Глава 1

– С рассветом мы покинем лагерь…

Непродолжительная речь была эмоциональной.

Я чувствовал напряжение, ловил на себе недоуменные взгляды и хотел донести до полководцев, что мое решение окончательно, но запнулся. Мне не дали закончить. Как только я предложил собрать к рассвету десяток мобильных групп, которые покинут лагерь и разойдутся по Апулии, слова были восприняты в штыки. Меня перебил Рут. Гопломах буквально подпрыгнул на месте, словно ошпаренный, и засыпал меня вопросами.

– Мёоезиец, – Рут смотрел на меня внимательно, томным взглядом исподлобья. – Перенесем совет! Видят боги, ты не отдаешь отсчет своим словам! Зачем ты собрал нас ночью? Что-то случилось? Если нет, соберемся днем, а ты ляг да хорошенько отдохни? К чему такие поспешные решения? Ты рискуешь, если собираешься выводить из лагеря тысячу человек разом! Ты узнавал обстановку? Посылал в округу разведчиков?

– Нас не так много, – подхватил Тирн, молодой галл обеспокоился не меньше опытного гопломаха. – Может, стоит все взвесить? Кто останется в карауле?

Я с трудом сдержал бурлящий внутри меня гнев, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Полководцев выдернули из-за стола, где они коротали время в компании других гладиаторов и каннских шлюх. Все до одного, военачальники были поддаты, а Рут вовсе с трудом держался на ногах и теперь позволял себе вольности. Донести до них информацию представлялось крайне затруднительным делом. Военачальники ничего не хотели слушать и воспринимали сказанное мной в штыки. Сказывалась навалившаяся на меня усталость. Глаза буквально слипались, да и говорил я с трудом.

– Нет, продолжим совет. Я отдаю отчет своим словам! Я сказал, что все произойдет на рассвете! Если не сделать этого, все пропало! Никаких промедлений! Как раз потому, что нас не так много, шансы в войне видятся мне совсем призрачными!

– Спартак, ты выглядишь отвратительно… – Тирн поймал на себе мой тяжелый взгляд, осекся, не стал развивать свою мысль. – Хорошо… Что значит на рассвете? Твои слова… – осторожно продолжил галл, но его перебил Рут, у которого после выпитого вина не в меру развязался язык.

– Бредятина, – раздраженно фыркнул гопломах. – Ты уж извини, мёоезиец, но это так! Такое скажешь, что хоть стой, хоть падай!

– Объяснись, – спокойно ответил я.

Рут уставился на меня осоловевшим взглядом.

– Мы не успеем подготовиться за одну ночь, – пояснил он и скрестил руки на груди. – У нас не хватит времени выступить из лагеря на рассвете! Да и не кажется ли тебе, что мы возвращаемся к прежним позициям?

Я смачно выругался. Рут понятия не имел, почему я предлагал выступить из лагеря на рассвете, но готов был биться головой о стену, чтобы доказать свою правоту. Черта, за которую мне так нравился гопломах, сейчас безумно раздражала.

– К Гераклию? Хочешь сказать, я возвращаюсь к Гераклию, Рут? – вспылил я.

– Твои слова! – безразлично кинул гопломах в ответ. – Я не видел смысла разделяться под Гераклием, не вижу необходимости сейчас. Ты убедил меня, что на войне нет места пахарю или кузнецу? Так почему теперь говоришь об обратном! Как это понимать? Ты же предлагаешь набрать в войско неумех!

– Выслушай до конца! – устало выдохнул я.

Со стороны мое предложение выглядело отвратительным. Собственные принципы загнали меня в тупик. Я осознавал это не хуже полководцев и смирился с тем, что совет постепенно превратился в базар. Главным сейчас было показать, что между разделением наших войск под Гераклием и моим новым стремлением расширить войско пришлыми рабами пролегает огромная пропасть. Чтобы показать разницу полководцам, следовало донести до них свою мысль, пока же военачальники не давали мне возможности высказаться и продолжали галдеж.

Рут отмахнулся, не став слушать. Его язык заплетался.

– Я знаю тебя лучше всех, Спартак, имею право называть тебя братом! – он покачал головой. – Уверен, с утра ты не повторишь в свои слова!

– Рут…

– Не надо, Спартак, выслушай меня. Оставлять лагерь пустым, уходить в поле с армией наших лучших рубак? Ты полагаешь, римлянин будет наблюдать за нами сквозь пальцы? Да ты подставляешь нас под удар! Ради чего? – гопломах завелся, лицо его покрылось красными пятнами. – Ты предлагаешь пополнить наши ряды пахарями и свинопасами? Лишняя обуза, лишние рты…

– Дослушай до конца и не задавай глупых вопросов! – взъярился я, перебивая Рута, готового говорить без умолку. – Прекрати трепаться, и мы начнем совет, как полагается?

Рут замолчал, виновато потупил взгляд, оперся на стол.

– Без обид, Спартак, каковы слова, такова реакция, – в разговор вступил Аниций.

Высокий галл имел рельефную мускулатуру, туловище от ключицы до бедра рассекал рваный шрам. Украшение, как заверял интересующихся сам Аниций, гордившийся своим шрамом и выставляющий его напоказ перед публикой. Так и сейчас, сагум на Аниции был накинут на голый торс, каждый желающий мог поглазеть на шрам своими глазами. По слухам, ходившим среди гладиаторов, за бой, в котором Аниций получил этот шрам, гладиатору преподнесли рудий.

Я буквально просверлил Аниция глазами, но не торопился с ответом. Помимо меня в просторной палатке собрались Тирн, Рут, Аниций и Лукор, мое ближайшее окружение. Последние двое появились в совете уже в лагере. Их же двоих я выдернул из-за игрального стола. Аниций и Лукор коротали время за игрой в кости и пили местное вино. У Аниция заплетался язык, он не далеко ушел от Рута по части выпитого. Неудивительно, кувшин на игральном столе оказался наполовину пуст, еще несколько пустых кувшинов стояли под столом. Впрочем, ни Аниций с Лукором, ни выпивший Рут, ни даже Тирн, выдернутый из палатки, где он проводил время с городской шлюхой, знать не знали, что сегодня ночью состоится совет. В час, когда я собрал своих полководцев, перевалило за полночь, давно закончился ужин, был дан отбой, а на стены выступил ночной караул. Обвинять кого-то из них в том, что он явился на чрезвычайный совет поддатым или в непотребном виде, было глупо. Возможно, в чем-то Рут был прав, когда предлагал перенести совет на завтра, эти четверо протрезвеют и проснутся на утро с холодной головой. Однако время, которого до недавнего момента у нас было хоть отбавляй, теперь поджимало. Откладывать разговор до утра я не мог, пусть после многих бессонных ночей, проведенных в думах, выглядел я действительно паршиво. Все, что я мог сделать сейчас, – дать военачальникам успокоиться, чтобы они выслушали мои слова и поняли, что я хочу сделать на самом деле.

