Абсолютная власть 5

Глава 11 Слухи

Князь Островский не присутствовал на параде в честь освобождения Твери. Он наблюдал за ним с балкона своего особняка, стоя за тяжёлой портьерой, чтобы его не видели с улицы. Его лицо, обычно хранившее надменное спокойствие, было искажено едва сдерживаемой яростью. Мускул на щеке нервно подрагивал.

Внизу, по набережной, под моросящим дождём, тянулась колонна. Армия победителей. Впереди на белом коне ехал Владимир Градов. Временный командующий, герой, спаситель Отечества.

Толпа ликовала, кричала «ура», бросала под копыта лошади цветы, которые тут же превращались в грязную кашу. Солдаты, прошедшие бои под Тверью, шли с гордо поднятыми головами. Их мундиры и сапоги были запачканы, многие бойцы могли похвастаться повязками, но в их глазах горел огонь, которого так не хватало блестящим столичным полкам.

«Выскочка. Провинциальный барончик, возомнивший себя невесть кем. И эти идиоты ему рукоплещут. Они не видят, что он ведёт империю к диктатуре».

Островский отвернулся от окна, словно не в силах больше смотреть на это ликование. Его кабинет был тихим и безопасным убежищем от внешнего безумия. Здесь царили порядок, закон и иерархия. Всё то, что этот Градов одним своим существованием ставил под сомнение.

Роман опустился в кресло за массивным письменным столом и потянул за шнур звонка. Через минуту в кабинет вошёл его личный секретарь, Пётр Андреевич Глинский.

— Ну что, Пётр Андреевич? — спросил Островский, не глядя на него. — Народ ликует? Готов уже целовать сапоги своему новому кумиру?

— Народ… обрадован, Ваше Высочество, — осторожно ответил Глинский. — Газеты уже прозвали его «Щитом империи». Обсуждается вопрос о присвоении высших воинских почестей и… возможно, постоянного поста в Военном совете.

Постоянного поста. То есть легализации его власти. Узаконивание этого ублюдка, который должен был сгинуть в приамурской глуши или, на худой конец, быть сломленным бюрократической машиной.

— Нельзя этого допустить, — процедил Островский. — Он получил свой шанс из-за паники и слабости других. Но одно дело — временно возглавить войска в кризис. Другое — закрепиться в реальной власти. Этого не будет.

Он открыл верхний ящик стола и достал папку, перевязанную чёрной лентой. Внутри лежали сводки, вырезки, донесения агентов.

— Кампания начинается сегодня же. Не будем мелочиться. Ударим по всем фронтам.

Роман выложил на стол несколько листов.

— Первое. Проблема потерь под Тверью. Наши люди в военном министерстве подготовят справку. Не та, что для отчёта. Ту, что для прессы. Акцент — на чудовищных, неоправданных жертвах. На том, что город был отбит ценой практически полного его уничтожения и гибели каждого третьего солдата. На том, что «победитель» залил врага кровью своих же людей. Заголовки должны быть соответствующими.

Глинский молча кивнул.

— Второе, — продолжал Островский, его пальцы постукивали по следующему листку. — Вопрос методов. Анонимные свидетельства «очевидцев» о жестокости по отношению к мирным жителям. О применении запрещённой магии на поле боя, которая могла усугубить ситуацию с разломами. Нам нужен образ безжалостного солдафона, для которого цель оправдывает любые средства.

— Сделаем, Ваше Высочество.

— Третье и главное, — голос Островского стал тише, но от этого ещё опаснее. — Мотивация. Почему он так рвётся к власти? Не из патриотизма, нет. У нас есть информация о его… династических амбициях. Очень старая, очень туманная, но достоверная информация. Слухи о его якобы принадлежности к побочной ветви императорского дома. Подогрейте их. Но подайте не как законное право, а как опасные, маниакальные претензии авантюриста. Как угрозу легитимному порядку.

Глинский поднял глаза, в них мелькнуло что-то вроде профессионального восхищения.

