Черная Пасть

1

Через неделю после того, как наша мать покончила с собой, моего брата Дэнниса задержала полиция: он брел по обочине извилистого горного шоссе в одних белых «семейниках» и – могу только предположить – с отсутствующим выражением лица. Его обнаружили в шести милях от города, из чего следовало, что Дэннис прошагал под палящим летним солнцем несколько часов. Когда полиция нашла моего брата, он был обезвожен. Лицо запеклось до красноты и блестело, на обгоревшей груди и плечах вздулись волдыри, а безволосый живот над растянутой резинкой трусов усеян бисеринками пота. Должно быть, он походил на только что вымытый переспевший тропический фрукт. Единственным исключением были ноги – босые и покрытые дорожной пылью. Каждый шаг оставлял на асфальте кровавые кляксы.

Я узнал обо всем этом – о Дэннисе, бредущем по обочине в нижнем белье, и о самоубийстве нашей матери – от полицейского детектива из Саттонс-Ки, Западная Вирджиния. Каким-то образом он умудрился найти номер моего мобильника и написал мне. По правде сказать, время было не самое удачное. Я только что прошел курс лечения от алкоголизма – одно из условий моей дальнейшей работы на литейном заводе в Огайо, где я трудился последние шесть лет. Я управлял краном, перевозившим сталеразливочный ковш с расплавленным металлом, когда регулировка вышла из строя. И хотя никто не пострадал, ущерб был значительным (включая стоимость очистки и ремонта), а часть завода пришлось на время закрыть. В тот день Лен Прудер, начальник смены, затащил меня к себе в кабинет. Лен был приземистым, похожим на картофелину парнем с проплешинами на голове. Он приблизился к моему лицу – кончик его носа буквально уткнулся мне в губы. Я невольно отстранился.

– Ты пьян, Джейми,– сказал Лен, раздувая ноздри. Его глаза с опухшими красными веками шныряли по моему лицу.– Чертов сукин сын, да от тебя разит, как из пивной. Повезло еще, что никого не убил. Сгребай свои манатки и убирайся.

Так что я сгреб свои манатки и убрался. Однако через два дня мне позвонил начальник цеха, бывший морской пехотинец по имени Йегер, и пригласил на встречу. Едва войдя в комнату отдыха для работников литейного завода, я тут же почувствовал себя как в ловушке: Йегер, Лен и несколько лощеных типов в костюмах сидели по одну сторону большого деревянного стола, терпеливо дожидаясь моего появления. Как вскоре стало понятно, люди в костюмах были юристами. Защелкали латунные застежки на портфелях. Один из костюмов спросил, был ли я пьян, когда управлял краном («нетрезв» – так он выразился). Я ответил, что, вероятно, был с похмелья, так как накануне вечером провел несколько часов в пабе Донована, хотя не думаю, что все еще был пьян. Тогда другой костюм поинтересовался, часто ли я прихожу на работу с похмелья. Я ответил – нет, не то чтобы часто, хотя иногда – возможно. По правде говоря, в тот момент у меня в животе была свинцовая тяжесть, а в голове трещало так, словно кто-то выколачивал глазные яблоки кувалдой. Ведь когда тебя увольняют, ты идешь и напиваешься, разве нет? Вероятно, я говорил убедительно или, по крайней мере, искренне, потому что костюмы кивали в ответ и, похоже, остались довольны. Йегер, который по старой военной привычке носил стрижку «ежик» (точно по его макушке прошлись газонокосилкой) даже ухмыльнулся. Только Лен Прудер, сидевший напротив меня за скрипучим деревянным столом в комнате отдыха литейного завода, нахмурился. Его лицо стало пунцовым, а на скулах заиграли желваки.

– Это не первый случай,– заговорил Лен. Выглядел он так, будто его вот-вот удар хватит, на виске пульсировала вена толщиной с соломинку из «Макдоналдса».– От этого парня одни неприятности. Закончится тем, что он убьет себя или кого-нибудь. Иногда он по нескольку дней не является на работу, и мы вынуждены перестраивать график, чтобы кто-то его прикрыл…

Йегер поднял руку, и Лен Прудер умолк. Адвокаты на конце стола беспокойно заерзали.

Как выяснилось, сталеразливочный ковш уже три года не проходил проверку безопасности, и кто-нибудь пошустрее на моем месте мог бы уйти с этой встречи с солидной денежной компенсацией. Я же был рад просто остаться при своей работе.

– Есть одно условие, Джейми.– Йегер постучал болтообразными пальцами по обшарпанной деревянной столешнице.– Тебе придется пройти курс реабилитации.

– У меня нет денег,– заявил я.

– Это покроет медицинская страховка. В наши дни пьянство считается болезнью. Как рак.

Я заметил, что костюмы дружно напряглись, но промолчали.

– В любом случае, такова политика компании,– продолжил Йегер.– Если хочешь остаться в цехе, без этого никак.

– Вам также придется посещать регулярные собрания Анонимных Алкоголиков, мистер Уоррен,– сказал один из костюмов, листая скрепленную степлером пачку бумаг.

– Насколько регулярные? – спросил я.

– Ежедневные, как минимум.– У парня было щуплое, птичье лицо и кадык, напоминающий звонок на стойке регистрации.– Политикой компании предусмотрено девяносто встреч за девяносто дней.

– Немало. Люди правда ходят каждый день?

– И даже чаще при необходимости.

– Моя страховка покрывает и это?

– Собрания бесплатны,– сказал Йегер.– Я сам был на нескольких.

Поразмыслив секунды три, я согласился. Мне действительно была нужна работа.

Лен Прудер выглядел так, будто хотел броситься через стол и задушить меня.

Через несколько дней я лег в реабилитационный центр. Программа (самая короткая из тех, что они предлагали) была рассчитана на двадцать восемь дней. Женщина по телефону заверила, что мне очень повезло.

– Обычно люди подолгу висят в листе ожидания,– сказала она.

– Не думал, что эти заведения настолько эксклюзивны. Может, мне взять напрокат смокинг?

Женщина на другом конце линии шутку не оценила.

Я ожидал увидеть казенную обстановку: белые стены, накрахмаленные простыни и санитары в больничной униформе. В действительности место, куда я попал, больше напоминало Зал для военных ветеранов, разделенный на несколько комнат, с голыми полами и обшитыми «под дерево» стенами. Почти на каждой стене висели распятия и рамки с вдохновляющими фразами. Небольшой чулан играл роль часовни, где можно было помолиться гипсовому бюсту Девы Марии или взять щетку и подмести полы, в зависимости от настроения. По прибытии я заполнил бумаги, после чего женщина средних лет с проседью в волосах и черными точками на крыльях носа отвела меня в комнату, где по-военному в ряд стояли полдюжины коек. Помещение было совершенно безликим, не считая акустических потолочных панелей с желто-коричневыми разводами от протечек воды.

Первые пару дней все шло неплохо. Я ел, смотрел телевизор, читал, играл в настольные игры или пинг-понг с другими пациентами в унылой, обшитой деревянными панелями комнате отдыха, провонявшей сигаретным дымом и тяжелым, сладковатым душком немытой плоти. Там было еще пятеро мужчин, каждого из которых одолевали собственные демоны: почерневшие, спавшиеся вены на руках, беззубые рты и едкие, как вулканический газ, телесные запахи. Один парень, худой, как железнодорожный костыль, ходил с неизменной улыбочкой и вечно щурился, из его глаз нескончаемым потоком текли слезы, а выражение лица никогда не менялось. Он бродил из комнаты в комнату, и я мысленно прозвал его Плачущим Ходоком, предпочитая не говорить ему этого в лицо. Если честно, я вообще предпочитал держаться от него подальше. Как и все остальные. Он производил жутковатое впечатление, поэтому его не трогали. Плачущий Ходок, по всей видимости, не возражал и просто продолжал плакать и ходить.

По ночам накатывала тревога. Впрочем, мне было не привыкать. Я никогда не спал, что называется, как убитый, хотя кошмары, которые преследовали меня в юности, со временем отступили в темные уголки подсознания. Лежа без сна, я слушал симфонию храпа и пускания газов от соседей по комнате. Не слишком большая цена за то, чтобы сохранить работу.

