День после смерти

Глава 2

Баронесса и сенешаль ступили во двор замка одновременно с первыми каплями дождя. Крупными, с размаху бьющими в пыль и оставляющими на ней темные, быстро исчезающие язвы, будто небо выдавливало из себя не воду, а слезы обнищавшего дома.

Владения хозяев Гука сразу вызвали подозрения. Двор быстро дичал: бурьян пробивался между треснувших камней брусчатки, цепляясь за сапоги. Штукатурка местами осыпалась, обнажая кладку, что, по слухам, была возведена еще при эльфах – когда мир был чище, а гномы только-только покинули кузню Всеотца. Одна из башен повисла в опасном наклоне, будто раздумывая – достаточно ли позора повидала она на своем веку, чтобы сложить кости в хиреющих руинах, или худшее еще впереди…

Прямо в центре внутренней площади сидела непомерно упитанная крыса. Она сверкнула глазами, полными надменного презрения, и демонстративно повернулась к пришедшим задом, давая понять, кто здесь истинный хозяин.

Похоже, и баронесса, и ее замок переживали явно не лучшие времена. Талагия брезгливо поморщилась, ощутив запах сырости и забытья. Обещание лучших покоев уже не звучало столь заманчиво. Но искать другое пристанище было поздно. Небо сверкнуло молнией, обещая беспокойную ночь.

– Давайте я отведу коня в стойло, – поспешно предложил Гук, вцепившись в поводья так, будто боялся, что легат сейчас же прыгнет в седло и ускачет, послав и его, и вдовствующую баронессу к Грешным Магистрам.

А такое желание у странницы было. Она обернулась, оценивая расстояние до черных силуэтов Матогры, и с глухим стоном выпустила поводья. Выбор был уже сделан. Не спать же под этим небом, готовым разразиться ливнем!

Конюшня оказалась такой же унылой и полуразрушенной, но, по крайней мере, звезды не просвечивали сквозь крышу. Разместив скакуна, сенешаль провел баронессу по лабиринту темных коридоров в сердце замка.

Пыль здесь лежала слоями, как пепел после пожара. В углах колыхались призрачные занавеси паутины, настолько древней, что даже пауки ее покинули, поняв, что в этом доме больше нечего ловить. Протоптанные дорожки в пыли указывали, какие комнаты еще используются. Остальные погребены забвением, как сама память о былом величии.

Ох, зря она приняла приглашение. Зря.

В тронном зале было так же грязно, как и везде. На троне восседала вдовствующая баронесса Ульрация лю Матогра – женщина преклонных лет, бледная, как восковая фигура. Ее сморщенное лицо хранило следы былой красоты, как старая кираса – шрамы от ударов мечом.

Темно-зеленое платье сидело мешком и было заштопано в нескольких местах разноцветными нитками, но осанка… Осанка была гордой, величественной, будто она правила половиной Империи, а не ютилась в развалинах, забытая даже бродячими торгашами.

Ее седину венчала диадема с крупным сапфиром. В ушах блестели тяжелые серьги, на шее качался массивный золотой кулон – последние крохи былого величия. Видно, драгоценности значили для нее больше, чем целая крыша, – лишь они сверкали неестественно ярко в этом царстве тлена.

Гук торжественно прокашлялся, выпрямился, расправил плечи и провозгласил:

– Ваше благородие, баронесса лю Матогра, вас смиренно просит принять посланник особых поручений Триумвирата… э…

– Баронесса Талагия лю Ленх, – подсказала странница, не скрывая раздражения.

– Да! Ее благородие баронесса Талагия лю Ленх! – закончил сенешаль и, отвесив легкий поклон, отступил в тень.

– Приветствую, дитя мое, – Ульрация кивнула медленно, с достоинством, едва заметно. Голос ее был тонким, как паутинка, но в нем звенела сталь. – Что привело тебя в мой дом?

