Что-то взятое взаймы

Глава 2

На лестничной площадке мигал свет и ощутимо несло тухлятиной.

– Баб Лель? – позвала я негромко, чтобы услышать меня могла только она. – Ты опять здесь?

Я поднялась еще на две ступени и остановилась, вспоминая, видела я хлебное крошево под окнами или нет, или пакеты с мусором, повисшие на поникшем кустарнике. Если и видела, то так привыкла к этому зрелищу за двадцать с лишним лет, что несмотря ни на что не удивилась.

Лампочка перестала мигать, я скрипнула зубами и начала подниматься. Хотелось выпить чай, шлепнуться с книжкой и перестать думать. Рассказ Вадима произвел на меня впечатление, особенно если учесть, какую работу он проделал, чтобы отделить зерна от плевел, суть байки от необъяснимого, и это ни черта ему не помогло.

Наверху раздалось ленивое шарканье, кто-то этажом выше провернул ключ в замке, потоптался, а я ждала, что будет. За дверью, рядом с которой я стояла, жила ласковая и настырная кошка, никогда не покидавшая подъезд, но всегда готовая сунуть нос в чужую квартиру и повыпрашивать вкусненькое. Все жильцы кошку знали, привечали и баловали, а потом, подхватив под брюшко, возвращали хозяину – старичку-учителю, который, даже открывая дверь, не прерывал урок.

Кошка, которая гуляет сама по себе, не появлялась уже с месяц.

– Баба Леля, только попробуй, – прошипела я себе под нос. Соседка – шаги были женские – быстро шла по лестнице, и от миазмов ее туалетной воды, купленной, видимо, «на разлив», дохли даже мухи в полете.

– Аня? – вздрогнула она, рассмотрев меня под мигнувшей лампой. – Ты чего тут стоишь?

– Наушник искала, – соврала я.

За Катериной, привычно перебираясь со ступеньки на ступеньку и тихо ругаясь, ковыляла баба Леля. Сначала две тяжеленные сумки, набитые непонятно чем, затем одна нога, потом вторая. Баба Леля поворачивалась, снимала сумки, ставила их ниже – одну, другую, спускалась сама. Никто не знал, что старая карга таскает в этих сумках туда-сюда, но бабу Лелю в принципе старались обходить стороной. Удавалось не всегда – она подкарауливала жильцов и, корча немощную старуху, просила то сходить в магазин, то посмотреть, что написали в квитанциях. Старожилы пробегали мимо, не оборачиваясь, разовые съемщики попадались в бабкины сети, и больше их никто не видел… ха-ха, несмешная шутка, но в единственной в доме коммуналке никто не задерживался. Баба Леля и в лучшие свои годы могла достать даже мертвого.

Я зазевалась и засмотрелась, и Катерина вздрогнула, обернулась. Баба Леля, которой до столкновения с Катериной оставалась пара ступенек, злобно забормотала ей в лицо неразборчивое.

– Опять кто-то мусор кидает из окна, – поделилась Катерина, морщась от вони и смотря на меня сверху через перила. Я уловила смрад через ее ядовитый парфюм, и даже баба Леля закашлялась и заплевалась. – Я думала, это Лелька, а значит, жильцы? Новых я видела, вроде люди с виду приличные.

Я промолчала. Те «приличные жильцы», о которых она говорила, съехали еще на прошлой неделе, комнату сдали алкашу, которому сам черт был не брат. Алкаш не просыхал, я лишь надеялась, что он не забудет выключить газ. Кидать из окна ему было нечего, разве что водочные бутылки.

Бабе Леле надоело ждать, она сжала кривоватую палку, найденную на помойке сто лет назад, и начала медленно ее поднимать.

– Нет! – крикнула я резко, баба Леля повернулась ко мне и ощерилась провалом рта, а Катерина пожала плечами:

– Ну нет так нет, что ты кричишь, я же их не обвиняю, мало ли, – испуганно проговорила она и поспешила вниз, я посторонилась, пропуская ее, потом решительно направилась на свой этаж.

Лестница была пуста, и нестерпимо воняло гнилью.

Зато в моей квартире пахло лавандой. Я бросила рюкзак на пол, скинула кеды, перевернула ароматическую палочку напитавшимся концом вверх, и дух Прованса поплыл успокаивающим облачком, а я поплыла раздеваться и ставить чай.

Любовь к травам в любом их виде привила мне бабушка, даже так – кофе я пила либо с утра, либо на работе, а дома предпочитала расслабиться. Пока бурчал чайник, я разделась, кинув футболку и худи в стирку, а джинсы предусмотрительно отправила в шкаф и только после этого включила лавандовый ароматизатор в комнате – и это снова не имело никакого отношения к тому, кто я есть. Я и людей встречала немало, обожающих запахи в квартире, а вот с одеждой приходилось быть осторожной, не то чтобы меня смущало, когда кто-то начинал чихать – обычная вежливость к окружающим.