Но потом что-то изменилось. Я начал замечать проволочную сетку на всех окнах – и не просто замечать, а зацикливаться на ней. Мне внезапно со всей беспощадностью вспомнилось место, где я провел почти год своей юности – и где не было ничего, кроме черных кругов, кругов, кругов. Кожа зудела и казалась слишком тесной. Меня сжимала клаустрофобия. Мне мерещилась кровь на подошвах ног, высохшие ржавые полосы вдоль штанин. Беспокойные ночи превращались в марафоны бессонницы, наполняя мое сознание неопределенными ужасами. Я таращился на залитые лунным светом потолочные панели с узором теней от проволочной сетки и горящими глазами-лампами. По потолку в хороводе скользили пятна от воды, словно сговорившись преследовать и мучить меня. В нарастающей паранойе мне казалось, будто нечто проникло под мою кровать и застряло там, словно колышек в отверстии, и теперь лежало в полной темноте, слегка пощипывая металлическую сетку пружин. Через несколько таких ночей я стащил матрас с кровати и спал на полу.

Перемены происходили и во мне самом. Я стал раздражительным, беспокойным, дерганым. Не мог унять дрожь в руках. Мои нервы были одновременно расшатаны и натянуты до предела. Я перестал есть. Кричал на женщину с проседью в волосах. Из-за боязни темноты спал только днем, отказался даже от матраса и укладывался прямо на пол, который приятно холодил разгоряченную плоть. Головная боль, постепенно закипавшая внутри черепа, была постоянной, нескончаемой пыткой; я часто рыдал, прижимая ладони к глазницам – из страха, что нарастающая сила этой боли может выдавить глазные яблоки. Меня рвало так часто и с такой силой, что живот походил на воздушный шар, который накачали горячим газом. Мочиться под себя стало моим хобби.

В какой-то момент меня отделили от остальных пациентов и перевели в комнату размером не больше чулана для метел. Стареющий хиппи с собранными в хвост длинными седыми волосами и в футболке «Рео Спидвэгон» бросил мой баул на свежезастеленную койку. Я уставился на нее с новым ужасом. Только когда хиппи ударил в ладоши – в замкнутом пространстве комнаты звук показался мне выстрелом стартового пистолета,– я отвел взгляд от койки и посмотрел на него. Хиппи наклонился и заглянул мне прямо в глаза. Уж не знаю, пытался ли этот кретин меня загипнотизировать или просто хотел заглянуть в самую душу. Я попятился, обтирая стену провонявшей от пота рубашкой, пока не уперся в угол.

– От себя не убежишь, приятель,– сказал хиппи. Его зубы напоминали надгробия.

В первую ночь в новой комнате (казавшейся мне, в моем развинченном состоянии, одиночной камерой или, скорее, даже гробом) я услышал из-под кровати звук. Не приглушенное треньк! вибрирующих пружин, а влажное тссск-тссск-тссск младенца, сосущего грудь матери. Этот образ – приложенного к груди ребенка – с неумолимой силой и четкостью возник у меня в сознании, прорезав пульсирующий туман головной боли, словно луч маяка.

Собрав все силы, что еще оставались в моем трясущемся, дурно пахнущем, ненадежном теле, я скатился с койки и отступил к дальней стене (всего на шесть футов, учитывая размеры комнаты). Через высокий и узкий прямоугольник единственного окна внутрь проникала тусклая полоса света, рисуя на полу искаженную оранжевую панель. Часть этой оранжевой панели уходила под койку, и я с нарастающим ужасом различил, как там внизу что-то двигалось. Все это время до меня доносилось тссск-тссск-тссск.

Прежде, несмотря на все неудобства, я и не помышял о том, чтобы уйти. Я находился здесь по собственной воле, и если бы мне вздумалось свалить, никто бы меня не остановил. Теперь, когда я услышал этот чмокающий звук и увидел какое-то движение под койкой, желание сбежать стало всеобъемлющим. Если бы я чувствовал в себе силы добраться до двери, не рухнув под грузом усталости и ужаса, то, возможно, так и сделал бы. Но сил у меня не осталось.

Вместо этого я сделал шаг к койке. Я надеялся, что чмокающий звук стихнет, как стрекот сверчков при твоем приближении. Но влажное жадное чмоканье не прекратилось. Напротив, вместе с ним появился едва уловимый запах дыма. Я сделал еще один шаг. Потом еще один. Наконец мои голени уперлись в металлический каркас койки. В горле застрял ком.

В темноте рядом со мной материализовалась фигура, закутанная в черный плащ. Над ухом раздался шепот, который проник мне в самое нутро: Хочешь увидеть фокус?

– Нет,– сказал я вслух, а затем потянулся и схватил матрас обеими руками. Не ради пущего эффекта или театральности. Я просто сдернул хлипкий матрас с каркаса и бросил его на пол, где он поднял облако пыли в столбе оранжевого света, льющегося через окно.

На полу под сеткой из пружин лежала женщина и прижимала к себе младенца, придерживая его бледную склоненную головку, пока он сосал грудь. Чмокающие звуки – тссск-тссск-тссск – примешивались к свисту крови у меня в ушах, к грохоту сердца, к пронзительному шипению воздуха, выходящего через крохотное отверстие моего горла.

Быстро, словно змея в броске, женщина протянула руку и схватила меня за лодыжку костлявыми пальцами.

Ослепленный ужасом, я почувствовал, как меня утягивает во тьму.

2

Мать покончила с собой в главной спальне фермерского дома, где прошло наше с Дэннисом детство. Она задернула шторы, включила на прикроватной тумбочке светильник в виде старинной керосиновой лампы с плоским фитилем (на самом деле работавший от электричества), а затем проглотила целый флакон рецептурных анальгетиков. Полиция нашла ее на кровати: один глаз был закрыт, одна нога свисала с матраса, кончики пальцев чуть касались пыльных деревянных половиц. К тому времени она была мертва уже неделю, и летний зной только ускорил разложение. В спальне роем кружили мухи.

От какого именно недуга были прописаны обезболивающие, оставалось только гадать. В редких случаях, когда мы с матерью оказывались в пределах досягаемости друг друга, она жаловалась на диабет, артрит, постоянные мигрени, неуправляемый кислотный рефлюкс, дисфункцию височно-нижнечелюстного сустава, синдром раздраженного кишечника, головокружение, хроническую бессонницу, двоение в глазах и всевозможные телесные боли. Кроме того, согласно отчету о вскрытии, у нее был рак легких. Хотя насчет последнего она, судя по всему, пребывала в неведении, поскольку в своих жалобах никогда об этом не упоминала.

К тому времени как она умерла, я не видел ни мать, ни брата уже больше четырех лет, а в фермерский дом не возвращался с тех пор, как был подростком. Однажды матери взбрело в голову купить подержанный дом на колесах – одну из тех штуковин, напоминающих гигантский металлический термос,– и они с Дэннисом периодически колесили по стране, как парочка отщепенцев. Порой их заносило в те края, где находилось мое временное пристанище, и я весь день был вынужден слушать бесчисленные жалобы матери на ее ухудшающееся здоровье, пока она выкуривала целую пачку «Пэлл-Мэлл» и потягивала дешевую водку из бумажного стаканчика. Дэннис садился рядом со мной и показывал на заляпанном экране своего айпада фотографии из их поездки; от его разгоряченного массивного предплечья у меня на рукаве проступали влажные пятна. Наши встречи обычно проходили в парке или на стоянке для автофургонов (другими словами – на нейтральной территории). Брошенная на траву старая простыня была заставлена контейнерами для барбекю, мухи пикировали на картофельный салат и застревали в липкой трясине соуса. Каждый из этих визитов заканчивался дежурным материнским объятием, после чего Дэннис крепко стискивал меня своими ручищами и отрывал от земли. Однако, как и все сумасбродные начинания моей матери, эти поездки по стране длились недолго. Полагаю, что дом на колесах в конце концов тоже конфисковали.

Фамилия полицейского детектива из Саттонс-Ки, сообщившего мне о смерти матери, была Айелло, и говорил он на том гортанном диалекте, который я с детства знал как аппалачский английский. Детектив Айелло рассказал, как он лично поехал на вызов, потому что находился неподалеку, и обнаружил бредущего по обочине шоссе полуголого Дэнниса. Тот плелся вдоль дороги шаркающей походкой Франкенштейна, кожа у него обгорела и лоснилась. Айелло вылез из машины и подошел к странному парню, намереваясь завязать с ним разговор. Однако Дэннис не ответил детективу и, не замечая его присутствия, продолжал упорно брести вперед по песчаной обочине шоссе, словно под гипнозом.