Я сидел на бревне, медленно водил подушечками указательного и большого пальцев друг о друга, когда ко мне подошел Рут. Гопломах положил свою мозолистую ладонь на мое плечо.

– Ты сделал все, что мог, мы в полной безопасности за этими стенами! Красс в Риме, Лукулл на восточной границе Апулии! Я знаю, что все эти дни тебя тревожит наша судьба, но сейчас нам не о чем беспокоиться, брат! Совет подождет до завтра, а твой сон нет. Лагерь – надежное место, я не вижу причин его покидать.

– Как бы я хотел ошибаться, но это не так! Продолжим, – сухо ответил я.

Все четверо переглянулись. Наконец, видя, что я не намерен переносить совет, гладиаторы насторожились.

– Мы готовы слушать, даже если ты будешь говорить до самого утра! – пожал плечами Аниций, смирившийся, что ему не удастся доиграть брошенную игру и допить незаконченный кувшин с вином.

– Спартак, что-то произошло? – Рут, знавший меня лучше всех, нахмурился, забеспокоился.

Я выразительно посмотрел на гопломаха, тот коротко кивнул в ответ. Хорошее настроение, с которым Рут зашел в мою палатку, мигом улетучилось. Показалось, гопломах разом протрезвел. Наконец, гладиаторы справились с собственным любопытством. Они разместились на бревнах, все как один сложили руки на коленях, приготовились слушать. Надо сказать, дни, что мы стояли лагерем в устье Ауфида, пошли моим бойцам впрок. На высушенных жестокой холодной зимой лицах вновь появился здоровый блеск, затянулись раны на теле, отступили болячки. Возможность сообщения с италиками и римскими купцами из Канн обеспечила нас провиантом в достаточном количестве, чтобы быть сытыми и вернуть утраченные за зиму силы. Все это радовало и объясняло негативный настрой Рута, Тирна и остальных.

– Все очень просто, братья, – начал я. – Я просчитался, когда приказал разбивать на берегу реки лагерь! Лагеря не должно было быть! Все это время мы растрачивали силы впустую! Наш лагерь – недоразумение, – я развел руками.

Мои слова поставили гладиаторов в тупик. Рут принялся чесать макушку. Тирн положил руку на затылок. Аниций прочистил горло, а Лукор потупил взгляд. Первым сориентировался гопломах.

– Что произошло, Спартак? Почему ты так говоришь? – осторожно спросил он.

– Что изменилось? – удивился Тирн. – Мы что-то не знаем?

– Может я знаю меньше твоего, мёоезиец, но мне видится, что время в лагере пошло на пользу восстанию! И пойдет впредь! – сказал Лукор.

– Пойдет! Если в лагере не появится тысяча дармоедов, которые понятия не имеют о войне, а меч видели издалека! – презрительно фыркнул Аниций, полководец не собирался скрывать своего пренебрежения. – Считаешь, что мы не справимся сами?

Я уловил на лицах гладиаторов растерянность, смешанную с раздражением, даже злостью. Военачальники пытались уловить смысл сказанных мною слов, получалось едва ли.

– Сами? – я покачал головой. – За высокими стенами ваши мозги залило каннским вином, раз вы не желаете видеть дальше своего носа! Видели бы вы свои лица! Может быть, мне извиниться перед тобой Тирн? За то, что оторвал тебя от городской шлюхи? Или перед вами, Аниций, Лукор? Вам, наверное, хотелось закончить свою игру? Кстати, чей был ход? А?

– Спартак…

– Я знаю, как меня зовут, Рут, или ты хочешь попросить меня долить вина в свою чашу? – взорвался я.

– Не горячись, Спартак! Вернемся к обсуждению! – приподнял бровь на своем единственном целом глазе кельт Лукор.

Я отмахнулся, принялся мерить шагами палатку. Внутри меня все кипело. Захотелось съездить по физиономии кому-нибудь из гладиаторов, спустить пар, но я сдержался. Перекладывать вину с больной головы на здоровую было не в моих правилах. Ошибку допустил я, и груз ответственности следовало взвалить на свои плечи. Глупо винить кого-то в собственных промахах. Я несколько раз глубоко вздохнул, успокоился, наконец остановился.

– Мне не следовало говорить эти слова, – прошептал я.

Гладиаторы молчали.

– Останься все так, как есть, и у нас не будет ни единого шанса, в этом и заключается мой просчет… – выдохнул я.

– Мне казалось, что за крепкими стенами, за рвом и валом шансов в борьбе с римской тварью у нас больше, нежели на открытых равнинах и холмах? – озадаченно протянул Лукор. – Мы каждый день укрепляем лагерь, делаем все, чтобы сбить с римлян спесь, когда дело дойдет до сражения. Провались я на месте, если им придется по вкусу сражение у этих стен! Ты же предлагаешь покинуть лагерь и дать бой в лоб? Ха, я отдаю должное твоему гению, но римлян слишком много, чтобы принимать бой в поле, а стены лагеря уравняют наши шансы!

– Полагаешь, Лукулл сломя голову полезет на наши стены? – я насупился. – Не потому ли он тянет с маршем, что до мелочей просчитывает каждый последующий шаг?

– Много чести римлянину! Лукулл обделался, когда узнал, что Красс подошел к Риму со своими легионами. Теперь Лукулл ждет, кому достанется власть в Республике и как верный пес будет готов вылизать хозяину яйца, а сейчас стоит на задних лапках и машет хвостом! – отмахнулся Аниций.

– А ты не думал, что он ждет Красса? Чтобы ударить по нашему лагерю с двух сторон и просто перемолоть? – возразил я.

Аниций вздрогнул. Мысль не приходила в голову храброго воина и стала для него откровением.

– Красса? – прошептал он.

– Красса, – подтвердил я.

– Не думал, – честно ответил Аниций. Обдумывая мои слова, галл потупил взгляд.

В наш разговор вступил Рут.

– Предположения, Спартак! Объясни, чем нам помогут неумехи, самое время это сделать! – гопломах всплеснул руками. – Лучше, чем терять на них время, укрепим наш лагерь! Армия Лукулла в нескольких дневных переходах от нас, а Красс со своими легионами остановился у стен Рима!

Вновь поднялся галдеж. Гладиаторы перебивали друг друга, не давали высказаться.

– Рут! Тирн! Лукор! Аниций! – я врезал кулаком по столешнице, привлекая внимание военачальников.

– Что бы не надумал римлянин, пусть попробует взять наш лагерь, ничего не выйдет, – Аниций наморщил лоб, уставился на меня косыми от выпитого вина глазами. – Я со своими людьми костьми лягу, но захвачу не одного римлянина на тот свет, прежде чем паду сам, попомни мои слова, Спар…

Слова Аниция стали последней каплей. Короткий хук свалил Аниция на пол, я выхватил гладиус и приставил острое лезвие к шее гладиатора.

– Еще раз перебьешь меня, и я не посмотрю на твои былые заслуги, галл! – прошипел я, обводя взглядом присутствующих на совете. – Не потерплю самоуверенности, и если вы не вытащите ее из себя, за вас это сделаю я! Возражения? – я кивнул на выход. – Проваливайте, я никого не держу!

