Надя Яр Джеремия

За идеи и/или поступки, послужившие инспирацией для частей этого текста, автор выражает глубокую признательность следующим людям (в алфавитном порядке):

— Наталье Васильевой

— Александру Немировскому

— Дж. Р. Р. Толкиену

— Ольге Чигиринской

— Только человек говорит: «Это я, а это — моё!» И готов за это убивать. […] Бог сказал бы: «Это — я; а эта гора — тоже я! Каждый камень на ней — я, каждый куст — я, ущелье — я, пропасть — я, ручей в расщелине — я, русло ручья — я!» Вот что сказал бы бог…

(с) Генри Лайон Олди, «Герой должен быть один»

— There are things too evil to be suffered.

(c) Hector Gray

1. Поединок

— Как ты думаешь, зачем ты здесь, Джеремия? — спросили его учителя перед тем, как оставить его в самостоятельной жизни.

— Я думал, вы в курсе новостей, — ответил юноша.

Его учителя переглянулись.

— Ты никогда не спрашивал себя, кто в ответе за решение дать тебе жизнь? — спросили они.

— Наверно, Элизабет Клэйборн, — ответил он.

Он ничего не знал наверняка, но считал, что так поступил бы мудрый и смелый политик. В этот миг его сознание соткало картину: женская рука в белой перчатке опускает пробирку с зиготой в стакан, полный наномашин. Он считал Генсека Буковины своей символической матерью. Он даже вставил в мраморную рамку её фотографию. Его чувство к ней наводило Джеремию на мысли о понятии «любовь». На самом деле это была верность.

— Ты уверен? — спросили его учителя.

— Нет, — сказал Джеремия. — А вы?

— Мы знаем не больше тебя, — сказали они.

И покинули его.

— Добро пожаловать в этот мир, — сказал сам себе Джеремия.

* * *

С недавнего времени он называл себя Джереми. Он был американский оптимен и знал об этом, и новое имя казалось ему более подходящим, чем его старый библейский вариант. Учителя Джереми воспитали его в гиперборейской вере, к которой принадлежали и сами. Прошедшие двести дней он работал в карьере на нижней стороне Мирамара, куда переехали добытчики, истощившие доступную область верхней мраморной линзы. Сначала Джереми резал лазерами древний мрамор, прозванный Кровью Гекаты. Мрамору суждено было украсить собою дворцы вавилонских нуворишей. Потом старшина смены заметил его талант находить в толще камня естественные формы, из которых мастера корпорации создавали причудливые, безумно дорогие скульптуры. С тех пор Джереми искал в карьере такие формации и вырезал их из мраморных глыб. Он мог бы обработать их не хуже, чем корпоративные скульпторы, но об этом его не просили.

Там, в карьере, старый горняк Ян Калина впервые назвал его Джереми и научил работать на лазерных станках. Джереми охотно принял и новое имя, и симпатию старика. Перед возвращением в посёлок он выточил на станке мономолекулярный боевой нож и зарядил его бессрочной батареей. Нож был подарком самому себе на семнадцатый день рождения.

Он заработал много денег, которые были ему не нужны. Подобно памятнику на Старой площади посёлка, Джереми перешёл под юрисдикцию Вавилона без потери каких-либо прав. Почти всю свою жизнь он прожил на Мирамаре, и на его имя было записано небольшое количество акций проекта. Ему мало за что приходилось платить. Он мог бы отправиться на Буковину вместе с коммуной, но почему-то остался — остался один в опустевшем здании монастыря, единственный живой человек на всём Мирамаре. У него долго было такое чувство. Джереми далеко не сразу начал воспринимать арендаторов как настоящих людей. Мрамор, кварцы, кислородная поросль на терриконах старого карьера, его заброшенные машины и полупрозрачные нанопластики крыши посёлка были для него гораздо более реальными и родными. Вавилоняне перестали казаться ему зыбкими тенями, когда освоились на Мирамаре. Поначалу Джереми отнёсся к ним скептически, но потом признал, что вавилоняне справились с астероидом. Они расширили и углубили воздушную область, посадили на камне цепкие растения, создали подземное озеро и даже населили его рыбой. Посёлок начал превращаться в городок. Всё это радовало Джереми. Мирамар, почти правильная мраморная шайба около двухсот миль в диаметре, кружил себе по орбите вокруг Бриарея, обходя его за тридцать восемь земных часов. Сидя вечерами на подоконнике своей кельи, Джереми смотрел из окна на Старую площадь, на памятник и на подслеповатое жёлтое солнце, исчезающее по правую руку от него за исполинским кругом Бриарея. Рождалась новая ночь.