Легат подавила смешок. Чего не отнять у знати – приверженность традициям. Будто эти слова могут остановить гниение стен или наполнить пустые сундуки золотом. Тех, чья история насчитывает пятьсот лет, осталось всего три рода. Остальные – выскочки. Лю Матогра получили титул за осаду Аш-Назора, когда погиб прежний барон, не успев оставить наследника. Траутий, ее собственный супруг, был бароном всего в седьмом поколении. А род самой Талагии, лю Гионы – графы в двенадцатом. И связались лю Гионы и лю Ленхи лишь потому, что старый Хоратий Корабел, не к ночи будь он помянут, нарожал столько дочерей, что не знал, куда их девать, вот и втюхивал каждому встречному, не особо жадному до приданного.

– Ой, дамочка, давайте обойдемся без этого, – произнесла странница, голосом, в котором не было ни почтения, ни злобы – только усталость и раздраженность. – Вы не хуже меня знаете, что меня сюда привело. Я слишком устала и слишком хочу спать, чтобы играть в благородных девиц. Мне обещали ночлег, если я выслушаю вас. Так что – либо рассказывайте, зачем вам понадобился легат, либо я ухожу. Прямо сейчас.

Показывая серьезность намерений, Талагия сделала шаг назад и развернулась вполоборота. Рука ее уже лежала на эфесе – не угрожающе, но как напоминание: я не гостья. Я – оружие, и мое терпение не бесконечно.

Хозяйка замка медленно провела взглядом по посланнице особых поручений, будто взвешивая ее на невидимых весах. Затем задумчиво пожевала губы, перебирая складки юбки бледными, костлявыми пальцами.

– Вина? – спросила она, голосом, все еще лелея надежду на светскую беседу.

– Так, я ухожу! – отрезала Талагия.

– Постойте! – воскликнула лю Матогра, теперь в ее голосе прозвучала не просьба, а отчаяние. – Не покидайте меня. Мне в самом деле очень нужна ваша помощь!

– Ну?.. – легат остановилась, но не обернулась.

– Видите ли… каждую ночь меня посещает мой супруг…

– Ну… – протянула лю Ленх, наконец поворачиваясь. В уголках губ мелькнула усмешка, лишенная веселья. – В вашем возрасте это достойно восхищения. Мой супруг, наверное, тоже посещает кого-то каждую ночь. Но, к счастью, не меня.

– Да, – кивнула Ульрация, не услышав сарказма. – Но очевидно, что ваш супруг – жив. А мой почил уже как тридцать лет.

– Тогда… тогда это несколько странновато, – согласилась посланница особых поручений.

Точно! Сенешаль упоминал, что баронесса – вдовствующая! Как можно было забыть такую простую вещь? Усталость. Только усталость. И все же – впервые за долгое время – в голове мелькнула мысль: а не подкрадывается ли старость к самой Талагии? Легат резко прогнала из головы крамольную мысль, вместо этого вспомнив ту мучительную, липкую скуку, что накатывает, когда старики пускаются в воспоминания, как в их время небо было голубее, трава зеленее, а Империя – крепче и пахла не навозом, а розовой водой.

– Вы уверены, что это именно ваш супруг? – уточнила лю Ленх.

– Вы что думаете – я своего Шарла не узнаю? – внезапно резко ответила старуха, вернув горделивую осанку. – Мы почти четверть века прожили душа в душу! Он пропадал в походах, а я смиренно ждала в замке… О, каков был мой Шарл! Утром после свадьбы вскочил на коня, умчался на войну с орками и вернулся лишь спустя два года! Вы бы знали, милочка, сколь чудесным было то время!

– Не сомневаюсь, – зевнула Талагия, поборов желание прикрыть рот ладонью. – И где он сейчас?

– Не знаю, – беспомощно развела руками баронесса. – Бродит где-то вокруг замка…

Бродит. Бродит – это хорошо. Значит, не дух. Духов легат недолюбливала: бесплотные, скользкие, как масло, – против них сталь бессильна. Духа можно развеять только магией. А вот упырь, гуль, живой покойник – совсем другое дело. С такими странница знала, как обращаться.

– И вы уверены, что он мертв?

