Глава пятая Ленинград

Ленинград, июль 1942 года


Чтобы добраться от Осиновца до Ленинграда, группе «Кугель» пришлось преодолеть два загранпоста и два КПП — один на станции "Борисова Грива", другой — на Финляндском вокзале.

— Кого они тут ловят? — раздраженно спросил Бруно после очередной проверки документов. — Какой идиот в здравом уме будет пытаться попасть в обреченный город?

— Такой, как ты, — ответил Рольф. — Или такой, как я. Или такой, как Хаген.

Его тоже тревожили меры безопасности, предпринятые русскими. Скорцени объяснял им, что Ленинград до сих пор не капитулировал лишь потому, что НКВД держит его жителей в железном кулаке, однако количество патрулировавших город полицейских превосходило ожидания командира группы. Пока что бумаги, выправленные спецами Шелленберга, у русских подозрений не вызывали, но каждая новая проверка увеличивала шанс нарваться на особо ретивого служаку, который захочет копнуть поглубже.

— По Невскому не пойдем, — решил Рольф. — Слишком рискованно.

Карты города у них с собой не было, но она и не требовалась. Каждый из коммандос потратил несколько часов на изучение топографии Ленинграда — с учетом новейших данных авиаразведки.

Через Литейный мост перешли на другой берег Невы, вышли на набережную к Летнему Саду, и пошли вдоль Фонтанки. Пересекли пустынный Невский, и все тою же Фонтанкой дошли до улицы Дзержинского (бывшая Гороховая).

— Здесь совсем нет животных, — сказал Бруно, когда они прошли уже полгорода. — Ни кошек, ни собак.

— Они их съели, — улыбнулся Рольф.

Он вообще часто улыбался, у него были превосходные зубы.

— Тогда должны были расплодиться крысы.

— А они и крыс съели. Крысы питательны.

— И птиц совсем нет. Одни воробьи.

— А ты попробуй, поймай воробья. В нем мяса меньше, чем в половине мизинца.

— Фюрер был прав, когда не стал штурмовать Ленинград, — сказал Бруно, подумав. — Этот город выжрет себя сам изнутри.

Ленинград был похож на огромный склеп. Выбитые окна старинных домов казались мертвыми глазницами. Народу на улицах было довольно много, но эти люди больше напоминали призраков — худые, с тонкими, как ветки, руками и ногами, они двигались по мостовым, словно серые тени. Только тени скользят над землей, а эти люди шли, тяжело передвигая ноги и наклоняя туловище вперед, как будто в лицо им дул сильный ветер. Иногда они останавливались и поднимали лицо к небу, греясь в лучах нежаркого солнца.

— Жуткий город, — заметил Бруно. — Они все здесь, как мертвецы. Видели их глаза? Совершенно неподвижные. И лица, как маски, с обтянутыми кожей носами. Никакой мимики.

— Мы попали на тот свет, — засмеялся Рольф.

Навстречу им шла женщина, державшая за руку малышку трех-четырех лет. Малышка смешно ковыляла на уродливо искривленных тоненьких ножках. Когда они поравнялись с коммандос, малышка вдруг закричала:

— Дядя солдат! Дядя солдат!

— Что тебе, девочка? — спросил Хаген, наклоняясь к ней.

— Поля! — сказала вдруг женщина молодым звонким голосом, и Рольф с изумлением понял, что это совсем юная девушка, вряд ли старше шестнадцати лет — вот только лицо и осанка у нее были старушечьи. — Поля, не приставай к дяде! Сколько раз я тебе говорила!

— Дядя солдат, — затараторила малышка, — ты, пожалуйста, убей там побольше немцев, чтобы война поскорее закончилась! А то у нас тут совсем уже нечего кушать, дядя солдат…

На малоподвижном лице Хагена не отразилось никаких эмоций.

— Хорошо, девочка, — сказал он, — я так и сделаю.

Он потрепал ребенка по русой головке и выпрямился. Женщина — теперь Рольф был уверен, что это не мать девочки, а ее старшая сестра — уже тащила Полю прочь.

— Вы извините ее, товарищ офицер, — сказала она, стараясь не смотреть Хагену в глаза. — У нас отец весной на фронте погиб, вот она и пристает ко всем, кто в форме…

— Ничего, — сказал Хаген.

Когда они отошли метров на двадцать, он проговорил задумчиво:

— Шеф ошибался, когда говорил, что все дело в НКВД.

— Почему? — спросил Бруно. — Разве мало особистов на улицах?