Разгром Скрофы под Брундизием и оставление флотилии Лукулла в дураках дали повод гладиаторам рассуждать о своем превосходстве над римлянами на всех фронтах. Самоуверенность играла с гладиаторами злую шутку. Они не боялись своего врага и утратили способность мыслить трезво. Это было той непростительной ошибкой, за которую мы все могли поплатиться очень дорогой ценой. С гладиаторов следовало сбить спесь, ведь римляне отнюдь не были мальчиками для битья. Уверенность ни в коем случае не должна была переходить в самоуверенность. Теми силами, что есть, мы не справимся с римлянами. Полководцам стоило принять этот факт и намотать себе на ус.

Никто не сдвинулся с места. Я нехотя убрал гладиус, помог ошарашенному Аницию подняться. Галла шатало после пропущенного удара, но алкоголь из его головы разом улетучился. Полководец был подавлен и испуган.

– Когда римляне подведут к лагерю войска, как ветром сдует италиков, исчезнут каннские торговцы! Это надо объяснять? Или догадаетесь сами? Кто тогда скажет, сколько времени мы проведем за стенами лагеря, не высовывая носа? – ударение пришлось на последнее слово. – Наших сил едва ли хватит для полноценной обороны лагеря! А маневр? Тактика? Кто прикроет нас, если понадобится совершить вылазку за стену, прорвать оцепление?

Ответов на мои вопросы не было ни у Аниция, ни у остальных. Споры закончились, военачальники слушали меня внимательно. Я продолжал. Слова приходилось подбирать, поэтому между предложениями я делал паузы.

– Римляне утонут в крови у стен нашего с вами лагеря! Сколько их умрет здесь? Десять тысяч, двадцать тысяч? – при озвученной мной цифре полководцы гордо задрали подбородки, но я поспешил остудить их пыл. – Что делать с остальными? Аниций? Тирн?

– Не знаю, Спартак, – ответил Аниций.

Тирн промолчал.

– Я тоже не знаю, – заверил я. – Не затем мы громили Красса и ускользнули из-под носа Лукулла, чтобы теперь бездарно проиграть свою войну в устье Ауфида? Я хочу выиграть в этой войне! И скажите мне, я похож на идиота? Рут?

Я уставился на гопломаха. Рут покачал головой.

– Едва ли, Спартак, на идиота ты не похож, – ответил он.

– Так не выставляйте меня идиотом, который не понимает, что происходит! – взревел я. – Я не хуже вашего понимаю, к чему приведет появление в лагере неумех! Но если вы наконец дадите мне высказаться, то поймете, почему я так уверен в своих словах! – слова, все это время сидевшие глубоко внутри меня, дались с трудом.

Первым пришел в себя Тирн.

– Ты прав, каннские шлюхи и вино вскружили нам голову! – прошептал он.

– Хорошо, что ты это понимаешь! – Я спрятал лицо в ладонях, сосредоточился. – Повторюсь, нас слишком мало, римлянам нечего противопоставить, вот то главное, что я хочу вам донести. Красса и Лукулла не остановят наши стены, а мы не сдержим их легионы, если будем сидеть сложа руки.

– Что исправит появление невольников с латифундий? – недоверчиво спросил Рут.

– Дай мне карту, – попросил я.

Гопломах развернул на столе карту полуострова, я подозвал гладиаторов. Широкие апулийские просторы с севера омывались водами Адриатического моря, на востоке граничили с Калабрией, на юге с Луканией, а на западе с Самнием, Кампанией и Умбрией. Регион славился громадного размера пастбищами для выпаса скота и землями, на которых выращивали лучший на Апеннинах хлеб. Апулию издревле населяли мессапы, педикулы и певцеты, народы, долгое время сопротивляющиеся романизации, помнящие римскую несправедливость. Именно эти италийские племена помогали нам противостоять Республике, на их землях возникли первые латифундии в Апулии. На карте, лежавшей на столе, латифундии были обведены линиями. Я провел несколько часов, чтобы рассчитать примерные расстояния, разделяющие наш лагерь и виллы латифундистов, но время не было потрачено попусту, это стоило того. Мой палец остановился на точке, неподалеку от Канн и устья реки, в том месте, где мы остановились лагерем.

– Наш лагерь, – кивнул Рут, озадаченно растирая испарину, выступившую на лбу.

– Все верно, – согласился я.

– Рядом с Тарентом и Каннами целая куча римских латифундий, на которых еще трудятся невольники, – заметил Лукор, с любопытством рассматривая карту своим единственным глазом.

– Тебе что-то известно о них?

– Не думаю, что мне известно больше твоего, Спартак, но скажу, что это типичные римские угодья, – Лукор начал загибать пальцы. – Вилла, поля, охрана, куча невольников.

– Бывал там? – поинтересовался я.

– Бывать не бывал, но слышать слышал, – заверил кельт и оскалился. – В одно из таких мест попал мой соплеменник, я оказался на арене цирка, а он попал в поля. Рабам там приходится не сладко, как-то так.

– Не сладко? – возмутился Аниций. – Хозяин ценит жизнь свиньи выше человеческой жизни! На полях умер мой брат… – гладиатор не договорил, запнулся.

– За что на поля угодил твой брат? – спросил Рут.

Аниций поежился, возможно, припоминая какие-то свои переживания, тут же отразившиеся на его лице. Он ответил гопломаху таким взглядом, что задавать вопросы перехотелось. Впрочем, я без того знал, что на латифундии попадали в основном те, кто совершил страшные преступления, включая убийство и изнасилование. Вряд ли брат Аниция был исключением из этого правила. Рут повернулся ко мне.

– Люди там быстро гибнут, а выжившие превращаются в дикарей, у которых остается мало чего человеческого. Но винить их за это ни я, ни ты не имеем никакого права. Лукор прав, для раба это самая незавидная участь, – пояснил он.

Мои обрывчатые знания о латифундиях целиком складывались из разговоров, которые мне доводилось слышать в лагере. Услышанного тогда и теперь хватило, чтобы понять – рабам на латифундиях приходилось не сладко. Доминусы относились к невольникам как к производственному инвентарю и обращались с ними как с вещью. У человека на латифундии не было личного времени. Если раб не спал, он работал, что было золотым правилом римского латифундиста, распоряжавшегося десятками, а то и сотнями рабов единовременно. Латифундисты боялись, что будь у раба свободное время, и в голову невольника обязательно придут дурные мысли, потому раба следовало чем-то занять. Подход римлян выжимал из людей, попавших к ним в рабство, все жизненные соки. Пахота в поле, подсобные работы, сбор урожая, все это за короткий срок превращало молодого, полного сил мужчину в дряхлого старика. Доля раба-латифундиста, если речь не шла о вилике-управленце, была самой страшной из всех. Даже гладиаторы, постоянно доказывающие свое право жить перед многотысячной возбужденной толпой, имели шанс выжить и обрести свободу, получив в бою рудий. Шанс раба с латифундии виделся в избавлении от мук посредством скорейшей смерти. Но и трудился в полях самый настоящий сброд. Как бы то ни было, в дальнейшем мне стоило узнать об этих местах подробнее. Мой палец заскользил по карте, к Гидрунтуму, городу-порту в самой восточной части Калабрии на побережье Адриатического моря.

