем поднялась в воздух. Сегмент поглотил добычу.

В рубке управления «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» яркий сигнал на экране погас. Наступила внезапная тишина. Капитан и лейтенант опасливо переглянулись.

— Что ж, я... я думаю, это значит, что она в мешке, ха-ха. — В смехе капитана не звучало энтузиазма.

— Д-да, благоуханная мадам, бо-боюсь, что так, — дрожащим голосом ответила лейтенант. — Вы видели то, что видела я, п-прямо перед тем, как мы её поймали?.. На экране, я имею в виду.

— Эти загогулины?

— Они... они не выглядели как загогулины... во всяком случае, для меня. Они выглядели как обычные с-сигналы. Один из них был довольно высоким, даже по нашим меркам, — около двухсот сорока четырёх с чем-то. А другой... ну, я знаю, вы мне не поверите, поскольку это чужая планета, но он выглядел точь-в-точь как кошачий!

— Чепуха! — слишком громко заявила капитан. — Это были загогулины, вот и всё. А если и нет, то что с того? Надеюсь, вы не боитесь кошек... при том, что корабль набит ими не хуже магазина товаров для женатиков?

— К-конечно не боюсь, благоуханная мадам. Меня беспокоит тот сигнал, который был между ними. Он мог принадлежать чему угодно... может быть, какому-то ужасному, в-волосатому существу с огромными щ-щупальцами!

Капитан невольно вздрогнула — признак неженственной слабости, которая её разозлила.

— Чёрт возьми, лейтенант, — закричала она, — вы хотите довести команду до истерики? Наша проблема настолько серьёзна, что оправдывает любой риск. Кроме того, я принимаю все возможные меры предосторожности. Когда сеть раскроют, у нас будут наготове распылители. Так что заткнитесь — это приказ!

И она, топнув ногой, поспешила заняться сугубо военными деталями приёма.

О природе первого контакта с инопланетянами писали много и продолжают писать до сих пор. Всё это, конечно, смешно, — ибо в событии, которое произошло на самом деле, не было ничего более экстраординарного, чем Папа и Мама Шиммельхорн, Густав-Адольф, экипаж космического корабля «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» и поразительная гамма эмоций.

Хотя командир, ответственная за посадочный модуль, возвращалась в спешке, она не стала подвергать своё судно никаким некомфортным ускорениям — это невозможно, когда движущей силой являются ифк. Включая время, затраченное на приклеивание и распечатывание люка, прошло почти двадцать минут, прежде чем сеть была наконец выгружена на пол рубки управления.

На борту корабля нарастало напряжение. Мужчины дрожали и хныкали. Женщины, держа наготове распылители, угрюмо наблюдали за вновь открывшимся люком. Двенадцать мужчин и два боцмана с мрачным видом стояли рядом с ним.

— Сеть вышла! — послышался голос из люка, вслед за которым показалось основание сети.

— Пошевеливайтесь там! — крикнула капитан.

Подгоняемые боцманами, двенадцать мужчин схватили сеть — туго сплетённую, полужёсткую, похожую на растянутую ловушку для омаров. На мгновение она застыла, дрожа, трясясь и издавая леденящие кровь звуки.

— П-поставьте её вертикально! — приказала капитан.

Маленькие мужчины неохотно повиновались.

— П-приготовьтесь открыть!

Шесть мужчин дрожащими руками взялись за верёвку, прикреплённую к одной стороне сети-ловушки; остальные шесть схватили её противоположный конец.

Капитан стояла перед ними, бледная, но храбрая.

Как один человек, её офицеры взвели свои распылители и прицелились.

— Д-давайте! — крикнула она.

Издав синхронный отчаянный всхлип, члены экипажа потянули верёвку. Внезапно сеть-ловушка распалась. Две её стороны разошлись и упали. В комнате воцарилась ужасающая тишина...

Там, изрыгая огонь, стояла Мама Шиммельхорн. Её строгое чёрное платье было измято, а маленькая чёрная шляпка сплющена. Но она по-прежнему крепко сжимала в руке зонт. Мама была непоколебима.

Папа Шиммельхорн позади неё пребывал в ещё более печальном состоянии. Челюсть его безвольно отвисла. На изодранную бороду лилась кровь из многочисленных рваных ран, благодаря которым Густав-Адольф смог сохранить своё место у него на макушке. Прижимая халат и своё сокровище к груди, он, казалось, совершенно не замечал, что теперь его друг — уши прижаты, зубы оскалены, шерсть по всему телу встала дыбом — пользовался им как крепостным валом, с которого он бросал ужасающий кошачий вызов всем мирам.

Поражённая, с побелевшими лицами, инопланетная команда уставилась на Маму Шиммельхорн. Всего мгновение она смотрела на них в ответ. Затем, раздувая ноздри, шагнула вперёд и ударила кончиком зонта о палубу.

— Ишшо больше голых женшшин! — протрубила она.

Подняв своё оружие, Мама резко обернулась к Папе Шиммельхорну.

— Ах, тебе долшно быть стыдно! Для старого козла ф фосемьдесят с лишним лет одной за раз мошет быть недостаточно? Йа преподам урок с зонтиком...

Тут Мама увидела его лицо. Она остановилась на полуслове и ещё раз крайне внимательно окинула взглядом происходящее. Эти женщины определённо не были танцовщицами. Они больше походили на группу моющихся русских сержанток, написанную Ренуаром, но без пышности и с фрагментарной и слегка сюрреалистической неприязнью ко всем парикмахерам и швейной промышленности. Они держали в руках нечто похожее на мехи для камина с прикреплёнными кофейниками, которые нацеливали на неё. Позади них скопившиеся стайкой женоподобные маленькие мужчины в цветных платьицах выглядывали из-за их спин, пронзительно пищали и снова прятались.

Женщины громко выкрикивали комментарии на странном языке, который она не понимала, и поэтому проигнорировала их. Её разум быстро складывал два и два...

Особенно крупная командир обрела голос первой.

— П-посмотрите на неё! — выдохнула она. — На ней о-одежда!

— Ч-ч-чёрная одежда! — воскликнула другая.

— Полностью в чёрном! — закричала третья. — И все её волосы необрезанные!

Они заговорили все разом.

— Она... она, должно быть, как минимум мать-президент!

— К-как минимум!

— И мы... мы её похитили!

— Поймали в сеть, как будто она... она крет или что-то в этом роде!

— Посмотрите на неё!

Мама Шиммельхорн обработала полученные ею данные. Она добавила воспоминания о многих днях, проведённых в компании двоюродного племянника по имени Вилли Фледермаус, двенадцати лет от роду. Решение пришло моментально.

— Космонафты! — пробормотала она себе под нос. — Унд фсего лишь женшшины с мелкими сошками на подпефках, а не фосьминоги, как ф ди комиксах!

Её гнев разгорелся до белого каления. «Так что, мошет фы прачки с Чюпитера или Марса? — подумала она, подняв голову и приняв ещё более суровый вид, чем раньше. — Ну так смотрите у меня, даше со фсеми линзами и прочими фокусами, как ф том «Отчёте Кинзисоноф»^{8}, фы не обманете Маму Шиммельхорн! Вилли мне фсё рассказал о...

— Посмотрите на неё! — с благоговением произнесла крупная командир. — Она... она абсолютно царственна! Может быть, она мать-императрица или что-то в этом роде? Я имею в виду, с силами, управляющими жизнью и смертью и флотами боевых кораблей, как на Лудж IV?

— Она просто в ярости! — прошептала младший офицер. — О, благоуханная мадам... ч-что нам с ней делать?

До открытия сети худшие опасения капитана были связаны с огромным интеллектом её добычи, но она и представить себе не могла, что он сочетается с верховной политической властью. Теперь капитан разрывалась между рискованным завершением своей миссии, столь же неперспективным возвращением ужасной персоны на твёрдую землю и довольно смутно представляющимся ей каким-то насильственным актом, чтобы раз и навсегда избавить свой корабль от нежеланных гостей.

Она колебалась — и принимать решение ей пришлось в спешке. Как и все остальные, обладающая богатым воображением лейтенант за интеллектометром до сих пор глядела только на центральную женскую фигуру в этой картине. Но теперь, впервые, она по-настоящему рассмотрела Папу Шиммельхорна. Лейтенант вытаращила глаза.

— Посмотрите на эту штуку! — завизжала она. — Я... я так и знала! Волосатый монстр! Он... он пил кровь!

Раздался общий крик ужаса.

— Убейте его! — прохрипела лейтенант, пытаясь нацелить свой распылитель на Маму Шиммельхорн.

Волосатый монстр тупо уставился на неё. Густав-Адольф, спустившись на плечо, оскалил клыки и зашипел на всех. И Мама Шиммельхорн, мгновенно отреагировав, применила тактику, которую с большим успехом использовала против недружелюбных собак. Она подняла свой зонт и нажала на защёлку. Быстро работая им вперёд и назад, хлопая тканью перед собой, она неумолимо двинулась на врага.

— Бросьте сфой дер шкфиртер! — раздался её ужасный голос.

Офицеры поспешно отступили.

Поскуливая и всё ещё отчаянно пытаясь прицелиться, лейтенант оставалась на месте.

Для капитана это было слишком. Она прыгнула на неё, вырвала из рук распылитель и бросила его на пол.

— Дура! — заорала она. — Ты что, хочешь нас всех убить? Посмотри на её оружие — оно механическое!

Слово это вызвало испуганное эхо; несколько других распылителей с грохотом упали на пол.

Капитан повернулась к Маме Шиммельхорн. Она многократно поклонилась, пытаясь изобразить умиротворяющую улыбку. В сторону она сказала:

— Э-это существо с ней — у него нет ни-никаких щупалец, насколько я вижу. М-может быть, это вовсе не монстр — возможно, это просто огромный, аномальный мужчина. — Она вздрогнула. — О-он, вероятно, совсем ручной — это, наверное, просто её носильщик кошек, вот и всё…

Мама Шиммельхорн не улыбнулась в ответ. Она презрительно сложила большой зонт. Каким-то образом она поняла, что взяла верх, и теперь собиралась извлечь из этого максимум пользы. Из своей чёрной сумочки Мама достала свой слуховой аппарат, в котором обычно не нуждалась. Она поднесла его микрофон к губам и указала на пол.

— Мы едем обратно фниз! — властно объявила она. — Или я прямо сейчас фызыфаю дер Космический Патруль! — Затем, чтобы никто не упустил сути, она крепко схватила свою парасоль посередине и, направив её острый кончик к звёздам, начертила резкую вертикальную траекторию. — Уи-и-и-и-БУМ! — закричала она, издавая любимый ракетный звук Вилли Фледермауса. — БУМ! Бац-бац-бац — БУМ!

Начался хаос.

— Она… она использует коммуникатор! — завизжали несколько голосов одновременно.

— Она собирается вызвать свои боевые корабли! — закричали несколько других.

— Нас… нас уничтожат! — испуганно промычала огромная боцман.

Женщины бестолково заметались. Матросы, блея, слепо бегали взад-вперёд, спотыкаясь друг о друга и об офицеров.

Капитан упала на колени перед Мамой Шиммельхорн.

