Враг по разуму

Сборник фантастических рассказов

СВЕРХЗАДАНИЕ

Видеокуб спикировал с зеленого неба в самый неподходящий момент. Я чуть не свалился со спины Ат, гигантской морской черепахи. Побери меня Большая Комиссия — на экране частил титул-код ее Великого Координатора! Чем-то моя персона была интересна лучшим умам галактики. Пришлось мигом натянуть плавки. Взметнулись брызги — смуглое тело языческой богини накрыла оранжевая волна. Пять минут. У меня было пять минут. Олави больше не выдержит.

— Приветствую вас, герцог Васко.

В кубе скалился Череп. Генерал получил прозвище за втянутые щеки, мощный лоб и глаза на пол-лица. Незаметно я наступил на две яркие ленточки, имевшие наглость называться купальником Олави.

— Чем изволите заниматься, герцог?

— Тренирую тело и ум в надежде на любой приказ Великого Координатора!

Генерал хмыкнул. Я покосился на край панциря Ат. Олави умела терпеть. Это и пугало.

Через мое плечо Череп обозрел океанские дали с белоснежными облаками. Зевнул. Я представил, как через пару минут вынырнет Ол. Нда-а.

Тут Череп меня и огорошил. Сбывалось мое самое заветное желание.

— Откуда такая бледность, герцог? Уж не страшит ли вас Сверхзадание?

Пришлось мотнуть головой. Говорить я не мог.

— Отлично. Ставлю первую боевую задачу: добыть квазизнания сокровенного мардураев. Вторая — посерьезней будет. Что касается третьего задания…

Череп усмехнулся так, что даже меня, боевого космического агрессора, мороз продрал по коже.

— Удачи, герцог!

Экран погас, и опустевший видеокуб взмыл к небесам.

Я хлопнул ладонью по воде. Олави не появлялась. Господи, на исходе восьмая минута — я нырнул. Проплыл под брюхом Ат, заглянул за столбы лап. Никого. Не хватало Олави столкнуться с коралловыми змеями. Проверил расщелины в розовых скалах. Пусто. Увернулся от ленивого щупальца гигантской звезды и протиснулся в подводную пещеру.

Когда я вынырнул на поверхность, легкие мои пылали.

Олави восседала на шее Ат и болтала ногами. Дышала спокойно. Воздушные мешки под панцирем, как я мог о них забыть?

— Ол, сейчас отшлепаю, — ухватил я бронзовую лодыжку, но, получив в лоб, ушел под воду.

— Фр-р!

Олави не улыбнулась. На меня не смотрела, зачарованно уставившись в горизонт, на пунктир пальм, на тропический закат, распускавшийся хвостом жар-птицы.

— Что с тобой, Ол?

— Ты улетаешь на небо.

— Но я вернусь на Омиту-Е, к тебе.

Ол улыбнулась, но до самого брега не отводила взора от плывущих в зелени неба белоснежных облаков.

Сборы мои завершились с первыми звездами. Они словно поджидали меня. А я не мог наглядеться на Олави. Она вязала. Золотое кружево горело на голых коленках девушки. По наивному преданию планеты Омита-Е, девушка, связавшая золотой пояс, выйдет замуж за звездного принца. Девчонкой Олави смеялась над древними байками, но однажды взялась за спицы сама. Случилось это в день нашего знакомства.

Эх, если бы не Сверхзадание — вековое проклятие Службы! Все знают: для косагра нет невыполнимых заданий. Решатели миров, мы можем сработать любой урок. Разгромить империю средних размеров, поставить на колени гордых хэрзасов, повторить подвиги героев Эфы. Лишь Сверхзадание уж сколько столетий не дается нам, и стереть единственное пятно с безупречного мундира Службы — высшая честь! Именно об этом я мечтал всю жизнь.

— Ты вернешься?

Ол убрала кружево с колен. Она любила радовать собой.

— Да, если не выдержу испытания.

— Не понимаю.

— Я буду утвержден на Сверхзадание только после выполнения трех боевых задач.

— А после Сверхзадания вернешься?

— О, сразу. Но это выше сверхчеловческих сил — никто из косагров еще не справился.

— Что с ними случилось?

Я отвел взгляд.

— Они погибли.

— Все?

— Все.

Олави задумалась. Пальчиком коснулась лба.

— Ты идешь на верную смерть. И ты счастлив. Не понимаю.

Глазищи Ол требовали ответа, а я лишь плечами пожал. Есть вещи, которые понять невозможно, если ты не с планеты Росс.

В оставшийся час нам не было дела до всей галактики.

Звезды дрожали над самыми пальмами, когда мы вышли из бунгало. Олави молчала. Не выдержала, лишь увидев меня в люке крейсера.

— Я буду ждать тебя, Васко! Всегда буду ждать! Всю жизнь! Только вернись, мой герцог! Молю тебя, вернись! Вернись, Васко!

Я не повернулся. Но еще долго у меня в душе все цепенело, и взор застилала ночь Омита-Е, и в голове бился, бился пойманной птицей безумный вопль…

На внедрение в иерархию мардураев ушло полгода. Начал с копьеносца, вскоре стал стражем Врат. Повышение получил за неделю до празднества Хрустального Венца. Именно в день шествия со святыней я и рассчитывал похитить Венец, а на самом деле генератор шизоидно-истиностный, в обиходе называемый квазизнанием сокровенного мардураев.

Праздничное утро я начал с наведения порядка на рабочем месте. Подмел дорожку, пикой поправил отрубленные головы. Покусившихся на мардурайскую святыню ждала страшная участь. Мысли сами перескочили на детали предстоящей операции.

— Храбрый брат Васк чем-то озабочен?

На уровне рукоятки моего боевого топора кривил рожу Пиус, младший монах.

— Не подстерег ли брата Васка самый страшный мардурайский грех, грех гордомыслия?

Я покосился вниз.

— Заткни свою пасть, любезный брат Пиус. Нездоровится мне, пятнистая лихорадка начинается.

Пиус блаженно улыбнулся.

— Верю. Это оправдывает твой длинный модный хитон, — монашек воздел палец, — но не голову, задранную к небесам. Бойся, бойся греха гордомыслия, храбрый брат! А пока сопроводи меня в узилище — должно доставить смертника на казнь, коея состоится в честь величайшего из праздников.