– Что мы знаем сейчас? Здесь Лукулл высадился, форсировал переход к Аппиевой дороге, где встал лагерем неподалеку от Тарента. Известно, что он готовится к выступлению, которое может произойти в любой миг, – палец скользнул в другой конец карты. – Красс с легионами стоит у стен Рима и решает там свои одному ему известные задачи. Мы понятия не имеем, когда они захотят выступать, ошибочно было бы считать, что они не знают, как обстоят дела в нашем лагере!

– За это могу ручаться, мы ловили разведчиков, Спартак, – подтвердил гопломах. – Вот только всех не переловишь, увы!

Я одарил его улыбкой в ответ. Контрразведка работала без нареканий, мы не раз ловили римских разведчиков неподалеку от наших стен. Однако, Рут был прав, вести о нашем местоположении и план лагеря давно лежали на столе обоих римских полководцев. Лукулл и Красс лезли из кожи вон, дабы получить подобные сведения, и не жалели на это ни сил, ни денег, ни жизней своих людей.

– Важно другое, – продолжил я. – Мы понятия не имеем, что римляне предпримут дальше, тогда как наши действия для них кажутся очевидными!

– Подробнее, Спартак, – попросил Тирн.

– Вполне логично, что если мы выстроили лагерь с прочным гарнизоном, то именно отсюда захотим принять бой? – я приподнял бровь, ожидая реакции молодого галла.

Тирн охотно кивнул, соглашаясь с моими словами.

– Оба полагают, что мы готовимся к осаде, и даже вы на начало совета были уверены в этом на все сто! Ты, Рут, или ты, Тирн, не вы ли думали, что мы запремся в лагере и примем неравный бой? – я усмехнулся. – В их руках право ударить первыми, тогда как мы лишены всякого маневра! Тебя это устраивает, Аниций? А тебя, Лукор?

Гладиаторы промолчали, превратившись во внимание.

– Это никого не устраивает, – заверил Тирн. – Что ты предлагаешь?

– Ты невнимательно слушал, галл, Спартак сказал, что для победы мы приведем в лагерь невольников с латифундий! – заверил Рут, я уловил нотку раздражения в его словах. Похоже, гопломах все еще не верил, что с помощью латифундийских рабов мы сможем уравнять наши шансы в сражении с римлянами.

– Я слушал внимательно, – Тирн нахмурился, молодому галлу пришлось не по душе замечание гопломаха. – В отличие от тебя, Рут, я всегда слушаю внимательно!

– Не время для споров! – пресек я спор гладиаторов, готовый перерасти в конфликт. – Я действительно собираюсь привести в лагерь невольников, вот только нас с вами в лагере уже не будет!

– Как так? – Лукор от удивления подпрыгнул на месте.

– Что ты имеешь ввиду? – насторожился Рут, тут же позабыв об обидном выпаде молодого галла.

– Покинуть лагерь? – удивился Тирн.

– Кто останется в лагере? – спросил Аниций.

Я дождался, когда вопросы полководцев иссякнут, и продолжил.

– Своим бездействием римляне дают нам время, я не собираюсь тратить его впустую! Крассу и Лукуллу не обязательно знать, что наши планы изменились, правда? Я всего лишь предлагаю развязать нам руки, чтобы у восстания появилась возможность маневра!

Мои слова застали военачальников врасплох. Все четверо полководцев молчали, обдумывали сказанное. Я решил дать время гладиаторам опомниться, понимая, что, если продолжу говорить, меня не станут слушать. На лицах военачальников читалась целая гамма чувств, но ни у одного из них я не видел выражения недоверия. Наконец Рут внушительно прокашлялся.

– Как они ничего не будут знать, если мы покинем лагерь, Спартак? – озадаченно спросил он.

– Что бы сделал ты, Рут, если твой враг вдруг начал уходить из-под твоего носа? – ответил вопросом на вопрос я.

Рут растерянно пожал плечами.

– Как что? Наверное, попытался бы его догнать, – предположил он.

– Римляне поступят точно так же! Мы заставим их действовать неподготовленно, опрометчиво, тогда как сами будем готовы к осаде! – выпалил я.

– Но мы ведь покинем лагерь, – не унимался гопломах.

– Покинем, – согласился я. – Но это не значит, что лагерь будет пустовать…

– Постой, Спартак, ты хочешь отдать лагерь невольникам с латифундий? – глаза Тирна округлились.

– Наберись терпения, ты все узнаешь. Одно могу сказать точно, братья, если не сделать то, о чем я сейчас скажу, наши усилия пойдут прахом, а жертвы окажутся напрасными.

Мои военачальники переглянулись.

– Продолжай, мёоезиец! – выдавил Лукор.

Я хлопнул в ладоши, призывая военачальников вернуться к карте.

– К рассвету разбейте войско на отдельные вексилляции от тридцати до пятидесяти человек, назначьте командующих! Утром каждая из таких групп выдвинется в римские латифундии, которые я обозначу на карте…

Распоряжения были отданы. Совет, который с самого начала складывался непросто, закончился. Теперь моя безумная идея казалась все более реальной. Глаза моих военачальников загорелись озорным блеском. Пусть гладиаторы покидали мою палатку, толком не понимая конечной цели нашего плана и его сути, но они прониклись главной идеей моего послания. Уже завтра апулийские невольники должны быть освобождены из плена римских господ. Что же, осталось посмотреть, что из всего этого выйдет. Признаться, я сам не понимал свою задумку до конца. Порой самый крупный пожар мог начаться со случайной искры.

* * *

До рассвета оставалось несколько часов, а я не находил себе места и десятки раз прокручивал в голове свой план, выискивая в нем недочеты и несостыковки. В лагере кипели приготовления, полководцы собирали вексилляции, искали командиров. У меня не оставалось сомнений, что все будет сделано в срок и на рассвете мы покинем лагерь. Военачальники успешно справлялись без меня. Я же понимал, что извожу себя и трачу попросту силы, поэтому очень скоро решил прогуляться за стены лагеря, вызвавшись проверить наши охотничьи силки, которые гладиаторы ставили на зайцев, водившихся в этих краях. Стоило проветриться, освежить голову и снять с себя напряжение. Я не хотел чувствовать себя разбитым на момент выступления к латифундиям и планировал возглавить одну из вексилляций лично. За мной увязался Рут, он заверил, что разбирается в охоте и давно хотел сходить за силками, но не имел такой возможности прежде. Избавиться от навязчивого гопломаха не получилось, после долгих пререканий мы вышли из ворот лагеря вместе.