— О, пожалуйста, ваше великолепие! — взмолилась она. — Не вызывайте свой флот и… и не дайте нас всех дезинтегрировать. Мы не знали, что вы мать-императрица. Правда, не знали. Если бы мы знали, то никогда бы не похитили вас вот так — без ваших мужей и свиты! У нас бы даже мысли не возникло о таком…

Она продолжала тараторить. Шум утих. Затаив дыхание, её офицеры ждали реакции матери-императрицы. Боцманы как можно тише начали наводить порядок среди мужчин. А Мама Шиммельхорн, свирепо нахмурившись, чтобы скрыть своё удивление, пробормотала:

— Это что такое — на ди коленях унд гыр-гыр-гыр по-румынски? Мошет, фы думаете, что йа хочу купить пылесос, сделанный на Чупитере? Ну так йа не хочу. — Она снова указала на палубу. — Мы едем обратно фниз! Йа дам фам дер адрес!

— Сиятельная мадам! Мы отвезём вас обратно, если вы настаиваете — конечно, отвезём! — Капитан указала вниз, быстро закивала, и её лицо выразило крайнюю степень опустошения и отчаяния. — Но, пожалуйста, не заставляйте нас делать это, ваша соблазнительность. Мы очень нуждаемся в вашей помощи! Отчаянно нуждаемся… — Она указала вверх, широко раскрыв руки в восторженном приветствии. На мгновение капитан замерла в этой позе, затем быстро вернула лицу прежнее выражение безнадёжности и, в отчаянии указывая на съёжившихся членов экипажа, выдавила слезу.

Хотя Мама Шиммельхорн сразу всё поняла, она не смягчилась.

— Так у фас проблемы с ди маленькими мушшинами? — саркастически заметила она. — Что это — они убегают играть ф дер блошки^{9}? Унд теперь, поскольку фы слишком большие и глюпые, чтобы это испрафить, фы похищаете меня, чтобы йа научила их дер дисциплине, не так ли? — Она снова постучала концом зонта по палубе. — Теперь йа еду домой!

— Готовить ли нам посадочный сегмент, благоуханная мадам? — спросил унылый голос. — Для… для возвращения?

Капитан помедлила, казалось, ей было нелегко отдать этот приказ — но внезапно все мысли о приказах вылетели у неё из головы. Со стороны огромной окровавленной фигуры Папы Шиммельхорна раздался металлический щелчок. Он немедленно стал центром всеобщего внимания. Последовала секундная пауза. Затем, лишь немного приглушённая складками халата, по комнате разнеслась незамысловатая песня кукушечьего хора.

Всё ещё находясь в полуобмороке, Папа Шиммельхорн инстинктивно поступил так, как это делает любой мастер, когда обнаруживает, что правильное функционирование его шедевра затруднено посторонними предметами. Подняв часы одной огромной рукой, он стянул халат и дал ему упасть.

Мисс Пруди Пилгрим никогда не производила столь ошеломляющего эффекта. Зрители ахнули. Они стояли, как зачарованные, пока «вр-р-р» и щелчок не возвестили о повторном открытии дверцы. Затем снова ахнули, когда хор появился, пропел и вновь исчез.

Это повторилось ещё десять раз, и с каждым повторением удивление росло. Затем — «бррр-р-т» — верхние дверцы распахнулись, открывая пасторальную сцену.

Аудитория изо всех сил пыталась ахнуть, но не смогла.

Усмехаясь, альпийский юноша прокрался вокруг стены. Альпийская девица слегка повела бёдрами. Юноша протянул свою нетерпеливую руку и ущипнул…

И когда девица взвизгнула, затрясла бёдрами и яростно закрутила рукоятку ворота, персонал «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» просто обезумел. Покрасневшие члены экипажа визжали и закрывали глаза. Поражённые возгласы и восклицания наполнили воздух. Это был механизм! Этого не могло быть! Невозможно, невероятно — но вот он! Маленькая фигурка девушки — полностью одетая! Что это значит? Как? Почему? Что? Где?..

— Да это же зимдзигский обряд! — воскликнула капитан. — Должно быть, так. Вот почему мальчик её щиплет. Вот почему она прикрыта так похотливо! Мы не должны сдаваться!

Всё ещё стоя на коленях, она посмотрела на Маму Шиммельхорн так, как любой достаточно древний мексиканец посмотрел бы на мистера Кетцалькоатля, только что сошедшего с лодки. Она схватила длинную крепкую руку императрицы обеими ладонями и принялась её целовать. Офицеры, стоя на коленях вместе с ней, добавили хор своих собственных мольб.

Мама Шиммельхорн отдёрнула руку. Гнев её разгорелся с новой силой. Она приготовила все язвительные фразы, которые в прошлом использовала против наглых продавцов и соседок, чья нравственность вызывала подозрения.

Но у неё не было шанса их использовать.

Внезапное оживление часов разбудило Папу Шиммельхорна. Его разум вернулся в строй, столкнув Папу с ужасающим фактом похищения леди-рестлерами непревзойдённой свирепости и уродства. Это пробудило в нём огромное желание сбежать; затем, не найдя мгновенного способа удовлетворить его, он вспомнил об ожидающей его Пруденс Пилигрим.

Синтез двух столь мощных концепций был неудачен. Папа Шиммельхорн подался вперёд. Он дёрнул императрицу за рукав.

— Мама! — раздражённо потребовал он. — Мама, скаши сфоим ди леди-подругам, чтобы они отпустили меня! Это фажно. У меня сфидание с моей маленькой скромной кошечкой Пруди!

Его слушатели услышали громкий басовый голос, исходящий из тела, которое, несмотря на свои размеры, было явно мужским. Они увидели, как простой мужчина осмеливается наложить нечестивые руки на саму августейшую женскую особу. Капитан и её офицеры заворчали и сердито забормотали. Маленькие члены экипажа завизжали, как раненные кролики, тщетно пытаясь сбежать.

Реакция Мамы Шиммелхорн была менее явной, но не менее глубокой. Неожиданно припомнив, что её муж был оторван отнюдь не от невинных занятий, она вспомнила все те лиходейства, которые так метко символизировала мисс Пруденс.

Внезапно она поняла, что эти крупные женщины относились к ней с уважением, что свидетельствовало об их проницательности, хорошем воспитании и самых лучших намерениях. Несмотря на их странное одеяние или его отсутствие, она увидела, что они были ответственными и трезвыми гражданами. И когда боцманы приняли решительные и эффективные меры, она осознала, что какими бы ни были их проблемы с маленькими мужчинами, они не были дисциплинарными. Короче говоря, их образ жизни, похоже, имел немало положительных сторон.

Как только это дошло до неё, Папа Шиммельхорн снова потянул её за руку.

— Поторопись, Мама. Пошефелифайся!

Она резко обернулась.

— Фстафай! С этого момента помни, кто здесь главный — унд отфечай, когда тебя спрашифают, унд делай то, что тебе гофорят!

Она подчеркнула эти замечания своим зонтом. Затем, повернувшись к Папе спиной, осмотрела коленопреклонённых женщин и присмиревших маленьких мужчин. Широко улыбаясь, она указала вверх и несколько раз кивнула. Затем похлопала капитана по бритому затылку и сказала:

— Фсё ф порядке, дорогуша. Мама отпрафится с фами, но только ф этот раз!

Мадам-капитан Грулу Ха издала мощный крик чистой радости. Все офицеры вторили ей. Мужчины издали писк радостного волнения, покраснели и принялись возбуждённо сосать большие пальцы.

— О, спасибо, спасибо, ослепительная мадам! — вскричала капитан. — Спасибо, ваша гламурность! Вы не пожалеете, обещаю вам! Мы сделаем всё возможное, чтобы вам было удобно. Мои апартаменты невелики, но, может быть, если мы их приведём в порядок, они подойдут вам. И вас будут обслуживать старшие офицеры. И вы можете взять любого из наших мужей, даже самых милых, самых дорогих…

От Вилли Фледермауса Мама Шиммельхорн узнала кое-что о межпланетном протоколе. Властным жестом она приказала капитану замолчать и показала, что сначала желает что-то, на чём можно сидеть, а затем письменные принадлежности.

Капитан ударила себя в грудь.

— О, ваше сияние! Простите меня! Как я могла забыть? — Она ткнула ближайшего лейтенанта. — Ты — что тупишь? Вздумала валяться на коленях, уставившись, как влюблённый мужчина, и позволить матери-императрице вот так вот стоять? Тащи моё лучшее кресло. Живо!

Лейтенант вскочила. Несколько мгновений спустя вошёл отряд маленьких мужчин, нёсших кресло, а один из их товарищей, запыхавшись, подошёл с большим листом зеленоватого картона и тем, что походило на угольный карандаш.

Кресло выглядело так, как будто на его создателя повлиял дурной сон о пушистых колбасках, но Мама Шиммельхорн позволила усадить себя на него. Она взяла картон, приподняла его и нарисовала круг, от которого расходились лучи. Держа его так, чтобы все могли видеть, она с собственнической гордостью сказала:

— Дер Солнце.

— Дайр-шонсе, — повторили все её офицеры.

— Фы не очень гуд фыгофарифаете, — сказала Мама Шиммельхорн. — Но, мошет быть, ишшо научитесь. Теперь смотрите — я покашу планеты.

Быстро припоминая разговоры с Вилли, она набросала девять довольно круглых орбит, поставила на каждой пятнышко, чтобы обозначить соответствующую сферу, и, говоря очень чётко, принялась объявлять их названия по мере того, как доходила до каждой. Она поменяла местами Марс и Меркурий, полностью перепутала Плюдтон, Чупитер и Сатурн и поместила Трантор туда, где должен был находиться Нептун.

Это показалось ей немного глупым, но Вилли утверждал, что нечто подобное было вполне уместным, когда собирались добрые товарищи с разных планет, поэтому довела дело до конца. При этом одно обстоятельство вызвало её любопытство. Когда она дошла до третьей планеты от Солнца, все крупные женщины поклонились в унисон, напомнив ей обо всех выказанных ими прежде знаках почтения. Итак, закончив список, в порядке эксперимента Мама вернулась к ней. Она нарисовала маленькую орбиту и луну. Затем повторила:

— Земля.

— Сым-рря — Они снова поклонились.

После этого Мама указала на себя — и они поклонились ещё ниже, чем раньше.

Она начала размышлять. «Йа унд дер Земля — это что такое? Мошет, они думают, что йа кто-то другая, а не Мама Шиммельхорн? Почему они кланяются унд расшаркифаются — будто я ди императрица Шозефина!»

Внезапно её осенило. «А почему бы и нет? — подумала она. — Кто знает, ф чём дер разница? Только Папа — унд он здесь не в счёт».

Поджав губу, Мама посмотрела на схему. Решительно и жёстко она опустила свой правый большой палец на третье планетарное пятно.

— Это йа! — заявила она.

Лбы её слушательниц почти коснулись палубы.

«Ох, предстафить только!» — подумала Мама Шиммельхорн. Она была в восторге — не потому, что достигла полного взаимопонимания с представительницами инопланетной культуры, а потому, что теперь ей внезапно открылись все возможности этой ситуации. Вспомнив о власти, которой обладали такие относительно либеральные правители, как Иван Грозный, Калигула и Чингисхан, она одарила бедного Папу Шиммельхорна ледяным взглядом.

— Так, — пробормотала она, — ты фсе ишшо хочешь бегать за миленькими кисками? Теперь берегись! Йа отпрафлю тебя ф Сибирь. Йа скормлю тебя ди льфам ф дер зоопарке. Отрублю дер голофу!

На её лице появилось выражение макиавеллиевской хитрости. «Унд мне тоше надо быть начеку, — сказала она себе, — чтобы эти дер большие дефочки никогда не узнали, что йа фсего лишь йа, пребыфающая замушем за старым козлом, которому не сидится дома. Мама, ты долшна фести себя так, будто ты королефа Хишпании унд Пордугалии».

Она топнула ногой. Большие девочки посмотрели на неё.