В открытую форточку врывались юная несмелая ночь, шум машин на магистрали и пение птиц. Когда-то давно в нашем районе водились соловьи, но исчезли, а мне нравилось просыпаться и засыпать под их сумасшедшие трели.

На площадке хлопнула дверь, спустя полминуты остервенело грохнуло окно, и сосед с пятого этажа обматерил весь подъезд. Претензии его были обоснованы, окна открывали и зимой, и летом, и жильцы отапливали улицу, а в квартирах, чьи окна выходили во двор, образовывался жуткий сквозняк.

Я знала, кто распахивает окна, которые уже не первый год с изумительным упорством заделывали намертво работники управляющей компании, но говорить об этом соседу не собиралась. Не потому, что у него не выдержат нервы, но, скорее всего, он вызовет психиатрическую бригаду, а мне проблемы ни к чему.

Вдыхая яркую смесь горных трав, я забралась с ногами в кресло на кухне и взяла с подоконника книгу, но с трудом осилила пару страниц. Мысли возвращались к особняку Березиных, исчезновению блогера Ломакина и тому, что в итоге привело Вадима ко мне, и я признала: единственный способ избавиться от тараканов в голове – удовлетворить свое любопытство.

Я принесла ноутбук, подождала, пока он очнется, проверила почту – сплошная рекламная чушь, а могла быть и ночная работа – и открыла поисковик. Я не собиралась перепроверять информацию за Вадимом, как детектив он даст мне сто очков вперед, нет резона тягаться, но я могла найти что-то, что он по незнанию пропустил.

Я ничего не слышала об особняке, но оказалось, я его видела, и не однажды. Первая же статья выдала десяток фильмов, снятых в этих локациях, и особняк и парк того стоили. Сначала это был свойственный середине двадцатого века бравурный пафос с флагами и пионерами, а в конце девяностых в бывшем санатории «Солнечный» снимали атмосферный детектив про великого несуществующего сыщика конца девятнадцатого века, и я, просмотрев кадры, подумала, что мне искренне жаль.

Такие места должны оставаться полуразрушенными, захваченными в плен корнями и ветками, мрачными, таинственными, погруженными в туманное серое марево. Природа отбирала у человека нечто ему ненужное, превращая посредственность в шедевр, да, делая его опасным, но просто не надо тянуться за последним в своей жизни селфи. Замри, наводя объектив на застывший фонтан, где мох приодел полуголых нимф и вдохнул в них немного жизни, и узри совершенство.

Но люди – нельзя надеяться на людей, а значит, совсем скоро ничего не останется от развалин, деревьев и диких мхов, и проворный застройщик отгрохает новодел – точно такой же, но надежный и удобный в эксплуатации. Через пару лет отдыхающие усеют парк, выровненный по линеечке, и работящий садовник будет собирать в аккуратные горки сухие листья, стричь траву и кустарники и втыкать на пустующие места красные и белые неприхотливые цветы.

Название фирмы, которая купила особняк, мне ничего не говорило, и я не полезла на сайт налоговой выяснять, кому принадлежит заброшенный санаторий. Я нашла фотографии, как территория выглядела теперь – Вадим не преувеличивал, новые владельцы не пожадничали и не поленились, восемь гектаров обнесли бетонными плитами, поверх пропустили колючую проволоку, и я подозревала, что и ток. Природа и тут насмехалась, запускала лохматые мшистые лапы, захватывала бетон и острый металл, а человеку оставалось облизываться. Социальные сети пестрели возмущениями разного рода, от утраченного шедевра до невозможности сделать свадебные фотосессии, гиды были единодушны и непреклонны: желающих лезть на закрытую территорию нет. Даже за деньги.

Может быть, рассеянно думала я, им предложили не так и много. Хотя Вадиму, как и Ломакину, собственники вручили ключ. Возможно, считали, что лицензия частного детектива дарует бессмертие.

История здания была неинтересной. Для своей уже стареющей супруги, сестры-старой девы и дряхлой тетки граф Березин выкупил склон горы и выстроил особняк, откуда все они и бежали в семнадцатом году, вовремя сообразив, что живым быть всяко лучше, чем мертвым. Авторитетные краеведческие источники уверяли, что граф погрузил на корабль все, включая мебель – в местном музее не было представлено ничего.