Детектив Айелло, чей стаж в органах правопорядка насчитывал одиннадцать лет (хотя его перевод в полицейское управление Саттонс-Ки произошел сравнительно недавно), обладал достаточным здравым смыслом, чтобы понять: с моим братом определенно что-то неладно, даже не принимая во внимание тот факт, что он тащился полуголым по дороге. Поэтому вместо того, чтобы попытаться надеть на Дэнниса пару стальных браслетов и запихнуть его в полицейскую машину, что было бы проще всего, детектив Айелло связался по рации с диспетчером и запросил подмогу, а затем прошагал вместе с Дэннисом около четверти мили. Жара стояла адская, но Айелло решил, что ему не помешает размяться.

Как раз когда Айелло услышал приближающиеся из-за холма сирены, Дэннис остановился, моргнул серыми глазами и впервые с тех пор, как Айелло к нему присоединился, вздрогнул от испепеляющего света полуденного солнца. Как будто его только что пробудили от глубокого сна. Дэннис повернулся к Айелло, и в его по-детски маленьких глазах мелькнуло подобие просветления. Айелло внезапно понял, что лицо моего брата было влажным не только от пота, но и от слез.

Сначала детектив не разобрал, что говорит Дэннис, и попросил повторить.

– Она. Теперь. Мертва,– послушно произнес Дэннис.

Это заявление и странная, прерывистая манера речи моего брата вызвали у детектива Айелло беспокойство. Дэннис походил на того парня из романа Стейнбека, который случайно убил щенка, и его нелепое поведение только усугубляло ситуацию. Когда прибыло подкрепление, офицеры хотели затащить моего брата на заднее сиденье патрульного автомобиля, но детектив Айелло решил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Взамен он достал из багажника одеяло, накинул его на широкие обгоревшие плечи моего брата и согласился пройти с ним весь путь до фермы. Несколько часов спустя, когда Дэннис и детектив Айелло наконец добрались до фермерского дома, копы уже нашли тело моей матери и фотографировали ее высохший труп.

– Где сейчас мой брат? – спросил я детектива.

Я разговаривал по мобильному телефону из своей машины, тошнотно-зеленого «Форда-Маверик» 1972 года, с виниловыми сиденьями и приклеенным к приборной панели медальоном святого Христофора. Хотя был ранний вечер и я опустил стекла, салон походил на раскаленную печь для обжига. Я сидел на парковке Первой объединенной методистской церкви на Милл-стрит в центре Акрона, куда приезжал всю прошлую неделю на собрания АА. Я вернулся на работу в литейный цех, где снова трудился под презрительным взглядом Лена Прудера.

– В том-то и проблема…– начал детектив Айелло.

– Что вы хотите сказать? – перебил я.

– Видите ли, мистер Уоррен, нам потребовалось несколько дней, чтобы вас найти, а больше позвонить было некому, так что…

– Где он?

– Здесь. В участке.

Я прочистил горло.

– Мой брат все это время находился в полицейском участке?

– Он в порядке, мистер Уоррен. К нам приезжал медик, чтобы его осмотреть. У вашего брата было обезвоживание и ссадины на подошвах ног оттого, что он проделал весь путь босиком, но в целом он здоров. Видите ли, мы не знали, что с ним делать и куда везти. Решили, что ему лучше не возвращаться домой, учитывая… ну…

– Конечно,– согласился я.

– Я собирался позвонить в полицию штата, узнать, заберут ли они его, однако потом удалось выйти на вас. Я решил, что так даже лучше.

У меня голова шла кругом.

– Как бы то ни было, с вашим братом все хорошо, мистер Уоррен. Кажется, ему здесь даже нравится. Всегда есть компания. Мы просто не знали, что еще делать.

– Он сейчас рядом? Можно с ним поговорить?

– Конечно. Секунду.

Затем я услышал на другом конце линии хриплое приветствие Дэнниса, знакомую прерывистую речь и нотку возбуждения в его голосе.

– Я ее видел, Джейми,– объявил Дэннис.– Она теперь мертва.

Я закрыл глаза. Меня всего трясло, как будто тело подсоединили к проводам.

– Как ты, приятель? Все в порядке?

– Она. Теперь. Мертва.

– Ладно, ладно, приятель. Я понял.

Послышалась возня, затем трубку снова взял детектив Айелло. Где-то на заднем фоне я слышал пронзительные причитания брата, похожие не то на смех, не то на всхлипы вперемешку с неразборчивыми возгласами.

– По грубой прикидке, мистер Уоррен, учитывая предполагаемое время смерти вашей матери, ваш брат провел с ней в доме около недели после ее смерти.

– Неделю? Мой брат провел с телом нашей матери неделю?

Я открыл рот, собираясь добавить еще что-то, но передумал. Я не знал, что делать с полученной информацией. Это было жутковато даже для Дэнниса.

– Еще раз, мистер Уоррен, с вашим братом все в порядке. Как будто ничего и не произошло. В участке все к нему привязались. Вот только…

– Что – только?

– Вам надо приехать, мистер Уоррен,– сказал детектив Айелло.– Приехать и забрать его. Как можно скорее.

Она. Теперь. Мертва.

Вам надо приехать.

В конце концов Черная Пасть меня настигла.

3

Не то чтобы я вдруг лишился рассудка при виде женщины, кормящей ребенка под моей кроватью, или от весьма реалистичного ощущения ее костлявых пальцев на моей лодыжке. Просто я испытал на себе так называемый детокс-буги. Другими словами – припадок в результате острой алкогольной абстиненции. Я пришел в себя на полу в той же крошечной комнатке, через единственное окно сочился бледный свет раннего утра. На моих штанах темнело мокрое пятно, в комнате воняло аммиаком.

Меня трясло, бросая то в жар, то в холод. Когда я перекатил голову набок, боль кинжалом пронзила шею и разлетелась по плечам.

Матрас все еще лежал на полу, куда я бросил его прошлой ночью. Под каркасом кровати не было ничего, кроме потертого линолеума и клубков пыли.

Заметив краем глаза какое-то движение, я повернул голову, невзирая на боль. В дверном проеме стоял Плачущий Ходок, из его воспаленных глаз текли слезы, тонкие губы растянулись в широкой мертвенной ухмылке.

– Позови кого-нибудь,– проскрипел я заржавевшим, как дверные петли, голосом.

Плачущий Ходок уплыл. Через несколько мгновений в комнату вошли женщина с проседью в волосах (ее звали Дина) и стареющий хиппи (его звали Фред). Дина помогла мне сесть и дала воды из пластиковой бутылки, которую я осушил залпом. Фред, скрестив руки, привалился к стене и с довольным видом кивнул. Словно неким образом был причастен к тому, что случилось со мной ночью, и результат его очень порадовал.

– Это часть пути, брат,– сказал он и в знак солидарности поднял кулак.– С возвращением в Страну Живых.

Вот так мои двадцать восемь дней в реабилитационном центре превратились в шестьдесят. Я по-прежнему был там, когда моих прежних собратьев по несчастью сменила новая группа трясущихся дегенератов с безумными глазами. Остался только Плачущий Ходок, но – поскольку его никто словно не замечал – я начал задаваться вопросом, существует ли он на самом деле или является плодом моего воображения.

Хотя все время, пока я там находился, у меня был с собой мобильник, я не сделал ни одного телефонного звонка. Мне тоже никто не звонил (не считая нескольких случаев телефонного мошенничества, когда робот с женским голосом, именующий меня Барбарой, хотел срочно обсудить мой долг по студенческому кредиту). Мне некому было звонить, не было никого, кто сидел бы у себя дома, в квартире, машине, автобусе или самолете и беспокоился о том, что со мной происходит. У меня не было настоящих друзей, только коллеги с литейного завода, с которыми можно пропустить пару кружек пива после работы, да и тех в большинстве своем за минувшие годы мне удалось отпугнуть. На моем счету было слишком много разбитых машин, слишком много драк в местных барах и слишком много отключек в подворотнях. Мои неявки на работу причиняли им лишние хлопоты, и мало-помалу они начали от меня отдаляться. И хотя в моей жизни время от времени появлялись женщины, ни одну из них я не мог назвать своей девушкой. За исключением той единственной, чье имя я из уважения опущу в этом грустном трактате. Некоторое время мы даже жили вместе. Но я сделал все возможное, чтобы испортить и эти отношения.