— Хорошо, — сказала она, протягивая картонку и рисовальную палочку, — а теперь покашите мне, где фы шифёте.

Капитан осторожно отклеила слой с рисовальной доски. Затем тоже нарисовала солнце, орбиты и планетарные пятна.

Всего их было четырнадцать.

«Боше мой! — подумала Мама Шиммельхорн. — Другая зфезда — она даже дальше, чем Чупитер!» Поскольку её представление о звёздных расстояниях было довольно смутным, это не слишком её впечатлило.

Капитан указала на звезду.

— Яр’мьют, — с гордостью объявила она. — Яр’мьют. — Через мгновение, не заметив реакции, она повторила с некоторой тревогой. — Яр’мьют?

— Как глупо! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Не знать назфания собстфенного солнца! — Она сама указала на звезду. — Бетельгусь, — авторитетно заявила она.

Звезда не являлась Бетельгейзе. На самом деле это была маленькая красновато-оранжевая звезда, лежащая в совершенно противоположном направлении. Однако Бетельгейзе было единственным названием звезды, которое она могла вспомнить, и Мама подозревала, что оно подойдёт не хуже любого другого.

Большие девочки покорно повторили:

— Биттл-гурдзь.

— Так-то лучше, — одобрительно сказала Мама Шиммельхорн, и продолжила нумеровать все планеты, начиная с первой внутренней, заставляя их повторять за ней каждое число. Однако когда они дошли до девятой, её ученицы, с большим энтузиазмом и многочисленными замечаниями, указали её местом, откуда они родом.

Это открытие порадовало её.

— Фот фидите? — снисходительно сказала она. — Так просто! Теперь мы знаем о фас фсё — вы леди с Бетельгуся Дефять!

— Биттл-гурдзь Дьевяц! — радостно закричали леди.

— Прафильно, — но фы фсе рафно не фыгофарифаете. Мошет быть, фы недостаточно вумные, чтобы фыучить английский. Ладно, йа фсё рафно фыучу фаш йазык. Это легко, потому что йа шфейцарка.

Она замолчала. Капитан убрала вторую схему и с крайним смущением сделала жест, указывающий на желание рисовать. Мама Шиммельхорн милостиво дала её такое разрешение.

— Итак, маленькая Ефа, ты хочешь мне что-то сказать? Дафай.

Смелыми широкими мазками капитан набросала то, что казалось дольками мандарина с толстой сердцевиной. Она быстро провела линии, отрезающие верхнюю треть сердцевины и делящие каждую внешнюю дольку на три части. Затем добавила несколько волнистых линий, отдалённо напоминающих трапы и люки.

«Космический корабль, дер изнутри похоший на грейпфрут! — восхитилась Мама Шиммельхорн. — Если бы только это уфидел Вилли — ах, он бы не поферил!»

Капитан изобразила свои собственные покои на плане — одну очень большую каюту с фигурой, изображающей её саму, и примыкающую к ней каюту поменьше, населённую несколькими маленькими человечками. Она показала, как переезжает в менее просторное помещение.

И изобразила Маму Шиммельхорн, в комплекте с парасолей, поселившуюся в только что освобождённых покоях. Затем гордо указала, что новая жилица может взять себе любых маленьких человечков, которые окажутся поблизости.

— Ну вот! — прошептала она своим сёстрам-офицерам. — Во всяком случае, она увидит, что наше гостеприимство вполне цивилизованное.

Но Мама Шиммельхорн не заметила ничего подобного.

— Нелепо! — рявкнула она. — Ты думаешь, что остафляешь дер маленьких пискляфых челофечков, чтобы Мама укладыфала их спать и дафала им лекарстфа? Йа покашу фам, кто такая королефа!

Мама взяла рисовальную палочку. Она быстро вычеркнула всех маленьких человечков. Грубо, но безошибочно она изобразила Папу Шиммельхорна и Густава-Адольфа.

Послышались возгласы удивления — по поводу доброты императрицы, отказавшейся даже временно оставлять низших по статусу без мужьев, и её храбрости, чтобы разместить своего огромного волосатого слугу рядом с собой, а также своеобразных обычаев мира, где такие вещи были вполне обыденными.

Капитан многословно поблагодарила её.

— Конечно, ваш кот может занять мою комнату мужа, наисоблазнительнейшая мадам, — заявила она, — и ваш… ваш носитель кота тоже может там остаться. Думаю, вы способны его контролировать, если хоть кто-то вообще на такое способен. Кроме того, я собираюсь поместить туда своего милого маленького Туптупа^{10}, чтобы он составил ему компанию и мог позвать на помо… — то есть чтобы был рядом на всякий случай...

Шум шагов и короткий булькающий крик сообщили им, что маленький джентльмен, о котором шла речь, был схвачен при попытке избежать своего нового назначения.

— Туптуп на самом деле очень храбрый, — объяснила капитан. — Дома я позволяю ему одному гулять в темноте. Сначала он немного понервничает и, вероятно, будет поблёвывать, но потом, я уверена, они станут хорошими друзьями. А теперь… ну, есть ещё кое-что...

Она заколебалась, сильно покраснев.

— Гофори, — подбодрила её Мама Шиммельхорн. — Я замушняя женшшина.

Указав на Папу Шиммельхорна, Капитан дала понять, что по меркам приличий бетельгусцев брюки выглядят невыразимо непристойно. Она в общих чертах обрисовала последовательность действий, при которых рассматриваемая пара брюк сначала снималась, а затем заменялась приличным и благопристойным цветным платьем.

Мама Шиммельхорн хихикнула — идея ей понравилась. Она сделала соответствующие жесты в знак согласия.

Капитан пролаяла приказы. Здоровенные боцманы начали подбираться к своей добыче. Густав-Адольф покинул своё место, потрусил к Маме Шиммельхорн, запрыгнул к ней на колени и принялся мурлыкать.

А Папа Шиммельхорн, предупреждённый каким-то тайным инстинктом, тщетно пытался отстраниться и издавал отчаянные вызывающие звуки в свою бороду.

Боцманы остановились, ища одобрения у матери-императрицы.

Она улыбнулась им.

— Йа фелю ему сидеть смирно, — сказала она, — чтобы фы могли снять с него дер штаны унд надеть фместо них дер маленькую юбочку. Ах, он будет фыглядеть так мило!

Папа Шиммельхорн что-то бессвязно прорычал.

— И не спорь, — приказала она ему, жестом указывая на крупную командиру поблизости. — Теперь отдай часы миссис Слонихе, чтобы никто их не сломал, когда будут снимать штаны.

— Найн! НАЙН! Йа не отдам! — Он топал ногами и брызгал слюной; и боцманы, явно впечатлённые, начали отступать.

Мама Шиммельхорн подняла свой зонтик.

— Ты хочешь, чтобы йа стала жёсткой? Думкопф, лючше бы ты больше слюшал Вилли Фледермауса. Когда мы ф Риме, то поступаем, как римляне. Мы собираемся погостить у космических леди, которые считают меня королефой. Они бетельгуски.

Последнее слово проникло в сознание Папы Шиммельхорна, но он решил, что оно относится не к месту происхождения, а к какому-то инопланетному обычаю небывалой причудливости и варварства. Он сглотнул по-жабьи и покорно позволил командиру забрать часы с кукушкой.

После этого, как только боцманы разгадали тайну земной застёжки-молнии, церемония пошла гладко. Было много восклицаний удивления и изумления при виде открывшегося зрелища, и много криков смешанного разочарования и облегчения, когда вмешалась мать-императрица, позволив ему оставить трусы.

Они сняли с него спортивную куртку и рубашку, носки и ботинки. Затем его измерили. Прибежала дюжина маленьких человечков с яркими рулонами ткани, которые они с боязливым щебетом прикладывали к нему, чтобы их оценила Мама Шиммельхорн. Она внимательно рассмотрела каждый образец ткани, размышляя вслух, подходит ли ему такое и одобрит ли это мисс Пруденс. Наконец она выбрала кричаще-розовый вариант с ядовито-жёлтыми оборками и окантовкой. Ткань была расстелена на палубе. Маленькие человечки радостно пищали и ползали вокруг неё, орудуя ножницами и клеем. В мгновение ока платье было готово, и двое боцманов натянули его через безвольную голову Папы Шиммельхорна.

Все выглядели довольными, высказав множество комментариев по поводу улучшения его внешнего вида. Затем капитан весело отдала новое приказание, и кресло с Мамой Шиммельхорн, Густавом-Адольфом и всем прочим подняли на широкие плечи полдюжины офицеров. Трое маленьких человечков с носовыми флейтами заняли позиции впереди неё, непосредственно предшествуя гордой командире, несущей часы с кукушкой. Папу Шиммельхорна, окружённого телохранителями, подтолкнули в строй. Капитан дала сигнал. Носовые флейты заиграли весёлую, хотя и слегка хриплую мелодию. И мать-императрицу с триумфом понесли в её новые покои.

Чистый интеллект не обязательно определяет скорость, с которой организм приспосабливается к окружающей среде. Папа Шиммельхорн, обладавший разумом, в несколько раз более мощным, чем любой из ранее измеренных в известной вселенной, не предпринимал никаких добровольных действий по адаптации в первые часы пребывания на борту корабля. Мама Шиммельхорн, занимавшая гораздо более низкую позицию на этой шкале, сразу же принялась строить планы, как заставить окружающую среду приспособиться к ней. Но Густав-Адольф, показатель интеллекта которого был всего лишь закорючкой, быстро осмотрелся вокруг, немного поворчал и устроился, как рыба в воде.

Он сопровождал свою хозяйку в капитанскую каюту, где стояла чудовищная многослойная кровать, масса мохнатой колбасовидной мебели тошнотворных цветов, и несколько плохо раскрашенных плакатов с маленькими человечками. Выразив своё немедленное неодобрение местными запахами, Густав-Адольф решил осмотреться. Он мяукнул у двери, ведущей в прихожую, и не удивился, когда она автоматически открылась.

Перед ним предстала гораздо меньшая каюта, всю обстановку которой составляли пять крошечных коек и огромный портрет капитана. Четыре койки были сдвинуты вместе, образуя единое ложе у стены, и на нём, обхватив голову руками и жалобно постанывая, сидел Папа Шиммельхорн в своём новеньком платье. Пятая койка находилась в самом дальнем от неё углу. Там съёжился привязанный к ней за ногу и явно пребывающий в состоянии полного ужаса маленький человечек, чья внешность мгновенно напомнила Густаву-Адольфу о мышах. Шерсть у него встала дыбом. Выгнув спину, он начал наступать. Маленький человечек попытался укрыться под кроватью. Густав-Адольф остановился и оглянулся через плечо, чтобы увидеть, не присоединится ли к этой забаве Папа Шиммельхорн. Он подождал минуту. Затем, разочарованный безразличием своего друга, а также отсутствием смекалки у своей жертвы, с отвращением проигнорировал её. Высоко подняв хвост, Густав-Адольф подошёл ко второй двери, мяукнул на неё и вышел в коридор.

Через некоторое время он осознал, что является далеко не единственным котом на борту, и последовал за запахом, который обещал кошачьи драки и веселье. И тут его ноздри уловили аромат, который хоть и был на удивление анемичным, но мог исходить только от другого кота. Он прижал уши, распушил хвост и принял свою лучшую позу голодного тигра.

— Мам-ам-ам-блёрк! — прорычал он. — Бла-а-роу-оу-у-у-У-У-У-РОУ! — что на кошачьем означало: «Ах ты грязный бродяга! Я вышибу тебе мозги! Разорву тебя в клочья!