* * *

Ему уже пришлось однажды убивать. Это было в раннем детстве, на планете с бескрайним голубым небом. Джереми стоял на парапете высокого дома, у самого края. Кто-то большой, сильный и пахнущий страхом держал его за руку и что-то кричал вооружённым людям с беспокойными лицами. Джереми всё ещё помнил осколки крика:

— …не мальчик, а чудовище! Чудовище должно умереть!

Вскоре до Джереми дошло, что этот человек уговаривает остальных позволить ему сбросить мальчика с крыши. Он оглянулся вокруг. Рядом не было никаких мальчиков, кроме него самого. Это его называли чудовищем. Джереми внимательно посмотрел в лицо этого человека. То, что он увидел, было совсем не хорошо. Человек завывал, жестикулировал и неприятно дёргал его за руку. Беспокойные люди целились в этого человека из пистолетов, но не стреляли, и Джереми понял, почему: если они попадут, то человек упадёт с крыши и утащит его с собой в пропасть.

Убедившись, что ему действительно грозит опасность, Джереми решил, что надо спасаться. Он вывернулся из чужой руки, сделал шаг в сторону и бросился под колени человеку, который хотел его смерти. Тот подломился, взмахнул руками, как курица крыльями, и сорвался вниз, крича и глупо барахтаясь. Он летел довольно долго, шмякнулся о тротуар далеко-далеко внизу и превратился в кляксу. Вокруг него сразу начали собираться прохожие. С высоты они смахивали на муравьёв. Джереми лёг на парапет и наблюдал за происходящим, пока его учителя не подняли и не унесли его домой, к постели, мультикам и стакану тёплого молока с мёдом.

Впоследствии Джереми без радости вспоминал выражение лица падающего, но тот поступок и тогда, и сейчас казался ему справедливым. Этот человек пытался убить его. Око за око, зуб за зуб.

* * *

Вскоре после того случая он и попал на каменную луну Мирамар. Первыми камнедобытчиками Мирамара были коммунисты. Они застолбили этот спутник Бриарея, основали мраморное дело и установили на площади памятник. Они высекли из цельной красной и чёрной скалы монастырь, похожий на пчелиные соты. С тех пор, как его учителя покинули Мирамар, Джереми жил в этих сотах совсем один. Он не помнил, видел ли когда-либо живых пчёл, но коммунисты оставили в монастыре часть своей библиотеки, и у него не было недостатка в источниках информации. К примеру, он знал, что настоящие монастыри, не считая языческих и православных — это гитовская форма жизни. Гитами традиционно называли людей, готовых жертвовать чужой свободой и жизнью во имя иррациональных «истин». В последние двадцать лет это прозвище прочно закрепилось за католическими фундаменталистами Пакс Романы. Новости не сообщали ничего хорошего ни о гитах, ни об их формах жизни, ни об их монастырях, и Джереми, зная людей и в особенности вавилонян, ожидал, что старые соты с благословения нового мэра получат новое имя.

