Жозе Гомес Феррейра Чудесные приключения Жоана Смельчака

Глава 1 ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГОЛОВЫ

Жил — был на свете юноша по имени Жоан. Обитал он в деревеньке Поплачь, А Затем Проглоти Свои Слезы, удивительной деревеньке, приютившейся на опушке заповедника Диковинных Созданий. И хотя до этой чащи всяческих ужасов было не больше пятисот шагов, но проникнуть в нее никто не решался. И не только потому, что заповедник окружала стена немыслимой высоты. Стена стеной, но дело заключалось еще и в том, что жители деревеньки — несчастные плаксы, которые проливали слезы с утра до вечера, — боялись даже собственной тени. И где уж им было думать о битвах с чудовищами, о семи головах, или с пятирукими великанами, или с драконами, у которых, — страшно такое и вымолвить, — пища проходила в брюхо через две глотки! Ведь сызмальства привыкли эти слюнтяи плакать да причитать; день и ночь сидели они в своих жалких хижинах, а за окнами с неумолимым упорством лил дождь, словно у туч были глаза на мокром месте, и тысячи плакучих ив (любы-дороги эти ивы были всем слезоглотовцам) роняли слезы со своих печальных ресниц. И все слезоглотовцы шмыгали носом, — само собой разумеется, где сырость, там и насморк, — и с наслаждением слушали облаченных в траур певцов, которые, терзая свои жалобные скрипки, неустанно пели погребальные песни.

И только один Жоан, наперекор всем своим землякам, не унывал и не плакал. Был он весел и отважен, а поэтому и прозвали его слезоглотовцы Жоаном Смельчаком.

Однажды, по горло сытый всем этим нытьем и безысходной нищетой, от которой леденели дома и покрывались плесенью люди, Жоан сказал своей матери:

— Мама! Не могу я так жить. Пойду перелезу через стену.

Мать, которая, соблюдая местные обычаи, денно и нощно оплакивала свою вдовью долю, разразилась воплями:

— Ох, не ходи, не ходи туда, сынок! Знай, светик мой, этот проклятый лес кишмя кишит людоедами — волшебниками людоедами, и они пьют человечью кровь. Да, сынок, так-таки и пьют ее, злодеи, пьют прямо из черепов… Не ходи туда, не ходи! — И, надрывая свое бедное сердце, она причитала на все лады, то и дело приговаривая: — Ох, чую я, не видать мне больше милого сыночка!

Но материнские мольбы не остановили Жоана Смельчака, и на следующее утро он покинул деревеньку Поплачь, А Затем Проглоти Свои Слезы. Украдкой добрался он до стены, которая окружала лес. А на этой стене была надпись:

ТЕМ, КТО БЕЗ СТРАХА БРОДИТ ПО ЖИЗНИ, ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

Не стал, однако, Жоан Смельчак вчитываться в эти строки. Уцепившись за какую-то лозу, вскарабкался он на гребень стены; и странное дело — по какой причине неведомо, но незримые стражники подсадили Жоана, и он быстро влез на стену. Главное было взобраться, дальше все пошло куда проще. Снова явилась на помощь спасительная лоза, и, нащупывая ногами скользкие, покрытые мхом выступы, Жоан Смельчак спустился с высокой стены.

Озираясь по сторонам (кто знает, какие чудища скрывались в этой чаще и какие загадки могли здесь подстерегать чужака), Жоан вошел в лес.

Сперва ничего особенного он там не увидел. Лес был как лес, правда, уж очень густой казалась листва. Солнце с большим трудом пробивалось через нее, и на мягком ковре из лишайников и мхов, на подгнивших грибных шляпках и сухом валежнике редко — редко вспыхивали золотистые блики.

Лишь спустя добрые четверть часа, когда глаза Жоана привыкли к полумгле, ему открылось поистине необычайное зрелище: деревья лениво потягивались, птицы же не пели, а шумно зевали, разинув клювы. Цветы приникали к земле и, положив разноцветные головки на травяные подушки, наполняли воздух тонким ароматом. А ручьи зевотно бормотали, неторопливо струясь в зеленых берегах. Внезапно Жоана Смельчака одолела тяжкая сонная одурь, — ноги и руки оцепенели, свинцом налились веки. И, желая сбросить с себя эту одурь, он во весь голос бросил дерзкий вызов дремлющему лесу:

— Эй вы, лесные жители, откликнитесь! Или здесь нет никого? Ни фей, ни гномов, ни фавнов? Ну, скажите на милость, стоило ли перелезать через стену, чтобы очутиться в этом сонном царстве?!

Долго, долго шел он в полудреме. То катил перед собой камень, то пинал ногой кусты: надо же было каким-то образом отогнать сон. В конце концов, Жоан вышел на широкую и светлую поляну; такую светлую, что зажмурил он глаза, — уж очень неожиданно яркое солнце сменило лесную мглу.

А когда снова открыл их, то убедился, что от поляны в глубь леса идут две дороги, да, да, именно две, совсем как в сказках, и он иронически улыбнулся, понимая, что иначе и быть не должно. Одна, широкая, асфальтированная, шла через заросли цветущего миндаля, другая, каменистая, была в щетине колючек и вся заросла крапивой и чертополохом.