— Комплексный подход, господин. Но… газеты, особенно те, что нам принадлежат, не откажутся печатать героические репортажи. Спрос…

— Создадим спрос на другую правду, — перебил Островский. — Через «независимые» издания, которые внезапно получат щедрое финансирование. Через слухи, которые наши люди будут распространять. Мы не можем заставить замолчать героическую сказку. Но мы можем утопить её в море грязи, сомнений и неудобных вопросов. Пусть его победа станет не безусловной, а спорной. Пусть его образ покрывается трещинами.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

— И четвёртое. Наш герой привёз с собой из Приамурья юную спутницу. Дочь своего союзника. Найдите в её прошлом что-нибудь. Любую связь, любую неосторожность. Или просто… сочините. История о том, как суровый воин увёз неопытную девушку из родного дома под предлогом службы, а на самом деле… Ну, вы понимаете. Пусть даже это будет ложь. Но ложь, повторённая сто раз в нужных устах. Она ударит не только по нему. Она посеет раздор в его тылу, в его союзе с Яровыми.

— Будет исполнено. Первые материалы могут появиться уже завтра в вечерних выпусках, — ответил Глинский.

— Хорошо, — кивнул великий князь.

Он снова повернулся к окну. Дождь усилился, разгоняя толпу. Колонна уже скрылась из виду, но эхо ликования ещё долетало сквозь стёкла.

— Пусть наслаждается своим парадом. Пусть купается в лучах славы. А мы тем временем будем медленно, методично подтачивать почву у него под ногами. Он думает, что выиграл сражение. Но настоящая война, Пётр Андреевич, всегда ведётся в умах. И на этом поле у него нет ни малейшего шанса.

г. Санкт-Петербург

Возвращение в Петербург должно было стать триумфом. Вместо этого оно оказалось погружением в зловонную лужу.

Я не читал газет — был занят отчётами, сводками потерь, планами по укреплению обороны на случай нового удара Мортакса. Но однажды утром, за завтраком в ресторане, я увидел, как Анастасия, сидевшая напротив, побледнела, читая свежую столичную газету. Её пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

— Что там? — спросил я.

Она молча протянула мне листок. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ПИРРОВА ПОБЕДА? Цена освобождения Твери — жизнь каждого третьего солдата». Ниже, более мелко: «Барон Градов: герой или безжалостный мясник, положивший тысячи жизней ради личной славы?»

Я прочёл статью. Методичная ложь, приправленная полуправдой. Да, потери были немалыми. Но не такими, как писали — цифры были завышены как минимум вчетверо.

Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Старый солдат», рассуждал о «неоправданных лобовых атаках», о «пренебрежении жизнями солдат», о том, что город «спасён в руинах, население которого либо перебито ордой, либо погибло от голода и болезней из-за разрушения инфраструктуры».

Ни слова о том, что инфраструктуру разрушили монстры. Ни слова о том, что мы вывезли из подвалов и развалин сотни уцелевших горожан.

— Бред, — хрипло сказал я, отбрасывая газету. — Заказная пакость.

— Это ещё не всё, — тихо сказала Анастасия.

Она вытащила из своей сумочки сатирический журнал с карикатурой: огромный, толстый генерал (явно я) пинает ногой кучку маленьких солдатиков в пропасть, на которой написано «Тверь». И ещё одна газета, более респектабельная, с «взвешенным анализом». Она задавалась «неудобными вопросами»: не использовались ли под Тверью «запрещённые магические артефакты сомнительного происхождения», и «не являются ли безграничные амбиции временного командующего угрозой стабильности власти?»

— Против нас идёт война, — констатировал я. — И только первые стычки.

— Что мы будем делать? — спросила Настя.

— Воевать, — пожал плечами я.

После завтрака я должен был отправиться во дворец — по официальному приглашению, а не просто так. Я думал, что это мой шанс добиться-таки выступления перед Советом Высших или другими органами власти для начала.

Но теперь мне казалось, что это лишь красивая ловушка.

На улице меня ждали скромный отряд гвардейцев Охотникова и мои ребята. Князь Василий Михайлович пожал мне руку, но его лицо было мрачным.

— Добро пожаловать в ад, Владимир Александрович, — сказал он тихо, пока мы садились в карету. — Островский не терял времени даром. Вас уже рисуют и кровожадным мясником, и амбициозным узурпатором. Будьте готовы, что официальный приём во дворце будет… холодным.