Пиус выхватил из-под рясы приказ. Пришлось подчиниться. Со жрецами Венца держи ухо востро. Доносчики и тайные пакостники, они уж который век тиранили простых мардурайцев.

— Так где смертник, брат Пиус?

Я настолько презирал эту крысу в рясе, что, и протиснувшись в склеп, ничего не понял. Лязг засова слился с грохотом решетки. За прутьями корчил рожи и потирал ручонки монах.

— Где смертник? Не догадался, надменный Васк? Нет, бусфотский шпион! Я давно за тобой следил. Теперь понял, где смертник? Ха-ха-ха! Это ты!

Жаль, некому было оценить перемену в личике монашка, вдруг узревшего, как, сорвав хитон, пред ним предстал косагр во всем боевом великолепии. Бог ужаса в моем лице. Как монстр в черном руками рвет и кромсает стальные столбы, и тянутся, тянутся когтистые перчатки, и уже летят, кружат в лицо камни свода.

Умер Пиус от страха.

Перед народом я появился в одежде мессии, броско, в оранжевом дыму, с молнией в деснице, со сканфером в широком рукаве. Даже жрецы поверили. Но не обрадовались.

— Не отдам Венец первому встречному прохвосту на облаке! — завизжал Верховный Жрец. — Пусть докажет свое мессианство!

Тогда я простер над мардурайцами тьму и убрал тьму. Воздел руки, и смерчи умчались к горизонтам. Дунул с ладони, и померкло светило, и отверзлись небеса, и звезды обрушились с небес.

Пока народ хватался за кусты и телеги, дабы не улететь в невиданную бездну, я наступил бронированным сапогом на мозоль Верховного. Со слезами на глазах жрец вручил мне Хрустальный Венец. Фальшивый, как его слезы. Жрец был мастером внутренней политики.

Пришлось начать политический торг. Я дал распять свою биокопию и, удовлетворив политические нужды жрецов, покинул планету с Венцом на голове, но зажимая нос. А еще говорят, что внутренняя политика и канализация не одно и то же.

— Неплохо, герцог, но не более. Первая задача — пустяк…

Череп припечатал на коробку бирку «Генератор квазизнания сокровенного мардураев. Одна штука».

— Выходит, нельзя рассчитывать на неделю отпуска?

— Какое мальчишество, герцог! Волны, океаны, черепахи — как не стыдно тратить время на глупости!

— Так точно!

— Вы, герцог, косагр! Даст бог, вам предстоит Сверхзадание, а к нему должно подойти без малейшего трепета в сердце, с выжженной душой. Ясно? Тогда о второй задаче. Герцог, вам известно, что такое демократия?

Я щелкнул бронированным каблуком.

— Так точно. У пастухов доархов это вхождение переутомленной кобылы в истерическое состояние, перед тем как сдохнуть!

— Гм, — генерал заглянул в бумаги, — я не столь блестяще разбираюсь в кобылах, герцог, но, похоже, аналитики имели в виду нечто иное. Так вот. Надо ликвидировать трехвековую Демократию планеты Зерер. Население — миллиард, площадь — полматерика. По расчетам Службы, при выходе на виртуальный путь, она погубит всю планету. Кстати, герцог, там целых два океана!

На выполнение второго здания ушел год. Я применил стандартные механизмы самоуничтожения: раздувал расовые, национальные и социальные противоречия. Все зря. Переутомленная демократия не желала сдохнуть. Но в итоге так закалилась, что, по всем расчетам, выход Зерер на виртуальный путь был обеспечен. Задание обернулось триумфом.

Триумфом? Спасти или уничтожить миллиардную Демократию — что за жалкий труд ввиду грядущего Сверхзадания! Только теперь я начинал понимать, на что замахнулся… мною было получено третье задание. Лучше бы мне не получать его никогда.

С минуту я перечитывал приказ и… целую вечность не мог дышать. Каким же будет Сверхзадание, если при одной мысли о третьем задании мое сердце превратилось в горсточку пепла?

Тропический закат разворачивал над лагуной хвост жар-птицы. Олави довязывала золотой пояс.

— Давай прогуляемся, Ол.

— Но мне осталось четыре ряда.

— Прошу тебя.

Остановились мы на берегу.

— Слушаю, мой принц. Чего ты хочешь? Прикажи.

— Запомни, Ол. Знай и запомни. Я люблю тебя. Только тебя люблю, Ол! А теперь прочти.

Ол вышла из-под пальмы. Туда, где океанские валы разбивались в пыль. Ее фигурка мишенью нарисовалась на грани воды и света.

Я достал сканфер. Выставил на максимальную мощность.

Олави прочитала приказ. Резко обернулась. На всю жизнь я запомнил ее безумный поворот головы, немой крик губ.

Я выстрелил. И на берегу никого. Только к высоким облакам в зеленом небе летело облачко пара. Белоснежное и легкое, как душа Олави.

А потом мой кулак обрушился на видеокуб с рожей Черепа, и я выбежал на берег океана, и рухнул лицом в пену прибоя и орал, орал, орал, орал…

* * *

— Что ж ты так воешь, Васечка?

Зазвенели бутылки. Жена пнула любезного увесистой ножкой, брезгливо смахнула со стола на пол вчерашние объедки вместе с журнальчиком, открытом на фантастическом рисунке. Увидев жену, Вася застонал и снова закрыл глаза.

— Меньше бы пил, Васька, да работу искал. Ну кто тебя за язык тянул с бригадиром спорить? Чай, не графья, чтобы с бригадиром лаяться. И что за Олаву-шалаву со сна звал?

Вася дочавкал подобранный с пола огурец.

— Кошмары замучили, снится, что я из космоса засланный.

— Ой, не могу! Держите меня, мой Васька космический шпиен!

Бюст жены заходил ходуном.

— Лучше с водкой проклятой завяжи, да пацанячьи выдумки не читай на ночь. Заслали-то зачем?

— Для Сверхзадания. Тысячу лет назад дружина наших славных предков из Киевской Руси попала в космос. Там предки стали на виртуальный путь. Здесь же ничего не изменилось…

— А телефон, телевизор?