«Ну вот, — подумал Жоан. — Перед тобой два пути — Добра и Зла, — выбирай любой, хотя такого не бывает на свете, чтоб Зло и Добро шагали по разным дорогам. И теперь сказка будет не в сказку, если не появится настоящая фея… Фея-защитница, фея с волшебной палочкой, такой же, как те жезлы, которыми колдуют на перекрестках полицейские. Да! Пусть явится фея — без нее ни шагу дальше!»

И он, не скрывая усмешки, крикнул:

— Эй, фея лесов! Явись ко мне, дорогая, явись, радость души моей!

И вдруг из лесной чащи вышло удивительное создание; казалось издали, что это юная и прекрасная девица. Ее белокурые волосы спускались до пояса, а на лбу сияли три серебряные звезды. В правой руке она держала волшебную палочку, в левой — веретено. А туника была украшена изумрудами и рубинами, и щеголяла она в платиновых туфельках, — именно в таком убранстве и положено феям являться на волшебные балы.

Сперва Жоан онемел от восхищения. Но когда фея подошла ближе, улыбку сменила недоверчивая гримаса.

— Ты фея Двух Дорог? — с недоумением спросил он. — А ну-ка, предъяви паспорт.

— Неужели ты мне не веришь? — пропищала фея (если только и в самом деле это была фея) тоненьким, явно измененным голоском. Так пищат из-под масок ряженые на карнавалах и маскарадах. И добавила, чтобы уклониться от дальнейших расспросов: — Да, я Неизбежная фея, фея, без которой не обходится ни одна сказка.

— Ладно, ладно, — снисходительно улыбаясь, успокоил ее Жоан.

Он с трудом сдерживал смех. И было над чем посмеяться. Право, уж очень эта фея похожа была… Ну да, разумеется, никакая это не фея, а мужчина в женской одежде. На рисовую пудру этот тип не поскупился, да разве скроешь темную щетину на подбородке, да и поступь у него твердая и решительная. А, кроме того, никак не давались ему ужимки, свойственные только женщинам, а ужимок этих v них, по меньшей мере, тысяча и одна. Взять хотя бы манеру накручивать локоны на пальцы.

И, не желая обидеть фею, Жоан Смельчак все же расхохотался.

— Что поделаешь, сын мой, иного выхода не было, — смущенно пролепетала фея, путаясь в своем длиннющем подоле. — Когда к нам, в канцелярию Третьего волшебного отделения, позвонили и вызвали дежурную фею на перекресток Двух Дорог, на месте, как на грех, оказался только я — я там посыльным работаю — да престарелая фея, злюка, каких свет не видывал. Ее ревматизм одолел, пошевелиться не может, да и стаж у нее, наверное, пятьдесят тысяч лет, если не больше, а работала она, слов нет, безупречно. Ей, бедняжке, давно пора на капитальный ремонт. И тут я возьми да и предложи этот маскарад: надо же спасать престиж нашего Отделения. Попробуй не пошли фею на перекресток Двух Дорог — и Главный волшебник задаст нам перцу, он у нас шутить не любит. Попробуй не выполни его приказа, и он тебя так пропесочит, что только держись. Нет уж, думаю, дай-ка оденусь я феей. Потому и пришел сюда… Но не думай, пожалуйста, что в колдовстве я новичок. Как бы не так! Мне ничего не стоит одним щелчком превратить тебя в мышь. И в лягушонка тоже… Хочешь, покажу?..

— Нет, нет, спасибо, — прервал его Жоан. — Я тебе и так верю. Одного не могу взять в толк: ты такой дока по части всяческого волшебства, а в женщину почему-то не превратился и сюда пришел в этом дурацком парике с кудрями?

— Да вся беда в том, что согласно первому параграфу Тайной Конституции Мира, изменению поддается лишь видимость, внешний вид живых существ, а естество их, сущность, остается неизменной. В частности, пол. Для меня плевое дело обратить тебя в кота, — что, испугался? — а вот в кошку не могу.

— Хорошо, хватит меня стращать, — не выдержал Жоан. — Раз уж ты взял на себя роль феи, то и веди себя как следует и посоветуй: по какой дороге мне пойти? По асфальтированной или по каменистой?

— Видишь ли, дружок… Хорошая дорога ведет к счастью, а плохая к несчастью, — пояснил посыльный, засунув веретено под мышку и поправив парик, чтобы лучше замаскировать плешь.

— Ну что ж! Конечно, я изберу хорошую дорогу: любой бы сделал так на моем месте, — решил Жоан Смельчак, не очень, однако, доверяя этой обманчивой простоте. — Только безумец или глупец избрал бы дурную дорогу.

И он уже двинулся было по дороге, обсаженной миндальными деревьями, как вдруг мнимая фея остановила его властным движением руки:

— Постой! Я должен предупредить охрану дороги Счастья. Формальность… но ее надо соблюсти… Подожди минутку.