Холодным? Он оказался ледяным. В Георгиевском зале, где должен был состояться краткий церемониал в честь успешного завершения операции, атмосфера была похожа на похороны.

Члены Совета Высших смотрели на меня так, будто я был не героем, а прокажённым. Островский, стоя в первом ряду, улыбался.

Никаких наград. Никаких благодарностей. Лишь сухое: «Совет выражает признательность за проявленные усилия и приступает к анализу проведённой операции для выработки дальнейшей стратегии». Моё временное командование де-факто было прекращено. Меня отстранили от войск, оставив при штабе в роли «консультанта».

Когда мы вышли из дворца, меня ждала ещё одна «приятная» неожиданность. У ворот собралась кучка репортёров.

— Барон! Правда ли, что под Тверью вы приказывали стрелять по отступающим солдатам?

— Как вы относитесь к мнению, что ваши методы — угроза для имперских традиций?

Секач и Ночник грубо оттеснили журналистов, проложив путь к карете. Но их вопросы, как жалящие осы, звенели у меня в ушах.

Всю дорогу до гостиницы я молчал, глядя в окно на проплывающий мимо праздный, сытый, ничего не понимающий город.

Я был готов к бою с монстрами, к предательству, к политическим интригам. Но эта подлая, вонючая волна лжи… она парализовала. Как сражаться с тем, что не имеет лица? Как можно опровергать то, что выплеснуто тысячами экземпляров газет в каждый дом?

— Владимир? — в мой номер, тихо постучавшись, вошла Анастасия. — Ты в порядке?

— Нет. Я в бешенстве, — честно ответил я.

— Они этого и хотят, чтобы ты вышел из себя. Чтобы ты выглядел неуравновешенным дикарём, который не может контролировать эмоции.

— Они этого не дождутся.

— И что ты будешь делать?

— Выйду и скажу правду. Не через газеты, которые контролируют наши враги. Публично расскажу, как всё было на самом деле. Потребую, чтобы Совет Высших наконец-то занялся угрозой. Не как проситель, а как победитель, победу которого пытаются украсть. И как подданный империи, который требует ответа, — ответил я.

Риск был чудовищный. Это могло быть расценено как бунт.

— Они арестуют тебя на месте, — испугалась Настя, явно подумав о том же.

— Не посмеют, — уверенно сказал я. — Если за мной выйдут люди, встанут те самые офицеры, что сражались под моим началом.

Другого выхода нет. Сидеть и ждать, пока меня окончательно обложат со всех сторон бумагами и слухами, значит сдаться. Значит предать тех, кто погиб под Тверью, и тех, кто ещё погибнет, когда Мортакс снова ударит, а Совет будет «анализировать».

— Хорошо, — кивнула Анастасия. — Чем я могу помочь?

Через два дня, в полдень, я вышел служебному выходу из гостиницы. На мне был походный китель без знаков различия, в котором я был под Тверью. Он всё ещё нёс следы гари и был плохо вычищен. Пусть видят.

Анастасия организовала всё с потрясающей эффективностью. Через моих гвардейцев и связи Охотникова были оповещены офицеры гарнизона, те самые, кто был со мной. Через слуг и горничных — пошли слухи по рынкам, трактирам, среди простого люда.

Когда я вышел на площадь перед Казанским собором, я увидел море. Несколько тысяч человек. Они стояли тихо, смотря на меня. Не с ликованием, а с ожиданием. Среди них я увидел знакомые лица — Лесков, Туманов, десятки других, с кем делил окопную грязь. Они стояли в первых рядах.

Тишина, когда я поднял руку, стала оглушительной. Все эти тысячи глаз смотрели на меня.

— Меня зовут Владимир Градов. Некоторые из вас знают меня как барона. Некоторые — как того, кто командовал под Тверью. А последние дни, наверное, слышали обо мне и другое. Что я мясник. Что я честолюбец. Что моя победа — на самом деле поражение. Что я — угроза.

Я сделал паузу, а люди молчали, ожидая продолжения.