— Молчи, дура, если не понимаешь. Тебе русским языком говорят: за тысячу лет на Руси ничего не изменилось. Ни-че-го. Вот я и должен прожить десять лет жизнью славного предка…

— Хлебни лучше рассолу, Вася. Ничего, вернусь с работы, поговорим!

Дверь хлопнула.

Мужчина приподнялся — майка затрещала на богатырской груди — посмотрел в окно. За разваленным забором вихляла разбитая дорога. На косогоре торчал остов трактора.

Напрасно Служба ввязалась в эту авантюру. Сверхзадание невыполнимо. Прожить десять лет жизнью славного предка и не погибнуть? Нет, это выше сверхчеловеческих сил.

Где набраться такого величия духа, такого нечеловеческого терпения? Как вынести ничтожество местных координаторов, воровство стражей закона, позор подвигов, бессмысленность трудов? И так день за днем. Год за годом. Век за веком.

Могучий кулак обрушился на крышку стола. Пора. Он достал сканфер, выставил на максимальную мощность. Зачем? Славные предки придумали куда более верный способ. Кривя тонкие губы, герцог спрятал сканфер под половицу и налил стакан водки.

АМЕРИКАНСКИЙ АКВАРИУМ

— Это было давным-давно, когда в Америке победил коммунизм. Выручать Штаты позвали меня.

Дед стал прикуривать свою ферцингорейскую трубку, память о сражениях с элдуйскими князьями. Раз сто он уже рассказывал, как в одиночку сокрушил империю планеты Таргар, но об Америке мы с пацанами слышали впервые.

Эх, на вечер мы хотели отпроситься в Париж и накостылять тамошним гаврошам, но сперва в лицее задержались, дома я бабкино блюдо разбил, у матери пирог подгорел — пришлось остаться. А насчет Америки дед никого не удивил. Четырнадцать лет у меня за плечами, кое-что видел и привык — вечно ее кто-нибудь спасает. Хлипкая она, Америка.

Дед пыхнул ферцингорейкой. И начал рассказ.

x x x

Я тогда собирался на звездную систему Гром Альпан вернуть должок таргонским сатрапам, когда стоп, пожалуйте в Мировое Жюри. Как был при полном боевом параде, так и отправился. Меня, российского косагра, помню, еще гвардейцы пускать не хотели.

Ха! Вызвал я «скорую», оказал гвардии первую помощь, захожу, смотрю на этот интеллектуальный цвет человечества, и что я вижу? Лица бледные, глазки бегают, волосы дыбом — только из-под столов выглядывают. Натурально, они никогда не видели вблизи бойца первого отряда при полном космическом вооружении. Но, ничего, подтянули они свои галстучки и давай тараторить, мол, на выборах в Америке победили коммунисты, и через месяц там состоится референдум по первейшей коммунистической поправке к американской конституции: «Властям закон не писан». А после принятия красной поправки гибель Штатов неизбежна.

Американская культура… гм, такую потерю человечеству в здравом уме мудрено заметить, но время-то было аховое. Как назло, Япония завершила исторический цикл, закрыла границы и только компьютеры вышвыривала, Атлантида по новой утопла и что самое страшное: падение Америки грозило Кубе — этому оплоту свободного предпринимательства в западном полушарии. Доигрались…

Всегда так, пацаны, сперва эти умники провалят выборы, сядут в лужу, со страху напакостят, а потом бросаются к нам, бойцам в космической форме. МЖ одним словом. Напоследок президент Мирового Жюри торжественно вручил мне билет до Нью-Йорка и кипу бумаг.

— Это рекомендации по спасению Америки. Подготовлены самыми гениальными аналитиками Земли, самыми блистательными мозгами человечества! К ознакомлению обязательны.

Я культурный человек — бумаги опустил в мусорный бак, выйдя на улицу. Голова на плечах, сотый калибр на бедре, чего еще для спасения Америки?

Кто-то дышал за моей спиной… Когда «кто-то» выбрался из-под обломков витрины, я с трудом узнал его физиономию. Резервный отряд, зовут Васькес. У русских с кубинцами давняя дружба.

— Ох, здравствуй, Ванья! — бедолага пытался улыбнуться. Ничего, не будет подкрадываться к бойцу первого отряда.

— Я только хотел сообщить, что лечу с тобой, Ванья. Вот мандат Мирового Жюри. Обрывки полетели на обломки.

— Зачем ты так, Ванья?

— Я работаю один.

— Знаю. К чему тебе напарник? Но эти янки-коммунисты у нас, кубинцев, в печенках сидят. Возьми, а? Ведь и я был косагром…

Так вот почему у. южанина глаза больной собаки.

Косагр умирает дважды. Первая смерть — отставка, и для нее есть только две уважительные причины: провал задания или…

— Да, Ванья, я женился.

— Вот как? Поздравляю.

Все-таки виной свадьба, эта первая смерть настоящего мужчины. Я отвел взгляд от глупца, махнувшего все дороги галактики на юбку. Жалкое зрелище.

— Так возьмешь, Ванья?

Русскую совесть давно терзает историческая вина перед кубинцами за перехваченный под самым их носом штатовский рынок автомобилей. И не по-русски — добивать мертвяка. Я протянул южанину руку.

В порту Васькес бодро двинулся к нью-йоркскому аэропрыгу. У кубинца были явные нелады с математикой. Да, мы летим вышибать коммунистическую дурь из голов янки, но их миллиард. Миллиард! За месяц я просто не успею физически обработать каждую красную американскую морду. Хмыкнув, я повернул к «Рюриковичу», пятизвездочному космическому крейсеру. Прививку от коммунизма нам могли дать только звезды.

Поднимаясь по трапу крейсера, я в мыслях не держал, что ничтожное задание Мирового Жюри смертельно. Заяви мне такую глупость сам Создатель, да я бы расхохотался в лицо и Создателю.

Разобраться с таргонскими сатрапами. Уничтожить иерархов планеты Зерок. Разгромить банды Лыс из астероидного леса. Добыть крылья бога-дракона Ван-Вейша. Грандиозные планы бередили душу. А всего пуще — неподъемный даже для космических агрессоров прошлого подвиг: пройти Дальние Миры. Сбросить с плеч ярмо тысячелетий, исполнить мечту всей моей жизни и таки проломить невиданный путь. Дальние Миры…

x x x

Дед замолчал, уставился куда-то невидящим взглядом. Будто в догорающий камин засмотрелся.

