Евгений Рудашевский Эрхегорд Забытые руины Роман

Глава 1 Горсинг

К великому сожалению, путевой архив достославных потомков Дюрка Вин-Гейля был окончательно утрачен после того, как семью вин-гейльцев, за несколько веков странствий превратившуюся в подлинное кочевое племя, рассеяли степные гулы Земель Нурволкина.

Сам Вин-Гейль в окружении ближайших друзей и родственников начал свое путешествие сорок три поколения назад. В поиске святых мест он объявил паломничество длиной в сто поколений, устремленное исключительно на запад, и завещал своим потомкам не останавливаться даже в безмятежных местах, соблазняющих к длительной стоянке, а то и к окончательному оседанию и процветанию.

И все сорок три поколения его дети шли к заходящему солнцу, отклоняясь лишь в приближении к неодолимым преградам, одной из которых стали горы Западного Вальнора. Пройдя сотни царств, земель, долин, княжеств и свободных городов, одолев пять морей, последним из которых стало Сенгок’ун-Дийское, вин-гейльцы щедро делились путевыми знаниями с каждым, кто к ним обращался, но трепетно берегли архив, в котором наиболее полно описывались их странствия, начавшиеся более тысячелетия назад в долине, названной Нубер, в окружении народа инг-дегтианцев («детей неба»). Истории, рассказанные о долине Нубер, для нас звучат диковинными легендами, и такой архив мог бы послужить ценнейшим источником новых знаний о народах, живущих за пределами Великого торгового Кольца.

«Поучение о разнообразии народов». Гаон Свент из Ликинора

Горсинг смотрел на то, как подрагивают его пальцы. В очередной раз изучал свою кисть, будто мог хоть отчасти понять, что с ним происходит. На сухой, побледневшей ладони теперь выделялись даже самые незначительные рубцы и мозоли. Горсинг знал, что будет дальше: дрожь поднимется к предплечью, затем к плечу, наконец, перекинется на грудь и медленно, вызывая рези в животе, опустится к ногам. Когда начнут непроизвольно сгибаться колени, управлять собственным телом станет трудно. Но Горсинг не думал доводить себя до крайности. Сейчас нельзя было рисковать. Беспорядочные движения пальцев – такие, будто он онемевшей рукой пытался играть на струнной тойбе, – вот и все, большего Горсинг себе не позволял.

– Когда-нибудь меня это подведет. – Заметив хмурый взгляд сидевшего поблизости Вельта, Горсинг сжал кулак. Дрожь мгновенно прекратилась.

Это началось дней десять назад. Поначалу, когда еще никто не понимал, что именно происходит, было страшно. Наемники боялись спать. Боялись просто лежать или сидеть. Стоило расслабиться, и тело начинало действовать само по себе. Подрагивающие пальцы не худшее из того, что могло случиться, хотя в первое время пугала даже такая мелочь. Хуже было обнаружить, что твоя рука, потеряв чувствительность, неестественно выгнулась в суставе: качается, будто лишенная костей и сухожилий, потом выпрямляется и как ни в чем не бывало сама возвращается на пояс или на колени – туда, где была до судороги.

«Судороги» – так в отряде Горсинга называли эти непроизвольные движения, даже если речь шла о том, чтобы ночью подняться из постели и, не просыпаясь, отправиться куда-то на подгибающихся ногах. Со стороны могло показаться, что невидимый кукловод поднял на растяжках большую марионетку и, едва справляясь с ее весом, неловко передвигает ее вперед.

– Судороги, – прошептал Горсинг, с омерзением вспоминая, как то одни, то другие части тела начинали двигаться независимо от его воли.

Сокращается мышца, о существовании которой ты раньше и не задумывался. Или западает язык. Или выкручиваются кишки, будто в них копошатся трупники. Иногда лицо искажает гримаса боли – глаза закатываются, губы синеют, а потом, когда судорога проходит, все узнают, что не было ни боли, ни других ощущений, просто ты задремал или о чем-то задумался.

Изменился запах тела. У людей Горсинга, конечно, был запас мыльного порошка – наемники, часто бывающие в лесах Восточных Земель, привыкают мыться два-три раза в неделю, а заодно натираться лепестками цейтуса. Но ведь пахнут смазанные жиром кожаные доспехи, пахнут пропитанные льольтным маслом мешочки трав, соленые от пота поддевки, ремешки, ластовицы, наконец пахнут гронды: сняв их после трехдневного перехода, можно удавиться от зловонья. А тут – ничего. В отряде Горсинга, кажется, все успели тайком обнюхать себя, и выглядело это довольно глупо. Но даже занырнув носом в самую глубь гронды, нельзя было уловить и намека на привычный кислый смрад.

Из всех явных запахов остался один – запах гари. Он угадывался сразу, стоило запалить факел или развести костер на одной из улочек Авендилла. А вот грязное тело, как и пропитавшиеся потом вещи, теперь пахло чем-то непримечательным, едва уловимым.

– Так пахнет в комнате, которую не проветривали пару недель. Сухая пыль, стоялый воздух, – сказал как-то Вельт.

Горсинг не ответил. Не хотел это обсуждать.

– Может, и хорошо, что лечавки погибли, – с грустью добавил Вельт.

– Это почему? – удивился Сит.

– Потому. – Вельт сплюнул и не добавил ни слова.

Вельт был по-своему прав. Лечавки отказались бы признать людей, лишенных привычного запаха. Пришлось бы с ними возиться, а сейчас было не до того. Они погибли двадцать дней назад. Они и два наемника. Горсинг потерял в Авендилле бóльшую часть отряда. Теперь об этом вспоминали реже. Все шло к тому, что живые последуют за мертвыми. На пути к Гаурским кузням становилось тесно. Кажется, и магульдинцы уже не верили Гийюду.

Авендилл… Желтый город[1]. Стены его домов – и старых, и новых – были покрыты речной глиной, которую добывали на зыбких берегах Авенды. Глину смешивали с меловой крошкой и очищенным речным илом. Она застывала бугристой коркой, поначалу темнела коричневыми пятнами, но быстро выцветала на солнце и становилась бледно-желтой. После шлифовки ее цвет окончательно выравнивался, а бугристость сменялась приятной шершавостью. Крыши домов, односкатные и пологие, также покрывались исключительно желтой черепичной кровлей.

Глина теперь растрескалась и осыпалась, а черепица успела расползтись, будто город простоял в запустении не двенадцать лет, а все пятьдесят. Авендилл быстро и неотвратимо превращался в руины, затягивался мелкой растительностью. Его объезжали стороной. А прежде это был шумный город, продуваемый ветрами и потому почти лишенный гнуса. В округе не сохранилось лесов, а до ближайшего, Лаэрнорского, было двадцать верст, так что даже дикие звери не часто беспокоили горожан.

На этих двадцати верстах, к востоку, разместилось единственное, теперь опустевшее, крестьянское поселение, в остальном город и предместья расширялись исключительно на север. Застроенный по большей части одно- и двухэтажными домами, Авендилл давно перемахнул через северную крепостную стену и вплотную приблизился к Авенде; новый городской участок только с полвека назад огородили дополнительной деревянной стеной. За рекой, оседланной двумя каменными мостами, начинались села, пастбища и посевные поля. Там до сих пор жили люди – когда Авендилл опустел, они приучились вывозить свои товары на запад, в Дар-Иден, или на юго-запад, в Икрандил[2].

Дальше на север, вплоть до Бальских сопок, встречались только охотничьи угодья, и протянутая к ним дорога давно пришла бы в запустение, если б не Хлорисные озера, где жители сразу двух рабочих поселений добывали и обрабатывали сгущенные пласты хлориса.

Горсинг прислушивался к мертвенной тишине города. Не верилось, что где-то поблизости все еще течет нормальная, не обеспокоенная вырождением жизнь.

Пальцы Горсинга продолжали дергаться. Чем больше расслаблялась рука, тем сильнее становилась судорога, но подняться ей к плечу Горсинг не позволял. Просто следил за тем, как бледная кожа покрывается красной сыпью. В складках ладони уже блестел пот. Так могло повторяться до сотни раз в день: рука то сохла и бледнела, то покрывалась испариной и раскалялась пунцовыми оттенками, будто ее ошпарили кипятком. И никаких ощущений. Только глухое онемение.

– Да, когда-нибудь меня это подведет, – с неизменным унынием повторил Горсинг.

Левой рукой ощупал второй, короткий, клинок, скрытый под полами цанира. Ходить, а тем более сидеть с двумя мечами было неудобно, но в последние дни оружие успокаивало лучше любых обещаний Гийюда.

– Долго еще? – зевнул Вельт.

За последний год на его и без того немолодом лице заметно прибавилось морщин.

– Ты куда-то торопишься?

– Нет, Горс, не тороплюсь. Но я бы предпочел не просиживать задницу. Мы тут с рассвета. Скоро полдень. Это уже третья засада.