Шестьдесят дней превратились в девяносто.

– У тебя как будто обостряется восприятие мира,– сказал Фред однажды днем, когда мы играли в шашки в комнате отдыха.– Начинаешь смотреть на свои проступки шире, и это раздражает. Главное, не позволяй сбить себя с толку. Штука в том, что это уже не твоя жизнь. Теперь ты новый человек, амиго.

Мысль о том, что я мельком увидел былые прегрешения, встретила во мне отклик. Единственное, что по-прежнему меня мучило и чему не находилось объяснения, так это следы от пальцев на коже вокруг лодыжки, где меня схватила женщина из-под койки. Все остальное можно было списать на галлюцинации, вызванные завязкой.

Дина обняла меня на прощание и сказала, что гордится мной. Фред подарил самодельный браслет из пеньки и еще один взмах кулаком в воздухе, на который я ответил тем же. Пока я стоял на тротуаре, из окна с проволочной сеткой выглянул Плачущий Ходок, который по-прежнему бродил по тускло освещенным комнатам и коридорам с деревянными панелями, словно ухмыляющийся упырь, который, возможно, существует, а возможно, и нет.

Некоторые алкоголики описывают переход к трезвости как метаморфозу. Другие говорят, что это больше напоминает линьку, когда сбрасываешь старую кожу и продолжаешь существовать – мокрый, сияющий и живой – в новой.

Я впервые в жизни почувствовал, что заполняю пустоты.

4

Пообещав детективу Айелло с утра пораньше отправиться в Западную Вирджинию (хотя мои слова прозвучали не слишком убедительно), я нажал отбой. На другом конце парковки возле дверей приходского дома Первой объединенной методистской церкви толпилась кучка людей, многие курили. Среди них была и Эмили Пирсон, которая что-то просматривала в своем мобильнике. Я наблюдал за ними, пока мои наручные часы не показали семь вечера и собравшиеся не потянулись один за другим в подвал приходского дома на ежевечернюю встречу Анонимных Алкоголиков.

Девяносто шесть дней трезвости… но, как говорится, кого это волнует?

Пять минут спустя я уже мчался к себе в квартиру, а на сиденье рядом со мной лежала бутылка водки, завернутая в коричневый пакет.

Я видел ее, Джейми. Она теперь мертва.

В тот момент я решил, что Дэннис говорит о нашей матери.

Я ошибся.

1

Примерно в то время, когда я исполнял детокс-буги в реабилитационном центре в Акроне, штат Огайо, режиссер-авангардист из Лос-Анджелеса по имени Миа Томасина только что отсидела показ своего самого знаменитого фильма «Мертвый кролик» и вышла в переулок за кинотеатром, чтобы покурить перед началом сессии вопросов и ответов.

– Эй! Часто здесь бываешь?

Миа подняла глаза от экрана мобильника. Между губами у нее тлела самокрутка. По всей длине переулка тянулась разрушенная кирпичная стена, увитая плющом, и Миа не видела женщину, пока та не отделилась от стены. Ее профиль скользнул в круг болезненно-оранжевого света от фонаря. Незнакомка была смуглой и двигалась с кошачьей грацией – некая сущность, сотканная из теней. Сущность (мгновенно подумалось Мии), которой нельзя доверять.

Миа вытащила окурок изо рта и поинтересовалась:

– Ты кто?

– Часто здесь бываешь? – повторила женщина.– Как тебя зовут?

– Мое имя написано на грифельной доске в вестибюле,– сказала Миа.

Женщина рассмеялась и поводила в воздухе двумя пальцами.

– Не против, если я затянусь?

– Вообще-то я не имею привычки обмениваться слюной с незнакомцами.

Если честно, это было не совсем так. На самом деле Миа имела в виду, что не привыкла обмениваться слюной с незнакомцами, которые, в свою очередь, имеют привычку шататься по парковкам и подворотням в поисках дозы.

– Ой, да ладно тебе, сестренка. Не начинай.

«Плевать»,– подумала Миа и протянула женщине окурок.

Виляя костлявыми бедрами, незнакомка приблизилась и взяла его из пальцев Мии. Ее джинсовые шорты были очень короткими, и Миа успела заметить синяки на выступающих полукружиях ягодиц, когда женщина по-балетному вытянула руки над головой и сделала пируэт. Миа не могла решить, была ли она прежде красивой.

– Кажется, я видела тебя тут раньше, сестренка. Наверное, часто сюда захаживаешь.

Миа улыбнулась. Она никогда в жизни здесь не бывала.

– Не хочешь узнать мое имя? – спросила женщина, все еще кружась. Светящийся красный кончик самокрутки вращался в воздухе вместе с ней.

– Конечно, почему бы и нет,– сказала Миа.– Как тебя зовут?

– Ее Дьявольская Светлость,– ответила женщина.

– Это на польском? – пошутила Миа.

Ее Дьявольская Светлость рассмеялась и протянула Мие тлеющий окурок. Миа тут же бросила его в лужу на тротуаре, где он с шипением потух.

– К твоему сведению, я экстрасенс,– сказала Ее Светлость. Миа опустилась на бетонные ступени, ведущие к пожарному выходу из кинотеатра, и девушка поставила замызганный кроссовок на ступеньку между ее бедер.– Тебя это смущает?

– Что? Твоя нога возле моей промежности?

– Нет, глупышка. То, что я экстрасенс.

– Нет. Меня это не смущает.

– Тебя не беспокоит, что я могу видеть твое будущее?

– Меня не беспокоит мое будущее.

Ее Дьявольская Светлость приблизила свое лицо к лицу Мии. Глаза девушки были широко раскрыты, а зрачки отличались по размеру, как вследствие сотрясения мозга или другой травмы головы. И все-таки она не красива, решила Миа: цвет лица чересчур землистый, а внешность испорчена долгим употреблением наркотиков и мимолетными связями. Уродливая язва в уголке губ тоже не добавляла очарования.

– Всех беспокоит их будущее, сестренка,– торжественно заявила Ее Дьявольская Светлость.

Теперь уже рассмеялась Миа.

– Серьезно, брателло,– без тени смущения продолжила девушка.– Я знаю, о чем говорю. У меня есть дар. Меня не проведешь.

– Ладно.– Миа нерешительно дернула плечом.– Только я не брателло, брателло. Я сестренка, помнишь?

Однако Ее Светлость не желала отклоняться от темы.

– Я могла бы рассказать, что тебя ждет. Если ты не боишься услышать правду, зайчишка-трусишка.

– Нет, спасибо. У меня нет с собой наличных.

– Я занимаюсь этим не ради денег,– обиделась девушка.– В смысле, если бы у тебя была пачка сигарет, я бы взяла. Я ведь не идиотка. Но я никогда не предсказываю будущее в обмен на деньги. Это портит карму.

– Ага, золотко, ты само олицетворение хорошей кармы,– сказала Миа.

Ее Дьявольская Светлость помрачнела. По крайней мере, так показалось Мие.

– Хамить не обязательно, сестренка.

– Ладно, ладно.– Миа подняла руки в знак капитуляции.

– Нет, я серьезно. Давай. Хватит ломаться.

– Хорошо. Если ты делаешь это не ради денег, тогда ради чего?

– Ради потомков.

На сей раз Миа сдержала усмешку. Ей стало интересно, откуда взялась эта женщина, каким образом она вдруг материализовалась из темноты здесь, в переулке за старым кинотеатром. На ее обтягивающей футболке спереди красовалось какое-то изображение – «чертово колесо» с улыбающимся мультяшным солнцем над ним. На солнце были темные очки, а внизу – надпись ¿Que pasa, amigo? [1] «На кой черт солнцу солнцезащитные очки?» – ни с того ни с сего подумалось Мие.

– Ну же, давай, сестренка,– напирала Ее Дьявольская Светлость.– Или трусишь? – Она подошла вплотную, и на Мию пахнуло чем-то грязным, глубоким. Болячка в уголке губ напоминала крошечный черепаший панцирь.– Ты боишься, сестренка, в этом все дело?

Не отрывая взгляда от лица девушки, Миа помотала головой.