Неужели мой великий дед не справился с дохлым американским коммунизмом? Неужто одолели его эти краснокожие янки? Мы с пацанами готовы были лопнуть от вопросов, но на лужайке перед домом звенела тишина. Вон, у нашего соседа, чемпиона по боксу, до сих пор щека дергается, как поплавок. Почему? А ты не хмыкай, когда дедушка о Дальних Мирах вспоминает.

Камин потух.

x x x

Васькес заволновался, когда «Рюрикович» вынырнул в Плеядах.

— Я думал, наше задание в Нью-Йорке.

— Ты не ошибся.

— А что мы делаем в космосе?

— Мог бы догадаться — ищем планету победившего коммунизма.

— Божье мой! Неужели такая есть во вселенной?

Пришлось поведать побледневшему до синевы креолу древнюю легенду о «Флаурмее».

Тыщу лет тому назад, когда мир узнал безжалостную напасть русской конкуренции, отряд калифорнийцев отчалил к звездам, дабы навеки избегнуть дьявольского изобретения и там, в неведомых мирах, воссоздать земной рай. Назывался их корабль «Флаурмей». С той поры и бродят по галактике легенды о чудной планете, где построен стопроцентный американский коммунизм.

— Наша задача — отыскать эту планетку. Понял, Васькес?

Напарник кивнул, но в глазах Васькеса надолго остекленел вопрос: на хрена мне, кубинцу, еще и калифорнийский коммунизм? Ничего, пусть подумает.

За три недели мы пропахали весь треугольник Электра-Астеропа-Майя, где по слухам скрывалась красная планета. Коммунизм по дороге не попадался. «Косагр не может не выполнить задание». Чеканная строка боевого устава все чаще гремела в голове. Нервничал и ничего не понимающий напарник. Пришлось обратиться к тонкостям теории.

— Что есть коммунизм, Васькес? Это заразная социальная чумка! И прививку от не мы сыщем только в пораженном ею организме. Конечно, ты скажешь, и теоретически будешь прав, что проще уничтожить Америку, но…

Теорию прервал возопивший благим матом кубинец:

— Божье мой, Ванья, взгляни на экран! Вот он, комьюнизм!

Точно. Планета была в форме куба.

Отправляясь в земной рай, я взял самый большой калибр. И еще кое-что.

Пахло на планете неважно. Но ни заводов, ни дорог, только стальные пирамиды были видны по горизонту. И маленький городок, красневший крышами в долине. Один на всю планету.

Где же коммунизм?

Лишь увидев первого колониста, я смог перевести дух. Это был ковбой без лошади. В черной шляпе, стройный, он палил из кольта по бутылкам, мальчишка.

Следом попался рыбак. Удил он в оранжевой реке.

— Как улов, браток?

Заржав, мужик посмотрел на меня в восхищении. Гм. При коммунизме прослыть остряком — раз плюнуть.

— Ты даешь! Хлебни-ка, детина, — протянул бутылку рыбак, сам гнал!

— Спасибо.

— Как знаешь. Да хранит тебя робог!

И он показал почему-то под землю.

Мне некогда было точить лясы с безумным мужиком. Задание торопило и… тут я увидел ее.

Пацаны, когда-нибудь вы поймете меня, это была настоящая женщина, а не нынешний суповой набор в брючках. Повернувшись спиной, она малевала на пригорке картину. Я не мог разглядеть цвет ее волос — столь крут был подъем.

— Превосходно!

Дама не испугалась. Здесь люди не боялись людей.

— Вам нравится?

— Очень.

— Я имею ввиду картину.

Пришлось отвести взгляд от ослепительной блондинки. Гм. Нежная мазня. Зубастая челюсть горизонта сияла на холсте радугой.

— Как вам сказать…

Блондинка подсказала улыбкой: мне простится дежурный комплимент.

— Для женщины — гениально.

— Понятно, — она могла не только улыбаться, — вы заурядный женоненавистник!

— Не припомню, чтобы обо мне мог так сказать хоть один человек. Из носящих юбку.

— Тогда в чем дело?

— Видите ли, в женщине, занимающейся искусством, всегда есть что-то жалкое.

Фыркнув, она собралась, вырвала у меня мольберт и обожгла взглядом. Он обещал реванш. И меня аж в жар бросило от предвкушения этого реванша. Надо ли говорить с какой грацией блондинка спустилась с холмика. Задуманное ей удалось вполне. Убедившись, что я гляжу ей вслед, — свистнула.

— Бегу, Джейн!

Измывающийся над бутылками дурачок сорвался с места. Улыбался щенком. Она же старательно не смотрела в мою сторону, феминистка…

x x x

Дед замолчал — опять в свой камин уставился. Только посасывал давно потухшую ферцингорейку.

Распахнулась дверь. Выскочившая на крыльцо бабка принялась лупить скалкой по диффузной пси-антенне. Бабушка обожала сериал «Похищение белокурой арверонки».

— Неделю прошу отремонтировать, но в этом доме нет мужчин!

В мою сторону не смотрела — взрослый человек, а всерьез дуется из-за какой-то древней, трехсотлетней посудины.

Очередной удар чуть не снес бетонное основание пси-диффузки. Дверь захлопнулась.

Первым перестал изображать поваленную статую Колька, самый смелый из нас.

— А что такое феминизм, дедушка?

— Феминизм, Колька, это социализм дурнушек — самая страшная американская зараза.

Дед осмотрел свой кулак, габаритами с коробку от видеокуба.

— Русским дамочкам иногда еще удается вправить иммунитет, но не американкам. Тут чистая медицина начинается. Маниакальное воспаление мозжечка и все такое. Жуть. А я, честно скажу, не силен в медицине.

Дедушка раскочегарил трубку, а в моей голове искрой проскочила удивительная догадка: вовсе не по американским коммунистам скорбел сегодня дед! Пока я поражался собственному уму, мой старик продолжил.

x x x

Дурацкая, доложу вам, попалась планетка. Деревья пластмассовые, трава из капрона, а где газон износился каблуки звенели по металлу. В городке ни банка, ни тюрьмы, ни аптеки, ни телефонов. В общем, рай. Вывеску нашел одну-единственную «Салун «Мэрия». Конечно, никто и никогда не сыщет в галактике города без мэрии и салуна. Но чтобы совместить городское управление с кабаком? Не силен я в американском самоуправлении, но здесь явно была его высшая точка.