– Раньше… – Горсинг помедлил, – раньше засады были другими.

– Это да, – нехотя согласился Вельт. – А если и эта не сработает?

– Тогда Аюн останется жив.

– И?

– И завтра у тебя будет отгул. Можешь идти куда хочешь.

– Хорошо. Я пойду к Овражным полям.

– Ты знаешь, толку не будет.

– Знаю. Но я должен попробовать. Не хочу подохнуть тут с мыслью, что сделал не все, что мог.

– А с такой мыслью подыхать будет сладко?

– Нет, Горс, не сладко. Но и без горечи.

– Парунку[3] не доверяешь?

– Доверяю. Но это птица. Может, у нее там в голове тоже все перекрутилось. Что, если она ничего не почувствует, а мы так и будем тут сидеть?

На это Горсингу ответить было нечем. Он знал, что Вельт прав, и даже по-своему был ему благодарен. Кажется, остальные отчаялись и только ворчливо ждали, когда умрут – от какой-нибудь заразы, от зордалина или от очередной судороги, которая остановит им сердце или скрутит легкие. Еще неделю назад идея пожертвовать Аюном показалась бы им ужасной, а сейчас за бегунка никто не вступился. Никто. Даже Вельт промолчал. И теперь Аюн сидел посреди Белой площади. Его привязали к колонне на короткую веревку, с такой не сделаешь и трех шагов. Чуть покачивался, не то в отчаянии, не то в судороге. Из последних сил зажимал рану на ноге. Уже не дергался, не кричал, не пытался вырвать кольцо из колонны, будто догадался, что все ждут от него именно этого.

Белая площадь располагалась на востоке Авендилла, в пяти кварталах от ратуши. Собственно, площадью ее назвать было трудно, так как все пространство между домами занимала Дикая яма – стянутое смотровыми рядами место для боев и состязаний. Дно ямы некогда было присыпано белым песком, который наместник Авендилла закупал в Южных Землях – удовольствие недешевое, учитывая, что песок приходилось везти по Кумаранскому тракту, в обход Ничейных земель, через Лощины Эридиуса, дважды выплачивая монитам пошлину: в Саарминском ущелье и в Орской ложбине.

Круговое двухсаженное ограждение, отделявшее смотровые ряды от боевого круга, створки выпускных ворот и кольца, к которым крепились клетки, как и сами клетки, были выкрашены в белый цвет. Даже круговая улочка между Дикой ямой и ближайшими домами была выложена белым речным камнем, который, впрочем, давно стал пегим из-за проросших там лужаек коричневого мха. Оружие и доспехи также выдавались исключительно белые. Все, чтобы зритель увидел даже крохотное пятнышко крови. Когда крови становилось много, белый цвет уступал, и неистовство на смотровых рядах становилось оглушительным.

Горсингу, сидевшему на подгнившей деревянной скамье второго ряда, порой казалось, что он слышит жадные, ликующие крики этих людей – тех, кто приезжал сюда для простого развлечения, и тех, кто хотел поднять игровой залог на одном из бойцов. Горсинг в Дикой яме был лишь однажды. Собственно, после того, как опустел Авендилл, на все Восточные Земли яма осталась одна – в Матриандире. И сейчас, в полуденной тишине, всматриваясь в то, как беспорядочно дергаются пальцы правой руки, он начинал угадывать отзвуки праздничного шума, оборвавшегося здесь двенадцать лет назад. Наваждение было по-своему приятным. Хотелось его усилить – сосредоточиться на нем, не шевелиться и постепенно увидеть, как вокруг, на других скамьях, проступают силуэты горожан: торговцев, скорняков, булочников, лудильщиков, портных, коноводов – самых обычных людей, заплативших не меньше половины месячного жалованья, чтобы три дня по шесть часов наблюдать за тем, как Белая площадь окрашивается в красный.

Вздрогнув, Горсинг огляделся. Не хотел, чтобы кто-то увидел его в таком состоянии. Однако остальным сейчас явно было не до него. Возможно, наваждение терзало и других. Еще одна странность заброшенного города. Блуждающие воспоминания – слабые тени давно угасшей жизни.

– Что скажешь его матери? – Вельт неторопливо растирал между ладонями ломтик ганитной смолки.

Горсинг, не глядя на привязанного к колонне Аюна, тихо ответил:

– Правду.

– Дальма спросит, почему именно ее сын.

– Не спросит. Она знала, что однажды случится что-нибудь такое, глупое.

– Да, – без улыбки усмехнулся Вельт, – она ему всегда говорила, подносчики булочек первые попадают под раздачу.

– Подносчики булочек…

– Да. Одни сидят тихо, ждут своего часа и не высовываются. А другие бегут за булочками, если видят, что кто-то проголодался.

– Я помню, Вельт, можешь не повторять.

– Потом на всю жизнь остаются услужливыми и бестолковыми. И однажды услужливо подставляют грудь под стрелу, предназначенную другим. – Вельт положил под язык растертую смолку.

Обычно от него в такие мгновения пахло сосновой хвоей. Обычно. Но не сейчас. Сейчас запахов не было.

– Это случается. – Горсинг опять заметил недовольный взгляд сидевшего на первом ряду Гийюда – магульдинец просил всех молчать и прислушиваться к городской тишине, но Горс чувствовал, что должен как-то оправдаться. Не перед Вельтом. Перед самим собой.

– Что? – Вельт, вытянув губы, посасывал смолку. Его смазанные маслом усы топорщились и поблескивали на солнце.

– Люди гибнут.

– Но не так.

– И так тоже.

– Да, если ты какой-нибудь поганый крысятник или отчаявшийся рыскарь.

– Как видишь, не только.

Мать и старший брат Аюна ждали в лагере на Старой дороге. Брат Тарха и жена Сита ждали в Целинделе. Им бы самое время заволноваться и выслать сюда подмогу. Отряд Горсинга не давал о себе знать больше месяца – большой срок. К тому же Горсинг отправил Эрзе первого бегунка еще до того, как встретился с красными. Но подмоги по-прежнему не было. «И не будет… Возможно, Гийюд прав – дорога закрылась не только отсюда, но и сюда. Никто больше не придет в Авендилл. По меньшей мере, в тот, где мы находимся. Что бы это ни значило».

– У нас не было выбора, – прошептал Горсинг.

– Я знаю.

– Ты…

– Чего?

– Ты это слышишь?

Вельт не ответил.

В тишине опять угадывалось приглушенное эхо голосов. Грохот нарнаитских барабанов. Звон наместных труб, возвещавших славу и силу роду Эрхегорда. И гул сотен людей, собравшихся на Белой площади, чтобы следить за трехдневными боями.

Под настилом нижнего ряда пряталось двенадцать загонов. Некогда в каждом из них своей минуты ждали бойцы. Не только люди. Дикие звери. Иногда черноиты и даже салауры. Никто, кроме распорядителя игр, не знал их точного состава и расположения. Все зависело от объявленного числа клинков. Самые жестокие и кровавые бои устраивались в Дикой яме трех клинков. Самые тихие, с наименьшим числом смертей и при участии наименее интересных бойцов, проводились под флагом одного клинка.

Наместник города, кто-то из почетных гостей или сам распорядитель наугад вынимали из игровой чаши два каменных кубика, на каждом из которых были выбиты номера загонов. Затем открывались соответствующие выпускные ворота, из которых на дно Дикой ямы выбегали бойцы. Так, на белом песке в противостояние могли вступить два человека среднегорной полосы и мавган, два нарнаита и три дворка, ирбис и сиргоитный кабан, черно-бурый медведь и две наргтии – все зависело от распорядителя, который, конечно, старался привлечь в яму обученных бойцов.

Люди, будь то нарнаит, дворк, маор или самый обыкновенный человек среднегорной полосы, выбегали на дно без одежды и снаряжения. Как и дикие звери, они были выкрашены алонными белилами, но людям давали преимущество – на колонне, стоящей в самом центре ямы, висели доспехи и оружие. Правда, добраться до них было непросто. Для начала требовалось преодолеть два ряда клеток, стальными кругами опоясывавших колонну.

Первый ряд был высотой в аршин и шириной в две сажени. В нем держали мавганов. Требовалось запрыгнуть на клетку, пробежать по ее выкрашенным в белое прутьям. Задача простая, если не учитывать, что снизу бойца с рычанием цепляли разъяренные мавганы. Они могли до костей исполосовать ничем не защищенную ступню или вовсе вырвать из нее кусок мяса, если боец, оступившись, падал ногой между прутьев. Случалось и так, что мавганы, ухватив жертву, больше не выпускали ее, поначалу терзая ноги, а затем добираясь и до остального тела.