Но вавилоняне блюли традиции Мирамара. Коммуна, разбогатев, сдала астероид в аренду вавилонской корпорации и в полном составе улетела на Буковину, чтобы начать там новую жизнь. Специальный пункт в арендном договоре предусматривал неприкосновенность стоящего на Старой площади памятника. Проведя с вавилонянами несколько земных лет, Джереми понял, что коммунисты перестраховались: памятнику ничего не грозило. Вавилон не испытывал страха перед монстрами ушедших эпох, тем более сейчас, когда прямо по курсу истории возник новый чудовищный айсберг, Пакс Весперия Романа, империя гитов.

* * *

Человек, который пытался убить его, был гитом или чем-то очень похожим. С тех пор Джереми больше не встречал гитов, однако держал их в уме, помня, что это его враги. Вражда основывалась на двух причинах. Он был оптимен, существо, порождённое гентехнологией и с точки зрения гитов не имеющее права на жизнь. К тому же он был гиперборейцем, а с точки зрения гитов носители этой веры должны были искупать свои убеждения как можно более мучительной смертью. Джереми внимательно следил за ходом вялотекущей войны Вавилона и Буковины против гитов и союзной им нелюди. Он знал, что ему рано или поздно придётся иметь дело с этим врагом, и вовсе не удивился, когда Пакс Романа явилась по его душу.

Стоял вечер, и маленькое жёлтое солнце беззвучно тонуло за Бриареем. Джереми закончил свою пробежку по старому карьеру и бродил по Красной Площади, то и дело пиная носком сапога редкие мраморные обломки. С одной стороны над площадью нависла глыба монастыря, с другой полукругом расположились склады. Красная Площадь была громадной, как несколько футбольных полей. Перед открытием старого карьера с неё снимали пласты камня, а теперь сюда садились корабли, и её поверхность сверкала горькой коркой расплавленного и вновь застывшего кварца. Джереми поднял голову, уловив движение в высоте. Над площадью парили три корабля. Один уже миновал силовое поле Мирамара, и нанопластик расползся в стороны, пропуская гостей.

Два из трёх кораблей сели, и Джереми понял, что гости — к нему. Может быть, на это указали вечерние тени. Один корабль был буковинский истребитель класса «Призрак», изящный, небольшой, чёрный, словно космическая пустота. Второй «Призрак» зоркой страж-птицей парил над Мирамаром. А последний корабль был грозен и неуклюж. На его стальном брюхе белела эмблема — вычурный крест с венчающей его аляповатой короной. Это был гитовский корабль.

Из «Призрака» вышли два офицера, и Джереми узнал одного из них: это был Адриан Северин, командир Первой Оборонной Армии Буковины. Северин тут же, издалека поприветствовал Джереми взмахом руки. В это время из гитовского корабля вылезло чудо в латах. Это был самый настоящий рыцарь — высокий, крепкий человек, одетый в средневековые доспехи из блестящего металла и вооружённый стильным длинным мечом. За спиной рыцаря висел боевой топор, а на груди был нарисован белый крест. Джереми видел такие костюмы во множестве фильмов.

Северин, его адъютант и рыцарь приблизились к Джереми, и командарм сказал:

— Приветствую тебя, брат!

Он был неожиданно молод, светлоглаз и светловолос, и весь его облик лучился несокрушимой внутренней силой. У него был звучный голос боевого командира. На воротнике Северина была нашита руна Кермат.

— Радуйся и ты, брат, — ответил Джереми.

Он впервые видел командарма лицом к лицу и внимательно рассматривал его, не обращая внимания на чудо в латах. Что-то обеспокоило его в Северине, но что?

— Было бы чему радоваться, — Северин улыбнулся. — Вот тут господин благородный крестоносец приехал в ваше захолустье, чтобы убить дракона. Тебя.

— Вот как.