К вечеру все там и собрались. Джейн колонисты называли мэром. Она хлопотала за стойкой. Белокурые волосы, клетчатая мужская рубашка, плотно сидящая, как на мраморной Венере, юбка. Красавица! Она и не думала играть в незамечалки. Усадила рядом, поднесла стаканчик, улыбнулась. От ее удивительной улыбки, как от хорошей музыки, становилось почему-то жалко себя.

Вдруг на глаза попался сидящий в кресле старик. У него были явные нелады с ногами. То, что надо! Я включил все лампы, взял у Джейн клетчатый плед и задрапировал больного ниже пояса. Тот не возражал. Здесь никто не умел спорить. Почти.

Старик и поведал мне историю превращения планеты в аквариум. Началось все с умника, давшего роботам мозги. Колонисты попервах торжествовали — пусть железные чурки строят нам коммунизм, а мы не будем ни пахать, ни сеять, а лишь срывать плоды с щедрого кибернетического древа. Взвалим обузу на стальные плечи! И роботы делали все. Пока не изобрели механизм воспроизводства и не заполонили недра планеты, не перестроили ее в куб и не засадили своих создателей в аквариум. Так они стали для людей робогами.

Запомните, мальчишки, никогда и никому не отдавайте нашу тяжкую мужскую ношу работы и воспроизводства!

В молодости мне не нужны были слова, хватало разворота плеч.

— Не думай, Ваня, есть вещь, которую мы делаем своими руками. Мы пошли против самих робогов! — проницательный старик заулыбался. — Поначалу робоги ломали наши изделия, но мы их собирали снова и снова.

Я оглянулся. За спиной теснился весь городок — физиономии, что чайники.

— И мы победили, Ваня. Смотри!

Старик распахнул шкаф.

Побери меня Большая Комиссия! Никогда не видел такого разнообразия унитазных бачков. Инкрустированные, под малахит, из чистого золота. Проклинал бы себя всю жизнь, если бы не выразил в тот миг полного восхищения.

— Уверен, в будущем робоги нам позволят делать и унитазы! Только не дожить мне до великого дня…

По небритой щеке сверкнула слеза.

— Увы, Ванечка, недолго мне любоваться этой красотой. Вывих ноги — при коммунизме это смертельно.

Старик поник. Остальные потупились.

— Раньше у нас хоть были специальные учреждения, где человека готовили к встрече со смертью, где каждый мог спокойно умереть. Больницами назывались. А теперь больных просто…

Запахло машинным маслом. Стена с лязгом откатилась в сторону. Повалил кирпичный дым. Пол задрожал под грохочущими шагами. Гремя ржавыми крыльями, из провала выскочила хваткая парочка робогов, под четыре метра каждый. Ухватили крючьями кресло и поволокли жертву в механическую преисподнюю. Старик закатил очи горе. Остальные глаза опустили. Я поднялся от стойки.

— Ваня, не надо! — закричала Джейн, но мы уже сцепились. Первый развалился сразу, зато второй робог от души махнул правой, снес колонну левой. Напряженным мускулом пришлось объяснить: рыбка ему попалась не по зубам, а если по зубам, то кастетом.

Робог рухнул. Я вышвырнул металлолом, задвинул стену, вправил старику ногу, а Джейн, раскрасневшаяся, строгая, наладила тем временем выход на улицу. Как ловко она управлялась с этими баранами! Я не мог налюбоваться. С тройкой напавших робогов разобрался машинально. Шустрые. Но сотый калибр удивительное оружие.

На организацию бучи против господства робогов оставались секунды. Планета уже получила сигнал — в ее аквариуме завелась чересчур боевая рыбка. И для революции здесь было лишь одно подходящее место.

Рука на сканфере, унитазный бачок за спиной — к патриотической речи все готово. Но чем пронять сердца американцев?

Воздел бумажку в миллиард долларов. Ноль эмоций. Напомнил: ваши славные предки делали лучшие в мире автомобили, компьютеры и унитазные бачки. Они продавали хлеб самой России. Ничего.

— Проснись, американец! За тебя работает масломазый. Тобой помыкает баба. За мной, и мы перекуем куб на шар!

Никто не расправил плечи.

Я смело бросился в историю.

— Мужики, вспомним великую дату — Четвертое июля!

Клоун на кладбище — так я выглядел. Только рыжий заухмылялся.

— Эй, рыжий, в твоей душе не погибла гордость за славный день?

— Ты скажешь, Ваня.

— Это был знатный денек.

— Еще какой! — рыжий расплылся до ушей и зашептал мне в ухо. — Не пойму, Вань, как ты узнал, что четвертого июля я попробовал сразу с тремя… ну, ты понимаешь.

И рыжий начал расписывать свои грязные штучки. Да-а, такой он, коммунизм. По молодости у вашего деда тоже всяко бывало, гулял, заглядывал на знаменитую планетку Бледная Ляжна, но рыжий переплюнул все. Слушал с отвращением его мерзости, а сам наблюдал, как батальон рогатых робогов надвигался на городок.

Оставалось взять последний аккорд.

— Эй, ты, сопляк! — ткнул я пальцем в ковбоя. — Быстро ко мне!

Красавчик сделал пару шагов и остановился. В нем еще плескались ошметки мужской гордости. Тогда отстегнув сканфер, я стал обзывать парня последними словами Ковбой был великолепен. Точеная фигурка, пальцы играют по бедру, скрип зубов. Только губы дрожат. До чего пал американский герой — он не мог пристрелить безоружного человека. Пришлось выложить каре.

— Гляди, Джейн, чего стоит твой сосунок.

Выпад змеи, блеск молнии — все слилось в одно движение. Мастерский выстрел — я успел сместиться всего-то метров на пять, зато с каким грохотом, в плеске воды, в брызгах осколков, посыпался унитазный бачок!

Все. Какой там бунт супротив робогов? Под коммунизмом здешние мужики выродились в ничто. Потенции поступка у них имелось не больше, чем у губика короткоперого.

Провожала меня Джейн.

С неба нас атаковали стальнокрылы. Бешено кидались шестикрышники. Я палил от души. На углы горизонта выдвигались боевые машины робогов.