Он рванулся из-за угла — прямо в гущу восьми или дюжины крошечных котов, собравшихся вокруг ниши в стене. Шипя и плюясь, они взлетели вертикально, затем упали на палубу, после чего, жалобно мяукая, все, кроме двух, сбежали. Оставшаяся же несчастная парочка — жёлтый и тощий чёрно-белый — оказалась в ловушке, зажатая в нише массивной тушей Густава-Адольфа.

Он с удивлением оглядел их.

— Ха! — недовольно прорычал он. — Шпана м’лолетняя! Детки себя кр’тыми вообразили! Ах вы маменькины сынки! — Он оскалил свои дюймовые клыки. — Х’тите подрацца?

Ни один из «маменькиных сынков» не соблазнился этим предложением.

— Мяу-мяу-мяу-мяу! — затараторил жёлтый. — Н-н-не смей меня трогать. Просто н-не смей!

Густав-Адольф бросился в атаку. Пара быстрых ударов по морде отправила жёлтого кота кувырком. Когти, похожие на грабли, вытащили чёрно-белого из ниши, подбросили его на фут в воздух и с грохотом уронили. Визжа, оба скрылись в коридоре.

Он объявил им вдогонку дисциплинарное взыскание, отряхнулся и обследовал нишу. В ней стояла мелкая тарелка, наполненная жидкой креветочной кашей, которую, по-видимому, лакали «маменькины сынки». Он наморщил нос, посчитав это неподходящей диетой для полнокровного кота-самца, и огляделся.

Перед собой он увидел выступающий из стены рычаг. Чутьё подсказало ему, что это имеет какое-то отношение к его собственному виду, поэтому он в качестве эксперимента нажал на него лапой. Тут же выдвинулся большой лоток, полный хорошего чистого песка; и Густав-Адольф, вспомнив о забытых делах, благодарно залез в него. Через некоторое время, наполнив свою ямку и выкинув половину песка на пол, он снова выбрался. «Что ещё они придумают?» — восхищённо подумал он.

Ответом на мысль было урчание. Он обернулся. К нему приближалась самая большая кошка, которую он когда-либо видел, несущая пухлую мёртвую мышь с видом крайнего высокомерия. Она была черепахового окраса, а Густав-Адольф всегда испытывал особую слабость к черепаховым; он оглядел её так же, как его хозяин оглядел бы длинноногую хористку. К тому же вид мыши пробудил его аппетит. Ухмыляясь, он подошёл к ней боком.

— Эй, детка! — проурчал он, — Дашь кусочек, м? Давай, мож, поближе сойдёмся.

Кошка-дама, чьё имя на бетельгусском означало Лапочка, была любимицей капитана и главной заводилой везде, куда бы ни пошла. Она быстро взглянула на него, решила, что этот парень определённо нуждается в том, чтобы с него сбили спесь, осторожно положила мышь на палубу и нанесла удар.

Густав-Адольф был застигнут врасплох. Он пошатнулся, в ушах зазвенело; а Лапочка, которой никогда не требовалось больше одного удара, чтобы покончить с любым котом, спокойно потянулась за своей мышью.

Это была стратегическая ошибка. Густав-Адольф собрал все свои силы.

— Хочешь подраться, значит! — взревел он. — Ладно!

В тот же миг они с Лапочкой устроили традиционную кошачью драку, покатившись колесом, в ходе которой во все стороны полетели шерсть, когти, зубы и пронзительные вопли. Для неё это был новый опыт. Какой бы крепкой она ни была, Лапочка не родилась на борту норвежского торгового судна и не обучалась боевым искусствам у береговых котов Глазго и Марселя, а также у портовых крыс Порт-Саида.

Через несколько мгновений Густав-Адольф уложил её, потрёпанную, лишившуюся нескольких клочков шкуры и с порванным ухом.

— Скажи: «Дядя!» — прорычал он набитой шерстью пастью, и переставил свои задние лапы с выпущенными когтями ей на живот.

— Дя-дя, — эхом откликнулась возмущённая Лапочка.

Глядя на неё, он ослабил хватку и положил собственническую лапу на её мышь.

— Без обид, детка, — галантно сказал ей Густав-Адольф.

Он прикончил мышь, а Лапочка молча смотрела, пока не исчез последний лакомый кусочек. Постепенно в ней пробудилась глубокая родовая память; странно нежное выражение наполнило её жёлтые глаза. Пока он умывался после обеда, она начала мурлыкать; и когда Густав-Адольф встал и потянулся, она промурлыкала:

— Ой, какой ты большой и сильный! Я думаю, ты потрясающий!

— Ещё бы, — самодовольно сказал Густав-Адольф. — Вот поч’му я могу накидать хошь кому одной левой. — Он отвернулся. — Веди себя хорошо, — крикнул он, удаляясь гордым шагом, — и может быть, я к тебе всё ж таки подкачу.

Остаток его дня прошёл столь же успешно, как и начало. Он напал на несколько групп крошечных котов и разогнал их, встретил и победил ещё трёх самок, почти таких же больших, как Лапочка, и поймал ещё двух мышей, которых тут же сожрал. Чувствуя сытость и комфорт, он направился обратно в покои капитана.

В прихожей Папа Шиммельхорн не сдвинулся с места, сидя на краю составленных рядом коек. На табурете перед ним стояла миска с той самой кашей, от которой Густав-Адольф так презрительно отказался, и он смотрел на неё с тупой тошнотой, хотя Туптуп в другом конце комнаты жадно глотал свою порцию.

Сердце Густава-Адольфа сжалось. Запрыгнув на колени к своему хозяину, он хрипло сказал:

— Послушай, дружище, в этом месте полно мышей. Славных, толстеньких! Хочешь, я поймаю тебе одну?

Но Папа Шиммельхорн, услышавший лишь несколько мяуканий, не принял его предложения. Он продолжал смотреть на кашу, и вскоре одинокая слеза упала в неё с жалким креветочным всплеском.

Хотя эти события должны были иметь далеко идущие и глубокие последствия, в то время они казались важными только Густаву-Адольфу и тому кошачьему микрокосму, в котором он оказался. Папа Шиммельхорн не воспользовался его примером — он и бетельгусские женщины продолжали смотреть друг на друга со страхом и отвращением. Его диета улучшилась, но только потому, что мать-императрица, сжалившись над его несчастьем, иногда посылала ему объедки и остатки от сытных мясных блюд, которые украшали её стол. А его скука иногда скрашивалась разговорами, но только потому, что Туптуп, наконец осознав невозможность побега, принялся обучать его простому диалекту, на котором говорили бетельгусские мужчины.

Взгляды Туптупа сильно отличалась от взглядов его соседа по комнате. Даже после того, как он поборол свой первоначальный страх до такой степени, что смог удержать в себе обед, их общение не обходилось без напряжённых моментов, и один из них произошёл, когда корабль находился в пути чуть больше трёх недель.

В течение нескольких часов Туптуп был не в духе. Он потратил несколько минут на обучение Папы Шиммельхорна игре под названием йуф, бетельгусской версии крестиков-ноликов, и Папа Шиммельхорн, совершенно рассеянно, обыграл его полсотни раз подряд. Затем, в дополнение к этому оскорблению, он стал приставать к нему с глупыми вопросами о корабле и о том, как он работает. Туптуп раздражённо сказал ему, что, ради всего святого, это ифк тянут его туда-сюда, как всем известно; и нет, это не машины, потому что они растут в горшках и всё время вроде как дрожат; и вообще ему не хочется говорить о таких скучных старых вещах, в то время как он раздумывал о своём восхитительном платье, и как ужасный второй муж этого нового командира позеленеет от зависти, увидев его.

Папа Шиммельхорн уже ни в коей мере не был таким храбрым, как прежде. Его щёки осунулись, в глазах застыло унылое и дезориентированное выражение. Тем не менее он не мог оставить такие замечания без ответа.

— Йуноша, — сказал он, глядя на Туптупа с новым выражением ужаса на лице, — что эти ди большие бабы-громилы сделали с тобой? Фы не мушшины; фы просто маленькие черфячки.

Туптуп отшатнулся в шоке.

— Ах! — воскликнул он. — Какие ужасные вещи вы говорите. Я никогда, никогда больше не буду с вами разговаривать!

И в течение долгого времени он сидел, теребя кончики волос своей стрижки под горшочек, изящно ковыряя в носу и пытаясь придумать что-то, чтобы поставить это… это противоестественное существо на надлежащее место.

Наконец ему пришла в голову некая идея, и он обдумал её с едва сдерживаемым торжествующим хихиканьем. Прихорашиваясь, он снова посмотрел на Папу Шиммельхорна.

— Я из магазина мадам Ипилу, — фыркнул он. — Полагаю, вы откуда-то из тех дешёвых универмагов, где продают всякую всячину?

Папа Шиммельхорн болезненно нахмурился.

— Что ты имеешь ф фиду? — спросил он. — Йа никогда не работал ф универмаге. И что это за мадам Как-дер-её-там? Она из фесёлого дома, полного непослушных дефочек?

— Мадам Ипилу, — сообщил ему Туптуп с усмешкой превосходства, — это просто наш самый дорогой и эксклюзивный магазин мужей, вот и всё. И я стоил дороже, чем любой другой, которого они когда-либо продавали, за исключением нескольких для таких людей, как мать-президент. Милая мадам Ипилу сама мне это сказала. — Он увидел, что Папа Шиммельхорн смотрит на него, открыв рот. — Она такая умная торговец и такая изысканная. Но, полагаю, вам этого никогда не понять, поскольку вы не настоящий, истинный муж, а просто бедное старьё с распродажи, годное лишь для переноски кошек.

Папа Шиммельхорн проигнорировал комплимент.

— Ты — ты хочешь сказать, — ахнул он, — что эти бетель-гуси продают мушчин, как… как маленьких пуделей?

— Вот! — жеманно сказал Туптуп. — Я знал, что вы не поймёте. Нас отнюдь не продают, как пуделей — уже нет. По-настоящему шикарный магазин мужей, такой как у мадам Ипилу, обслуживает весьма благородную публику. Мы приходим туда, когда нам исполняется четыре года, и живём в милых маленьких комнатах с проволочной сеткой в глубине дома, конечно, за исключением тех случаев, когда нас всех связывают вместе для прогулок или чтобы отвести в школу. Понимаете... — он немного покраснел, — они должны иметь гарантию, что ни один из нас никогда не был, ну... обласкан. Вы просто не представляете, как это мило. Магазин мужей высокого класса — это настоящий дом вдали от дома. Об этом есть очень милая песенка.

Он напел пару тактов:

Пропев последнюю строчку, Туптуп даже всхлипнул. Затем, вздохнув, он резко спросил:

— Вас переделали?

Этот вопрос заставил Папу Шиммельхорна вздрогнуть.

— Меня что? — вскричал он.

— Переделали, — печально сказал Туптуп. — Ну, вы знаете. Я иногда жалею, что не переделали меня. Все говорят, что это почти не больно, и после этого они вас никогда не беспокоят, и, ну, вы вроде как просто домашний любимец, и тогда им приходится вас оставить и просто содержать. Они не могут просто обменять вас или что-то в этом роде. — Он снова вздохнул. — Как говорится — брак есть нечто большее, чем просто получение комплиментов и ношение красивой одежды.

Внезапно Папа Шиммельхорн вспомнил, с каким восторженным энтузиазмом его жена восприняла нравы этого странного общества. Его охватил холодный ужас.

— Й-йуноша, — прохрипел он, — это протифозаконнно! Полиция такого не допустит! — В его голове возникла ужасная картина, как он сам, толстый, вялый, ленивый, нелепо мурлычет у камина. — Ты хочешь сказать, что на Бетельгусе Мама мошет отфезти меня, как кота, к фетеринару, унд… унд?..