Очень скоро я не пожалел, что взял Рута с собой. Гопломах, в отличие от меня, оказался удачливым охотником и знал, с какой стороны зайти на зайца, чтобы не упустить. Искусству охоты гладиатор с удовольствием учил меня. Удалось отвлечься от разрывающих голову мыслей, я с интересом охотился, по наводке Рута искал расставленные гладиаторами силки. Время пролетело незаметно, за час мы нашли порядка пятнадцати ловушек, из которых достали с дюжину тушек зайцев, а еще одного подстрелили в миле от нашего лагеря. К моему стыду, единственный найденный мной силок оказался пуст. Ушастый каким-то чудом удрал.

Собрав тушки, Рут заявил, что сойдет с ума от голода и не дойдет обратно в лагерь. Мы натаскали дров, развели костер на лесной опушке, Рут вызвался подготовить зайца и принялся его свежевать. После заяц был насажен на клинок и вращался на импровизированном вертеле над углями. Гопломах то и дело поворачивал меч, опасаясь, что пламя подпалит мясо. Он косился на меня исподлобья, будто бы не решаясь завести разговор. Я знал, что слова Рута о желании перекусить прежде, чем мы вернемся в лагерь, были поводом завести разговор. Поводом к разговору было само желание гопломаха выйти со мной за пределы лагеря в эту ночь. Он искал моей компании, но почему-то не мог напрямую заявить о том, что у него есть ко мне разговор. Мои ноздри уже чувствовали приятный аромат тмина. Заурчало в животе, рот наполнился слюной. В последний раз мне удалось полноценно поесть в лагере, утром прошлого дня. Если трапеза была предлогом для нашего разговора, почему нет?

Костер разгорался. Язычки пламени лизали щепки, перекидывались на бревна, подымались все выше к спате, на лезвие которой была нанизана тушка крупного зайца, гопломах помешивал угли.

– Проголодался, Спартак? – Рут на мгновение отвел взгляд от костра и вновь покосился на меня. – Судя по тому, как ты смотришь на этого зайца, ты готов съесть его сырого? Слюнки-то текут?

Я устало улыбнулся.

– Будешь много говорить, съем вместо зайца тебя!

– Обожди, сейчас все будет готово, – заверил гопломах.

Я подтянул колени к груди, отчетливо улавливая запах жареного мяса. Заяц быстро покрылся румяной корочкой. Я представил, как приятно корочка захрустит на моих зубах, как сок потечет по губам, стекая к подбородку, а зубы коснутся нежного мяса… Рут, видя мое наваждение, довольно хмыкнул.

– Готово, мёоезиец! Кажись, зайчатина получилась что надо, а!

– Не жалко спату? – я уставился на покрытое копотью лезвие меча.

Рут отмахнулся, достал сику из-за пояса, ловким движением разрезал тушку пополам. Часть тушки, нанизанную на лезвие сики оставил себе, другую, оставшуюся на спате, протянул мне.

– Угощайся! Только не обожгись! Горячо!

Не дожидаясь, пока мясо остынет, я приступил к трапезе. Рут впопыхах недодержал зайца на огне, а оттого мясо слегка кровило, но вышло весьма вкусным. Тмин убирал специфический привкус. Обжигая губы, я проглотил первый кусок, даже не поморщившись. Рут, подкрепившийся ягодами во время похода за силками, ждал, пока остынет его кусок. Он долго смотрел на постепенно затухающий костер, потом посмотрел на меня.

– Как зайчатина? Или сам себя не похвалишь, так никто не похвалит? – обиженно пробурчал он.

– Всяко лучше, чем конина, Рут! – ухмыльнулся я.

Гладиатор хихикнул. Пламя костра ярко освещало его лицо, я видел, как сильно изменился гопломах за те месяцы, что мы были знакомы. На лице Рута появились новые морщины, кожа истончилась, выделились скулы. Рут похудел на несколько фунтов, его каменные мышцы превратились в жилы и напоминали канатные узлы. Война выжимала из нас все соки, но вопреки всему мы держались до конца, никто из нас не сдавался. Лагерь в устье Ауфида был сродни глотку свежего воздуха, без которого гладиаторы, несмотря на свое мужество и отвагу, могли зачахнуть.

Я поймал взгляд Рута, устремленный в небеса. Сверкали звезды, ярко светила луна, но я знал, до рассвета остается не так много времени. Нас ждали в лагере с первыми лучами солнца. Пора было возвращаться. Гопломах тяжело вздохнул, принялся забрасывать костер землей, после чего наконец приступил к своему куску зайца. Прошло около двух часов с тех пор, как мы вышли из лагеря, искали силки, разводили костер. Следовало поторопиться, чтобы успеть реализовать задуманное в намеченный срок. Откладывать дела в долгий ящик было не в моих интересах.

Я закончил трапезу, когда Рут обратился ко мне с вопросом, которого я ждал.

– Думаешь, получится, Спартак? – спросил гопломах прямо в лоб.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил я.

Рут хмыкнул, тщательно пережевывая мясо беззубым ртом.

– Не делай из меня дурака, лады? Я сразу понял, что ты затеял, эта карта Апулии на совете, латифундии! Ты ведь не просто так сказал дробить наше войско на вексилляции, правда, Спартак?

– И что я затеял, Рут? – с любопытством поинтересовался я, не до конца понимая, куда клонит гопломах, но решив ему подыграть.

Гопломах вытер ладонью свои выпачканные в жиру губы.

– Ты не сказал о своих истинных намерениях на совете, Спартак, – заявил он.

От вопроса гопломаха моя кожа покрылась мурашками. Вопрос был неожиданным. О каких истинных намерениях говорил Рут? На лице гопломаха застыла ничего не выражающая гримаса. Гладиатор внимательно, изучающе рассматривал меня своим тяжелым взглядом, пришлось приложить усилие, чтобы не отвести глаза.

– Тебе стоит пояснить свои слова, – только и нашелся я.

– Не хочешь говорить об этом, Спартак?

– О чем? – искренне удивился я. Рут с каждым своим вопросом удивлял все больше.

– Ты сказал, что жаждешь победы, но разбиваешь наши скудные силы на огрызки? – глаза гопломаха сузились. – Невольниками с латифундий невозможно управлять. Чтобы обучить их военному ремеслу, нужно время, но захотят ли они учиться? С чего ты это взял?

Я задумался, чувствуя неприятный привкус зайчатины во рту. Желания отвечать гопломаху не было, но оставить без внимания его вопросы я тоже не мог.

– У меня нет выбора, – холодно ответил я.

Выбора действительно не было. В деле, задуманном мною, существовали риски, складывающиеся при прочих равных в единое уравнение. На деле все могло оказаться далеко не так просто, как радужно выстраивалось в моей голове. Гопломах вгрызся в зайчатину, долго пытался откусить жилистый кусок, еще дольше пережевывал черствое мясо.

– Ты… – он осекся, задумался, а потом резко выпалил. – Ты безумец, Спартак! Хотя… сколько я тебя уже знаю? Пора бы это признать, брат!