— Осторожно, Ваня!

Сбоку бодро налетел паровик-кулачник.

— О-го-го, хомо вульгарис! Сейчас я раскваш твой физиономий!

Поршнем с фонарный столб кулачник попытался меня проткнуть, молотом послать в нокаут. Любимая забава робогенок-паровичок лишь свистнул в моих бронированных лапах. А по капрону травы уже катили огнепалы. Металл с нарастающей силой гудел под ногами. Планета бралась за дело всерьез.

Мы взбежали на пригорок, за которым был спрятан космический бот. Светило закатилось за левый угол горизонта, и сразу стемнело. Мне лететь, а я все не мог налюбоваться ладной, крепкой фигуркой Джейн. Нет, такая не для калифорнийских большевиков.

— Джейн, милая, — расстреляв тройку титанозавров, я ткнул дымящимся стволом в знакомую звездочку, — этот огонек Солнце. Это самая прекрасная звезда галактики, Джейн! Там твоя планета и твоя родина. Другого такого шанса не будет — полетели вместе.

На голову свалился огнедышащий семикрыл, шныряли механизмы самого свирепого вида.

— Я боюсь, Ваня. Мне так спокойно живется при коммунизме. Здесь так хорошо мечтать, писать картины…

Ревели шестикрышники, бесновались и швырялись плазмой огнепалы, а я все пытался докричаться:

— Ты живая женщина, Джейн! Брось свои пейзажики, этот вымороченный, фантастический мир. Счастье женщины на Земле. Там желтые поля, зеленые луга, голубые реки. Там настоящая жизнь и работа. Там есть больницы, Джейн! Летим…

Башенник прыгнул. Я вскинул ствол и огненная дуга зашипела у наших ног.

— Джейн, решайся!

— А замуж возьмешь?

Ого! Быстрота реакции моя.

— Это исключено. Женитьба погубит мою карьеру.

— Тогда, Ваня, лети-ка на Землю сам.

— Джейн!

— Ваня!

Она зарыдала. Белокурые волосы разметались по моему плечу. И тут я впервые в жизни вздрогнул. Звезды стали гаснуть. Конструкция планетарных масштабов поднялась на горизонтом и сворачивала небо в трубочку. Планету затрясло от напряжения аквариум накрывался. Но затрясся я от шепота милой Джейн.

— Весь мир мне не нужен без тебя, Ваня.

— Ну не могу я жениться!

— Тогда прощай.

Планетарная челюсть захлопывалась. Скатывались последние песчинки судьбы. А я смотрел в сверкающие звездами глаза Джейн и терзался выбором. Весь мир, с его славой, дорогами и подвигами, или лучшая женщина этого мира? Дальние Миры или пеленки? Быть или жениться на американке? А враги наседают! И нет ни секунды на раздумья! Ну почему человек никогда не готов к такому выбору?

Джейн прижалась к моей груди изо всех сил — так прощаются навек. Улыбнулась сквозь слезы удивительной улыбкой. Но я уже сделал свой выбор. Когда планета дожевывала последние звезды, бот таки выскочил на орбиту.

x x x

Мы с пацанами переглянулись и дружно уставились на деда. Хоть бы хны. Чистит веточкой ферцингорейку, да знай себе в усы ухмыляется. Уж не рехнулся ли? Рассказ закончить и то толком не сумел. Странно. Не похоже на деда. Он у меня ничего, крепенький. А с годами даже умней становится. Вообще, я заметил, что за последнее время все мои предки здорово прибавили в интеллекте. Кроме отца, конечно.

— Дед, и ты не смог победить коммунизм?

На этот раз Колька переборщил — дедушка багровел на глазах.

— Не болтай чепуху. Лучше запомни раз и навсегда: российский косагр не может не выполнить задания!

— А Штаты?

— Ха! Штаты! Я не зря зажигал все лампочки. На обратном пути мы с Васькесом смонтировали шикарный фильм. Когда миллионы янки увидели ковбоя, крушащего из кольта унитазный бачок, тронулись все сейсмографы мира. Америка хохотала, как сумасшедшая. С коммунизмом в ней было покончено навсегда.

— А Джейн ты взял на Землю?

Кольке, к его смелости, еще бы кое-чего добавить.

— Хватит вам лясы точить, ужинать бегом!

На крыльце показалась белая как лунь бабушка Женя и подмигнула любимому внуку. Это мне! Простила! И тут я все-все понял. Словно в голове лампочка зажглась. И вскакивая с травы, настоящей, не капроновой, и взлетая на крыльцо, я точно-преточно знал: самый любимый человек сейчас обнимет меня и улыбнется своей удивительной, волшебной улыбкой. Улыбкой ценой в мир!

Последним поднялся дед.

ЗАДАЧА ЛЮБВИ

Я нес его в одеяльце, нежно прижимая к груди. Жизнь! В одеяльце была моя жизнь! У калитки огляделся — никого — и вошел в домик.

Осторожно положил сверток на стол. Развернул. Он сиял, как бог. Красавец! Вдруг меня прошиб холодный пот. Где инструкция? К нему не было инструкции!

За окном что-то шурхнуло. Чудовище? Но я не готов, я не хочу умирать! Лягушкой затрепыхавшийся в ладони бесполезный нож полетел в сторону. Молоток — вот самое верное средство от чудовищ! Тс-с-с. Подкрасться к подоконнику, осторожно выглянуть. Грум-м, грум-м… голубь. Всего-то дурной голубь. Проверив запоры на двери, вернулся к столу.

Новенький АКМ, за сто шагов прошибающий титановый бронежилет, но что в нем толку без инструкции! Мне скоро двадцать пять, а я даже стрелять не умею. Жизнь прожита зря. Нет, как я вообще мог задаться таким вопросом, не владея в совершенстве холодным и огнестрельным оружием.

Вопросом — что такое любовь?

* * *

— Катенька, иди сюда, посмотри, пожалуйста!

— Чего тебе, Аркаша?

Жена покосилась на спехом разваленную коробку. Я ткнул в мерцающее передо мной чудо.

— Глянь, Катя, многопроцессорный! С датчиками, видеокамерой, синтезатором речи!

— М-м-м.

— Сам «Супер-Бизик»! Итальянской сборки! И всего за шесть окладов.