Джереми сразу всё понял. В глазах гитов он был сатанинской машиной, настоящим творением Рана, и этот человек в доспехах получил приказ убить его в поединке. Камеры корабля должны были заснять бой. Если католический крестоносец сумеет убить американского оптимена, да ещё в более-менее честном бою, для гитов это будет отличный пиар. Пиар за счёт противника, потому что вавилонские СМИ тоже не преминут раструбить об этом деле на полгалактики. Дело за малым: убить американского оптимена в более-менее честном бою. Джереми глянул на рыцаря, потом на себя — лёгкие сапоги и штаны, спортивная сорочка… Почему это гиты решили, что дело выгорит?

— Вот так, — сказал Северин. — Этот человек взялся убить тебя в поединке — во имя своего святого короля, своей святой церкви и всего своего остального святого. Его средневековый наряд должен при этом послужить символом превосходства рыцарско-католических идеалов над нашей дьявольской гентехникой.

— Ага, — сказал Джереми. Его донимала злостная глупость ситуации.

— Ага, — в тон ему сказал рыцарь. — Тебе не место в Творении.

— Ну как, сдюжишь? — спросил Джереми Северин. — Или мне его пристрелить?

Это был честный вопрос. Джереми смотрел в глаза Северина, глаза цвета бледных топазов, и знал: это воистину брат, единоверец, и не только на бумаге. Ему не надо было ничего доказывать Северину. А вот Мирамару… и Вавилону…

Джереми отошёл и кивнул.

— Сдюжу, — сказал он.

— Меч возьмёшь? — спросил рыцарь и протянул ему свой.

— Нет, — сказал Джереми.

Он выхватил нож из чехла в голенище правого сапога. Мономолекулярное лезвие сверкнуло божественной остротой. Благородный рыцарь должен был бы заколебаться, но не выказал и тени сомнения. Он явно считал, что биться с топором и в доспехах против незащищённого противника, вооружённого только ножом, не зазорно, если этот противник — оптимен. Джереми был с ним согласен.

Рыцарь весело крякнул и выхватил из-за спины топор. У топора было двойное лезвие. Всё-таки не пойдёт против меня с мечом, понял Джереми; они откуда-то знают, что я фехтую. Реклама рекламой, но на лишний риск они не идут. Рыцарь нарочито медленно махнул топором — и вдруг будто сорвался с цепи. Ххх! — лезвие описало блестящий круг. Джереми едва успел уйти от удара. Острый, как бритва, топор свистнул у его левого виска.

Началось что-то вроде боевого танца. Топор метался, словно безумная птица. Джереми уходил от ударов, благо что полем боя была вся Красная Площадь. После минуты этой пляски он понял, что с рыцарем не всё гладко. Он надсадно, тяжко дышал и бил слишком быстро и слишком сильно для мужчины своей комплекции, и Джереми вдруг понял, на что это похоже — на старый сериал «Легенда». Друсс-Легенда вертел своим топором так же беззаботно, как этот гит. Вот только у актёра топор был бутафорский, а у рыцаря — стальной. Джереми помнил имя Друссова топора — Снага-Паромщик. Не знающий возврата…

Его чем-то накачали, понял Джереми. У него в крови кипит бустер. Более-менее честный бой… Лезвие топора свистнуло очень близко и срезало прядь волос с его головы. Ещё один удар. Прыжок. Лезвие летит назад. Опять прыжок. И он решил рискнуть. Следующий удар метил ему в ноги. Джереми перепрыгнул через голову гита и успел рассечь его панцирь перед тем, как уйти от топора. Разрез на доспехах был едва заметен, так он был тонок. Панцирь, видимо, защитили каким-то силовым полем… или это такой металл. Джереми видел перед собой два варианта. Он мог, рискуя подвернуться под топор, превратить поединок в комедию: обрубить рукоять топора, а потом и лезвие меча, постепенно срезать с этого гита все латы и оставить его в исподнем белье. Или рискнуть один раз и закончить всё это. Он выбрал второе. Гиты любят эффектную смерть, и гиты её получат.