– Ладно, валяй. Расскажи мне о моем будущем. Ради потомков.

Она протянула руки ладонями вверх, чтобы Ее Дьявольская Светлость могла их рассмотреть.

– Нет, сеструччо.– Девушка оттолкнула руку Мии шутливым ударом ногой с разворота.– Я не какая-то хиромантка. Эта любительская чушь не про меня, сестренка.

– Прости, виновата.

– Штука в том, чтобы заглянуть прямиком в душу.– Ее Светлость вновь вытянула руки над головой. Футболка приподнялась, обнажив люминесцентно-белую полоску живота с проколотым пупком, напоминающим кукольный нос-пуговку. Ее ребра походили на медвежий капкан. Девушка выставила руки перед лицом, сомкнув пальцы в два круга, и одним глазом уставилась через них на Мию.– Это как смотреть в телескоп, сечешь? Или вроде одной из тех больших штуковин, которыми добывают нефть из земли. Только без земли и нефти. Понимаешь?

– Конечно,– ответила Миа.

– Я говорю о твоем теле, сестренка.

– Я тебя услышала,– заверила Миа.

– И дыра у тебя такая огромная, что я могла бы заглянуть в нее прямо отсюда,– сказала Ее Дьявольская Светлость.– Или даже с дальнего конца переулка.

– Весьма красочное описание.

– Я серьезно, сестренка. Вот почему я решила подойти и поболтать с тобой, понимаешь? У каждого есть отверстие – типа окна,– через которое можно заглянуть в самое нутро. У кого-то совсем маленькое, как от булавочного укола.

– Но не у меня,– сказала Миа.

– У тебя целый гребаный туннель, как в горе, сестренка. Здесь нужно действовать с особой осторожностью. Я должна спуститься достаточно глубоко, чтобы проникнуть сквозь пузырь твоей судьбы, не разорвав его. В этом смысле я как хирург. Или водопроводчик. Мне нужно спуститься на самое дно колодца. Штука в том, что я не хочу упасть и застрять там.

Девушка по-прежнему смотрела на нее через телескоп своих рук. Миа улыбнулась – вышло чересчур натянуто, больше похоже на гримасу. Что она мелет? Спуститься в колодец? Все это порядком напрягало. Во рту внезапно появился неприятный привкус. Откуда вообще взялась эта долбаная наркоманка?

«Это не телескоп и не бур,– раздалось в голове у Мии.– Скорее, объектив камеры, направленный прямо на тебя. А может, и кое-что другое. Что-то более темное. Более опасное. То, что проникает в самое нутро…»

– Так ты не спросишь, что я вижу? – сказала Ее Дьявольская Светлость.

Миа прочистила горло.

– И что же ты видишь?

– Буду честна, сестренка. Все чертовски мрачно.

– Что именно?

– Да все. Чертовски мрачно. Слышишь? Ты по уши в дерьме. Оно заполняет тебя, как сточную трубу.

– Ну ладно,– сказала Миа, поднимаясь на ноги.– Спасибо за информацию.

За спиной у нее открылась дверь пожарного выхода. Оттуда высунулась массивная голова координатора мероприятия.

– Пять минут, Миа.

– Спасибо.

Внимание координатора переключилось на Ее Дьявольскую Светлость, которая все еще изучала Мию через телескоп своих рук.

– Эта цыпочка тебя достает? – спросил парень Мию.

– Все нормально,– ответила Миа.

– Я ничего такого не делаю, козел,– огрызнулась Ее Светлость, по-прежнему рассматривая Мию одним глазом.– Отвали.

– Если что-то понадобится, кричи,– сказал координатор Мие и скрылся за дверью.

– Слушай, мне пора.– Миа сунула руку в задний карман джинсов.

– А как насчет твоего будущего?

– Ты мне уже сказала. Все чертовски мрачно, помнишь? Спасибо.– Миа протянула девушке несколько мятых купюр.

– Это еще за что?

– Не за то, что ты рассказала мне о будущем,– ответила Миа.– Это испортило бы карму, верно?

– Тогда за что, сестренка?

– За поучительную беседу.

Ее Дьявольская Светлость вдруг напомнила Мие осторожного лесного зверька: слабое и беспомощное существо, которое только и знает, как есть, гадить, спать, размножаться и предвидеть опасность. В конце концов Ее Светлость вырвала купюры из руки Мии и сунула в карман слишком тесных джинсовых шорт.

– Хорошего вечера,– сказала Миа, открывая дверь.

– Погоди!

Миа обернулась. В свете ближайшего фонаря кожа девушки лучилась потусторонним сиянием. Болезненным и в то же время каким-то… небесным.

– Что-то вот-вот должно произойти,– сказала Ее Светлость.– То, от чего ты бежишь, скоро тебя настигнет. Так что гляди в оба, чтобы ничего не пропустить. Ты меня поняла, сестренка?

Миа на мгновение замерла, сжимая одной рукой дверную ручку; ногти на другой вонзились в нежную плоть ладони. Какое-то странное покалывание в дальнем уголке сознания толкало Мию без оглядки броситься по темному переулку, запрыгнуть в свой джип и убраться подальше из Ван-Найса.

– Сестренка? Ты меня поняла?

Чары рассеялись. Миа моргнула и потрясла головой, проясняя мысли. Внезапно у нее возникло чувство, что из них двоих именно она слетела с катушек. Как такое могло произойти? Неожиданный поворот в духе М. Найта Шьямалана [2]?

– Конечно,– сказала она.– Буду начеку. Спасибо.

– Не за что.– Ее Дьявольская Светлость отступила в тень переулка и послала Мие воздушный поцелуй.– Счастливо, сестренка.

Миа Томасина смотрела вслед девушке, пока ее не поглотила тьма.

2

Девушка была обычной наркоманкой с богатой фантазией, но что-то в этой встрече не давало Мие покоя. В словах незнакомки не было ничего конкретного, никакой логической причины для страха. И все же Миа не могла выбросить их из головы. Следующую неделю она провела в Лос-Анджелесе – ходила на встречи, спорила с дистрибьюторскими компаниями, изобретала, как половчее выманить деньги у потенциальных спонсоров, и обсуждала состояние дел в отрасли с коллегами-киношниками за саке-бомбами в Нагое. И все же предостережение Ее Дьявольской Светлости не отпускало Мию. То, от чего ты бежишь, скоро тебя настигнет. Поняла, сестренка?

Дошло до того, что Миа начала видеть скрытый смысл в самых невинных вещах: в лае собаки мисс Лопес по вечерам; в том, что почту иногда приносили на час позже, чем обычно; в определенной последовательности сигналов светофора. Однажды вечером, когда она ехала домой из Лонг-Бич после встречи в баре с приятелем-актером, по обе стороны дороги отключилось электричество. Дома погрузились во тьму, светофоры погасли, где-то вдалеке завыла автомобильная сигнализация. В панике (вдруг она пропустит что-то важное) Миа остановила джип на обочине, вылезла из машины и встала посреди пустынной, обесточенной улицы. Ожидая увидеть… что именно?

Миа не знала, но чувствовала, что скоро это сведет ее с ума.

Она должна была лететь на кинофестиваль в Юту, но когда рейс до Солт-Лейк-Сити задержали дважды, Миа начала задаваться вопросом, уж не знак ли это. Может, боги таким образом передавали ей сигнал? И все же она была рада на некоторое время убраться из Лос-Анджелеса, а вместе с этим и от своей новообретенной гиперчувствительности. Тем не менее, находясь на фестивале, Миа обнаружила, что придает значение всякой ерунде так же, как делала это в Лос-Анджелесе: табличка на двери ее гостиничного номера (218); время, назначенное для показа ее фильма (11:11, слишком большое совпадение, чтобы быть просто совпадением, наверняка это что-нибудь да значило); странный биплан, который ежедневно ровно в полдень проносился по пустынному небу, словно предупреждая о надвигающейся катастрофе. Имелся ли здесь какой-то более глубокий смысл? Что-то, насчет чего ее предупреждали?

– «„Крест“ отбелит ваши зубы»,– сказала женщина в телевизоре, и Миа подумала: «Что?»