Второй ряд клеток был высотой почти в три аршина и шириной в три сажени. В них поджидали затравщики – те из людей-бойцов, кто уже участвовал в бою или только готовился вступить в бой на следующий день. Они нападали не так озлобленно, как мавганы, и действовали куда более осмысленно. Если во втором ряду стояли нарголы или дворки, опасным оказывался лишь спуск с клетки – рост не позволял им дотянуться до верхних прутьев, своего шанса они ждали по краям. Остальные затравщики старались сразу повалить бойца, затянуть к себе его ногу или руку. Убивать или тяжело калечить не было смысла. Они старались нанести бойцу незначительную травму – такую, чтобы он мог и дальше участвовать в бою, а последствия травмы сполна ощутил лишь после его окончания, если он, конечно, вообще выживет. Поэтому загонщики, как правило, ограничивались тем, что выламывали один или два пальца, надрывали ухо или били по ногам до багровых синяков.

Выбежав на дно ямы, каждый боец действовал в зависимости от своего опыта, силы и противника. Когда друг против друга вставали люди, можно было сразу броситься за оружием, а можно было подождать, пока это сделает твой соперник, и затем надеяться, что он либо погибнет на первом же ряду клеток, либо вернется в доспехах и с мечом, но до того израненный, что победить его не составит труда. Все добытое оружие доставалось победителю, с ним он участвовал в итоговом, адельвитном, бою.

Если бойцы выходили в паре, то один мог отвлекать мавганов из первых клеток, давая шанс напарнику пробраться к снаряжению. А кто-то предпочитал бежать в связке, помогая друг другу отбиваться от загонщиков. Чем больше клинков объявлялось в Дикой яме, тем более разнообразной оказывалась тактика.

В последний, третий, день Дикой ямы в загонах своего выхода ждали победители двенадцати предыдущих боев. Тут случайный выбор каменных кубиков становился особенно важным, потому что к победителю первого поединка сразу выпускали нового соперника – чтобы одержать окончательную победу и получить венок адельвита, ему предстояло одного за другим одолеть одиннадцать соперников. За всю историю Диких ям в Авендилле такое удавалось лишь пяти бойцам.

На адельвитный бой разрешалось подписывать долговой залог, никаких ограничений, кроме оценочного предела, заверенного в Заложном доме, не существовало. Обогатиться или оставить состояние в Дикой яме было делом обычным, так что шум на смотровых рядах действительно стоял оглушающий.

Лучшие места занимали наместник, распорядитель и почетные гости. Они располагались в смотровой чаше, которая венчала центральную колонну посреди Дикой ямы. Это была массивная ложа, как и сама колонна, вырубленная из карнальского камня мастерами Багульдина. Внутри каменной чаши размещалась деревянная; в ней стояли смотровые козетки, трапезные столы, отхожие бочки и даже меховые ленники – для тех зрителей, кто захочет вздремнуть, утомленный затянувшимся боем. От деревянной чаши тянулся десяток витых канатов, они белыми дугами расходились во все концы Белой площади и крепились к стенам домов. Так было сделано на случай обрушения колонны – в Восточных Землях хорошо запомнили случившееся больше века назад Третье глубинное землетрясение.

Из смотровой чаши разрешалось не только наблюдать за боями, но также забрасывать бойцов небольшими ткаными мешочками с песком. Даже при попадании в незащищенную голову они не причиняли ощутимого вреда, но, удачно брошенные в нужный момент, могли повлиять на исход противостояния – достаточно было привлечь внимание мавганов из первого ряда клеток к незаметно подкравшемуся бойцу. Впрочем, их главным назначением было развлекать почетных гостей, которые нередко устраивали своеобразное соревнование в меткости. Отчаявшись попасть в подвижную цель, гости часто выбирали цель попроще – тех, кто уже был серьезно ранен и просто ждал, когда настанет его черед умереть.

Горсинг с унынием смотрел на облупившуюся, обнажившую серые бока карнальского камня смотровую чашу и пытался представить, как именно туда поднимали гостей. Этого Горсинг не знал. Надеясь отвлечься от томительного ожидания, представлял то громоздкую лестницу, по которой карабкаются разодетые богачи, то навесную лодку, которую пускали по крепежным канатам прямиком в центр Белой площади, а то и подъемную ступень из метательной варны, вынужденной поднимать людей вместо снарядов.

За двенадцать лет запустения облупилась не только смотровая чаша. Краска облезла и с кругового ограждения, и с выпускных ворот, и с лавок смотровых рядов, и с колонны. Белый песок выветрился, а те небольшие насыпи, что остались по углам, пожелтели. Клетки проржавели и сейчас стояли в загонах. Белая площадь давно перестала быть белой, а яма превратилась в ловушку для мусора – все эти годы его ветром сносило на дно, оставляя тут гнить и разлагаться. Вчера вечером, готовя западню, Гийюд распорядился разобрать этот завал, и теперь можно было подумать, что кто-то решил возобновить в Авендилле Дикую яму.

– Ну что ж, зрители собрались, – прошептал Горсинг.

За сражением в боевом кругу можно было наблюдать и с балконов сразу трех постоялых дворов. Собственно, все таверны и постоялые дворы Авендилла располагались именно здесь, на Белой площади. Трехэтажные, сложенные из карнальского камня и даже украшенные лепниной, они сохранились лучше всего – наравне с богатыми домами Торговой площади. Восстановить их фасады было бы нетрудно: достаточно подлатать стены, освежить земляные сикоры на крышах и выступах между этажами, кое-где счистить наросты мха и ползучих растений.

– Думаешь, жизнь сюда вернется? – спросил Вельт.

Кажется, его преследовали те же мысли.

Горсинг не ответил Вельту. Наемник и не ждал этого. Сам знал, что в такие города жизнь возвращается редко. Даже Вепрогон, хотя прошло сорок лет после Черного мора, до сих пор стоял в запустении. А ведь это был крупный город возле Кумаранского тракта. Южане так просто не отступают с обжитых мест. Однако тут они испугались.

Конечно, никто не доказал, что Авендилл именно выродился, но шансов на восстановление у него теперь было немного. Едва ли кто-то рискнет вновь заселять эти здания. А Дикую яму со временем откроют где-нибудь еще: в Икрандиле или в Целинделе. Одной ямы на Восточные Земли явно мало.

В последние годы подобных развлечений в Землях Эрхегорда становилось все больше. В Эпоху Прарождения или в Светлую эпоху никто бы не отпустил своих пленных или каторжников на подобные бои, для них было предостаточно дел на строительстве Кумаранского тракта, на возведении новых крепостей. А уж нарочно тренировать бойцов, чтобы потом для развлечения горожан устраивать массовый забой, ни у кого бы не возникло и мысли, в здешних краях и без того всегда находился повод умереть. Теперь же в Западных Землях проводили Красный гон, в Северных Землях устраивали Ночь огня, а Дикую яму полюбили во всех Землях без исключения, особенно в Лощинах Эридиуса.

– Горс?

Горсинг слышал, как его зовет Вельт, но среагировал не сразу. Эхо ликующих голосов еще никогда не звучало в его голове так отчетливо, как сейчас, когда он окончательно погрузился в мысли о Дикой яме.

– Горс?

– Что?! – Горсинг сдержал раздражение, но все равно отозвался слишком громко.

– Твоя рука.

– Что…

Горсинг только сейчас заметил, как его побледневшая, стянутая сухостью кисть упирается в скамью – пальцы неестественно прогнулись и почти дотягивались до запястья с тыльной стороны. Горсинг вскочил. Эхо голосов мгновенно стихло. Рассеянность и уныние сменила злость.

– Говорят, в Вепрогоне все так же начиналось. – Вельт с подозрением поглядывал на свои руки. – Люди теряли контроль над телом. А потом убивали себя.

– Не люди. Черноиты.

– И то правда…

Горсинг сжал кулаки, отчего костяшки на пальцах окончательно побелели. Вельт, конечно, был прав – нет ничего хуже, чем просто сидеть на месте и ждать. Идея с западней ему сразу не понравилась, еще до того, как магульдинцы привязали Аюна к колонне.

Опасаясь очередного наваждения, Горсинг решил пройтись по смотровым рядам. Гийюд призывал их двигаться как можно меньше, но в конце концов он же сам сказал, что Пожирателя нельзя отпугнуть, его можно только привлечь.

Из отряда Горсинга осталось пять человек. Трое погибли в первый же день, когда Теор, поганый акробат, привел их к ратуше. Весь из себя улыбчивый, вежливый, до омерзения похожий на пустынных аваков – уродцев, живущих у границы Соленых озер. Нанял Горсинга в Целинделе. Рассказал печальную историю об отце, который погиб в Авендилле двенадцать лет назад – его якобы передавило телегой, когда в городе началась паника.

«Я хочу найти медальон с портретом прабабушки – это последняя семейная ценность. Единственная связь с моим прошлым. Задача простая. Добраться до Авендилла, найти наш дом, обыскать его и вернуться. Если медальона не окажется в доме, значит, он в ратуше. Отец там работал».