— Фр-р!

Только халатик мелькнул. Милая! При такой цене, какая еще жена ограничилась бы согласными?

Лапушка не узнала главного: минуту назад я рассчитал кривую Франка-Рипринпти, два века не дававшуюся величайшим математикам. Да-да, не удивляйтесь. В детстве моими игрушками были разноцветные платы ЭВМ, азбуку я учил по клавиатуре персонального компьютера и, кроме искусства программирования, больше ничем и никогда не интересовался. В институтской газете мой талант программиста называли моцартовским. Гм, не знаю. И если встречу этого Моцарта, обязательно дам ему сто очков вперед.

С «Супер-Бизиком» я могу в с е. Да найдется ли задача нам по плечу?

Отец учил меня, мальчонку:

— Помни, Аркаша, мы — великороссы, и смысл нашей жизни — дать лад России и вообще стремиться к невозможному.

После чего бросил нас и укатил в Израиль.

Настала твоя пора, друг. Чем ты осчастливишь Россию?

Поставим вопрос по-нашему, по-русски, не мелочась: в чем больше всего нуждается человечество? Мои пальцы ударили по клавишам. Через три секунды «Супер-Бизик» выдал ответ, распечатав на экране самые тиражируемые книги. Все ясно: Библия. Новый Завет. Смотрим аннотацию. Ба! Оказывается, в Новом Завете некий Христос пытался научить людей любить друг друга. М-да. С точки зрения трамвайного пассажира, скажу: он не очень-то преуспел. Что понятно. У Христа не было компьютера «Супер-Бизик»!

Итак — любовь. Что-то я о ней слышал… А, вспомнил! Это слово надо говорить в определенные ситуации жене. Молодец! Теперь можно смело браться за проблему.

Эх, и на какие пустяки приходится транжирить свой талант. Какая-то любовь… Да я затоплю мир этой любовью!

* * *

Били меня недолго. Но крепко. Умело били. С чувством. Мне даже почудилось — с любовью. От пинка пониже спины я вылетел на улицу.

— Вали отсюда, фраер! И такие вопросы задавай в другом месте!

Держась за щеку, я отбежал от коммерческого киоска подальше. Ничего не понимаю. С такими мордами — и не знать, как палить из автомата?

Что же делать? Монстр мог наброситься в любую секунду. Оставалось одно.

* * *

Имя! Дайте мне утешение свыше — звучное имя! Мысль не работала без точного, фантазийного названия программы. Гм, серия ди-джи, вид ехидный, итальянской сборки… Решено — ДЖУЛИО. Чем не имя для программы любви!

Но что есть сама любовь? Полдня угробил на знакомство с мудростью веков — искал определение любви. Для начала просмотрел шумерские пиктографические тексты периода Урук Ш -Джемдет-Наср, потом прошелся по лучшим умам человечества. Жалкая картина. Если наука — это конь, то он там и не валялся. Зато какова палитра вялоумия — от лирики до психоанализа.

Подведем первые итоги. Пять тысяч лет ушли коту под хвост. Подумать только, за пять тысяч лет человечество не удосужилось дать определение любви! Интересно, чем оно столько времени занималось?

Чего стоит резюме: любовь — суть мировая загадка и вечная тайна.

Ха!

Я выставил таймер на двадцать минут. На десять. Нет! Пять минут и мой «Супер-Бизик» расщелкает задачку любви! Сейчас мы узнаем тайну веков.

— Аркаша!

Ой, Катенька зовет обедать. Вековая проблема подождет — Катину программу лучше не нарушать. Но как она смеет отрывать мужчину от творчества? Между нами, есть у моей жены склонность к мещанству. Вечно она то полы моет, то с ребенком возится, то пироги печет.

После курочки под чесночком моя фантазия воспарила в сферы высшей алгоритмизации, когда жена вдруг спросила:

— Аркаша, а ты знаешь, сколько лет нашей крошке?

— Ей… — пришлось лихорадочно соображать.

— Так сколько?

— Нашей девочке три года, два месяца и семнадцать дней!

Я скромно усмехнулся. Вопреки ожиданиям жена заплакала.

— У нас не девочка, а мальчик, Аркаша. Отцу неприлично такое забывать. Кстати, ты хоть помнишь как его зовут?

— Ну конечно, Катенька. За кого ты меня принимаешь? Нашего сына зовут… э-э… Саша.

Я покосился на Катеньку. Судя по ее спокойному, окаменевшему лицу, она услышала то, что ожидала.

Таймер «Супер-Бизика» я поставил на три минуты. Хватит с него для загадки тысячелетий! Моцартом буду. И заказал персоналке самый безнадежный случай — любовь между мужчиной и женщиной.

Загудели диски. Компьютер вовсю интегрировал хлам веков. Осталась минута. Полминуты. «Бизик» чуть не дымился, застряв на определении счастья, которое входило в базисное.

Пять секунд. Три…

Неужели мой «Супер» опозорится на таком пустяке?

Ноль. Все. Конец.

«Счастье есть мир без диалектики».

Это молнией мелькнуло рабочее квазиопределение. Экран погас. И вдруг полыхнул золотыми буквами:

«Любовь — это кумулятивная эмоция, в которой либидо и ожидание счастья фокусируются на объекте противоположного пола».

Уф-ф… молодец «Бизик». Ты кончил проблему веков! И уложился -таки в три минуты, истый итальянец!

Восторг быстро сменился страхом. Выходит, наша с Катенькой любовь обречена во Вселенной? Не верю. Мы исключение! Мы сохраним любовь! Только подскажите, где нам с Катенькой найти в этом мире уголочек без диалектики?

Работалось над ДЖУЛИО легко. Ввел единицу измерения любви: сил (сила интенсивности любви). Один сил равнялся повышению пульса на единицу при расстоянии до секс-объекта в один метр, при нормальном освещении и влажности. Затем вывел переводные формулы. Что толку повторять мучительные попытки Христа? Научить человека любить? Зряшная затея. Расчет для Меджнуна и Ромео дал семнадцать сил. Да наш пудель легко выходит на тридцатник! Нет, я одарю мир истинной, высокой, компьютерной любовью! Люди, мой ДЖУЛИО утешит вас искренним, без игры и фальши чувством. Вы будете жить в плеске и брызгах настоящей любви!