— Я пришёл сюда не оправдываться, но чтобы сказать правду. И правда есть лишь одна. Враг, которого мы разбили — не бандиты, не кучка монстров. Это армия. Армия иного мира, ведомая существом, для которого наши жизни — лишь пища. И эта армия не уничтожена. Да, она отступила, но она готовится к новому удару. Более сильному. Более страшному.

Я видел, как по толпе пробежал ропот. Страх. Настоящий страх, а не наведённый газетами.

— Я говорил об этой угрозе, когда приехал в столицу. Мне не верили. Называли паникёром. Говорили: «сами разберёмся». Пока «разбирались» — пала Тверь. Погибли тысячи. Пока «разбирались» — мы с вашими сыновьями, мужьями, братьями стояли насмерть на подступах к городу. Мы остановили эту орду. Ценой немалой крови, но остановили.

Я вытащил из-за пояса смятую, засаленную газету с той самой карикатурой и швырнул её на мостовую.

— А теперь те, кто «разбирается», пишут вот это. Обвиняют тех, кто сражался, в кровожадности. Сомневаются в методах тех, кто сражался за вас. Шепчутся по углам, пока враг собирает силы для нового прыжка. Я спрашиваю вас: что важнее? Сплетни в газетах или жизни ваших детей?

Гул толпы стал громче. В нём уже слышались не страх, а злость. Солидарность.

— Я не прошу для себя ни наград, ни чинов. Мне они не нужны. Я требую одного — чтобы правда наконец была услышана на самом верху! Чтобы Совет Высших и вся империя, наконец, увидели врага настоящего, а не выдуманного в газетных статьях! Я требую официальной аудиенции перед Советом! Не чтобы оправдываться! Чтобы доложить обстановку! Чтобы потребовать действий, а не болтовни! Чтобы мобилизовать все силы, пока не стало слишком поздно!

Я почти кричал, и мои слова, вырвавшиеся из самой глубины души, били, как молот.

— Кто со мной⁈ Кто хочет, чтобы их голос был услышан⁈ Кто требует от власти не сплетен, а дел⁈

Тишина взорвалась.

Единый, мощный рёв, идущий от тысяч глоток:

— Градов! Градов! Долой клеветников! Правду!

Потом вперёд, к крыльцу, шагнул Лесков. За ним — другие офицеры. Они выстроились передо мной, повернувшись спиной ко мне, лицом к толпе, как живой щит. Жест был ясен: армия со мной.

Потом из толпы стали выходить люди. Старик в потрёпанном сюртуке, женщина с испуганным лицом, ремесленник с мозолистыми руками.

И в этот момент к площади подъехали кареты с гербами. Из них вышли не полицейские или дворцовая гвардия, как я ожидал, а придворные в ливреях. Они смотрели на эту бушующую толпу с плохо скрываемым ужасом. Один из них, старший, пробрался сквозь живой кордон офицеров ко мне. Его лицо было бледным.

— Барон Градов… Совет Высших… получил ваше обращение. Ввиду общественного резонанса… вам назначается аудиенция. Завтра в десять утра.

Он говорил тихо, но его слова, подхваченные теми, кто стоял рядом, понеслись по толпе. Рёв усилился, но теперь в нём слышалось ликование. Победа. Маленькая, но победа.

Я кивнул придворному, даже не глядя на него. Я смотрел на это море лиц. На Анастасию, которая стояла в стороне, у колонны собора, и смотрела на меня с гордостью и облегчением.

— Завтра, — сказал я, и мой голос прозвучал над стихающим гулом. — Завтра они нас услышат!

Я сошёл с крыльца, и толпа почтительно расступилась, образуя коридор. Люди протягивали руки, желая коснуться того, кто дал им голос. Я шёл, чувствуя тяжёлую ответственность.

Я вырвал эту аудиенцию силой, напугав Совет Высших возможным мятежом. Теперь нужно было сделать так, чтобы она стала не концом, а началом настоящей войны за спасение империи.

И враг в этой войне был не только в разломах. Он сидел в позолоченных креслах в самом сердце столицы. И завтра мне предстояло посмотреть ему в глаза.