Впрочем, в отряде про Теора давно забыли. Только Вельт до сих пор изредка причитал – говорил, что его нужно было как следует допросить, прежде чем он сбежал. Теор, если только это его настоящее имя, явно знал о тайнах Авендилла куда больше, чем могло показаться.

Еще двое погибли двадцать дней назад вместе с лечавками. Что именно с ними случилось, никто не знал. Гийюд тогда заявил, что они привлекли зордалина:

– Пожиратель, даже такой молодой, не выносит шума. Он пока слаб и на большую группу не нападет, а тут – пожалуйста. Чем больше становлений он пройдет, тем сильнее будет. Под конец сможет за раз пожрать хоть сотню людей.

– Пожиратель…

Горсинг никогда прежде не слышал о таких зордалинах. А лечавки и в самом деле вели себя шумно, пусть и были обучены тихой слежке. Первые дни просто скулили, отказывались искать следы, а потом начали выть – протяжно, до изнеможения. Гийюд грозился своими руками их передушить. Делать этого не пришлось. Они исчезли. Вместе с двумя наемниками.

У Горсинга остались только Тарх, сейчас стоявший в дозоре на Мыторной улице – на случай, если придет помощь от Эрзы, Аюн, теперь привязанный к колонне в Дикой яме, Сит, сидевший чуть поодаль, и Вельт. Последнему, несмотря на все его разговоры, Горсинг доверял, как никому другому. Вельт успел отслужить десяток лет в сторожевой сотне, затем умудрился подпоить и ограбить собственного сулена, за что получил закрытую створную сигву, пробыл в створных колодках пять лет, а четыре года назад нанялся к Горсингу водить контрабандистов по Старой дороге.

Четыре человека. И до вечера один из них должен был умереть.

Красных в Авендилле осталось куда больше. Семнадцать наемников. Горсинг, отправив Гийюду бегунка с сообщением о том, что творится в Авендилле, не думал, что их приедет так много. Прежде красный легион не часто позволял себе открыто передвигаться по Восточным Землям такими отрядами. Впрочем, они научились хорошо скрывать свою принадлежность. Одевались в обычные кожаные нилеты с нашивками из кольчуги в подмышках и стальными пластинами на боках и груди. Из оружия, как правило, брали только короткие клинки и обитые медью дубинки. Почти ни у кого не было мечей, ни пехотных, ни даже ратных. Так мог одеваться обычный горожанин – в надежде наняться стражником в какое-нибудь ремесленное село. Горсинг видел лишь трех магульдинцев с оружием, заклейменным Волчьей башней. Они редко показывались на Тракте, сидели в защищенных от чужого внимания местах – таких, как лагерь на Старой дороге.

Люди Горсинга больше года работали по заказу магульдинцев. Те платили достаточно, чтобы забыть о контрабандистах и не задавать лишних вопросов. Времена изменились. Еще лет десять назад такое было трудно представить, а теперь красные и не скрывают, что пойманных лигуритов напрямую сбывают книжникам.

Горсинг столкнулся с тем, что некоторые сельчане сами выходят на его людей – просят избавить от кого-нибудь из родственников, если вдруг заподозрят, что тот стал черноитом. Под этим предлогом Горсингу уже не раз пытались всучить просто неудобного человека – не в пример другим увлекшегося стихами, или восставшего против власти отца, или отказывавшегося праздновать Веселую Гунду и предпочитавшего уединение.

В прежние годы все было иначе. В селах семьи до последнего удерживали своих черноитов, прятали их по сараям и амбарам, говорили, что скорее убьют их своими руками, чем отдадут кромешникам или книжникам.

– Полдень, – хрипло сказал Гийюд.

Горсинг вздрогнул. Он опять увлекся мыслями и совсем забыл о происходящем. С опаской посмотрел на руку. По сжатому кулаку стекали капли пота. Никаких судорог.

– Самое время расшевелить приманку.

– Аюн, – тихо, с едва скрываемой злобой ответил Горсинг. – Его зовут Аюн.

– Ну да…

Горсинг уже слышал о Гийюде, но прежде его не встречал. И был этому только рад. Думал, что в Авендилл пришлют кого-нибудь из тех, с кем он уже ходил на отлов лигуритов: Крошнака или Саэгра. Прислали обоих. С ними – целый отряд других магульдинцев и его, Гийюда.

Трудно представить более неприятного человека. Завидев такого, простые горожане опускают глаза, а потом, проходя мимо, косятся на него, стараясь получше разглядеть изуродованное лицо. Лицевые сигвы. Горсинг никогда раньше не видел закрытые лицевые сигвы – каждый из символов принадлежности к знатному роду был грубо, почти небрежно взят в рамку. Значит, закрывали их против его воли. Лишен всех прав, лишен своего рода. Кроме того, лицо Гийюда рассекала черная пунктирная полоса – она опускалась ото лба, с обеих сторон огибала подбородок и уходила к шее. Суэфрит. Несущий Эхо. Значит, лишившись родовых сигв, подался в нерлиты. Взамен получил ангорную сигву на лицо и на шею, справа. Или наоборот – ушел в нерлиты и был за это наказан. Горсинг этого не знал. Да и это было не так важно, ведь в дальнейшем путь Гийюда оказался еще более замысловатым. Из нерлитов он подался в магульдинцы – ушел от тех, кто восхваляет Предшественников, к тем, кто презирает их творения.

По лицу Гийюда можно было прочесть многое, и, конечно, незакрытые сигвы делали его уродливым. У Гийюда были срезаны веки – под корень, и ноздри – под кость. Кто бы это ни сделал, он избрал своеобразное наказание, куда более привычное для царства Махардишана или какой-нибудь другой южной земли. Чтобы сохранить глаза от пересыхания, Гийюд теперь носил окуляр из тончайшего сетчатого стекла, затянутый на ремешки и по краю смягченный черным не то линельным, не то нилловым ободком. Окуляр, изгибаясь над огрызком носа, точно повторял изгибы лица, покрывал почти треть лба, а сверху заострялся двумя короткими шипами с отверстиями. Гийюд никогда его не снимал, а внутрь заливал смягчающий травный раствор, из-за чего вся кожа под окуляром приобрела илистый оттенок, местами покрылась грубыми морщинами. При этом белки обнаженных подвижных глаз чуть позеленели и казались рыхлыми.

Уродство Гийюда было вдвойне неприятным из-за того, что в остальном он сохранил здоровое тело мужчины. Не горбился, не хромал. Его руки были достаточно крепкими, чтобы держать меч или топор.

– Ему будто чужую голову посадили, – прошептал Вельт, когда впервые увидел магульдинца.

Гийюд не носил доспехи. Только путевой плащ, отделанный тонким ошелином, под которым просматривались кожаная рубашка с застежками в виде скрещенных когтей орлеута и кожаные штаны с крепежами для ниоб. В отделке плаща было предусмотрено целое переплетение полостей – узнав причину этого необычного покроя, Горсинг проникся еще бóльшим отвращением к Гийюду.

В этих полостях жил стригач – мерзкое лесное создание, известное своим пристрастием к поеданию еще живой плоти. Толщиной в три пальца, длиной в пол-аршина, покрытое коричневой шерсткой, с шестью парами угловатых конечностей, с крохотной подвижной головкой и непропорционально массивными жвалами, упрятанными под самым хвостом. Лучшее, что мог бы сделать любой нормальный человек, встретив стригача, убить его. Раздавить, рассечь, растоптать, что угодно, только бы не ложиться спать, зная, что он живет где-то поблизости. Гийюд же стригача приручил, и Горсинг не испытывал ни малейшего желания узнать, как именно.

Гийюд похлопал себя по ноге и вытянул руку. Замер. Это был призыв. Мгновениями позже в полах плаща началось движение. Стригач торопливо выполз наружу. Скользнул по кожаному рукаву и замер на запястье, возле перчатки.

– Ты знаешь, что делать. – Приблизившись к бортику нижнего ряда, Гийюд опустил руку.

Стригач мгновенно юркнул в пролом между изгнившими досками.

Вельт и Сит отвернулись. Они уже поняли, что именно сейчас произойдет. Не хотели этого видеть.

Вельт достал очередной ломтик ганитной смолки, принялся тереть его между ладонями с особым усердием, при этом поглядывал на возвышавшуюся за Дикой ямой таверну, будто ждал, что Пожиратель придет именно оттуда.

Сит вытащил из заплечного мешка куклу. Нашел ее дней десять назад в одном из домов Авендилла. Простая марионетка, вырезанная из сосны и прошитая льняными нитками. Дешевая игрушка, но Сит ею заинтересовался, а по вечерам забавлял всех игрой: расслаблял руки и, дождавшись судороги, любовался тем, как марионетка выплясывает сама по себе. Наемникам нравилась эта игра. Даже Горсинг улыбался. Когда же кукла начинала изображать что-нибудь совсем непотребное, приходилось сдерживать смех. При этом Сит клялся, что по-прежнему не контролирует руку, но ему, конечно, никто не верил – слишком уж очевидным становилось то, что делает кукла.