Глаза выедал дым от тлеющих углей почти потухшего костра. Я прищурился, покосился на гопломаха, поймал себя на мысли, что в данный момент я и Рут разговариваем на разных языках. Либо что-то не договаривал гопломах, либо я не понимал сказанного. Отвечать на выпад Рута не хотелось. Гопломах поерзал на промерзшей земле и продолжил.

– Что-то в этом есть, мы развязали эту войну, нам ее и заканчивать! – прошептал он вполголоса, в его голосе чувствовалась боль. – Ты ведь не принуждаешь никого вступать в наши ряды, браться за оружие. Да и мы ничего не сможем противопоставить Риму, ты прав!

– Не принуждаю, – согласился я.

– А я не готов отступить, – горько улыбнулся Рут. – Прямо как и ты, Спартак! Мое сердце бьется чаще, стоит мне представить, что кровь десятков тысяч людей пролита понапрасну! Что будет, если Республика победит? Что станет с остальными рабами, я не говорю про нас, чья участь давно предрешена! Я не готов к этому, Спартак! – Рут замолчал. Обглодал кость, бросил ее в угли, вытер руки. – Я что думаю, если умрут десятки тысяч, но останется хотя бы сотня тех, кто заживет новой жизнью, тех, у кого в свободе родятся дети, мы сможем сказать, что победили в этой войне! Я прав, Спартак?

Глаза Рута наполнились слезами. Гопломах смотрел в небеса. Вот зачем он затеял наш разговор. Руту хотел высказаться, выплеснуть все накопившееся внутри. Он высоко задрал подбородок.

– Я буду сражаться до конца! – выпалил он. – Все верно, Спартак! Чтобы победить этих свиней, мы должны собраться воедино! Объединить тех, кто жаждет краха Республики! Только тогда у нас появится шанс победить, и я клянусь, что воспользуюсь им сполна… – Рут запнулся, тяжело задышал, наконец слезы покатились по его щекам, теряясь в густой бороде. – Без жертв не выигрывается ни одна война! Увы…

Он не договорил, уронил подбородок на грудь, схватился руками за голову. Сомнения, облаченные в слова храброго гопломаха, сидели глубоко внутри него. Рут, обычно скупой на эмоции, сегодня излил передо мной свою душу. Я мог только догадываться, насколько тяжело этому храброму человеку с большим сердцем дались эти слова. Гопломах всем своим нутром переживал за наше общее большое дело. Я подсел к Руту, положил руку на его плечо, крепко сжал.

– Прими эти мысли. В этой битве мы бьемся не за себя, – процедил я сквозь зубы.

– Те люди, которые падут под мечом римлянина…

– Ты сам сказал, что они провели бы всю свою жизнь в оковах, как инвентарь или скот! – я жестко перебил Рута, требовалось встряхнуть гопломаха, привести его в чувства. – Так почему не объединить силы противников Рима в один кулак?

– Что ты затеял, мёоезиец?

– Я хочу победить в этой войне! Ты веришь мне? – спросил я.

– Верю! Я верю тебе больше, чем себе! Не подумай, что я сомневаюсь, я только лишь хочу знать, что наше дело…

Гопломах вдруг осекся, замолчал, продолжил трапезу, переваривая мои слова. Он потупил взгляд, но я увидел, как румянцем залило его лицо. Возможно, Рут все понял. Меня не покидало странное чувство, что мы разговариваем с Рутом на разных языках и не понимаем друг друга. Мы помолчали. Я начал выковыривать из зубов куски застрявшего мяса. Рут счищал со спаты налипшую, а местами пригоревшую зайчатину.

– Спартак, ты правда веришь, что у нас может что-то получиться? – осторожно спросил он.

– Это наш шанс остановить Лукулла, Рут, только и всего, – заверил я.

– Лукулл, – презрительно фыркнул гопломах, бросая в костер налипшее мясо. – Он спит и видит, как поквитаться с нами за Брундизий! Сколько этот напыщенный римский евин потрепал себе нервов, прежде чем высадиться на сушу, после того как мы сожгли порт! Мы как заноза в его заднице! Хочется достать, да не можется!

– Пусть думает все, что пожелает, – отстранение ответил я. – Я все еще оставлю ему шанс…

– Оставь, Спартак, мне не нужны твои объяснения, без того тошно, – устало отмахнулся Рут. – Что бы ты ни надумал, это будет лучше для нас. Скажешь прямо сейчас выступить против Варрона Лукулла, никто не откажется, ты же знаешь! А за мои слова… еще раз извини, я не хотел, да и не имел права давать тебе повод усомниться в себе, я просто хотел убедиться или бы, наверное, сошел с ума.

Я промолчал, пристально рассматривая гопломаха, который закончил очищать меч, небрежно вытер лезвие спаты о край плаща и вернул клинок за пояс. Слова гопломаха приятно согрели душу. После разделения под Гераклием со мной остались лишь те, кто готов был идти до самого конца, невзирая на невзгоды, разочарования и тягости. Я знал, что могу положиться на этих людей в самую трудную минуту, а слова Рута лишь укрепляли мою веру. Реши я ударить по легионам Лукулла, и не было бы среди моих людей тех, кто откажется поднять свой меч. Но такого решения я не имел права принять. Даже в отсутствии легионов Красса, форсировавшего марш-бросок на сам Рим, Лукулл был слишком силен. Его легионы после длительной морской переправы были свежи и готовы к изнуряющим переходам. Прежде чем это произойдет, у нас оставалось совсем мало времени. Не сегодня, так завтра Лукулл перейдет в наступление, и тогда козырь македонского проконсула нам нечем будет крыть. Я делал ставку на сегодняшний день, который расставит все по своим местам.

– Возвращаемся? – я услышал вопрос гопломаха.

Рут протяжно отрыгнул, неспешно поднялся.

– В лагерь, – подтвердил я.

Я поймал себя на мысли, что заяц, приготовленный гладиатором, был отвратительным. После зайчатины хотелось сполоснуть горло водой. Увы, ни у меня, ни у гопломаха воды не было. В горле неприятно вязало, но приходилось терпеть.

* * *

Наш небольшой конный отряд замер на возвышенности, откуда как на ладони открывался вид на равнину, переливающуюся в последних ласкавших землю лучах солнца. В низине расположилось громоздкое, неуклюжее строение, казавшееся каким-то нелепым, несмотря на то, что на первый взгляд имело правильную прямоугольную форму. Загородная усадьба, или, как ее еще называли здесь, вилла, одного из знатных и богатых римских нобилей занимала внушительную площадь, сейчас постепенно растворяясь в темноте. Блеклый свет двух догорающих факелов, разбросанных по периметру виллы, освещал вход с угла, рядом расположилась комната управляющего хозяйством вилика. Чуть поодаль стойла. Остальные помещения скрылись за небольшим забором. На вилле не спешили зажигать свет, для себя я сделал вывод, что комната вооруженной охраны пустует до сих пор, а значит рабы все еще находятся в поле на изнурительных работах. Подтверждая мои слова, Рут первым увидел внушительную колонну невольников, которые, буквально валясь с ног от усталости, возвращались после тяжелой пахоты от рассвета до заката. Навскидку их было не меньше ста человек. Рабов сопровождали вооруженные охранники.