Вернувшись в Лос-Анджелес, она договорилась пообедать в японском ресторане с матерью одной своей подруги – по слухам, ясновидящей или вроде того. Миа искала подтверждения или, возможно, опровержения и надеялась, что эта женщина поможет распутать сети, в которые она каким-то образом угодила. Миа рассказала Элси (так звали женщину) о встрече с Ее Дьявольской Светлостью за кинотеатром в Ван-Найсе и о том, что она сказала.

Выслушав историю до конца, Элси громко рассмеялась, а затем потянулась через стол и жалостливо, почти снисходительно похлопала Мию по руке. Пальцы Элси были унизаны дешевыми титановыми кольцами, а многочисленные браслеты на запястьях бренчали и звенели, как монеты, вылетающие из игрового автомата.

– Миа, дорогая, неужели тебя настолько испугала какая-то обдолбанная наркоманка из подворотни в Ван-Найсе, что ты так себя накручиваешь?

Хороший вопрос, который Миа не раз себе задавала. И на который у нее не было ответа.

– Должно быть, какой-то перформанс, только и всего,– заключила Элси.

– Я так не думаю.

– Дорогая, это всегда перформанс.

Миа не была столь уверена.

– Давай-ка.– Элси пригласительным жестом пошевелила пальцами (к этому времени она уже выпила три джина с тоником).– Протяни мне свои изящные лапки.

Миа положила руки на стол, и Элси повернула ее запястья так, чтобы ладони были обращены вверх. Затем она нежно стала водить длинными акриловыми ногтями по ладоням

Мии. Было щекотно. Собственные ногти Мии были обгрызены до мяса, кое-где виднелись остатки черного лака. Внезапно Миа устыдилась своих рук.

– Так-так, тут у нас целая история,– сказала Элси, проводя большим пальцем по выступающему шраму на левом запястье Мии. По всей видимости, нанесенному ею самой. Миа отдернула руку, стесняясь старой раны.

– Правая рука у женщин показывает врожденные признаки,– объяснила Элси.– Левая – будущее.

– Будущее – в смысле судьбу?

Элси была несколько озадачена.

– То, что уготовано тебе в будущем, Миа. Хотя ничто не высечено на камне.

– Ясно.– Миа неохотно положила левую руку обратно на столешницу.

Элси принялась изучать ее ладонь.

«Любительская чушь»,– припомнилось Мии, и она представила себе, как Ее Дьявольская Светлость выделывает пируэты в какой-нибудь темной подворотне.

– Хорошие новости,– объявила Элси.

– Что?

– Вот, смотри. Видишь, длинная линия любви и две очень четкие линии брака? Вот здесь. Видишь? Возможно, в твоей жизни есть какой-нибудь джентльмен? Кто-то особенный?

Миа рассмеялась. В ее жизни не было джентльмена с тех пор, как Винс Овермейер уговорил ее засунуть руку ему в штаны на заднем сиденье родительской машины, когда Миа еще училась в старшей школе. Нет уж, спасибо. Это был первый и последний джентльмен в ее жизни.

– Не думаю, что это связано с романтикой,– сказала Миа.– Может, есть какая-нибудь линия жизни или вроде того? Где будет написано, суждено ли мне умереть.

Элси с комичным видом уставилась на нее.

– Ты не умрешь, Миа. Господи, что за мысли! Вот откуда берутся все эти странные идеи для фильмов?

– Как узнать, на что следует обращать внимание?

– Ты не узнаешь, потому что ничего нет, дорогая.

– Тогда почему я уверена, что вы ошибаетесь, а та наркоманка в переулке – права?

Элси убрала руки. Если Миа ее обидела, то не нарочно. Допив свой напиток, Элси с тревогой уставилась на Мию. У нее были карие радужки с рыжими вкраплениями.

– Дорогая, могу я говорить начистоту?

– Конечно,– заверила Миа.

– Тебе нужно проконсультироваться не со мной и не с теми, кто имеет дело с высшими силами,– сказала Элси.– Если хочешь, могу поделиться контактами превосходного психотерапевта.

₃

Примерно в то время, когда я (трезвый как стеклышко вот уже больше девяноста дней) сидел на неудобном складном стуле рядом с Эмили Пирсон в подвале Первой объединенной методистской церкви на Милл-стрит в центре Акрона на третьей встрече Анонимных Алкоголиков и потягивал из чашки тепловатый кофе, Миа Томасина регистрировалась в довольно непритязательном мотеле в Лексингтоне, штат Кентукки. Номер был оплачен Фанклубом Фееричного Феминистского Кино (ужасное название для организации, по мнению Мии) в счет гонорара за очередной показ «Мертвого кролика» с последующей сессией вопросов и ответов. Такое чувство, что в последнее время она в основном зарабатывала на жизнь, рассказывая о своих фильмах, а не снимая их. Миа питала надежду (основанную на успехе ее последнего фильма «Пуленепробиваемый», приобретенного одной из известных стриминговых платформ), что ей удастся собрать полмиллиона долларов для будущей кинокартины. Миа уже некоторое время держала в голове замысел, готовая сосредоточить все свое внимание на работе. И хотя в течение почти двух месяцев Мию терзали мысли о странной женщине за кинотеатром в Ван-Найсе, она в конечном итоге выбралась из этой ямы, чтобы вернуться в страну живых. Или даже с большой буквы: в Страну Живых. Чертово имя собственное.

Двухдневное мероприятие началось с ужина в ресторане (судя по всему, открытом на месте бывшей забегаловки). На встрече присутствовало около тридцати участниц Клуба, в большинстве своем грузных и дурно пахнущих особ. Ужин (поначалу довольно сносный) пошел под откос, когда Миа предложила переименовать группу в Фанклуб Фееричных Феминистских Фильмов, чтобы аллитерация в названии была полной. Предложение было встречено недуоменными взглядами, как будто она вдруг заговорила на иностранном языке. Впрочем, несколько виски с содовой хватило, чтобы загладить неловкость.

На следующий вечер в обветшалом кинотеатре состоялся показ «Мертвого кролика». Выйдя на улицу, чтобы покурить перед сессией вопросов и ответов, Миа заметила вдалеке ярмарочные огни. Огромное колесо обозрения лениво вращалось на фоне ночного неба, погружая ее в транс. Миа вспомнила футболку Ее Дьявольской Светлости. Прежде чем вернуться в кинотеатр, она закрыла один глаз и обвела пальцем контур колеса обозрения: круг.

– Моим картинам,– сказала она,– свойственны жесткость и откровенность. Они – прямое отражение меня как режиссера. Вы заходите в зал посреди сцены и думаете, что попали на снафф-фильм. Или смотрите нацистскую пропаганду. Чей-то психоделический кошмар, запечатленный на кинопленке. Я пыталась заниматься коммерческим кино, но мне для этого не хватило стержня. Или, возможно, у меня слишком крепкий стержень. Не знаю. Индустрия прогнила, а люди в ней насквозь фальшивые. В любом случае, я никогда не умела хорошо ладить с людьми. Да пошли они. Я сама пробью себе дорогу.

Женщины встали и зааплодировали.

В знак признательности ей подарили корзину дешевого вина в бутылках с завинчивающейся крышкой, брелок для ключей и футболку Фанклуба с надписью «Официальный участник» на груди слева. Тщательно продуманные вопросы выводили Мию из себя. Возможно, она просто была не в настроении. Так или иначе, когда все закончилось, Миа с облегчением выдохнула. Наконец-то можно сесть в арендованную машину и вернуться в мотель. Ранним утром у нее был рейс до Лос-Анджелеса.

И все же, несмотря на усталость, она вдруг свернула с шоссе и направилась в сторону ярмарки, где провела следующие полчаса, гуляя по площади и отщипывая понемногу от ярко-розового клубка сахарной ваты.

Именно тогда все и случилось.

Миа заметила в толпе мужчину. Он стоял и смотрел на карусель, которая вращалась по кругу; искусно вырезанные лошадки поднимались и опускались, поднимались и опускались под пронзительные звуки ярмарочной музыки, пока маленькие дети махали родителям.

Во взгляде, каким мужчина смотрел на детей, был голод.

В голове у Мии пронесся ураган, сметая все на своем пути.

Она успела вытащить из заднего кармана мобильник и торопливо сделала несколько снимков, прежде чем мужчина скрылся в толпе. Миа кинулась за ним через ярмарочную площадь, расталкивая людей и выискивая его взглядом. Но мужчина бесследно исчез.