Горсинг, в отличие от своих людей, не отвернулся от ямы. Должен был все увидеть. Стиснув рукоять меча, заставлял себя смотреть на то, как по серой, утоптанной поверхности дна торопится коричневое тельце, издалека чем-то напоминавшее степного хорька.

Аюн по-прежнему сидел возле столба, чуть покачивался, зажимал рану, которую ему утром нанес один из красных. Еще не видел устремившегося к нему стригача.

Горсинг ждал. Это был его человек. Глупый, наивный. «Такие долго не живут на Старой дороге», – сказал Вельт, когда Дальма, мать Аюна, впервые привела в лагерь своего младшего сына. Полукровка. В его венах текла кровь маоров. Из них выходили отличные бегунки.

– Такие долго не живут, – шепотом повторил Горсинг, будто так мог себя оправдать.

Стригач остановился. На мгновение слился с землей ямы. Пошел в обход колонны. Мерзкое, но умное создание. Только такие и могли выжить в Землях Эрхегорда. «И мы не лучше. Ничем. Тут вариантов немного. Ляг и умри. Или стань вот таким…»

Стригач скрылся за колонной. Можно было подумать, что он вовсе пробежал мимо Аюна, совершенно не интересуясь раненым наемником. Однако Горсинг не обманывался. Хотел крикнуть, предостеречь, но не стал. Понимал, что толку от этого не будет.

Вскоре стригач показался на колонне – в двух саженях от Аюна. Застыл над ним. Потом стал неторопливо спускаться. Спустившись до головы бегунка, юркнул ему за спину.

Вновь тишина. И только Аюн покачивался на месте. Ослабленная веревка лежала возле его ног. Она тройным хватом стягивала ему бедра и живот. Из такой хватки не вырваться.

Когда Аюн закричал, вздрогнули все. Даже Гийюд.

Крик был тонким, рвущимся. Он заполнил яму, поднялся по стенам ограждения, перелился на смотровые ряды и устремился ввысь, к стоявшим вокруг Белой площади зданиям. Одновременно с Аюном закричали сотни зрителей, пришедших насладиться кровавым буйством Дикой ямы. Горсинг едва сдержался – хотел обхватить голову, зажать уши, чтобы ничего не слышать. Закрыть глаза, отвернуться. Однако не отрываясь смотрел на то, как в приступе нестерпимой боли дергается Аюн: рвет веревку, бьет себя по ноге. Значит, стригач проник прямиком к ране. Он знал свое дело. И так просто его не раздавить. Крепкое тело стригача выдержало бы и не такие удары.

С криком Аюна все красные зашевелились, будто думали, что Пожиратель уже на подходе. На смотровых рядах – пятеро с зазубренными копьями. В самóй яме, у дальнего ограждения, – четыре арбалетчика, попарно зарядившие снаряды с метательной сеткой. Сетку еще утром пропитали огневой солью, и теперь где-то в загонах прятались магульдинцы с зажженными факелами и кусками просмоленной ткани.

Над бортиком верхнего ряда появился Крошнак – саженный наемник, с уродством которого мог поспорить только Гийюд: скошенная над узким лбом и будто собранная из разных кусков голова, тяжелые, чересчур длинные руки и непреходящее выражение тупого, звериного ожесточения.

Из красных на крик бегунка не отреагировала только Вета – худенькая девочка лет пятнадцати, повсюду сопровождавшая Гийюда. Она и сейчас сидела неподалеку от магульдинца и подкармливала сидевшего в клетке парунка. Клетка была открыта. Ее не закрывали с тех пор, как поняли, что Авендилл закрылся и никого не выпускает. Парунок был обучен доставлять небольшие свертки пергамента. Дней двадцать назад Гийюд подготовил послание, но птица так и не смогла его доставить – вернулась в лагерь, как и посланный чуть ранее Аюн. На следующий день Вета отправила парунка еще раз, однако он вовсе отказался улетать – лучше людей понимал, что это бессмысленно. Теперь клетку держали открытой. Птица могла первой почувствовать, что город открылся, и улететь.

– Вот так лучше, – кивнул Гийюд, наблюдая за Аюном.

Бегунок по-прежнему кричал, но уже не так громко, он теперь больше стонал и плакал. С его криком ослабло и эхо бесновавшихся на смотровых рядах зрителей. Горсингу было бы проще, если б Аюн выпрашивал свободу, умолял о снисхождении. Но Аюн ничего подобного не делал. Он сам выбрал свою участь. Подносчик булочек.

Вчера Гийюд объявил, что нужен живец:

– Наши ловушки не сработали и не сработают. Поздно. Зордалин прошел первое становление. Может, не только первое. Без приманки мы ничего не сделаем. И приманка нужна сейчас. Потом будет поздно. Если уже не поздно.

Тогда Аюн вышел вперед. Он всегда так поступал – и в Целинделе, и в лагере на Старой дороге. Знал, что, кроме матери, в него никто по-настоящему не верит, и всегда пытался доказать, что ничем не хуже старшего брата, что может стать для Горсинга кем-то более значимым, чем простой бегунок.

Аюн заявил Гийюду, что готов стать живцом. Его не отговаривали. Как и в тот раз, когда Аюн согласился ночью пройтись по городу. С тех пор как появились первые приступы судорог, Гийюд распорядился перед сном привязывать себя. В полном расслаблении невозможно было контролировать тело, и часовые дважды ловили блуждавших в темноте людей, прежде чем все наконец согласились лежать на привязи. Впрочем, «блуждать» – тут не совсем точное слово. Те, кто встал ночью, только первые минуты двигались беспорядочно, упираясь в стены, спотыкаясь и падая, потом в их походке появлялась твердость, они будто вспоминали что-то очень важное и после этого шагали вполне целенаправленно. Гийюд предложил отпустить одного из таких ходоков и посмотреть, куда именно он придет. Аюн вызвался добровольцем.

Все бы закончилось уже тогда, если б не вмешался Горсинг. Они больше часа следили за путаными, но уверенными перемещениями Аюна. Бродить по Авендиллу ночью было опасным занятием, но бегунок с легкостью обходил гиблые места. Наемники шли по его следам, боялись отступить хотя бы на шаг в сторону. И вскоре стало понятно, что Аюн идет к Торговой площади. Значит, к ратуше. Гийюд, конечно, позволил бы ему подняться по лестнице, войти в распахнутые парадные двери, но Горсинг тогда разбудил Аюна. Это был первый и последний раз, когда они так близко подошли к ратуше с тех пор, как их сюда привел акробат.

Красные пытались что-то вынюхивать на Торговой площади, даже поставили там несколько ловушек. Потеряли одного из своих. Затем еще одного. Из ратуши никто не возвращался. Наконец Гийюд признал, что там ничего, кроме смерти, не найти:

– А вот твой ходок мог бы проскользнуть внутрь. И кто знает, что бы тогда случилось.

– Во-первых, его зовут Аюн. Во-вторых, я знаю, что случилось бы. Мы бы его больше никогда не увидели.

Теперь Аюна привязали к колонне Дикой ямы, и на этот раз у него было еще меньше шансов выбраться живым.

Аюн продолжал сдавленно выть. Изредка от боли проваливался в беспамятство. Очнувшись, кричал, но его крик быстро слабел, вновь превращался во влажный, тяжелый стон. Бил себя по ноге – слабо, всякий раз вздрагивая. Значит, стригач по-прежнему грыз его рану. Знал свое дело. Неспешно поедал живую плоть. Торопиться ему было некуда.

Голос Аюна постепенно стал очередным фоном, будто и не голос вовсе, а всего лишь эхо – одно из многих, затерявшись на Белой площади.

Горсинг увидел достаточно. Присев на место, до онемения вцепился рукой в край скамьи. Надеялся только, что боль Аюна и его крики в самом деле привлекут Пожирателя.

Впервые они наткнулись на зордалина больше месяца назад, неподалеку от ратуши. Акробат к этому времени сбежал, и Горсинг решил обыскать город в надежде найти что-нибудь интересное. Нашел. Шевелящийся сгусток. Будто мягкий огарок гигантской свечи, только весь черный. В обхват – две сажени, в высоту – два аршина, не больше. Он медленно и беззвучно перетекал по земле, словно выдавливался из самого себя, обмазывался своими же соками, при этом оставался на месте. Густой, как уваренная патока, и легкий, как вода, по которой от ветра расходится рябь. Видимой опасности от Пожирателя тогда не исходило, но Вельт предложил скорее убраться из города:

– Не нравится мне это. И знаешь, странно…

– Что?