– Ох, милочка… – вздохнула Ульрация. – Был бы он жив – за тридцать лет, что он здесь шляется, хоть раз да нашел бы время зайти днем! Разумеется, он мертв!

– А вы понимаете, что я не могу его оживить? Только убить. Насовсем.

– Естественно, дитя мое. Именно этого я и хочу – чтобы Шарладий лю Матогра обрел вечный покой, как подобает уважаемому барону, а не околачивался по ночам, словно нищий бродяга!

– Отлично, – выдохнула странница. – Порядок вы знаете: пишете заявку в Церетт, и через пару лет вам кого-нибудь пришлют. Главное – сами дождитесь…

– Зачем так долго ждать? – вмешался Гук. – Вы же здесь! Мы могли бы… договориться.

– То есть вы намерены подкупить имперского служащего? – вкрадчиво произнесла Талагия, ее губы против воли растянулись в хищном оскале. – А именно – меня, легата Триумвирата?

– Именно так, ваше благородие, – невинно улыбнулся сенешаль.

– Прелестно! – воскликнула она. – Это здорово меняет дело. Сто дукатов.

Улыбка застыла на лице мужчины. Глаза распахнулись, челюсть отвисла, будто он вдруг понял: перед ним не «деточка», не «милочка», и даже не «ваше благородие». Перед ним – посланница особых поручений, имперский чиновник, лишенный совести и сострадания, как голодный волк зимней стужей.

Он посмотрел на хозяйку – та отвела взгляд, будто внезапно увлеклась узором трещин на потолке.

А дамочка не так проста, как показалось сначала! Совершение преступления она полностью предоставила Гуку, самоустранившись, дабы, в случае чего, остаться с чистой совестью. И целой шкурой.

– Но у нас нет таких денег! – прошипел он.

– Нет денег – нет помощи, – пожала плечами Талагия. – Утром я отправляюсь дальше. А вы тут… как-нибудь сами.

Она сделала шаг к двери. За спиной – тишина. Ни просьбы, ни угрозы. Только тяжелое дыхание старухи и скрип подошв слуги, слишком гордого, чтобы умолять, и слишком бедного, чтобы платить.

– Постойте! – воскликнула лю Матогра.

Баронесса поднялась с кресла, чуть опираясь на резную ручку, но неуклонно сохраняя величественную осанку. Спустившись по ступеням, она приблизилась к гостье. Губы ее сжались в тонкую, белую нить, а глаза превратились в щелки, из которых сочилась ярость – та, что рождается, когда гордость сталкивается с нищетой. Пристально глядя на Талагию, Ульрация сняла с шеи цепочку с кулоном, вынула серьги из мочек и вложила все это в ладонь странницы.

– Этого достаточно?

Легат качнула рукой, оценивая вес и холод металла. Золото, тяжелое, настоящее, не позолота. Сапфиры – глубокие и синие, как Таррататское море. Бриллианты мелкие, но чистой воды. Работа – безупречная: только гномы способны вывести филигрань, что кажется сотканной из воздуха и лунного света. Такое не подделать.

И все же взгляд посланницы непроизвольно скользнул к руке баронессы – к перстню. Крупный арбузный турмалин, зеленый по краям и кроваво-бордовый в сердцевине, сверкал даже в этом угасающем свете, словно живой. Безумно редкий камень. Такие везли только из Чайлая, и даже там их добывали на тайных рудниках. И еще меньше мастеров решались их обрабатывать – материал капризный, нежный, как лепесток, готовый рассыпаться от неверного прикосновения.

– Добавьте еще колечко, – деловито предложила Талагия, сделав вид, что не осознает ценности перстня.

– Ни за что! – отрезала Ульрация, прикрыв кольцо с турмалином другой ладонью, будто защищая его. На мгновение в ее голосе прозвучало не упрямство, а боль – та, что не лечится ни снадобьями, ни временем. – Это самый первый подарок моего покойного Шарладия! Возьмете диадему?

– Сгодится, – неохотно согласилась странница.

– Значит, договорились? – вмешался Гук, забыв про приличествующий тон, и довольно потер ладони. – Сегодня же вы его… упокоите?