Что-то вот-вот должно произойти. То, от чего ты бежишь, скоро тебя настигнет. Так что гляди в оба, чтобы ничего не пропустить. Ты меня поняла, сестренка?

И она поняла. Господи, теперь она все поняла.

4

Примерно в то время, когда я разговаривал по телефону с детективом Айелло, который сообщил мне о кончине матери и о странной полуголой эскападе моего брата на обочине шоссе, Миа Томасина вышла в интернет, чтобы найти потерянного, но не забытого друга детства по имени Клэй Уиллис. Она не разговаривала с Клэем уже много лет и не знала, обрадуется ли он ей. Миа не смогла найти номер его телефона, зато ей удалось разыскать адрес электронной почты.

Стрелка-курсор на целую вечность застыла над кнопкой «Отправить». Что это? Безумие? Точка невозврата? Или судьба?

В конце концов Миа нажала «Отправить».

Будь что будет.

1

Почти два десятилетия я сознательно двигался по траектории, которая удерживала меня на безопасном расстоянии от Черной Пасти. И хотя на то имелись причины, я редко задумывался, от чего именно бегу. Разве что время от времени, когда с криком просыпался от слишком яркого ночного кошмара и ощущения пары рук, сомкнувшихся у меня на горле.

И вот я здесь. Радиальные шины «маверика» нарезают милю за милей по шоссе; стекла опущены, в ушах стоит гул – то ли от ветра, то ли от шума двигателя. Безымянная автомагистраль петляет через промышленные городки со скоплениями бассейнов, передвижных трейлеров, придорожных забегаловок и товарных вагонов, переделанных под мотели. Сбитые на дороге животные с распоротыми животами маринуются в гуляше из серебристых внутренностей.

От меня разило потом. Тело покрылось липкой пленкой. Каждый выдох слетал с пересохших дрожащих губ облачком ядовитых испарений. Был уже почти вечер – намного позже, чем я планировал, обещая детективу Айелло приехать.

В какой-то момент по пути сюда я припарковался у торгового центра и заказал выпивку в мексиканском ресторане. Затем еще. Просто чтобы снять напряжение.

В другой момент я съехал на обочину, вылез из машины, и меня стошнило в высокие заросли белесой травы. Неподалеку, ярдах в пятидесяти, стоял фургон; маленький мальчик не старше семи лет справлял нужду в придорожных кустах. Чувствуя на себе его взгляд, я вытер губы рукавом рубашки и поплелся обратно к машине.

Предыдущую ночь я провел в одиночной камере своей квартиры, глядя на бутылку водки, которую купил сразу после телефонного разговора с детективом Айелло. Бутылка стояла на кухонном столе в приспущенном бумажном пакете. Соблазняя меня. За время этого противостояния мой мобильник на стопке книг возле дивана звонил несколько раз. Даже не глядя на экран, я знал, чье имя там высветится. Эмили Пирсон, участница программы «Двенадцать шагов». На первой встрече АА мы обменялись телефонными номерами. Чтобы позвонить, если один из нас не явится. Бросить спасательный круг.

Однако в тот момент мои мысли занимала не Эмили Пирсон. Я думал о Черной Пасти. Перспектива вновь оказаться там пробудила лавину эмоций, грозившую меня раздавить. Меня трясло и бросало в жар. Я пытался уверить себя, что и близко не подойду к Пасти. Просто заберу Дэнниса из полицейского участка в Саттонс-Ки. Почему нет? Я мог бы продать дом удаленно. Или нанять кого-нибудь, чтобы проклятую лачугу спалили дотла. То же самое с похоронами матери: я мог организовать их без своего личного присутствия, ведь так? Я избегал этого места всю взрослую жизнь, и если Черная Пасть решила позвать меня домой, я не обязан подчиняться.

Еще я думал о Дэннисе. Он провел всю свою жизнь в удушливой атмосфере этого домишки. Куда он пойдет теперь, когда наша мать умерла? Существуют ли государственные программы для таких, как он? И что скажут врачи? Как правило, люди в его состоянии имеют массу проблем со здоровьем и зачастую умирают от сердечного приступа, не дотянув и до сорока. Я не был готов разбираться со всем этим.

Конечно, дома меня ждали и другие, более темные материи. Призраки прошлого с холодными руками и долгой памятью. Призраки, которых я все эти годы отгонял на задворки сознания, теперь снова вернулись.

«Бесполезно со мной тягаться,– сказала бутылка.– Я сильнее тебя».

Хотелось бы сказать, что тем вечером я отвинтил крышку и вылил водку прямиком в кухонную раковину. Увы, этого не произошло. Я вспомнил одного парня с литейного завода: как-то раз он заявил, что бросил курить, просто имея при себе пачку сигарет. Всякий раз, когда у него возникало желание затянуться, он успокаивал себя тем, что сможет сделать это в любую секунду. Если тяга станет невыносимой, он просто сорвет с пачки целлофан и отпустит тормоза. Необъяснимым образом эта доступность, осознание того, что сигареты всегда у него под рукой и он сможет закурить, когда захочет, ограждали его от безумия. Удерживали монстров на расстоянии. Позволяли ему откладывать «раковые палочки» на неопределенный срок. Он просто говорил себе: «Еще одну минуту, я подожду еще одну минуту, а потом закурю», и этого оказалось достаточно, чтобы пересечь финишную черту.

Мой план состоял в следующем: я положу бутылку водки в багажник «маверика», где она всегда будет под рукой, ограждая меня от безумия. Удерживая монстров на расстоянии. И вместе мы помчимся к забытью. К Пасти.

Этого не произошло.

Я выпил. А потом проглотил таблетку «Ативана», запив ее новой порцией алкоголя.

Из тьмы выступило нечто, похожее на человека.

2

Тем летом, когда мне исполнилось одиннадцать, в Черную Пасть пришел монстр. Он явился ночью, украдкой, чтобы не попасться на глаза обычным людям. Возможно, он искал меня, вынюхивая след подобно ищейке. Или же ему просто было предначертано возникнуть на пороге моей юности. Чистая случайность, как подброс монеты или взмах крыльев бабочки. События в нашей жизни часто обретают смысл, потому что мы сами придаем им смысл. В общем, он явился так, как являются монстры: под видом существа, нуждающегося в помощи.

Раскат грома, струи дождя. Какое-то смутное ощущение неправильности вырвало меня из беспокойного сна. Я повернулся на влажной от пота простыне как раз в тот момент, когда вспышка молнии озарила окно спальни. На фоне растревоженного грозой неба резко выделялся силуэт Дэнниса. По словам старожилов Ки, лето выдалось самым жарким за последние сто лет, и мы с Дэннисом спали с открытым окном, потому что кондиционер в старом фермерском доме вышел из строя. В очередной раз.

– Дэннис,– позвал я, садясь в постели. Ветерок из окна приятно холодил разгоряченную, липкую кожу.– Что ты там делаешь? Возвращайся в постель.

Дэннис никак не отреагировал, только прижался лицом к сетке. В этом был весь Дэннис. Дождевая вода хлестала внутрь, обдавая его лицо и грудь, капли дождя стучали по подоконнику. Я вылез из кровати и, ступая по мокрым половицам, подошел к девятилетнему брату. Возможно, его напугало ненастье. Возможно, что-то другое.

– Это просто гроза,– полушепотом объяснил я.– Возвращайся в постель.

Дэннис вглядывался во двор, туда, где за темным полем высохшей люцерны пролегала граница нашего участка. Позади нее огромным доисторическим существом высился черный гребень леса.

И тогда я увидел. Между искривленными досками амбара плясали оранжевые отблески. Свет от костра.

В амбаре кто-то был.

– Наверное, папа,– неуверенно произнес я.

Вечером они с мамой поругались; она запила валиум бокалом вина и легла спать, а он умчался на своем чернильно-черном «фаерберде» и до сих пор отсутствовал. По крайней мере, я не увидел машины на привычном месте – песчаном участке подъездной дороги, которая широкой петлей отделяла фермерский дом от поля. Иногда отец отсутствовал несколько дней кряду, в зависимости от того, насколько он был пьян или зол после ссоры с мамой.

Велев Дэннису оставаться в комнате, я натянул шорты с футболкой и выскользнул за дверь. Дэннис даже не обернулся мне вслед; он по-прежнему стоял у окна, вжимаясь лицом в сетку. Казалось, еще немного – и он разделится на миллион крошечных кусочков и пройдет сквозь сетку в ночь.