– Он… Оно все такое черное, будто гнилое и… В общем, так выглядит, будто должно смердеть за версту.

– А запаха нет.

– Никакого, – кивнул Вельт.

– И никаких звуков.

– Уходим-ка, а? Хватит с нас. Пусть красные разбираются.

Красных находка заинтересовала. Гийюд лично допросил каждого, выспрашивая все, что люди Горсинга запомнили – каждую подмеченную деталь того сгустка. Наконец сказал, что по всем признакам это зордалин, «звероподобный» лигурит, – полностью выродившийся человек, одно из самых мерзких порождений лигуров.

– И не просто зордалин. Пожиратель. По крайней мере, так, ну или почти так, его описывали те, кто выжил после встречи с ним. И главное. Это молодой Пожиратель. Он там появился не больше месяца назад. Значит, его можно поймать.

– Что будет, когда он окончательно выродится?

– Этого я не знаю. Но говорят всякое.

– Что говорят?

– Что он выстраивает себе гнездо. Или кокон. Огромную черную опухоль, больше похожую на дерево. Звучит почти правдоподобно. Вот только не понятно, что происходит дальше. Зачем ему это гнездо? Что он с ним делает? Кем сам становится? Но это уже не моя и не твоя забота. Нам только нужно успеть до того, как вырождение продолжится.

Не успели.

И больше Гийюд ничего не сказал. Только потребовал сопровождать его отряд: хотел, чтобы Горсинг точно указал место, где он и его люди нашли сгусток, и чтобы помогли с перевозом хрусталинового куба – громоздкой конструкции, в которую они намеревались упрятать зордалина. Куб так и стоял неиспользованный. Пожирателя на месте не оказалось. Вельт тогда предложил не рисковать:

– Мы свое дело сделали. Уходим.

Но Гийюд предупредил, что оплатит лишь завершенную работу. И оплату он обещал значительную. Должно быть, красные в самом деле были уверены, что книжники раскошелятся, когда узнают о таком товаре.

Горсинг решил остаться. А когда бегунок, отправленный к Эрзе, не смог отъехать от Авендилла, уже было поздно менять решение. Город закрылся. Правда, Горсинг не поверил Аюну. Дважды пытался со своими людьми добраться до Старой дороги. Выехал в сторону Икрандила, затем в сторону Усть-Лаэрна. И оба раза возвращался назад, в Авендилл.

Гийюд тогда сказал, что с поимкой зордалина они опоздали:

– Живым его не взять.

– И что делать?

– Убить. Он еще не так силен. За мертвого я заплачу, как за живого, не беспокойся. И теперь у тебя точно нет выбора. Пока не убьем зордалина, отсюда не выберемся.

С тех пор люди Горсинга вместе с магульдинцами обыскивали город, устраивали облавы, ставили ловушки.

Толку от этого не было.

Когда исчезли лечавки и два наемника, Гийюд впервые сказал, что Пожирателя привлекают звуки. Рассказал, как в Темную эпоху пропадали целые отряды нарнаитов, по незнанию заходившие в Вескортуинский каньон и устраивавшие там погромы в пустующих домах:

– После вырождения Вескорта впервые заговорили о Пожирателях. Позже, в годы Вольмара, туда выезжали кромешники. Под защитой лигуров, конечно.

– Откуда ты это знаешь?

– Их тогда сопровождали нерлиты. Они хорошо знали Вескорт и могли пригодиться. И они догадывались, откуда взялся зордалин. Тут всегда важно знать причину его появления.

– Что происходит с теми, кто исчез?

– Не знаю. Никто не знает. А то место, где Пожиратель добрался до людей, изменяется. Жизнь там замирает, будто вырванная из ткани нашего мира. Ни следов, ни звуков – ничего.

Гийюд в тот день был словоохотлив. Впервые так подробно рассказывал о зордалинах.

– Плохо, – промолвил Вельт.

– Что? – не понял Горсинг.

– Если этот лупоглазый вдруг так разговорился, значит, дела у нас совсем паршивые.

Именно тогда Горсинг услышал то немногое, что красные знали об Авендилле. Получалось, что его судьба напрямую связана с вырождением Лаэрнора. В Целинделе и раньше об этом говорили. Оба города изменились в одно время, но такое совпадение было единственным известным доказательством их связи.

По словам Гийюда, все началось двадцать лет назад, когда выродилась Пластина молодости – лигур, принадлежавший Суалану из рода Аниона и помещенный на дно Гусиного озера. Пластина делала воду целебной, окунуться в озеро собирались со всех Восточных Земель – приезжие, конечно, не подозревали, что однажды лигур сделает их черноитами, вынужденными жить в Лаэрноре и каждый день омываться лигурной водой. Черноиты, увезенные из здравного городка, умирали мучительной смертью – у них разбухали суставы, выпадали ногти и зубы, кожа иссыхала, покрывалась черными язвами, а глаза изгнивали в глазницах.

Шуму тогда было много, ведь пострадали прежде всего наследницы богатых родов. Вырождением Лаэрнора заинтересовались не только эльгинцы. Однако даже кромешники так ничего и не смогли сделать. Или не захотели.

Родная сестра Суалана была женой книжника Нитоса из рода Мелендарна. Она обратилась к мужу, надеясь, что он поможет спасти ее брата, да и весь род Аниона, уже не раз попадавший в ойгурную немилость, а теперь обреченный на окончательное разорение.

– Нитос поначалу отказал жене. Сказал, что Лаэрнором занимаются кромешники, а перечить им опасно даже для книжника. Прошло четыре года, прежде чем он наконец заинтересовался Пластиной молодости. К тому времени эльгинцы отступились от нее. Не знаю, хотел ли Нитос выручить Суалана и его родственников, которые сменили богатые дома на каторжные норы Роктана, или только надеялся изучить очередной изменившийся лигур, это не так важно.

Горсинг старался не смотреть на Гийюда – за все эти дни он так и не привык к его жутким выпученным глазам, упрятанным в раствор окуляра.

– О том, что происходило дальше, известно немного. Тут больше слухов и домыслов.

Из слов Гийюда получалось, что Нитос с женой переехали в Авендилл. Этот город ближе остальных располагался к Лаэрнорскому лесу. Купили здесь дом, чтобы не привлекать лишнего внимания, – книжнику, вдруг заселившемуся на постоялый двор, было бы трудно скрывать свои занятия. Именно в этом, теперь опустевшем, доме Гийюд, едва оказавшись в Авендилле, распорядился разбить лагерь магульдинцев.

Обосновавшись в городе, Нитос обратился к наместнику. Заявил, что прибыл сюда по личному делу и в случае, если наместник и комендант не будут ему мешать, впоследствии найдет возможность их отблагодарить. Он мог бы обойтись без посулов. Книжников боялись. Они редко покидали стены Оридора, и появление одного из них в таком незначительном, известном лишь Дикой ямой городке не могло не настораживать.

Нитос договорился с наместником о строительстве отдельной комнаты в ратуше. Не стал ничего объяснять. Сказал только, что ищет самое безопасное место в Авендилле – такое, где комната была бы под неусыпным надзором стражи. Выбор пал на приемный зал, точнее, на чулан, в котором слуги хранили метлы, щетки, тряпки и тому подобное. Наместник разрешил на неделю закрыть зал, чтобы никто не проведал, что именно там происходит.

Наняли каменщиков – тех, кто прежде не бывал в Авендилле, не имел тут ни родных, ни друзей. Чулан расширили. Пол и стены выложили узорами, которые Нитос сам расписал на чертежных листах. Книжник требовал предельной точности. В последнюю очередь распорядился вложить в потолок огромную, в три пуда, стальную сферу – всю обмотанную влажными тряпками и горячую, будто ее наполняли угли. Каменщики тогда заподозрили, что в сфере хранится лигур, но ни его свойств, ни назначения не знали. Когда работа окончилась, Нитос выслал каменщиков из города, запретил приближаться к Авендиллу. Этим только распалил их любопытство.

Дверь в комнату запиралась на замок. Она всегда была на виду. Кроме того, наместник распорядился приставить к ней одного из парадных гвардейцев. Внутрь заходил только Нитос и делал это исключительно ночью. Заносил туда землю из Лаэрнора, пробирки с зараженной водой из Гусиного озера, кусочки одежды, волос, ногтей и кожи черноитов, прикованных к Пластине молодости. Все это ему привозила жена, которая каждый месяц спускалась по Старой дороге до отворота к Лаэрнскому тупику, а затем поднималась в здравный городок. Иногда Нитос ездил с ней. Лаэрнор тогда еще не выродился – впускал и выпускал любых приезжих, среди которых в основном были крестьяне, поставлявшие провизию прикованным к озеру черноитам, всевозможные артисты, нанятые их развлекать, и родственники черноитов – те из них, кто не боялся распространения заразы.