— При чём тут полиция, глупыш? Разумеется, она не повезёт вас к ветеринару. Она отвела бы вас к доктору, и там будут медсёстры, чтобы вас держать, естественно. Но я не думаю, что она вообще будет себя этим утруждать. — Туптуп усмехнулся. — Даже если вы очень вежливо попросите.

Инстинкт кричал Папе Шиммельхорну, чтобы тот ворвался в портал покоев матери-императрицы, пал ниц в смиренной мольбе и умолял, чтобы она никогда, никогда, никогда не допустила такого ужасного события. Он выпрямился так резко, что Туптуп с визгом бросился к двери. Но, к счастью, инстинкт столкнулся с холодно-аналитическим аспектом его рассудка, который столь же громко вопил о том, что Мама Шиммельхорн была опьянена властью, и такой поступок, напомнив ей обо всём его греховном прошлом, мог бы привести к катастрофическим последствиям.

Он снова опустился на стул; и вскоре Туптуп боязливо заглянул в каюту и воскликнул:

— Боже мой! Что заставило вас так себя вести? Любой подумал бы, что вы не хотите, чтобы вас переделали.

Папа Шиммельхорн вздрогнул.

— Чепуха! — хрипло солгал он. — Фсю, фсю сфою шизнь я хотел, чтобы никаких больше забот, только щастье. Я просто испугался, что они отфезут меня к дер фетеринару, к-как на Земле. Ах, ты бы фидел, что слючилось с бедным Хайнрихом Людезингом...

И он принялся красочно описывать чрезвычайно ужасный и совершенно вымышленный эпизод, которому он приписал вполне реальный недуг своего работодателя.

Туптуп был потрясён.

— Бедное, бедное вы создание! — воскликнул он. — Боже, как я рад, что мы цивилизованные люди. Может быть, мы сможем устроить это, пока вы здесь! Я спрошу капитана, когда мы... — он мило покраснел, — когда мы будем в постели. Тогда она сможет поговорить об этом с твоей матушкой-императрицей. — Он надулся. — Но вам придётся быть со мной вежливым, вежливее, чем вы были, иначе я не буду ничего делать.

Подавляя тошноту, Папа Шиммельхорн поблагодарил его за заботу. Он позволил себе проиграть партию в йуф. Затем он деликатно отметил, что, возможно, опасно даже поднимать этот вопрос — ведь мать-императрица с её несомненной силой характера вполне могла решить изменить бетельгусские обычаи, вместо того чтобы подчиниться им. Это снова повергло Туптупа в ужас, и пришлось проиграть ещё две партии, чтобы его успокоить. Затем, со змеиным коварством, Папа Шиммельхорн увёл разговор от столь болезненных тем к бесконечно более насущной: как именно функционирует «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т»?

Понемногу он вытягивал скудный запас информации, которым располагал Туптуп. Он узнал, что ифк появились из того, что Вилли Фледермаус назвал бы поясом астероидов вокруг Бетельгуся, что есть одна девочка-ифк, которая направлена вроде как туда, куда движется корабль, и несколько мальчиков-ифк в огромных горшках, которые, изо всех сил стараясь добраться до неё, тащат его за собой.

Краснея, Туптуп добавил, что мальчики-ифк абсолютно бесстыдны, гоняясь за девочкой-ифк таким образом — хуже даже, чем второй муж этой ужасной новой командиры. И именно поэтому об ифк заботится Лали, которая является умственно отсталой, и маленький человек по имени Пукпук, которого он просто терпеть не может.

— Вы бы видели их вместе, — жеманно улыбнулся он. — Она выглядит просто отвратительно — уродливое, глупое создание. Она так и не выросла по-настоящему, поэтому ей не разрешают стричь волосы, носить униформу, или что-то ещё. А что касается Пукпука — так вот! Он весь такой ифкий — так мы называем людей, которые глупые и ни на что не годятся. Он какой-то женоподобный... — Туптуп неприлично хихикнул, — весь такой толстый и грубый, с большими, выпуклыми мускулами…

Папа Шиммельхорн дипломатично согласился, что команда ифк-отделения кажется крайне подозрительной. Он задал ещё несколько вопросов о том, как управляются ифк, но быстро обнаружив, что вычерпал всю информацию до дна, мудро потратил полчаса, расспрашивая Туптупа о магазине мужей, намекая, что сам отдал бы всё за его преимущества, и вообще ведя себя недостойно, совсем не в манере Папы Шиммельхорна. Результат его раболепия был, по крайней мере, отрадным, ибо Туптуп, когда он наконец ушёл, чтобы присоединиться к своим товарищам на вечерней трапезе, чувствовал своё превосходство над огромным соседом по комнате и поэтому был преисполнен благожелательности по отношению к нему.

После его ухода Папа Шиммельхорн около часа сидел неподвижно, обхватив голову руками и тяжело вздыхая. Однако за тамбурами его уныния разум Папы работал с беспрецедентной скоростью, вынашивая план. К тому времени, когда настало время ему встать, взять Густава-Адольфа и явиться в апартаменты матери-императрицы за тем, что она пренебрежительно называла «дер пакет для собачки», этот план был практически завершён. Он решил проникнуть в ифк-отделение, захватить над ним контроль, изолировать его от остальной части «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» и, эквивалентом полевого галопа ифк, направиться прямо обратно на Землю.

Пока Густав-Адольф, наслаждающийся всеми свалившимися на него привилегиями, пировал в императорском присутствии, Папа терпеливо ждал в прихожей. Когда ему вручили баузер-бэг^{11}, который на самом деле состоял из огромной накрытой тарелки и миски ароматного супа, он принял его с благодарностью и смирением, и наконец, возвращая посуду, сначала сделал матери-императрице комплимент по поводу качества и количества блюд, а затем сравнил их в невыгодном свете с её собственной стряпнёй на Земле, стараясь говорить так же пылко и искренне, как если бы обращался к мисс Пруденс Пилигрим.

Мама Шиммельхорн подозрительно посмотрела на него. Мотивы, побудившие её запустить программу продовольственной помощи, были не только гуманитарными. За свою первую неделю на борту она в достаточной степени выучила бетельгусский, чтобы понимать больших девочек, когда они объясняли своё отчаянное положение, в котором оказались перед её похищением, и ей потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что из этого следует. Всё было просто. В течние почти пяти лет на Бетельгусе Девять не было зачато ни одного ребёнка — не только детей, но даже котят. Маленькие мужчины и маленькие коты-самцы внезапно стали бесплодными; и ни цивилизация соседней восьмой планеты, ни прочие из нескольких других систем, с которыми они контактировали, не оказали им ни малейшей помощи. Отсюда и поиск суперинтеллекта. Мама Шиммельхорн сразу поняла, что разум, который они измеряли, был не её, что она определённо не способна найти решение проблемы, и что её статус, если не её личность, окажется под угрозой, если она потерпит неудачу. Она также поняла, что если произойдёт самое худшее, научный гений супруга вполне может стать её секретным оружием.

«С этого момента йа не буду рискофать, — сказала она себе. — Йа буду кормить тебя, как дома, чтобы дер подсознание работало, когда йа отдаю приказы — но не скашу гофорить тебе, почему, а то, мошет быть, ты снофа станешь зазанфаться слишком сильно!»

И она выдала строгие инструкции, чтобы всё, что касается её котоносца, было строжайше засекречено.

«Итак, что ше это такое? — подумала она. — Ты никогда не гофорил ничего хорошего о моей готофке. Думаешь, от этого пакет с объедками окашется побольше?

Но она не позволила своему цинизму проявиться. Отчасти, чтобы произвести впечатление на собравшихся вокруг трона бетельгусских офицеров она посмотрела на него сверху вниз.

— Штанд смирррно! — рявкнула она. — Жифот втянуть, унд пятки фместе, как ф дер армии!... Ха! Фот так лючше. Йа научу тебя, как обращаться с дер Мамой-Императрицей! Так ф чём дер проблема?

Папа Шиммельхорн угодничал так умно, как только это возможно для человека, стоящего по стойке смирно. Он подтвердил свои предыдущие комплименты. Но, сказал он ей, на Земле ему постоянно приходилось вести активную жизнь. Он всегда работал полный рабочий день, и даже в свободное время обычно был занят в своём подвале.

— Когда ты не гоняешься за маленькими кошечками! — фыркнула Мама Шиммельхорн, но про себя вынуждена была признать основную правоту его утверждений.

Однако здесь, на корабле, уныло продолжал он, ему приходится сидеть без дела. Всё, что он мог делать, это сидеть с Густавом-Адольфом, слушать Туптупа и играть в скучную игру йуф.

— Гофорю тебе, Мама... — воскликнул он.

— Разгофарифая со мной, ты долшен назыфать меня «фаше феличество»!

— Мама, фаше феличество, я гофорю тебе, што не могу жыть, ничего не делая! Фсё, чего я хочу, это маленькая работа, чтобы скоротать фремя — пусть даше такая, которую больше никто не хочет делать. — Его тон стал совершенно душераздирающим. — Иначе мой мозг размягчится. Скоро я стану как Туптуп, и даше хуше, чем Густаф-Адольф.

Глаза Мамы Шиммельхорн сузились. Она не думала, что может произойти нечто подобное. Тем не менее она не хотела рисковать деактивацией своего секретного оружия.

— Йа подумаю об этом, — ответила она властно. — Спрошу больших леди, есть ли у них есть работа, мошет быть, для уборщика. А теперь... — она указала на дверь, — фон отсюда!

Затем, когда её муж поспешил повиноваться, Мама резко приказала:

— Подошди!

Она сказала несколько слов на бетельгусском капитану, которая тронула свою чёлку цвета арахисового масла и поспешно удалилась, чтобы через несколько мгновений вернуться с мышонком с кошачьей мятой для Густава-Адольфа.

— Кошачья мята ф дер кармане пальто — это слишком, — заявила она. — Фсе кошки на корабле «Мяу, мяу, мяу» целыми ночами напролёт, так что я не могу спать! Лутше фозьми унд отдай это Густаву-Адольфу, мошет быть, он её съест.

Папа Шиммельхорн смиренно принял мышонка, спрятал в маленький карман своего платья и церемонно удалился. Он обнаружил, что Туптуп ждёт его с пикантными сплетнями об ужасном втором муже нового командира, и играл с ним в йуф до самого отбоя, снова позволяя ему выигрывать почти в каждой партии. Затем он удалился, чтобы беспокойно ворочаться и видеть ужасные сны о том, как его везут в корзине к ветеринару. Поскольку двери были закрыты, и Густав-Адольф ночевал на подушке рядом с матерью-императрицей, мышь с кошачьей мятой не привлекла внимания непрошеных гостей, но когда два боцмана грубо разбудили его рано утром, он всё ещё был сонным, с покрасневшими глазами, и потребовалось несколько мучительных мгновений, чтобы понять, что его сны не стали ужасной реальностью. Мать-императрица, как сообщили ему, в своей доброте поговорила с капитаном, и та, чтобы угодить ей, отдала приказ о назначение его на ежедневную уборку в ифк-отделении, куда они его сейчас проводят.

Боцманы ждали, пока он натянет платье. Они вручили ему швабру, ведро и метлу. Пока Туптуп щебетал, спрашивая его, что он сделал, чтобы заслужить такое наказание, у него хватило присутствия духа, чтобы скрыть свой восторг убедительными отчаянными стонами. Они повели его прочь; и пока он шёл по коридору, Густав-Адольф, привлечённый запахом кошачьей мяты, громко мяукнул и присоединился к нему.