В двадцатых годах в особняке организовали приют для беспризорников, в годы войны и пару лет после был госпиталь, потом санаторий, а в начале восьмидесятых ведомство окончательно распрощалось с активом, сжирающим чересчур много средств. В особняк провели воду и электричество, но часть территории заливало с ноября по апрель, канализацию размывало, и ее приходилось переделывать каждые три-пять лет, а счета за электричество были сопоставимы с бюджетом небольшой латиноамериканской страны. Фонарные столбы снесли, водоснабжение перекрыли, и в девяностых живописный парк стал любимым местом отдыха горожан и обязательной локацией для свадеб. С развитием цивилизованного туризма жителей и невест вытеснили галдящие группы, и я, рассматривая фото, только хмыкнула: подобную толпу с фотокамерами я видела, пожалуй, в Венеции или Афинах.

Я не нашла ничего, что указывало хоть примерно на возможное появление призрака. Ничего, кроме пресловутого фотошопа. Но то, что видел Вадим и что его так напугало, без шуток…

Я прислушалась к звукам подъезда. Все соседи давно вернулись домой, рассосались пробки на эстакаде, птицы исполнили репертуар и распихались по гнездам, и какой-то нетрезвый мужик перестал вопить под окнами своей зазнобы. Теперь я слышала знакомые шаги, стук в дверные косяки, глухое ворчание.

С этим пора было в очередной раз кончать.

Я закрыла ноутбук, и пока выбиралась из кресла, шаги дошли до моей двери, кто-то тихо поскребся в обивку.

– Аня! Аня, ты дома? Открой!

– Старая стерва, – в сердцах проворчала я. – Достала.

Баба Леля разразилась ругательствами. Я широким шагом направилась обратно на кухню, ловя ее базарную брань. Пока я копалась в шкафу, на площадке открылась дверь, и я уже не стала медлить, схватила увесистую пачку, подбежала к двери и широко ее распахнула.

Катерина, щурясь, вглядывалась в мерцающий полумрак лестничной клетки.

– Ты чего? – недовольно спросила я, пряча пачку за спину. Баба Леля повернулась к Катерине, и я прекрасно различила могильный оскал.

– Баба Леля опять ходит, что ли? – неуверенно отозвалась Катерина. – Она бы уже помылась, воняет на весь подъезд.

Свет мигнул, Катерина, покачав головой, закрыла дверь, баба Леля обернулась ко мне, милый божий одуванчик, пустые беспамятные глаза ничего не выражали. Еще пара месяцев, и останутся одни глазницы, а запах тлена будет становиться сильнее и пропадет лет через пять.

Я вынула пачку из-за спины, начала демонстративно ее открывать, и если Катерина наблюдает за мной в глазок, сделает выводы.

Баба Леля умерла месяц назад, но достоверно знали об этом только тогдашняя жиличка, совладелец коммуналки, участковые врач и уполномоченный и я. Я удачно вернулась домой в момент, когда дверь квартиры была открыта и маячили белый халат и синяя форма. Остальные соседи были убеждены, что вздорная старуха отлежалась и по-прежнему шарится по подъезду. Ее никто не видел своими глазами, но – ее слышали.

– Анечка, а я вот что хотела, вот у меня телевизор не работает, – злобно, будто весь мир был ей должен, зашипела баба Леля, скаля остатки желтых пеньков. – Вот пойди посмотри, канал, который с кино.

Баба Леля была наглой, приставучей, неряшливой старухой, дважды чуть не отправившей весь подъезд к праотцам, и если при жизни я ее терпела, то сейчас терпение кончилось.

– Что ты все никак покоя себе не найдешь? – сквозь зубы сказала я. – Что ты все к людям лезешь?

Я щедро плеснула соль себе на ладонь. Моя бабушка регулярно гоняла от сарая всякую дрянь, она была сильным, опытным оборотнем из тех, кто кормился за счет колхозной скотины и кормил четверых детей, и мать говорила, что я переняла от нее то ли лучшую, то ли худшую черту – умение быстро решать задачи и не идти на компромисс.

– Пошла вон! – я размахнулась и швырнула пригоршню соли в нежить, баба Леля как раз неосторожно разинула смердящую тленом пасть, но я уже заскочила в квартиру и слушала затухающие хрипы. Завтра соседи увидят белую труху на полу и изобретут сотни теорий заговора. К черту.

Я была с Вадимом откровенна, как и он со мной. Избавиться от призрака невозможно, с ним можно научиться существовать. Ни один призрак не причинит вреда. Люди его не видят, но могут слышать – не голос, но шаги, стук, вздохи. Призрак уходит, когда уходят те, кто заставляет его думать, что он все еще жив.

В заброшенном здании, где охранников заменила равнодушная ко всему камера, призрака просто не может быть. И все же Вадим видел человека, который вбежал за девушкой в белом платье в распахнутую дверь старого особняка – и исчез. Как по волшебству. Был человек – и его не стало.

Быстрые ноги, весьма вероятно, спасли Вадиму жизнь.