О том, что жена Нитоса ездит в Лаэрнор, никто не знал, и уж конечно никто не догадывался, что она привозит с собой вещи лигуритов, иначе в Авендилле началась бы паника. Тут бы даже комендант переборол страх перед книжником и донес бы о происходящем эльгинцам. Так что занятия Нитоса оставались тайной. Поверенных, кроме жены, у него не было.

Долго так продолжаться не могло. Первым не сдержался наместник Авендилла. Отыскал каменщиков, работавших над комнатой. Допросил их. Уверил себя в том, что Нитос покинул Оридор неспроста – возможно, угодил в опалу и был вынужден искать новое прибежище. Богатства своего рода – старинные сокровища, доставшиеся ему, как книжнику, чьи предки служили ойгуру еще в Мактдобуре, – он, конечно, привез с собой. И спрятал в комнате. Под защитой лигура. В чем именно заключалась защита, что она делала с теми, кто попробует вынести сокровища, наместник не знал. Но чем больше наместник думал о тайнике Нитоса, тем больше убеждался, что там хранятся не простые украшения, а какие-нибудь пустышки или настоящие лигуры, ценность которых исчисляется тысячами золотых – сбежав с ними в Южные Земли, можно надолго обеспечить себя и свою семью.

Наместник предложил каменщикам рискнуть. Сказал, что отзовет стражу. Позволит им выломать замок и пробраться в комнату. «Да, это опасно. Знаю. Но это ваш шанс изменить жизнь. Разрешаю каждому взять по одному предмету – любому, какой только попадется вам под руку». Трое согласились. Остальные отказались, опасаясь, что охранный лигур наведет на них болезнь или вовсе сделает черноитами.

– Отпускать таких каменщиков было опасно. Думаю, наместник наградил их бесплатным жильем. Где-нибудь за стенами города. В земле. – Сказав это, Гийюд даже не улыбнулся.

Проникнуть в комнату было непросто. Пришлось выждать пару месяцев, прежде чем Нитос с женой вместе отбыли в Лаэрнор. О том, куда именно они едут, наместник не знал, но его это и не интересовало.

На ночь распустили из ратуши стражников, оставили только внешние патрули. Остались вшестером: три каменщика, наместник и два его сына, один из которых служил комендантом Авендилла.

Каменщики вскрыли замок. Распахнули дверь. И ничего не нашли.

Пустая комната.

Собственно, они там своими руками выложили каждую плиту, каждую панель и понимали, что потайных дверей или скрытых ниш в комнате нет. «Значит, тут есть секрет. А лигур и не защитный вовсе. Просто открывает ход. Знать бы только, как до него добраться».

Каменщики понапрасну обшаривали стены и пол. Уже подумывали вскрыть потолок, чтобы добраться до спрятанной там стальной сферы, когда наместник вспомнил две странные детали из донесений, полученных в свое время от стражи. Раньше он не придавал им значения, а теперь решил, что в таком деле важна каждая мелочь.

Во-первых, Нитос всегда входил в комнату один. Во-вторых, выходил оттуда с погашенным светильником. Если Нитоса сопровождала жена, что случалось редко, она какое-то время оставалась снаружи, перед закрытой дверью, и лишь потом входила в комнату – со своим светильником.

Поразмыслив, наместник приказал каменщикам входить в комнату по очереди. Закрывать за собой дверь. А прежде чем выйти, обязательно задувать свечу.

Наместник оказался прав.

Первый каменщик вернулся из комнаты с тяжелым ожерельем из крупных, как альбинное яйцо, камней горнейского опала, каждый из которых покрывали узоры тончайших золотых нитей.

У наместника не осталось сомнений в том, что за дверью его ждут богатства.

Немедленно отослал сыновей готовиться к отъезду. Был уверен, что опальный книжник не сумеет организовать расследование, да и вообще не будет никого преследовать. В конце концов, доказать ограбление было бы трудно – ни свидетелей, ни стражи.

Тем временем в комнату зашел второй каменщик. Едва ли наместник думал сдержать свое слово, но пока не торопился с решением – боялся, что за дверью все-таки таится ловушка, и ждал, что она наконец сработает.

Второй каменщик вынес тяжелую чашу из карнальского камня с тончайшей резьбой – прослойка камня в резьбе на просвет казалась шелком. Не такой богатый улов, но вполне достойный.

А вот третий каменщик… вынес младенца.

– Младенца? – Горсинг, не сдержавшись, посмотрел в подвижные глаза Гийюда.

– Да, – кивнул Гийюд. – Девочку двух-трех месяцев. В льняных пеленках. Самую обыкновенную девочку.

Проблема была в том, что никто из каменщиков не запомнил, что именно происходило в комнате. Каждый из них пробыл там не меньше получаса. И каждый повторял одно и то же: «Зашел внутрь. Задул свечу. Погрузился в непроглядный мрак. Не знал, что делать. Покрутился на месте и, пожав плечами, вышел назад, в зал». Каменщикам казалось, что они в комнате находились не больше двух-трех минут. И никто не мог вспомнить, как именно добыча оказалась в их руках.

Наместник был уверен, что нелепую забывчивость объясняют защитные свойства лигура. В конце концов, в этом не было ничего страшного. Вот только смущала добыча третьего каменщика. Слишком уж она была странной.

Наместник тогда побоялся заходить внутрь. Отменил поездку сына в Южные Земли. Приказал починить замóк – скрыть следы взлома. Решил подождать, понаблюдать за тем, как будут дальше жить побывавшие в комнате каменщики и вынесенная малютка.

К концу недели вернулся Нитос. Он был не один. С ним приехала женщина – вся закутанная в дханту и путевой плащ с глубоким капюшоном. Под капюшоном пряталась матерчатая маска, на манер тех, что носят в Старом Вельнброке. В Авендилле на это не обратили внимания. Такой одеждой в Восточных Землях трудно кого-то удивить. Уехали двое, приехали двое. Никто и не подумал, что жена Нитоса задержалась в Лаэрноре, а женщина, сопровождавшая Нитоса, была черноитом – одной из прикованных к Гусиному озеру рабынь.

– Сомневаюсь, что жители Авендилла обрадовались бы такой гостье. – Гийюд по-прежнему говорил без улыбки. За все это время ни разу не усмехнулся, хоть иногда казалось, что он пытается шутить. – Что бы там ни выяснил Нитос в своей комнате, кажется, он пошел на крайние меры. Черноитов из Лаэрнора не вывозили уже несколько лет.

Книжник торопился. Понимал, что женщина вдали от Пластины молодости долго не протянет, поэтому сразу, не заглядывая к себе домой, отправился в ратушу. Удивленному наместнику донесли, что Нитос впервые отправился в комнату, не дожидаясь ночи. Он в самом деле торопился.

Открыл дверь. Первой пустил женщину. Закрыл за ней. Постоял несколько минут. Затем вошел сам.

– Хотел бы я знать, что именно там произошло. Думаю, это помогло бы нам поймать зордалина. Или не помогло бы. – Гийюд с каждым словом говорил все тише, будто против воли возвращался к давно оставленным размышлениям. – Но в тот самый день, когда Нитос зашел с черноитом в свою тайную комнату, случился исход. В Авендилле произошло нечто страшное – то, что заставило его жителей в панике бежать из города. Всех до одного. К вечеру улицы опустели и такими остаются вот уже двенадцать лет.

А через месяц выродился Лаэрнор. Связь между двумя городами так никто и не доказал. Тогда в Лаэрнорском лесу пропал отряд кромешников – дело небывалое. Уж кто-кто, а они знают, как противостоять всей этой… – Гийюд замолчал, подбирая слово.

– Мерзости, – подсказал Горсинг.

Так Эрза называла все, связанное с вырождением.

– Именно. Мерзости.

– Откуда ты все это знаешь? Про Нитоса, про комнату, про лигур в потолке. Если книжник был таким скрытным…

– Каменщик. Тот самый, кто вынес девочку. Он оставил ее себе. Побоялся возвращаться в родной город, где пришлось бы объяснять появление младенца, и поселился в Икрандиле. Ведь самое странное тут, что девочка была на него похожа – так, будто была его родной дочерью. И все бы хорошо, но каменщик со временем женился. Рассказал жене правду. Та рассказала кому-то еще. Пошли слухи, которыми заинтересовалась стража, затем комендант, наконец кромешники. После того как в городе побывали эльгинцы, ни каменщика, ни его жены, ни его приемной дочери больше никто не видел.

– Значит, магульдинцы довольствовались слухами?

– Не только. В Икрандиле много ушей. И они умеют хорошо слушать. – Гийюд чуть улыбнулся. Впервые за весь разговор. Помолчав, добавил: – Если Авендилл действительно закрылся, если… мы так и не поймаем зордалина, останется один путь.