Эти мысли заняли сотые доли секунды. Джереми прыгнул обратно через голову рыцаря, упал наземь и метнул нож в тот самый момент, когда противник описал полный разворот. Рыцарь успел ещё заметить Джереми внизу, успел даже слегка скорректировать свой удар, но нож уже вошёл в глазницу его серебристого шлема, и лезвие, пробив череп, вышло с другой стороны.

Сила размаха вырвала топор из мёртвой руки и унесла его прочь. Будто в замедленной съёмке Джереми наблюдал, как рыцарь приседает и заваливается назад и вправо, а над его пробитой головой торжествующе вспыхивают прожектора посёлка. Солнце спряталось за Бриарей. Пришла ночь.

Что-то острое рассекло над ним воздух, и Джереми едва успел увернуться. Вторая стрела не попала в него потому, что он бросился не к ближайшему прикрытию, а к источнику новой напасти, к трапу гитовского корабля. Бросился из положения лёжа. Стрелка уже не было там, он уже вовсю мчался по Красной Площади к терриконам карьера, металлическим лестницам и входам в подземный лабиринт. Этот враг был стремителен и очень плохо заметен в своём плаще-невидимке, и мысль о том, что такой ужасающе быстрый убийца может укрыться в лабиринте и добраться до жилых домов в посёлке, обожгла, как прямое попадание. Джереми в жизни ещё не бегал с такой быстротой. Стрелок непостижимым образом ухитрился выпустить третью стрелу, и она царапнула висок Джереми, но он всё же догнал стрелка на самом верху лестницы, схватил рукой за светловолосую голову и дёрнул.

Он не рассчитал своей силы. Голова незадачливого гита почти сорвалась с плеч. По инерции они пролетели вперёд футов семь, и Джереми едва успел ухватиться за перила, чтобы не вылететь с площадки на склон террикона. Тело гитовского стрелка перелетело через площадку. Мгновение оно держалось на лоскуте плоти, всё ещё связывающем его с шеей, а потом сорвалось вниз. Голова погибшего осталась в руке Джереми.

Северин был уже здесь. Джереми обернулся и успел увидеть, как командарм приземляется рядом с ним. В прыжке Северин напоминал тигра, и приземлился он, как хищный зверь, едва коснувшись площадки левой рукой. Его последний прыжок покрыл не меньше тридцати футов. Вот он дал бы мне хороший бой, подумал Джереми.

Северин выхватил бластер из кобуры. Джереми почти не уловил движения.

— Тебе я мог бы и проиграть, — сказал он.

Северин увидел у него в руке голову стрелка, быстро огляделся вокруг и расслабился.

— Он нас чуть было не убил, — беззлобно сказал он и показал Джереми небольшую стрелу. Самую настоящую, только очень уж тонкую и почти невидимую.

— Опасный человек, — согласился Джереми. — Намного хуже клоуна в доспехах.

— Опасный не-человек.

— О, — сказал Джереми и почувствовал себя глупцом.

— Гляди, — сказал Северин, спокойно забрал у него из рук вражью голову и повернул её лицом вверх.

— …Дьявол, — сказал Джереми.

Потом они сидели рядом на площадке, свесив ноги над терриконом, и смотрели в чёрную пропасть карьера, над которой висели рельсы горняцких лазерных платформ. На терриконы здесь давно уже насыпали органику и высадили цепкую неприхотливую зелень, созданную гендизайнерами специально для таких колоний. Зелень вырабатывала очень много кислорода. Воздух над карьером был свежий и вкусный. Пахло зеленью, древними камнями и кровью. Внизу, на Красной Площади, полиция просила граждан разойтись, ибо представление окончено. Мёртвый рыцарь лежал и глядел в небеса, на пурпурные бури Бриарея, одним целым, карим, и одним кровавым глазом. Ян Калина, который считал себя другом Джереми, вытащил мономолекулярный нож из его головы, чтобы почистить его и отдать обратно владельцу. На средневековый костюм мертвеца беззаботно ложилась звёздная пыль.

Загрузка...