– Двенадцать, – пренебрежительно заявил один из моих бойцов.

Я коротко кивнул. Охранников было двенадцать. Дюжина седовласых солдат, которые чувствовали себя вполне вольготно и не обращали на рабов внимания. Каждый был облачен в лорику хамату, носил гладиус, вполне возможно, некогда служил в составе римского легиона. Сейчас охранники о чем-то непринужденно болтали, тогда как рабы шли молча, понурив голову. До чего же надо было довести несчастных людей, чтобы сто человек не предпринимали никаких попыток высвободиться, будучи охраняемыми всего двенадцатью римскими солдатами. Вспомнилось о том, что здесь приравнивали людей к хозяйственному инвентарю, а обращение с человеком было в крайней степени жестоким, губительным.

– Готовы? – спросил я.

– Ждем отмашки, – сообщил Рут.

– Побыстрее бы уже, Спартак, а то во рту маковой росинки не лежало! – ухмыльнулся один из моих бойцов.

– Полная боевая готовность! – отрезал я.

Бойцы выхватили мечи. Я осмотрел свой конный отряд из тридцати человек, в подавляющем своем большинстве кавалеристов Рута, и нетерпеливо уставился на небосвод. Все до одного мои бойцы сидели верхом на выхоленных жеребцах, ожидали приказ. С минуты на минуту солнце скроется за горизонтом, в этот момент я дам гладиаторам отмашку выступать. В нескольких десятках миль отсюда выступит Тирн, а вместе с нами еще несколько десятков отрядов гладиаторов, подобных моему, прежде разбитых на вексилляции у лагеря при Каннах. От предвкушения сводило мышцы, но меня не покидала уверенность, что у каждого из разбросанных по округе отрядов задуманное выйдет от и до.

– Все помнят, что требуется делать? – уточнил я.

Никто не ответил. План знали наизусть. Колонна двигалась медленно. Изнуренные пахотой рабы с трудом передвигали ногами. Многие из них спотыкались, получали нагоняй от охранников и едкие комментарии вилика. Маленького роста старикашка завидел приближение колонны, выскочил навстречу рабам и охранникам из виллы и с тех пор не затыкал рот. Фактически являясь таким же бесправным рабом, как остальные, вилик все же имел гораздо большие полномочия. Выглядело это отвратительно. Наверняка, единственное, о чем думали сейчас несчастные, – быстрее оказаться в своей комнатушке размером с мышиную конуру, съесть положенную порцию ячменя на ужин и забыться сном, дабы на следующий день, с новыми силами, вновь отправиться на пахоту в поле. Но прежде им следовало вытерпеть все те издевательства, которые позволял себе сделать один человек в сторону другого. На моих глазах вилик подбежал к колонне рабов, остановился рядом с упавшим на колени гладиатором, принялся кричать несчастному прямо в лицо:

– Вставай, паскудник этакий! Не хватало еще, чтобы из-за тебя пропал урожай! И вот на таких, как ты, хозяин переводит ячмень и воду! Где это видано! – заверещал он, а потом, обращаясь уже к старшему охраннику, добавил: – Этого завтра в кандалы, толку от него на пашне не будет!

Несчастный раб при этих словах попытался подняться на ноги, но, обессиленный, рухнул наземь. Товарищи, стоявшие рядом, безучастно наблюдали за происходящим. Охранникам даже не пришлось касаться рукоятей своих мечей.

– Ты прав, – старший охранник говорил с хрипотцой. – Выведи его из строя и помести в кандалы! Сегодняшнюю ночь проведет в подвале, без ужина.

Вилик довольно закивал, схватил исхудалого раба за предплечья, силясь поднять с колен, но быстро задохнулся в отдышке. Управляющий усадьбой, несмотря на положение невольника, имел солидный животик, второй подбородок и отнюдь не напоминал человека, страдающего от недоедания. Он с трудом поднял раба на ноги и тут же влепил ему оплеуху.

– Слышал, что тебе сказано? Сегодня без ячменя! – просипел вилик гордо.

Раб только что-то глухо простонал в ответ. Возможно, ему уже было все равно, никаких сил у человека, которому предстояло всю сегодняшнюю ночь и завтрашний день не просто провести в кандалах, но и работать в них, не было. Когда несчастный покинул строй, колонна с рабами двинулась дальше. Расстояние между нами сократилось. Солдаты из-за сумерек и собственной невнимательности не замечали укрывшийся на холме отряд. Вилик оторвался от основной колонны, волоча за собой раба. То и дело были слышны его возгласы, управленец угрожал изнеможенному невольнику скорой расправой. Охранники продолжили прерванный разговор, краем глаза поглядывая на рабов в колонне.

Я медленно вытащил гладиус из ножен. Меч приятно тяготил руку. Пора было покончить с беспределом, который происходит на этой земле.

– Начали! – прошипел я и первым отправил своего нумидийского скакуна в галоп.

Повторять дважды не пришлось. Двадцать девять бойцов моего отряда рванули с места в карьер. Жеребцы озорно заржали, прохладный весенний ветер развеял густые гривы, и отряд гладиаторов в сумерках спустился к подножью холма. Охрана не сразу поняла, что происходит. При виде приближающихся из темноты всадников с клинками наголо солдаты замерли, мигом замолкли, с секунду всматривались в наши силуэты, а затем по команде старшего обнажили свои мечи. Надо отдать должное этим головорезам, никто из них не растерялся и отнюдь не собирался отступать. Рабы при виде нашего конного отряда с любопытством наблюдали за происходящим, но остались стоять в стороне, не проронив ни единого слова, опасаясь получить нагоняй от надсмотрщиков. Я скакал первым, и когда расстояние между нами сократилось, старший среди охранников сделал уверенный шаг вперед. С гладиусом на перевес, охранник одарил меня взглядом исподлобья, но слова, которые хотел было сказать головорез, в буквальном смысле слова застряли поперек его горла. Я сделал выпад, удар совершенно чудовищной силы рассек старшему ключицу и угодил прямо в сердце старого солдата. Головорез вскрикнул, опустился наземь, выпустил свой гладиус из рук. Копыта моего нумидийского жеребца втоптали истекающее кровью тело в грязь. Все происходило стремительно! Гладиаторы с остервенением бросились на попытавшихся защищаться охранников возле колонны с рабами. Охрана взяла плотный строй, который быстро рассыпался, стоило всадникам ударить в первый ряд. Жеребцы, подгоняемые наездниками, прошивали насквозь неряшливые ряды незадачливой охраны. Головорезы падали под копыта жеребцов, не в силах устоять на ногах. Жизни обрывали смертельные удары спат и гладиусов. Кто оказался посмекалистей, пытался бежать, но бойцы из моей группы быстро догоняли беглецов. Я приказал убивать всех до последнего. Силы охранников таяли на глазах, когда из углового входа в виллу показались еще несколько десятков человек, услышавших звуки сражения и решивших выяснить, что происходит снаружи. С тех пор как восстание приобрело размах, многие крупные рабовладельцы для исключения провокаций шли на крайние меры и усиливали охрану в разы. Вилла, на которой остановился мой выбор, оказалась не исключением. Хозяин латифундии стянул на охрану своих владений без малого центурию отборных вояк. Большинство из них не были одеты в доспехи, но успели похватать гладиусы и сики. Среди них был тот самый вилик, который, завидев происходящее на улице неподалеку от стойла, вскрикнул и схватился за голову.