— Эта девочка никогда не слыхала про НКВД, — сказал Хаген. — Но она тоже не хочет капитулировать.

До нужного им дома на углу Фонтанки и Дзержинского коммандос добрались уже под вечер. Вопреки ожиданиям Рольфа, на патрули они больше не натыкались — по-видимому, основная их часть была сконцентрирована на подступах к городу и у стратегически важных объектов. Набережная была почти пуста, только высокий и прямой, как жердь, старик, стоял у моста, опершись вытянутыми руками на парапет и глядя на воду.

Подойдя ближе, Рольф заметил, что бледные и тонкие губы старика беззвучно шевелятся. «Молится», — подумал он. И тут же понял, что он ошибся — старик не молился, он читал стихи.

— Наше прошлое, наше дерзанье

Все, что свято нам навсегда, —

На разгром и на поруганье

Мы не смеем врагу отдать.

Если это придется взять им,

Опозорить свистом плетей,

Пусть ложится на нас проклятье

Наших внуков и их детей!

Даже клятвы сегодня мало.

Мы во всем земле поклялись.

Время смертных боев настало —

Будь неистов. Будь молчалив.

Всем, что есть у тебя живого,

Чем страшна и прекрасна жизнь

Кровью, пламенем, сталью, Словом —

Задержи врага! Задержи![8]

"Он сошел с ума, — подумал Рольф. — Человек не может читать стихи в городе, где нечего есть". Вслух он сказал:

— Добрый вечер, товарищ. Мы ищем Федора Николаевича Свешникова. Вы, случайно, не знаете такого?

Старик вздрогнул и повернул голову. У него было худое, строгое лицо византийского святого.

— Я знаю Федора Николаевича, — сказал он медленно. — А по какому делу вы его разыскиваете?

— Его сестра, Варвара Николаевна, просила ему передать письмо и посылочку, — широко улыбнулся Рольф. — А нас тут как раз в Ленинград перебросили, грех не исполнить просьбу. Я лейтенант Гусев из береговой радиоразведки.

Старик ничего не выражающим взглядом смотрел куда-то сквозь Рольфа.

— Я покажу вам, где он живет, — сказал он, наконец. — Но Федор Николаевич едва ли откроет дверь незнакомым людям.

Он оторвал руки от парапета, и, механически переставляя ноги, двинулся к парадному. Трое коммандос последовали за ним.

Они поднялись на третий этаж — по каменной лестнице с выщербленными ступенями. Старику явно было тяжело идти, он то и дело останавливался передохнуть, и у Рольфа всякий раз возникало желание вскинуть его на плечо и потащить наверх, как мешок с мукой. Наконец они остановились у двери квартиры под номером восемь. Одной рукой старик оперся о дверной косяк, а другой — зашарил в кармане пиджака. Вытащил оттуда ключ и вставил его в замочную скважину.

— У вас есть ключ от квартиры Федора Николаевича? — удивился Рольф.

Некоторое время старик молчал. Потом с усилием повернул ключ в замке и потянул дверь на себя.

— Квартира большая, — сказал он ровным голосом. — Федор Николаевич живет в последней комнате по коридору направо.

"Это же общая квартира! — запоздало догадался Рольф. — Как Русские их называют — коммуналка? Додуматься же надо — подлить несколько семей вместе!"

— Большое вам спасибо, — поблагодарил он старика. — Извините, что побеспокоили.

Дверь в комнату Свешникова была, как и следовало ожидать, заперта. Бруно несколько раз постучал по ней костяшками пальцев.

За дверью молчали. Бруно постучал еще несколько раз.

— Может, он спит? — предположил Рольф. — Мы же не знаем, сколько ему лет.

— Тише, — сказал Хаген. — Там кто-то движется.

За дверью действительно слышались какие-то звуки — словно некто, маленький и легкий осторожно крался по паркету. Потом раздалось слабое покашливание, и тихий старческий голос спросил:

— Кто там?

— Федор Николаевич, я лейтенант Гусев. У меня есть для вас письмо и посылка от вашей сестры из Казани.

Может быть, Свешников действительно редко открывал дверь незнакомым людям, но услышав о сестре из Казани, медлить он не стал. Замок щелкнул и дверь открылась.

— Входите, пожалуйста, товарищи, — проговорил стоявший на пороге старик дрожащим голосом. — Располагайтесь, прошу вас.