Горсинг не стал уточнять. Молча ждал, когда Гийюд сам продолжит:

– Мы пойдем в ратушу. Доберемся до комнаты Нитоса. Вскроем ее и будем искать ответы там.

– Это самоубийство, я уже говорил…

– Знаю. Но я повторю, если ты не расслышал. Мы пойдем туда, если все другие варианты будут исчерпаны. Крайняя мера.

Горсинг молча кивнул, но знал, что к ратуше больше не подойдет. Видел, как в ней погибли три его человека. Видел, что там с ними случилось. Сейчас, глядя на привязанного к колонне Аюна, решил, что последует совету Вельта – будет искать брешь, надеяться, что не все пути из Авендилла перекрыты. В конце концов, нужно лишь добраться до Песчанки – речушки, впадающей в Маригтуй. Она протекает совсем недалеко от города. Раз уж вода усиливает действие лигуров, да и вообще оказывает на них необычное воздействие, то вполне может и укрыть людей от зордалина. Не то чтобы в этом была какая-то особая логика, но Горсинг решил, что скорее утопит всех своих людей, чем пустит их в ратушу.

Аюн теперь не шевелился. Не стонал, не пытался бить себя по ноге. «Значит, стригач вернулся к Гийюду». Горсинг с печалью смотрел на бегунка, а потом обратил внимание, что его спина как-то уж чересчур согнулась. Аюн весь поник. Склонился так, что почти доставал лбом своих коленей. Руки безвольно распластались по земле. Чем больше Горсинг всматривался в бегунка, тем больше убеждался в неестественности его положения. Кажется, Вельт и Гийюд думали о том же. Они не сводили глаз с Аюна.

Он, конечно, был худеньким парнем, и месяц в Авендилле не прибавил ему стати, но лежать вот так, будто… Горсинг не мог подобрать сравнение, а потом вдруг понял: из бегунка будто вырвали скелет. Вялая плоть, лишенная костей.

– Колонна, – прошептал Сит, отложивший свою марионетку.

– Что?

– Она изменилась.

– Где? О чем ты…

Горсинг вздрогнул. Увидел, что колонна потемнела. Так темнеет промокшая ткань.

– Готовь! – неожиданно крикнул Гийюд.

Приказ разлетелся по Дикой яме. На этот раз в ответ не было никакого эха. На Белую площадь опустилась тишина – бледная, холодная, такая же неестественная, как и поза Аюна, который окончательно обмяк, будто и не человек вовсе, а чучело, сшитое из кусков мяса и кожи.

Горсинг хотел вскочить, но что-то отбросило его назад. Задохнулся, почувствовав боль в плечах. Не сразу понял, что случилось. А потом увидел, что его руки, намертво вцепившиеся в деревянную кромку скамьи, не слушаются – отказываются разжимать пальцы.

– Гиль, Войцер – слева давай! Ком, Нарт – справа! – командовал Гийюд, стоявший у заграждения нижнего ряда. Его голос, лишенный эха, быстро угасал. – Арбалеты, готовь!

Горсинг в немой растерянности поворачивал голову, смотрел то на одну, то на другую руку. Не понимал, что делать. Опустился на колени. Не помогло. Опять привстал и вновь дернул. Скрипнула доска, но руки остались на месте.

– Сеть! – Голос Гийюда сорвался.

Горсинг увидел, как арбалетчики выпустили обе сети. Заметил, что Аюн теперь поднялся. Его голова безвольно свисала. Ноги изогнулись глубокими дугами. Руки, выгнутые в локтях, поднимались вверх, будто кто-то тянул за привязанные к ним невидимые нити. Колонна окончательно потемнела, а с ней потемнела и смотровая чаша – на Белой площади расцвел громадный черный цветок. Облупившиеся стенки чаши и колонны стали гладкими, заблестели на солнце.

Сит и Вельт уже бежали вниз, вслед за вырвавшимися из загонов магульдинцами.

Горсинг в озлоблении застонал. С ногами забрался на скамейку и, упираясь в нее подошвами гронд, стал надрывно, с придыханием дергать – хотел если не оторвать руки, то выломать подгнившую деревянную кромку.

Сидевшая неподалеку девочка отвлеклась от парунка, никак не желавшего покидать клетку, и с удивлением поглядывала то на суету внизу, на дне ямы, то на обезумевшего Горсинга.

– Поджигай, ну же! Давай! Быстрей! – надрывался Гийюд.

Со дна неслись неразборчивые крики.

Горсинг не видел, что именно там происходит. Перед глазами вспыхнуло, когда он наконец правой рукой выломал кусок дерева. Горсинга отбросило вбок. Падая, он почувствовал, как на изломе дернулась левая рука – она по-прежнему держалась за скамью.

В яме все произошло слишком быстро.

В какой-то момент голоса и звуки стихли. Можно было подумать, что Белая площадь опустилась под воду. Воздух стал тугим, осязаемым, будто и не воздух, а вааличий пух. Движения замедлились. Грудь сдавило холодным прикосновением – трудно дышать, невозможно крикнуть. И только парунок передвигался по жердочке с неизменной резвостью.

«Что происходит?»

Глухой хлопок – и все успокоилось. Онемение прошло. Левая рука легко отпустила кромку скамьи, а правая выпустила деревянный обломок.

Горсинг наскоро ощупал локоть. Понял, что перелома нет, и сразу бросился по ступеням к нижнему ряду.

Подбежал к Гийюду. Увидел, что колонна и смотровая чаша вернули свой изначальный серый цвет, вновь были старыми, облупленными. Веревка, тройным хватом державшая Аюна, лежала на земле. Один конец по-прежнему тянулся к стальному кольцу колонны. Другой конец пустовал. Узлы не тронуты. По сторонам веревки – тканая поддевка, в которую был одет Аюн. Сам бегунок пропал.

Неподалеку лежали копье, гронды с мягкой многослойной подошвой и кожаные нилеты с нашивками из кольчуги и стальных пластин. Значит, одного магульдинца забрал зордалин. Остальные держались возле кругового ограждения. Безучастно смотрели на колонну. Они уже поняли, что идея с живцом оказалась неудачной. Поняли, что теперь им не поймать Пожирателя.

На высоте двух саженей на колонне висели обе сети. Они запутались в креплениях, к которым прежде цепляли оружие для бойцов. Пропитанные огневой солью и подожженные брошенными факелами, они горели густым сизым пламенем. По колонне к смотровой чаше вытягивались черные языки копоти.

– Легкой ковки, – прошептал Горсинг.

Аюн погиб напрасно. Они ничего не добились.

В лагерь возвращались понуро. Даже магульдинцы почти не переговаривались. Вспоминать засаду никто не хотел. Горсинг и не пытался выяснить у Вельта, что именно ему удалось увидеть там, в Дикой яме. Сейчас это было не так важно.

– Что дальше? – спросил Вельт, когда их отряд отстал от красных почти на полквартала.

– Дальше мы сами по себе, – процедил Горсинг.

– Уверен? – осторожно вмешался Сит.

Свою марионетку он бросил на Белой площади. В последние дни Аюн был главным и самым веселым из его зрителей.

– Хочешь стать следующим живцом? – тихо, со злостью спросил Горсинг.

– Думаешь, они опять будут делать эту ерунду? С западней и остальным? Ну и ловушки, там, сетки…

– Нас это не интересует.

– Просто уйдем? – спросил Вельт.

– Дождемся удобного момента. Сегодня отдыхаем. Завтра. Может, послезавтра. Предупреди Тарха.

Тарха предупредить не успели.

Уходя к Дикой яме, Горсинг оставил его в дозоре на Мыторной улице. Объяснил, как действовать и что сказать, если вдруг Эрза приведет подмогу. Там, на Мыторной, его и нашли. Мертвого. Кто-то сбоку пробил ему горло.

– Следов не прятали. – Вечером Вельт отчитывался перед Горсингом, старался говорить как можно тише. – Думаю, человек пять, может, больше. Ударили справа. Значит, левша. Рана грубая. Слишком сильный и неточный удар – почти под челюсть. Значит, Тарх пытался уйти. Не смог.

Горсинг задумчиво поглаживал все еще болевший локоть. Провалиться под землю, угодить в одну из красных ловушек, погибнуть под рухнувшей стеной, столкнуться с ниадами, наконец, просто исчезнуть – все это не вызвало бы удивления. Но получить удар в шею, истечь кровью в окружении незаметенных следов – здесь, в Авендилле, было странно.

– С него сняли тахом.

– Что?!

– Да. Кто-то срезал родовую сигву. И сделал это аккуратно.

Горсинг хотел сказать, что сам пойдет осмотреть тело, когда Вельт протянул ему лоскут грязной ткани.

– Что это?

– Записка.

– Кому?

– Тебе.

– Кому… Что это значит?

– Эта записка для тебя. Сам посмотри, там написано. Лежала под ногой Тарха.

Загрузка...