Ифк-отделение помещалось в самом нижнем сегменте центральной части грейпфрута, а восемь самцов-ифк, которые тянули корабль, занимали восемь огромных железных горшков, установленных по кругу в центре и надёжно прикрученных к полу. Воздух был наполнен странным напряжением и вибрацией, и боцманы сразу дали понять, что им эта атмосфера не по душе. Они навалили ему приказов: он должен был вымыть палубу, оттереть горшки снаружи, прибрать за командой ифк-отделения, вести себя прилично и не путаться под ногами. Затем они поспешно вышли, захлопнув за собой дверь.

Папа Шиммельхорн даже не заметил своих новых компаньонов. Он стоял, таращась на дрожащих ифк. Они имели неопределённую грибовидную форму, по меньшей мере, двенадцати футов высоты, одновременно кристаллические, металлические и тревожно мясистые. От них исходила мощь, и его подсознание, опираясь на обширные познания в высшей физике, сразу поняло — хотя сам он, конечно, не понял, — что, стремясь к девочке-ифк, так соблазнительно расположенной перед ними, они производят глубокие изменения в самой структуре пространства-времени. Его подсознание не сказало ему, как им это удаётся, но сообщило, что ифк-поле не только делает возможным движение быстрее света, но и обеспечивает ощутимую гравитацию на борту, которая делает полёт комфортным.

Исполненный восхищения, он погладил одного из них.

— Ах, как чудесно! — сентиментально пробормотал он. — Любофф фсегда найдёт сфой путь!

И из-за его спины ему ответило тёплое контральто:

— Я Лали. Большинство людей полагают, что наши ифк ужасны, но я думаю, что они просто прекрасны, и Пукпук тоже так считает. Что ты им сказал?

Папа Шиммельхорн обернулся. Лали стояла, прислонившись к одному из железных горшков, лицом к нему. Она не была похожа на других бетельгусских женщин. Её рост был, конечно, богатырским, но волосы выглядели густыми и золотистыми, она была красиво округлой во всех нужных местах, и всё её тело было чистым и кремовым — повсюду. Вотан вполне мог бы счесть её милой кошечкой. Рядом с ней стоял рыжеволосый, курносый маленький мужчина на голову выше Туптупа и весьма мускулистый.

Но травмирующая память о бетельгусской женственности помешала Папе Шиммельхорну по-настоящему рассмотреть её.

— Что йа сказал? — механически повторил он. — Йа сказал, что любофф фсегда найдёт сфой путь. Это старая поговорка на моей планете.

Она восхищённо захлопала в ладоши.

— Я никогда не думала об этом с такой точки зрения! Мы с Пукпуком забеспокоились, когда боцманы сказали нам, что ты будешь здесь работать. Мы думали, ты можешь оказаться таким же грозным и суровым, как твоя мать-императрица, но теперь я знаю, что мы прекрасно поладим.

Папа Шиммельхорн, смущённо переминаясь, робко улыбнулся и сказал, что рад с ними познакомиться, что у него большой опыт работы уборшшиком, и что он будет дершать фсё в чистоте и порядке.

Они уставились на него — на его бороду, высокий рост, огромные руки — Лали с благоговением, а Пукпук с благоговением и завистью. Они попросили пощупать его мышцы. Они отметили размеры Густава-Адольфа и его предполагаемую свирепость. А Пукпук гордо продемонстрировал свой собственный бицепс, которым все должным образом восхитились.

К тому времени, когда Папа наполнил ведро и приступил к своим несложным обязанностям, он почувствовал, что в целом его успехи пока благоприятны. Впервые на борту корабля он ощутил, что находится не в обществе потенциальных врагов, и решил извлечь из этого максимум пользы.

Путешествие между звёздами, даже на умеренных сверхсветовых скоростях, которые обеспечивают бодрые и крепкие ифк, в лучшем случае является утомительным занятием, сродни плаванию в хорошую погоду в Индию вокруг мыса Доброй Надежды во времена парусных судов. Практически нечем заняться, кроме имитации работы (это одна из причин, по которой на корабле есть боцманы), и все действуют друг другу на нервы.

Папа Шиммельхорн, однако, оставался невосприимчивым к этому влиянию, поскольку его целеустремлённость в стремлении избежать возможного внимания ветеринара заставляла его выполнять свою работу с эффективностью, которая расположила к нему его коллег из ифк-отделения, и каждую свободную минуту он посвящал изучению всего, что мог узнать об ифк.

Этого «всего» было немного. На борту корабля никто по-настоящему не задумывался о том, как и почему работают ифк; всем было достаточно того, что они обеспечивали движущую силу. Их горшки были наполнены полупористым веществом, похожим на метеоритную почву, куда Лали и Пукпук ежедневно добавляли порцию разнообразных металлов и минералов вместе с небольшим количеством воды для обеспечения их диффузии, а это, в свою очередь, способствовало слабому росту бетельгусского бурьяна в каждом горшке. Самым странным было то, что ифк не оказывали прямого воздействия на корабль; вместо этого генерируемое ими поле, казалось, каким-то образом окутывало его и всё, что находилось внутри, создавая особую маленькую вселенную, где вся энергия была сконцентрирована на том, чтобы догнать ифк-самку — таковых было три — и управлять ими, к глубочайшему разочарованию Папы Шиммельхорна, можно было только с мостика. Он строил один план за другим, отбрасывая каждый как совершенно непрактичный, но не сдавался и постепенно начал замечать некоторые характеристики ифк, которые, даже не обладая очевидной практической ценностью для него, были интригующими.

Во-первых, они, казалось, осознавали его присутствие. Когда он прикасался к одному из них или опирался на него, тот начинал вибрировать более интенсивно. Кроме того, они заворожили Густава-Адольфа, который взглянул на них, обошёл все горшки, выгнул спину, утробно замурлыкал, потёрся об их мясистые поверхности и обильно опрыскал, чтобы сообщить миру, что отныне они принадлежат ему. На такое обращение они реагировали так же, как и на Папу Шиммельхорна, и Лали с Пукпуком заметили, что теперь сам воздух в отделении ифк будто искрится от возбуждения.

Густав-Адольф навещал их несколько раз в день, принося добытых им мышей, чтобы там съесть. Иногда он брал с собой на экскурсию Лапочку, и однажды расстроил Лали и Пукпука, публично и громко соблазнив её в горшке ифк. Кроме того, он проводил много времени в том же самом горшке, играя со своей мышкой с кошачьей мятой, катаясь по ней, и в конце концов завершил всё её уничтожением.

Шли недели, а планы Папы Шиммельхорна нисколько не продвинулись. Однако в горшке проросло несколько семян кошачьей мяты, которые дали обильные всходы, в результате чего на свет появились растения, сильно отличающиеся от земной кошачьей мяты, но столь же эротически возбуждающие Густава-Адольфа. Их цветы, вместо того чтобы быть синими и маленькими, оказались большими и фиолетовыми, а листья зелёными и хрустящими. Папа Шиммельхорн стал их пощипывать; так же поступали Пукпук и Лали. Маленькие корабельные коты, проявляя несвойственную им дерзость, начали делать попытки добраться до них, стараясь при этом ускользнуть от бдительного взгляда Густава-Адольфа. И вся команда ифк-отделения сговорилась не сообщать о них офицерам, которые не замечали их в неаккуратной маскировке из местного бурьяна.

Тем временем мать-императрица ежедневно проводила приёмы, потчуя больших женщин причудливыми рассказами о своём правлении на Земле, выслушивая их горести и проблемы и разглядывая бесчисленные фотографии их планеты, большинство из которых, как она призналась себе, напоминали худшие трущобы южной Калифорнии, заброшенные в засушливый центр западного Техаса. Если бы не всё ещё опьяняющий вкус абсолютной власти, ей было бы ужасно скучно. Она и в самом деле начинала скучать по уютным сплетням своих еженедельных кофейных посиделок с миссис Хундхаммер и другими подругами, по их сочувствию, когда она рассказывала о многочисленных проступках Папы Шиммельхорна, и её собственных редких триумфах, когда ей удавалось пресечь одну из его авантюр на корню. Из сентиментальности она начала улучшать качество ежедневного «собачьего пакета», даже взяв на себя труд научить одного из бетельгусских офицеров, как готовить его любимый венский шницель.

Постепенно, по мере улучшения его рациона и в благоприятной атмосфере ифк-отделения, страхи Папы Шиммельхорна отступили. Он начал философски относиться к своей неспособности манипулировать ифк. Его природная жизнерадостность вернулась. Он пел, орудуя шваброй и метлой. Он шутил с Пукпуком, когда они жевали кошачью мяту. И вот однажды он предказуемо заметил, что Лали очень, очень отличается от своих сестёр.

Осознание пришло к нему внезапно.

«Готт ин химмель! — воскликнул он про себя. Она как моя маленькая Пруденс, только ф тфа раза больше. Мошет быть, ф постели она тоше ф тфа раза лофчее?»

Он чуть не выронил метлу. Затем, почти мгновенно, видение плетёной корзины и ветеринара прогнало эту мысль, и он снова погрузился в уныние. Автоматически он сорвал веточку мутировавшей кошачьей мяты, сунул её в рот, и вскоре видение хоть и не исчезло совсем, но стало терять свою силу. Когда он снова взялся за метлу, вероятность того, что Мама Шиммельхорн подвергнет его такой участи, стала казаться всё более и более отдалённой, а роскошные изгибы Лали всё более заманчивыми. В течение нескольких часов борьба между предвкушением и предчувствием продолжала терзать его, но предвкушение, подкреплённое периодическими пощипываниями листьев мутировавшего котовника, в конце концов возобладало.

Прежде чем боцманы увели его с дежурства, Папа Шиммельхорн что-то сладко прошептал Лали на ухо, по меньшей мере дважды приглашающе ущипнул и похлопал её аппетитную круглую попу, и позволил себе ещё одну-две мелкие вольности. Лали, чья культурная среда не включала в себя огромных, бородатых, агрессивных мужчин, кокетливо взвизгивала и каждый раз убегала за горшок с ифк, но было очевидно, что его ухаживания не вызвали активного возмущения. Её пульс и дыхание явно участились, а температура определённо повысилась.

Почувствовав себя почти как прежде, Папа Шиммельхорн постарался особенно позаботиться о том, чтобы быть более чем обычно покорным матери-императрице во время выдачи пайка, и, готовясь ко сну, пожевал несколько вкусных листьев кошачьей мяты. Его сны, когда он наконец заснул, сделали бы честь гораздо более молодому человеку, находящемуся в куда более безопасной обстановке — до такой степени, что бедный Туптуп несколько раз просыпался в тревоге, думая, что ужасный новый командир ворвалась к нему в спальню, чтобы лишить его невинности.

На следующее утро он возобновил свою новую кампанию, действуя тактично и деликатно, чтобы не напугать молодую леди. Он чувствовал лишь незначительные приступы своего прежнего страха, и они неизменно рассеивались листочком-другим котовника.

— Чюдесно! — говорил он Густаву-Адольфу в таких случаях. — Как шаль, что у нас нет такого на Земле для бедного старого Хайнриха!

Однако Папа был слишком поглощён своими замыслами, чтобы хотя бы заподозрить всю мощь того, что он нечаянно создал.

Прошла почти неделя, прежде чем Папа смог поцеловать Лали со всем мастерством и страстью, которых она заслуживала; и ещё десять дней, прежде чем он сумел заманить её в укромный уголок, куда он предусмотрительно протащил контрабандой матрас. Он назначил свидание на обеденное время, когда Пукпук всегда уходил в столовую экипажа, угостил её суперкошачьей мятой, галантно поклонился, приглашая в своё убежище, и...