Рольф потянул носом — в комнате Свешникова пахло грязным тряпьем, давно немытым телом и почему-то порошком от клопов. Обстановка была чрезвычайно бедной — стул, узкий топчан, лежавший прямо на полу, крохотная закопченная буржуйка и сваленные в углу ватники. «Располагаться» здесь было решительно негде, да и не очень-то хотелось.

— Ваша посылка, — сказал Рольф, протягивая Свешникову перевязанный веревкой пакет. Старик развернул его дрожащими пальцами. Пакет был плотно набит серыми кубиками бульонного концентрата.

— О, господи, — пробормотал Свешников. Руки его тряслись. Он несколько раз шмыгнул носом и посмотрел на Рольфа блестящими от слез глазами, как старая и верная собака.

— Вы не представляете… товарищи, вы даже не представляете что это такое… это же спасение… спасение!

— У вас хорошая сестра, — сверкнул белозубой улыбкой Рольф.

— Да, Варечка прекрасная женщина… прекрасная… Это же суп! Много, много замечательного, вкусного супа! Каждый кубик можно разделить на четыре части… а если добавить в кастрюлю лебеды или щавеля, то получится великолепный овощной суп на мясном бульоне! Товарищи…

Он подошел к Рольфу и обнял его. Старик едва доставал диверсанту до плеча, и потому уткнулся лицом в обтянутую новеньким зеленым сукном грудь Рольфа. И заплакал.

Рольф терпеливо ожидал, пока Свешников успокоится.

— Есть еще письмо, Федор Николаевич, — сказал он.

Письмо было в узком солдатском конверте. Старик бережно положил пакет с кубиками на топчан и трясущимися пальцами разорвал конверт.

Содержание письма, изготовленного все теми же специалистами Шелленберга, Рольф знал наизусть. Сестра Варвара сообщала, что у них в Казани все хорошо, продуктов хватает и даже с избытком, поэтому она совершенно не стесняет себя, посылая брату несколько кубиков бульонного концентрата. Все свято верят в скорую победу над фашистской гадиной и своим ударным трудом стремятся приблизить день, когда Красная Армия освободит Ленинград и пойдет дальше, на Берлин.

"Дорогой Федор, — писала она в конце. — У меня есть к тебе одна частная, но очень важная просьба. Здесь у нас в эвакуации есть одна пожилая женщина из Ленинграда. У нее в городе остался сын, Лёва. Она не может с ним связаться — письма с их старого адреса возвращаются с пометкой "адресат выбыл". А она, как мать, конечно же, очень переживает. Не мог бы ты помочь ей в поисках сына? Его полное имя Лев Николаевич Гумилев, он родился 1 октября 1912 года, жили они на Литейном.

Если бы ты мог оказать советской матери помощь, это было бы благородное и достойное советского человека дело".

Рольф подождал, пока Свешников дочитает письмо до конца.

— Товарищи, — сказал старик, оборачиваясь на пакет с бульонными кубиками. — А вы… э-э… надолго в Ленинград?

— Как командование решит, — пожал плечами Рольф. — Но неделю наверняка здесь пробудем.

— Это… э-э-э… было бы очень удачно. Моя сестра просит отыскать одного человека… для своей, э-э-э, знакомой. Впрочем, она, возможно, вам говорила?..

— Что-то такое упоминала, — улыбнулся Рольф. — Кажется, какой-то Лев Гумилев, да?

— Именно. Так вот, я думаю, что если бы я нашел его, то передать через вас весточку было бы вернее… письма на Большую Землю часто не доходят, вы же знаете, какая обстановка вокруг города…

— А вы уверены, что сможете его найти? — прищурился Хаген. — И сколько времени вам на это потребуется?

Свешников еще раз посмотрел на пакет.

— Времени это может занять… э-э, много. Но если кто и способен найти потерявшегося человека в блокадном Ленинграде, то это я, товарищи. Не знаю, говорила вам Варвара или нет, но я служу… то есть служил… старшим статистиком справочной службы по городу Ленинграду.

И о Федоре Николаевиче Свешникове, и о его сестре Варваре оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени узнал от своего приятеля Фрица Штайнера, директора разведшколы «Нахтигаль». Штайнер подчинялся руководителю штаба «Валли» Гейнцу Шмальцшлегеру, и не имел права предоставлять секретную информацию представителю другого ведомства, но со Скорцени их связывала давняя дружба. К тому же в разговоре с приятелем Скорцени ни разу не упомянул имя Вальтера Шелленберга, бывшего на ножах с руководством Абвера. Он просто рассказал Штайнеру, что его людям необходимо найти в блокадном Ленинграде одного человека, и спросил, не знает ли Штайнер, как это можно сделать наиболее простым и элегантным способом.