– Эй! Кто вы такие? Что вытворяете? Да вы понятия не имеете, чья эта вилла! Безумцы! – верещал он, отступая.

Яростные крики вилика, смешенные с угрозами, только раззадорили моих бойцов! Один из гладиаторов подскочил к колонне невольников, готовых провалиться сквозь землю посреди поля брани. Он остановил своего гнедого, всучил одному из невольников гладиус павшего охранника.

– Вооружайтесь и присоединяйтесь к восстанию Спартака! Теперь вы свободные люди! – прорычал гладиатор.

Раб недоверчиво посмотрел на меч, неуверенно взял гладиус из рук всадника, переложил клинок из одной руки в другую и вскинул гладиус над своей головой. По щекам несчастного потекли слезы, в глазах появился давно угасший блеск. С мечом наголо он бросился в самую гущу сражения, к воротам виллы, где численное большинство было за охранной. Примеру брата по несчастью последовали остальные невольники. Рабы в колонне хватали мечи павших охранников и с криками «Свобода» бросались в самую гущу сражения. Рабов было слишком много, мечей на всех не хватало, но отчаявшиеся люди хватали с земли палки и булыжники. На моем лице застыла улыбка. Невольники, которым сегодня выпал шанс сбросить с себя оковы господина, хотели воспользоваться им сполна. Первые камни полетели в сторону углового входа в виллу, сбивая с толку охранников, все еще размышлявших над тем, с какой стороны ударить по моей группе, добивавшей остатки головорезов из колонны. Несколько человек из охраны нырнули в проход вилы, вскоре оттуда появились щиты. Римляне наспех построились, отбили шквал обрушившихся на них булыжников и двинулись в лоб обезумевшим рабам, которые напрочь позабыли об изнурительном дне, проведенном на пашне, и единым нахрапом бросались на щиты римлян.

– Бейте! Бейте пакостников! – вилик, словно ужаленный, прятался за стеной щитов, всем своим видом показывая, что не имеет никакого отношения к происходящему, а одна только мысль о причастности к восстанию претит его нутру.

Рабы ударили, ничуть не смущаясь выставленной стены щитов. Атака невольников выглядела неумелой, неподготовленной, но отчаянной, поэтому охрана дрогнула. Римляне прижались к выходу из виллы, всеми силами сдерживая напор рабов. Успех невольников не удалось развить, римляне контратаковали, наземь упали первые рабы, сраженные выверенными ударами мечей охраны, из строя выпадали раненые. В неравной битве у невольников не было шанса победить! Я скомандовал гладиаторам поддержать захлебывающееся наступление рабов у входа в виллу. Бойцы из моего отряда устремились к стойлам. Маятник сражения раскачивался, никому не удавалось прочно захватить инициативу. При виде гладиаторов охранники укрылись в вилле. Входная дверь с грохотом захлопнулась, скрипнул засов. Несколько рабов, осмелевших, с мечами в руках попытались выломать дверь, но ничего не вышло.

– Выйдите и сражайтесь!

– Каково вам теперь, а?

Рабы тщетно лупили по двери, с противоположной стороны никто не отвечал. Охранники обдумывали ситуацию, в которой они оказались, и в эти минуты искали выход. Один из рабов попытался просунуть лезвие гладиуса в щель между дверью и стеной. Лезвие клинка зашло почти наполовину, и раб, найдя упор, приложил усилие. Сделал он это с такой силой, что клинок лопнул, а в руках невольника остался огрызок. У него, как и у каждого из невольников, получивших возможность расплатиться с римлянами по счетам, совершенно безумным светом горели глаза. Вряд ли кто-то из них до конца отдавал отчет своим действиям и понимал, что происходит. Двигало этими людьми только одно – неутолимая жажда мести.

– Что дальше, Спартак?

Рут с гладиаторами ожидали распоряжений. Гопломах кружил верхом на своем гнедом в нескольких десятках футов от заблокированного охранниками входа виллы, где толпились невольники.

– Не вмешивайтесь! – отрезал я. – Они имеют право отомстить!

Рабы у дверей затеяли стаскивать к запертой двери тела павших товарищей, блокируя проход. Несколько человек обогнули виллу, возможно, зная о наличии в здании дополнительных выходов. Еще с дюжину невольников скрылись в стойлах, ткогда как остальные вскарабкались на крышу постройки, к отверстию дымохода. Я не сразу понял, что затеяли рабы, но очень скоро увидел стоги сена в руках невольников, выбегавших из стойл. Сено тут же забрасывали поджидавшим их на крыше товарищам. Вернулись рабы, которые обогнули здание по периметру. Они держали в руках зажженные факелы. Два факела, висевшие у входа в виллу, уже держали невольники, забравшиеся на крышу.

– Они хотят выкурить этих свиней, – бросил Рут, безразлично наблюдавший за происходящим. – Может быть, поможем им?

Я задумался, но покачал головой. Нет, наша помощь им не требовалась. Рабы вполне могли справиться сами. Да и не выкуривать они собрались охрану, невольники решили удушить своих поработителей угарным газом, живьем. В помещении, в котором римляне искали себе спасение, был заблокирован единственный выход. Окон в вилле не было, а значит у охраны, забаррикадировавшейся внутри, не было никакой возможности спастись. Извергая ругательства, что-то крича на целой россыпи разных языков, рабы потрошили плотно набитые стога сена, поджигали их и пропихивали в отверстие дымохода. В небо устремились густые столпы дыма, сумерки озарили вспышки пламени. К сражающимся у виллы невольникам присоединялись все новые рабы, выбегавшие из других зданий. Многие из них были заключены в кандалы. Это были те люди, которые проводили большую часть своей жизни в грязных душных подвалах, ходили на виноградники и занимались всяческим ремеслом. Рабы, по разумению хозяев, самые опасные, неконтролируемые. Сейчас они скидывали с себя оковы невольников, присоединялись ко всеобщему, охватившему виллу безумию.

Из здания, в котором оказались заперты охранники, послышались первые крики, перемешанные с угрозами. В дверь застучали, затем на полотно обрушился первый удар. Показалось, под натиском римлян сдвинутся тела, дверь откроется, но невольники, оставшиеся внизу, навалились на тела всем своим весом. Дверь было не открыть. Ругательства и угрозы очень скоро сменились криками, мольбой о помощи, раскаянием и призывами открыть дверь. Тщетно! Ответом был громкий, дружный хохот рабов, подносивших сено к проему дымохода. Люди чувствовали вкус свободы, их было не остановить.

Загрузка...