Я приоткрыл дверь родительской спальни дальше по коридору – трррк! – и прислушался к материнскому храпу. Взгляд выхватил из темноты бледную, распростертую в дурмане фигуру на постели. В комнате стоял отвратительных запах самокруток, которые родители часто курили тайком друг от друга.

Прикрыв дверь, я миновал коридор и спустился по лестнице в крошечную переднюю, откуда имелся выход на зарешеченную веранду. Возле двери рядом с сандалиями Дэнниса – брат всегда носил только сандалии – стояли мои кроссовки. Тихо, как мышь, я залез в них, повернул засов – щелк! – и выскользнул на веранду.

Дождь принес долгожданную прохладу, но из-за высокой влажности казалось, что вдыхаешь кислород через мокрую ткань. Я толкнул дверную сетку и заглянул за угол дома – проверить, не припаркован ли «фаерберд» где-нибудь в другом месте. Машины не было. Отец еще не вернулся.

У дальней границы поля по-прежнему мерцал жутковатый свет от костра, отблески пламени плясали между досками старого амбара. Отец называл его своим «рабочим кабинетом»: обычно он возился там с соседскими машинами и грузовиками и не любил, когда кто-то совался в амбар без него. Однако в последнее время работы не было, и отец ходил туда только затем, чтобы выпить, послушать радио и покурить свои вонючие сигареты.

Затаив дыхание, я сошел с крыльца и пересек поле. Амбар представлял собой массивную деревянную постройку в два этажа, с парой откатных металлических дверей на двух направляющих. Ночью двери обычно держали запертыми, чтобы внутрь не проникли животные, однако сегодня между дверями виднелся просвет, достаточно широкий, чтобы в него мог проскользнуть человек.

Я вошел внутрь. В темноте угадывались очертания предметов – гидравлические домкраты, ящики с инструментами, пневматические шланги и разное барахло. У дальней стены стояли большие коробки с автомобильными принадлежностями, которые отец заказывал с оптовых складов по всей стране, из овеянных романтикой далеких мест с овеянными романтикой далекими названиями – Роуз-Сити, Элкхорн, Вудвайн, Детройт. Кроме того в амбаре хранились тюки сена, которое мы собирали все лето и складировали до осени, когда отец продавал его другим фермерам или местным предпринимателям (обычно оно шло на декорации для Хэллоуина). Вместе с Айком Роузмонтом, еще одним старожилом Черной Пасти, мы владели трактором и прессом, но в этом году отец ими не пользовался, и в воздухе стоял затхлый запах прошлогоднего сена. Тюки были сложены лесенкой в центре амбара. А за ними горел огонь.

Лавируя между отцовскими коробками с запчастями и катушками шланга, я подкрался ближе к штабелям сена. Сердце гулко билось у самого горла.

Над небольшим костром, горевшим в кольце из темных камней на земляном полу амбара, склонился мужчина. Незнакомец был совершенно голым, его кожа – красная в отсветах пламени – блестела от влаги. На одном из тюков сена, достаточно близко к огню, сушилась мокрая одежда.

Мужчина вскинул глаза и уставился прямо на меня. Я отпрянул.

– Привет,– сказал он мягким, как шелк, голосом. Похоже, мое появление его нисколько не удивило. Незнакомец поднял руки, показывая, что не представляет угрозы.– Прости, не хотел тебя напугать.

– Вы кто?

– Я никто,– ответил мужчина. На правом глазу у него было нечто вроде повязки.– Обычный прохожий. Я тебя не побеспокою.

– Что вы делаете в нашем амбаре?

– Попал под ливень. Решил зайти и обсохнуть. Возможно, остаться на ночь и переждать грозу.

Я помотал головой.

– Вам нельзя здесь находиться. Если мой отец вас застукает…– Я многозначительно умолк.

– Твой отец дома?

– Нет,– ответил я и тут же прикусил язык.– Он будет дома с минуты на минуту и заметит костер.

– С такого-то расстояния?

– Да. Я увидел его из дома.

– Что ж…– Незнакомец сгорбился еще сильнее и поморщился, словно от боли.– Тогда плохи мои дела. Мне определенно не нужны проблемы с твоим отцом.

Он встал. Обнаженное тело цвета раскаленной магмы лоснилось. Я смущенно отступил, но затем пригляделся внимательней. На боку у мужчины змеился приличных размеров шрам, рубцовая ткань была воспаленной на вид.

– Что с вами случилось?

Незнакомец опустил взгляд на старую травму, как будто только сейчас о ней вспомнил.

– Ах, это… Да так, дело темное. Может, расскажу как-нибудь в другой раз.

– Вам больно?

– Было, когда это произошло. Сейчас уже не очень.

– А как насчет вашего, гм…– Я умолк, рассудив, что продолжать не слишком вежливо, и вопрос повис в воздухе неоконченным.

Уголки рта незнакомца растянулись в широкой ухмылке. Или, возможно, в гримасе. Трудно сказать. В игре света и теней мне никак не удавалось разглядеть его черты, угадать возраст или хотя бы найти в его лице что-то определенное, кроме этой ухмылки и повязки на глазу. С длинных темных волос, зачесанных назад, капала дождевая вода. Несколько выбившихся завитков падали ему на лицо.

– Ты хотел спросить насчет моего глаза,– докончил он за меня. Выговор у мужчины был не местный. Более… чистый, что ли. Он четко артикулировал каждое слово, как человек, привыкший выступать на сцене перед публикой.

Не в силах выдавить ответ, я качнул головой вверх-вниз.

– Нелепая случайность. Признаться, бывали вещи и похуже.– Внезапно он оказался почти рядом со мной, в нескольких футах от разделявшей нас перегородки из тюков сена.– Как тебя зовут, друг мой?

– Джейми Уоррен,– ответил я и тут же об этом пожалел, как и минуту назад, когда сообщил, что отца нет дома.

– Вы заключаете сделки, мистер Уоррен?

– Я… не знаю…

– Что ж, в таком случае… Как насчет того, чтобы нам с вами заключить сделку? – Он протянул блестящую красную ладонь, будто взвешивая невидимую валюту.– Если вы принесете мне немного еды и что-нибудь выпить, я потушу костер и исчезну.– Он изобразил круговое движение рукой, как бы подчеркивая последнее слово.– Таким образом, никто из нас не попадет в неприятности.

– Еды и что-нибудь выпить,– повторил я.

– Именно.– Мужчина протянул мне блестящую ладонь, чтобы скрепить сделку.– Это все, о чем я прошу. Договорились?

Я взял минуту на размышления. Незнакомец меня не торопил и просто стоял с протянутой рукой, его единственный глаз сверкал в свете огня.

– Хорошо.– Я пожал руку. Ладонь была теплой и влажной, от плоти исходил жар, как от костра.

– Тогда все в порядке.– Мужчина выпустил мою руку и отступил обратно к огню. Его лицо вновь расплылось в широкой улыбке.– Благодарю, мистер Уоррен.

Я побежал обратно через поле в дом, на кухню, и наполнил пакет остатками еды из холодильника. Затем на всякий случай бросил туда же банку отцовского «Будвайзера». Я подумывал захватить кое-что из его рабочей одежды, висевшей в прачечной, но решил, что безопаснее будет просто стащить с полки сухое полотенце. Сунув полотенце в пакет, я помчался обратно через поле к амбару.

– Вот,– сказал я, перегнувшись через тюки сена и опуская мешок с едой на пол.

– Ты просто чудо.

Мужчина подполз на четвереньках к пакету, заглянул внутрь и вытащил один из пластиковых контейнеров. Затем поднял его повыше к свету костра, разглядывая содержимое, после чего откинул крышку, вытащил кусок жареной курицы и набросился на него, словно только что освобожденный узник из лагеря для военнопленных.

– Это все, что у нас есть,– добавил я в качестве извинения.

– Трапеза, достойная королей,– сказал мужчина.

Работая челюстями, он снова порылся в мешке, выудил банку «Будвайзера», щелкнул крышечкой и сделал несколько глотков. Я наблюдал, как ходит вверх-вниз его кадык. Утолив жажду, гость втянул воздух сквозь сжатые зубы и отрыгнул – звук напомнил скрип несмазанных дверных петель.