Он извлек из кармана серебряный микрофон, и что-то сказал на языке фей охраннику, который, судя по всему, скрывался где-то поблизости.

— Готово! — воскликнул посыльный, закончив разговор. — За тобой выслали машину. Прощай и будь счастлив! — И, уже не пытаясь больше скрыть плешь и подоткнув за пояс подол туники, верзила рысцой помчался к лесу.

А перед Жоаном как из-под земли вырос золотой автомобиль, без водителя и без пассажиров. Две стальные руки осторожно приподняли юношу и усадили его на мягкое сиденье.

Дверь автоматически захлопнулась, и машина тронулась в путь. Она летела со скоростью восемьсот километров в час и во мгновение ока домчала Жоана к беломраморному замку. Это был огромный куб без окон. Лишь в одном месте в фасадной стене была прорезана маленькая дверца. На каменной плите у порога лежали плаха, топор и тяжелая золотая цепь.

— Что это значит? — в недоумении спросил Жоан Смельчак у волшебного автомобиля. Но машина молча высадила его на дорогу, махнула на прощание механическими лапами и сразу же исчезла.

В тот же миг из дверцы куба выглянуло отвратительное существо. Человек? Пожалуй, что и так. Но почему-то у этого чудища голова была отрублена, оба глаза примостились на груди, а рот с красными мясистыми губами — на животе. И губы сложились в улыбку, когда это создание сладчайшим голосом воззвало к Жоану:

— Да пребудет с тобой тупость и покой во веки веков! Ты готов к операции?

— К какой операции? — не без испуга спросил Жоан.

Человек без головы, не выпуская из своей надбрюшной пасти сигарету, с чиновничьим равнодушием сказал:

— Никому не дозволяется следовать асфальтированной дорогой, ведущей к полному счастью, пока он не выполнит наших требований, — их всего два. Во-первых, ты должен по доброму согласию допустить, чтобы тебе отрубили голову, — дабы ты больше ни о чем не думал и не имел собственных мыслей; да и негде будет тебе заводить вшей и всякие опасные идейки. Второе и последнее требование: пусть наложат на твои ноги и руки золотые кандалы.

Жоан Смельчак мгновенно ощетинился:

— Нет, нет! Ни за что на свете! Сразу видно, что головы у тебя нет!

— Зато после этого пустякового хирургического вмешательства, — невозмутимо продолжал урод, — ты сможешь провести всю свою жизнь в праздности и довольстве. Все будет к твоим услугам, и притом бесплатно. Ведь мы, безголовые живем, не зная ни забот, ни хлопот.

Но Жоан упрямо стоял на своем:

— Нет, нет! Ни за что на свете! Лучше уж я пойду другой дорогой.

— Глупец! — пробормотал безголовый стражник, и из его очей хлынули горькие слезы. — Тебе же будет лучше. Голодать больше не придется, не надо будет жить в вечном страхе и тревоге…

— Ну, знаешь!.. Лучше уж голодать, чем ходить без головы. Ты даже не представляешь, как она мне нужна.

— Чепуха! Ничуть она тебе не нужна, — возразил безголовый и, чтобы сломить упорство Жоана, привел новый, совсем уж идиотский довод: — По крайней мере, не придется дважды в месяц ходить к парикмахеру.

Но, заметив, какое лицо сделалось при этом у Жоана, он, желая урезонить юношу, сказал:

— Есть еще один выход. В параграфе сотом статьи четыре тысячи пятьсот семьдесят девять Правил внутреннего распорядка сказано, что в силу эстетических требований все наши дипломатические представители за границей (что поделаешь, такова уж их профессия) пользуются особой привилегией: этим счастливчикам — тут, видишь ли, случай особый — хирурги не отсекают голову, а лишь вытягивают из нее через соломинку мозги. Так что если поглядеть со стороны, то голова у них как голова. Чтобы англичане, например, видели… Да куда же ты? Постой! Не уходи! Подумай хорошенько! На худой конец потребуй, чтобы тебе чем-нибудь заменили голову. Скажем, арбузом или футбольным мячом, хотя это, по-моему, не очень ладно. А вот что ты скажешь о теннисном мяче? По-моему, он очень идет статным и элегантным особам… Да куда же ты? Не торопись! Послушай!!

Но Жоан Смельчак был уже далеко… Он шел быстро и уверенно, с гордостью ощущая на плечах свою голову. И, придя, наконец, снова на светлую поляну, он, не раздумывая, выбрал дорогу, поросшую чертополохом и угрюмыми кустарниками. И бросил при этом вызов всему лесному сонмищу:

— Знаю, вы будете меня преследовать, вы выколете мне глаза, отрежете уши, превратите в ящерицу, летучую мышь, в паука, во что угодно! Но клянусь, никогда в жизни не стану я счастливцем на ваш манер. Не стану, потому что не хочу этого.

И Жоан двинулся по крутой и тернистой дороге Несчастий. И он твердо решил отныне и впредь скрывать свой страх, ибо в этом и состоит истинная храбрость. Человеческая храбрость настоящего Человека.

Загрузка...