— Ты обратился как раз по адресу, старина, — ответил ему Штайнер, роясь в папках на своем рабочем столе. — В моей школе учится человек, который может тебе очень в этом помочь. Вот, Свешников Василий Иванович, бывший сержант Красной Армии, сдался в плен в январе 1942 года под Лозовой, содержался в концентрационном лагере, где почти сразу же высказал желание сотрудничать с Абвером. Вот его личное дело. Учится он хорошо, будем делать из него диверсанта.

— У меня своих хватает, — отмахнулся Скорцени.

— Я не собираюсь отдавать его тебе, — рассмеялся Штайнер. — Просто у этого парня в Ленинграде есть один очень интересный родственник…

— Когда мне к вам зайти, Федор Николаевич? — спросил Рольф.

— Зайдите… э-э, завтра вечером. Ну, или послезавтра — это уже наверняка. Я сообщу вам все, что смогу узнать.

— Тогда мы, пожалуй, пойдем, — Рольф приложил ладонь к фуражке. — Честь имею, товарищ Свешников.

— Погодите, погодите, — заволновался старик, — ужели вы так просто возьмете и уйдете? Может быть, посидите еще немного? Расскажете, как дела на фронте…

— Нет, Федор Николаевич, — покачал головой Рольф. — Мы уже и так опаздываем в штаб полка. Но я постараюсь зайти к вам завтра вечером.

На прощание Свешников обменялся с ними рукопожатием. Рольфу показалось, что ладонь старика была не толще папиросной бумаги.

Когда гости ушли, Федор Николаевич Свешников, не подозревавший о том, что его племянник, сын любимой сестры Варвары числится ныне курсантом разведшколы Абвера «Нахтигаль», поставил на буржуйку почерневшую кастрюлю и налил туда два ковшика воды из стоявшего в углу ведра. Дождался, когда закипит вода и осторожно, кончиком ножа отрезал от бульонного кубика тонкую коричневую полоску — не четвертую часть, а скорее, осьмушку.

Некоторое время он сидел, вдыхая запах из кастрюли, потом прикрыл ее крышкой и вышел в коридор, предварительно приперев дверь чурбачком, чтобы не захлопнулась от сквозняка. Доковыляв до середины коридора, он постучал к соседу.

— Я лежу, — недовольно сказали из-за двери.

— Савушка, — проговорил Свешников, — Савушка, ты уж, пожалуйста, поднимайся. Поднимайся, Савушка, дело у меня к тебе важное.

— Что ты, Федор, беспокойный какой, — заворчали за дверью. — Не даешь человеку полежать после вечернего моциона…

Щелкнул замок. На пороге комнаты стоял высокий старик с иконописным лицом, полчаса назад читавший стихи над Фонтанкой. Он снял пиджак и брюки и был в поношенной, но чистой пижаме.

— Савушка, — зашептал Свешников, — у тебя щавель есть? Или лебеда? Хотя бы немножечко? Понимаешь, Варя, сестра моя, прислала из Казани гостинец — бульонный концентрат… И теперь я варю суп, Савушка! Я приглашаю тебя на суп! Неважно, есть у тебя щавель или нет, хотя лучше, конечно, чтобы был. Собирайся и приходи, скоро все будет готово!

Старик, которого он назвал Савушкой, строго посмотрел на него.

— Вот как? Это хорошо. У меня есть несколько листочков щавеля и даже немного капустных листьев. Можешь их взять. Однако мне нужно переодеться, я не могу идти в гости в пижаме.

Федор Николаевич, лучась от счастья, схватил подаренную зелень и поспешил к супу. Минут через десять он потушил огонь и, причмокнув губами, попробовал с ложки получившееся варево. Вкус был божественный.

— Что же Савушка-то не идет, — пробормотал он. — Остынет же!

Еще через пять минут он решил поторопить соседа. Дверь в его комнату была открыта, а сам он, сидел на стуле, спиною к Свешникову.

— Савушка, — позвал Федор Николаевич, — ну что же ты так долго!..

Потом он увидел, что подле стула неряшливым комом лежит пижама. Савушка переоделся, но не успел убрать ее в шкаф.

— Савушка! — испуганно прошептал Свешников. Подошел на цыпочках, вгляделся.

Старик с лицом византийского святого смотрел куда-то сквозь него остановившимися, мертвыми глазами.

Загрузка...