И когда события произошли, они произошли все сразу.

В течение довольно долгого времени он воспринимал Пукпука лишь как незначительную помеху на заднем плане и совершенно не замечал очевидных признаков ревности, которые проявлял его маленький спутник, или той свирепости, с которой тот грыз свою кошачью мяту и хмурил рыжие брови. Он также не знал, что Лали совершила ошибку, дразня мужа своим новым завоеванием, и что вследствие этого Пукпук, вместо того чтобы пойти в столовую, прямиком направился в зал аудиенций матери-императрицы, проглотив свою гордость и прихватив по пути Туптупа, чтобы тот помог ему пройти мимо окружающих её офицеров. Они вошли в удивительно благоприятный момент. Мама Шиммельхорн со своего трона безмятежно улыбалась капитану и её офицерам, которые почти подпрыгивали от восторга пребывания рядом с ней. На коленях она держала Лапочку, которую капитан только что туда посадила, возвестив об ошеломляющем событии, которое только что произошло.

— О, спасибо! Спасибо, ваша сладострастность! Вы решили нашу проблему — по крайней мере, её часть. Посмотрите на дорогую Лапочку! О, ваша восхитительность, она... она собирается родить котят!

Мама Шиммельхорн приняла эту новость спокойно.

— Дома такое слючается сплошь унд рядом, — сказала она им, — но здесь фсё по-другому. — Ну... — она снисходительно улыбнулась, — фероятно, это был Густав-Адольф, непослюшный малшик! Чёрно-белая кошечка Митци Хундхаммер фсегда приносит от него шестерых, а один раз семерых. Он такой большой и сильный!

В этот момент Туптуп что-то шепнул капитану на ухо; и капитан, выглядя ужасно потрясённой, отвела Пукпука в сторону и выслушала его историю. Она долго совещалась со своими старшими офицерами. Мама Шиммельхорн, поняв, что их праздничное настроение что-то разрушило, вопросительно посмотрела на них сверху. Затем капитан, униженно, запинаясь и рассыпаясь в извинениях, рассказала ей, что произошло.

Будучи уверенной, что её муж находится на дежурстве с самой непривлекательной женщиной на корабле и что кроме того его постоянно сопровождает драчливый Пукпук, она никогда не думала подвергать сомнению это назначение; и, конечно, любой визит матери-императрицы в ифк-отделение был бы немыслим. Теперь же она внезапно снова почувствовала себя преданной. Гнев смёл её тоску по дому и сентиментальную снисходительность к мужу. Она встала, сбросив с колен Лапочку, которая с испуганным мяуканьем убежала. Никогда прежде, даже при её первом появлении в сети-ловушке, капитан и офицеры не видели столь внушительного зрелища. Она подняла свой чёрный зонтик, как саблю.

— Показыфайте дер дорогу! — приказала она.

Ей немедленно повиновались. Процессия молча вышла в коридор. Молча, она спускалась по одному трапу за другим. У двери в ифк-отделение она отпихнула свой эскорт и вошла.

Ни Папа Шиммельхорн, ни Лали даже не заметили, что она здесь, пока остриё её зонтика не ткнуло его в рёбра.

— Фон из чулана! — раздался её ужасный голос. — Опять другая голая женшшина! Фстафай!

Пока бедная Лали визжала от страха, а он изо всех сил старался выпутаться, зонтик продолжал свои злые тычки.

— Опусти юпку! — скомандовала Мама Шиммельхорн. — Грязный старикашка, тебе долшно быть стыдно! — Она впервые по-настоящему разглядела Лали. — Фот как! Даше на Бетельгусе есть милые кошечки! Ну, на сей раз мы это испрафим!

Сделав последний тычок, она отступила, жестом приказала боцманам взять дело в свои руки и величественно вышла из комнаты. Боцманы, которым помогали их офицеры, с готовностью приступили к своим обязанностям; и Папу Шиммельхорна, бесцеремонно и бесславно, потащили на суд.

Судилище было скорым и безжалостным. Никогда в истории бетельгусской цивилизации, объяснила капитан, не совершалось столь гнусного преступления. Только во время обряда дзимдзиг мужчинам разрешалось делать вид, что они проявляют любовную инициативу. Так повелось с тех пор, как их законодательница, прекрасная мадам мать-президент Йилил Хух — та, которая первой приготовила креветочную кашу — показала мужчинам их надлежащее место в мироздании триста лет назад. А носитель кота императрицы усугубил своё преступление нападением на Лали, которая на самом деле была не более чем умственно отсталым ребёнком.

При этих словах мать-императрица фыркнула, но перебивать не стала.

Капитан сделала драматическую паузу. Она объяснила, что никогда не будет столь самонадеянна, чтобы рекомендовать надлежащее наказание. Однако, заявила она, если кто-либо из их собственных мужчин хотя бы задумается о подобном деянии, она немедленно, в качестве меры предосторожности, переделает его.

Знание Папой Шиммельхорном языка господствующего пола всё ещё было несовершенным, но это он понял. Он ужасно заревел. Он извивался и бился в могучей хватке боцмана. Он опустился на колени и молил о пощаде, несвязно и истерично пытаясь придумать веские аргументы. «Что скашет пастор Хундхаммер о таком фарфарстве?» — кричал он. И только подумайте, как все её друзья будут хихикать, потому что её муж теперь толстый, ленивый и...

Мама Шиммельхорн не обратила на это никакого внимания. Улыбаясь жестокой и расчётливой улыбкой, она подняла два пальца в жесте ножниц и сказала:

— Шшёлк!

— Нам не нужно ждать, пока мы доберёмся домой, ваша славность, — сказала капитан. — Моя фельдшер делала это много раз на котах, и я уверена, что она прекрасно справится. Отведём его туда прямо сейчас?

Мать-императрица, казалось, размышляла, пока её муж, всё ещё стоя на коленях, плакал и умолял. Наконец, прищурив глаза, она вынесла свой вердикт.

— Найн, — заявила она. — Пока мы застафим его подошдать. Он никуда не денется. Мы дершим его за... — Она прервалась с леденящим смехом. — Ф любом слючае, у меня для него есть другое наказание... Прекрати орать! — приказала она Папе Шиммельхорну. — Иначе йа стукну тебя парасолей!

Боцманы дали ему подзатыльник, и он утих.

— Позше мы отфедём тебя на переделку, — пообещала она ему. — Но сначала мы долшны кое-что сделать для больших бетельгусских женшшин, что были добры ко мне, унд у которых есть проблемы...

Затем она кратко изложила их случай, повторяя самые важные моменты, чтобы убедиться, что он понял, и сообщила, что хотя она сама не решила проблему бетельгусского бесплодия, но её Густав-Адольф это сделал.

— И поэтому, — объявила она торжествующе, — йа скашу тебе, что мы сделаем. Фсю свою шизнь ты убегал ночью и гонялся за голыми женшшинами, не так ли? Унд йа слышала, как ты гофорил Хайнриху Людезингу, что фремя от фремени маленькая крошка помошет тебе почуфствофать себя полным огня, не так ли? Ну так у Бетельгуся есть целая планета, полная голых женшшин, и ты мошешь приступить к работе, софсем как мой Густав-Адольф. Фозмошно, ты начнёшь с самой матери-президента и будешь работать фниз. Предстафь себе — миллиард голых женшшин фместо фсего одной маленькой крошки! Ты будешь моим «Крошкиным Корпусом». Йа буду брать плату, как кузен Алоис за дер быка.

Потребовалось некоторое время, чтобы все последствия её плана проникли в его сознание, но когда это произошло, эффект был катастрофическим. Папа Шиммельхорн дико уставился на своих похитительниц, и его воображение бесконечно умножило их, показывая каждую ещё уродливее, чем её сёстры. Он стонал в агонии; он рыдал, обливался слезами, извинялся за все свои ошибки прошлого, давал множество невыполнимых обещаний; ломал руки и рвал свою благородную бороду.

Мать-императрица оставалась невозмутимой.

— Йа сказала! — провозгласила она по-царски. — Уфедите его. Посадите обратно ф комнату с Туптупом и прифяшите за ногу, чтобы он не сбешал!

Боцманы оттащили его прочь, и пока Туптуп хихикал и отпускал грубые замечания, надёжно приковали к кровати.

Следующие шесть недель были ужасными. Каждый день Мама Шиммельхорн приводила его к себе, чтобы он выслушивал длинные проповеди о мерзости собственного поведения, с наглядными указаниями касаемо того, как следует исполнять по прибытии назначенную ему дипломатическую роль. Каждый день она недобро напоминала ему о другой ожидающей его участи. Даже когда она выдавала ему его пакет для питомца, в котором теперь была только самая грубая пища, Мама объясняла, что это лишь для того, чтобы сохранить его энергию и чтобы он мог служить гордостью её Корпуса мира.

Ночью его сны сменялись ужасающими видениями ветеринара и ещё более страшными видениями женщин-бетельгусок, увешанных клочками волос и обрывками одежды, выстроившихся в очередь с рассвета до заката в ожидании его внимания. В течение бесконечных дней Туптуп открыто насмехался над ним, приводя своих маленьких приятелей, чтобы те присоединились к веселью, а здоровенные боцманы держали его под наблюдением. Даже когда Пукпук, мучимый совестью за то, что стал орудием предательства и его падения, стал заходить с маленькими подарками свежей кошачьей мяты и, когда можно было незаметно пошептаться, словами привязанности и беспокойства от Лали, его это нисколько не ободряло. Прошло несколько дней, прежде чем он отчаянно осознал, что его единственная надежда избежать мрачного будущего заключалась в решении проблемы бесплодия маленьких мужчин — а в его нынешнем состоянии ограниченной свободы, шансы на успех были меньше нуля.

В течение этих недель единственным человеком, который не относился к нему с презрением, был Пукпук, который заходил на цыпочках два или три раза в неделю, чтобы подбодрить его вестями из ифк-отделения: как он сам становится совершенно недоволен креветочной кашей, и как дорогая Лали делится с ним своим пайком; и как бодрит кошачья мята; и как растут и крепнут его мускулы; и наконец торжествующе сообщив, что у него на груди действительно начали расти волосы, точно так же, как, по словам Лали, они росли у Папы Шиммельхорна.

И Папа Шиммельхорн слушал его, жевал котовник, и — пока вновь не осознавал безнадёжность своего положения — чувствовал себя несколько ободрённым, и пытался подтолкнуть своё подсознание к поиску решения проблемы.

Тянулись дни и недели; корабль двигался к месту назначения; и мать-императрица председательствовала перед своим двором, который находила всё более скучным и утомительным — в чём она никогда бы не призналась при данных обстоятельствах. Каждые несколько дней капитан радостно объявляла, что ещё одна из корабельных кошек беременна; Густав-Адольф становился героем дня; и каждая кошачья беременность выставлялась в качестве наглядного урока для упрямого Корпуса мира.

Затем, за день до их приземления на планету, капитан предстала перед троном в состоянии беспрецедентного возбуждения и восторга.

— Унд что теперь? — немного устало спросила Мама Шиммельхорн. — У нас есть ишшо больше котят?

— О нет, ваша сочность! — экстатически воскликнула капитан. — Это намно-о-ого важнее! Мы знали, что вы решите проблему для нас — и не только с котами! Это Лали, эта глупая девочка из ифк-отделения! Ваше великолепие, она... она ждёт ребёнка!

— Она что?

— Она ждёт ребёнка — и это первый за многие-многие годы! О, ваша восхитительность — всем этим мы обязаны вам!

Мама Шиммельхорн встала, совершенно забыв о своих планах насчёт Корпуса мира.

— Но это нефозмошно! — прошептала она. — Это шесть недель, унд мы бы знали раньше. К тому ше он был прифязан за дер ногу к дер крофати. Этого не мошет быть!

Капитан рассмеялась.

— Дорогая мать-императрица, вы, должно быть, шутите? Разумеется, это никак не мог быть ваш кошачий носитель. Это был тот ужасный Пукпук. Они оба признались, и она собирается выйти за него замуж. Мы должны бы их наказать, но это действительно слишком важное событие. Я надеюсь, вы расскажете нам, как вам это удалось.

Мама Шиммельхорн снова села. Справляясь с ударом, она безмятежно улыбнулась.

— Йа ничего не гофорила раньше, — заявила она, — поскольку не была уферена, что это сработает. Теперь мы подошдём немного, унд мошет быть, когда прибудем на Бетельгусь, я скажу вашей маме-президенту. — А про себя она сказала: «Ах, фероятно, это Папина гениальность ф подсознании. Мошет, если йа буду вумной, то смогу застафить его сказать, что он сделал с Лали унд маленьким челофеком, чтобы большие дамы фсё ишшо думали, что это сделала йа».

Она отпустила капитана и приказала привести к ней Папу Шиммельхорна, которого заставили опуститься на колени со всем смирением.

— Ну! — сказала она, бросая на него злой триумфальный взгляд. — Мошет быть, ты слышал дер нофости как эта глюпая Лали теперь беременна, унд маленький герр Пукпук — это дер папа?

Он действительно слышал такие новости, потому что Пукпук сразу же похвастался этим, демонстрируя самый неподдельный, совсем не бетельгусский мачизм.

— Унд ты, мошет быть, догадался, что это значит, нихт вар? Теперь нет проблемы для больших женшшин нащот младенцев. Нам не нушен Корпус мира.

Папа Шиммельхорн с опаской кивнул.

— Поэтому мы урешем дер бюдшет, — сказала она ему с дьявольской улыбкой. — Унд не только дер бюдшет! Прямо по приземлении — к дер фетеринару. — Её пальцы сделали жест движения ножниц. — Шшёлк.

Её супруг снова запаниковал. Он вновь начал умолять, скулить и просить, прибегая ко всем эмоциональным средствам, но всё напрасно.

Пронизывая его взглядом Медузы, она сказала:

— Назофи мне хоть одну хорошую причину, почему нет? Мошет быть, потому что мисс Пруденс Пилигрим это бы не понрафилось? Мошет быть, какая-нибудь другая хорошенькая маленькая кошечка?

— Мама, — заплакал он, — только послушай! Это не только для меня! Нащот больших женшшин унд младенцефф мы фсё ишшо не уферены. Мошет быть, кошачья мята работает только для маленького Пукпука, а не для фсех. Мошет быть, слишком много лет маленькие мушшины ели кашу с крефетками. Мошет быть, для них уше слишком поздно!

«Ах-ха! — сказала про себя мать-императрица. — Из дер маус с кошачьей мятой — фот и фесь секрет!» Но она молчала, пока он изливал свою отчаянную историю о том, какое влияние оказали ифк на котовник, и какое влияние оказали мутировавшие растения на ифк и Пукпука и маленьких котов. Он был так расстроен, что даже не подумал приписать себе заслугу за это научное чудо — упущение, которое она сама не собиралась повторять.

Наконец, она резко хлопнула в ладоши, чтобы завершить беседу, и знаком приказала боцманам увести его.

— Зафтра, когда прибудем на Бетельгусь, мы фсё уфидим! — зловеще объявила она. — Мошет быть, мама-президент будет благодарна, унд даст ф честь меня хороший торшестфенный ушин.

На самом деле торжества в честь Мамы Шиммельхорн и её научного триумфа продолжались целую неделю. Они открылись государственным банкетом, на котором с длинными речами выступили мать-президент, дородная дама с резким басовым голосом и более чем намёком на усы, и многие представители бетельгусских официальных лиц. Капитан, недавно повышенная до ранга флаг-капитана, была награждена большим крестом ордена Йилил Хух за обнаружение и доставку фактора их спасения, а все её офицеры были удостоены наград. На мать-императрицу обрушился град подарков и почестей, главным из которых была большая картина маслом с изображением скромного маленького человека без одежды, выходящего из морской раковины на берегу. (Эту картину Мама Шиммельхорн подарила Армии спасения вскоре после своего возвращения, и она оказалась над входом в мужскую уборную в гей-баре недалеко от Пенсильвания-авеню.) В рамках беспрецедентной публичной церемонии Лали и Пукпук сочетались браком, и Лали была официально объявлена полноценной взрослой женщиной.

Затем Пукпук, Папа Шиммельхорн и Густав-Адольф были выставлены на три дня в витрине шикарного магазина мужей мадам Ипилу, что сильно расстроило беднягу Туптупа. Пукпук изо всех сил старался успокоить своего великого благодетеля, говоря ему, что мать-императрица определённо сказала капитану, что не собирается подвергать его операции, но Папа Шиммельхорн не чувствовал себя спокойным, пока на третий день она сама не сообщила ему, что если он пообещает быть паинькой, то сможет вернуться на Землю целым и невредимым.

И Папа Шиммельхорн действительно вёл себя очень хорошо. Он полностью игнорировал тех немногих хорошеньких кисок, которые изредка показывались в бурлящих толпах огромных женщин и тоскующих маленьких мужчин, прибывших со всего мира, чтобы поглазеть на него. Он сохранял суровое выражение лица и только что не бил себя по рукам, когда Лали привели на встречу с её новым женихом. Но после наступления ночи, когда мадам Ипилу лично задёргивала занавески, и после того как они с Пукпуком съедали свой ужин, состоявший не из креветочной каши, а из настоящей женской еды — на чём великодушно настояла мать-императрица — он признался, что даже самые мучительные переживания не смогли по-настоящему подавить его дух.

— Ты послюшай, йуноша, — говорил он Пукпуку, когда они жевали в темноте свою хрустящую кошачью мяту. — Ишшо ничего не кончилось. Когда йа фернусь на Землю, ты делай фсё, как я скажу, унд ешь дер котофник, унд мошет быть, дай немного сфоей Лали. Но ты долшен сохранить семена унд посадить их пофсюду. Для Бетельгуся ты долшен стать дер Чонни Котофниксеменем. Пройдёт несколько недель, унд фсё начнёт меняться, унд фозмошно когда-нибудь даше у Туптупа фырасут фолосы на дер груди. Но ты будь осторошен. Когда большие дамы узнают, что происходит на самом деле, унд что мушшины снофа станоятся мушшинами, они, фероятно, постараются сделать кошачью мяту — как это сказать? — по подписке, так что ты получишь её только тогда, когда они захотят ребёнка. Унд этим способом никто не получит никакого удофольстфия.

Затем он и Пукпук хохотали до упаду при мысли о своей подрывной деятельности и о революции, которую она вызовет.

Спустя четыре дня мать-императрица обнаружила, что ей надоел нескончаемый круговорот скучных развлечений. К пятому дню она решила, что сойдёт с ума, если ей придётся посетить ещё одну шумную вечеринку, где маленькие мужчины вытворяли озорные вещи, которые напоминали ей лето, проведённое ею в качестве управительницы в школе для более или менее неблагополучных сорванцов. На шестой день она объявила о своём непреклонном намерении немедленно вернуться домой, и это, разумеется, означало, что ей придётся пережить ещё один банкет (на котором она со всеми наилучшими пожеланиями преподнесла матери-президенту самые совершенные в мире часы с кукушкой). А на седьмой день она и её свита вновь взошли на борт «Вильвилькуз Снар Туль Т’т».

Обратный путь занял меньше половины времени, чем путь туда. Ифк достигли почти невероятного ускорения, чему, возможно, способствовал тот факт, что каждый из их горшков теперь пышно зарос мутировавшей кошачьей мятой. Лали и Пукпук по-прежнему отвечали за них, причём Лали было присвоено совершенно новое звание главного инженера, предложенное матерью-императрицей в качестве награды за её приближающиеся роды; а Папе Шиммельхорну, хотя его перемещения оставались строго ограничены пределами своей каюты, разрешалось принимать счастливую пару под надлежащим наблюдением.

Наконец настал день, когда боцманы принесли ему его рубашку, брюки и куртку и приказали надеть их. Корабль завис прямо над центром Нью-Хейвена, и по приказу капитана был подготовлен челнок, а не захватывающая сеть. Прощания и благодарности были горячими и искренними, и мать-императрица получила множество приглашений снова посетить Бетельгусь.

— Ф следующий раз, когда у фас будут проблемы с маленькими мушшинами, не просите помощи у Мамы! — заявила она, размахивая зонтиком, когда выходила через люк. — Один раз — это уше слишком много!

Челнок быстро спустился. Он высадил их всего в полуквартале от их резиденции, и Мама Шиммельхорн даже не помахала, когда он взлетел.

— Никогда снофа! — заявила она, подталкивая мужа концом зонта. — Хфатит с меня протифных обезьянстфий с голыми женшшинами!

Папа Шиммельхорн заверил её, что полностью с ней согласен, и послушно последовал за ней в дверь с Густавом-Адольфом.

Потрясённый всем пережитым, он не покидал дома целых три недели, за исключением выходов на работу к Генриху Людезингу и по воскресеньям на богослужения в церкви пастора Хундхаммера. Всё свободное время он проводил в своей мастерской, конструируя детали для антигравитационного устройства, которым собирался оборудовать свой «Стэнли Стимер».

Никто не верил им, когда они рассказывали о своих приключениях — никто, кроме Вилли Фледермауса, который был слишком мал, чтобы брать его в расчёт. Даже Генрих Людезинг не принял всерьёз эту историю, когда ему вручили процветающий росток мутировавшей кошачьей мяты в горшке и сказали, что это универсальное средство для восстановления стержня в карандаше.

Однако постепенно болезненное прошлое отступило, и жизненные соки в огромном теле Папы Шиммельхорна вновь заструились с прежней силой, пока однажды вечером, жуя кошачью мяту, он снова не подумал о мисс Пилигрим.

— Ах! — вздохнул он. — Моя хорошенькая маленькая кошечка. Надо бы как-нибудь нафестить её унд назначить маленькое сфидание.

Лучшего времени, чем сейчас, и быть не могло. Он осторожно открыл хорошо смазанную гаражную дверь. Наверху всё было тихо. Он на цыпочках двинулся к выходу.

И тут по улице промчался ярко-алый «Стингрей», из выхлопной трубы которого раздавался громкий мужественный рёв. За рулём сидел преобразившийся Генрих Людезинг, одной рукой обнимавший мисс Пруденс Пилигрим, которая прижималась к нему.

В этот момент Мама Шиммельхорн беззвучно, подошла сзади к мужу. Она жестоко схватила его за ухо. Её зонт ткнул его в рёбра.

— Так! — прошипела она. — Грязный старикашка! Куда это ты собрался?

— Думаю, что никуда, — кротко ответил Папа Шиммельхорн, глядя вслед исчезающему красному «Стингрею».

— Ладно, дафай обратно! — приказала она, напоследок взмахнув зонтиком, и он послушно последовал за ней.

Но, возвращаясь, Папа лукаво подмигнул Густаву-Адольфу.

— Ты только подошди, пока мы не постафим дер антиграфитацию на дер «Стэнли Стимер»! — прошептал он.

1976