Со сладкими грезами слились кухонные ароматы. Катенька готовила запеканку французскую обыкновенную.

Уминая запеканку, поделился с женой новыми идеями.

— Аркаша, ты взялся за проблему любви? — удивилась Катя. (Никогда не видел, чтобы брови поднимались выше головы). Я заволновался.

— Что? Это тоже неприлично для женатого человека?

Но Катя ничего не ответила.

ДЖУЛИО сочинился за неделю, с замахом на любовь в 101,8 сил. Оставалось нажать кнопку. Что то будет? Ненавижу запускать программы. Подлая реальность вечно норовит подкузьмить высокое искусство программирования.

Ткнул пальцем и смотрел, как ДЖУЛИО заглатывает пачку фотографий: победительниц конкурсов красоты, Мон без счету и сотрудниц нашего отдела.

— Пи-и-и!

На экран блином ляпнулось лицо избранницы — нашей буфетчицы. Вот она, реальность, — началась. Час я бился с итальянцем, пока в телодвижении, характеризующем поиск выхода из интеллектуального тупика, не попал лбом по клавиатуре. Буфетчица сгинула. На мониторе, бесстыже развалив ляжки, красовалась блондинка. Оказывается, я нажал клавишу повышения интеллекта. Так моей головой было сделано гениальное открытие: играя памятью и разумностью, можно было настроить ДЖУЛИО на любой секс-объект.

Настоящие неприятности начались на высшем уровне интеллекта. Долго я разглядывал выбор ДЖУЛИО, прикипев ладонями к ушам. В подборку фотографий затесался культурист. Н-да… умен южанин. Пришлось вернуться к теоретическим основам. Что есть любовь? Фокусировка ожидания счастья на объекте противоположного пола… Противоположного!.. Эврика! У компьютера должен быть пол!

Интересно, что сие значит на практике? Но меня ли смутить дилетантскими вопросами? Какая разница, чем обернется практика. Была бы верна теория!

Общую теорию пола я создал за одну бессонную, бурную ночь. Мужская суть оказалась геометрична и проста: это постоянный поиск парных округлостей, затененных треугольников и раздвинутых трапеций. Программа и обязала ДЖУЛИО искать их каждую божью наносекунду. Видеокамеры так и зыркали по углам.

Недолго думая, я позвал Катю и усадил ее перед «Супер-Бизиком». Вспыхнул зеленый октаэдр. Обернулся тором. Замелькали картины, формулы — шел уникальный тест. Катя не знала: в эти секунды ДЖУЛИО следит за ее зрачками, фиксирует подпороговые реакции, вычисляет ай-кью и, самонастраиваясь, катастрофически снижает собственный интеллект.

— Ой!

На экран чертом выскочил Он. В джинсах, кожаной куртке. Нагл лицом. Только улыбка хороша.

— Привет, вот и я! — ДЖУЛИО подмигнул и крутнулся на одной ножке. — Есть отличный грузинский анекдот…

Халатик жены некстати разошелся. Итальянец сыпал пошлостями, а сам так и шарил камерами по Катиным коленкам.

Если Катя и расхохоталась, то от испуга. Убежала — раскрасневшаяся. Неужели у моей Катеньки такой вкус? Не может быть.

Эх, грустно мне, господа!

Закончен труд, сбываются мечты, а радости — ни-ни, и смертельная тоска сдавливает сердце резиновой пятерней. Завтра ДЖУЛИО выйдет в мир. Мой ДЖУЛИО, умный, тонкий, умеющий любить сильней, чем десять тысяч братьев. Как-то встретят его?

Сейчас я заглянул в зеркало, и будто мыло защипало в глазах. Не знаю, поймете ли, но презрение и страх пред миром зеркальный овал являл тоньше, чем Чарли Чаплин и Сикстинская мадонна вместе взятые.

* * *

Слава тебе, Михаил! Ты одарил мир истинно общечеловеческой ценностью! При чем здесь инструкция? Автомат Михаила Калашникова — это также просто, как любовь. Тьфу! Как двоичная система счисления.

Опять возня за окном. Теперь приходи, чудовище! Я снял дверные запоры, поднял ствол. А когда дверь скрипнула, нажал на спуск.

* * *

Чего я боялся? Моих лабораторных дам было не оторвать от дисплеев — у каждой появился свой душка-ДЖУЛИО, любящий, участливый, не затрудненный дельным советом, ловко ориентирующийся в двухмерном женском мире из семьи и денег.

Зато Катю я не узнавал. Где вы, кулинарные изыски? Скандалы, рев Пашки — ужас. Пришлось ей подарить ДЖУЛИО. Так в нашу семью вползла стосильная любовь.

Следующим вечером благоухание шашлычка из гусиной печенки я учуял с порога. «Супер-Бизик» стоял на холодильнике. Тепленький. И помчались идиллические дни! Катя порхала по квартире, а до меня то и дело доносился грудной смех жены и милый лепет родного Димашки. В такие мгновенья сладким сиропом заливалась душа и счастье человечества виделось обеспеченным. Но не судите строго младшего научного сотрудника.

В пятницу меня вызвал шеф.

— Аркадий Семенович, я вас поздравляю! — Шеф улыбался, будто у его тещи сдох любимый пинчер. — Вы направляетесь в командировку. Заграничную!

Я и тогда не обрадовался. Нынче же могу дать совет парням всей Земли: никогда не уезжайте в командировки…

Дома я первым делом затащил жену в кабинет, ткнул перстом в коробку.

— Катя! Поклянись, что никогда — слышишь, никогда! — ты не откроешь это.

— А что там?

— Неважно. Поклянись!

— Ну-ну, клянусь. Пошли, я малиновый мусс приготовлю.

И я уехал в Англию. Больше всего в Англии мне понравился Париж. Там я купил «Микро-Бизик».

В родной отдел помчался прямо с вокзала. Как чувствовал. Но реформу в моем отделе уже успели закончить. Украли все, что можно. Одного ДЖУЛИО умыкнула секретарша шефа, второго — жена зама, парочку ДЖУЛИО загнали за валюту, а остальных прибрали военные. Господи, им-то на что? Невольно вспомнились давние планы утешения сирых и убогих. Эх, Расея…

Домой добрался на ватных ногах. Сейчас обниму Катю, подхвачу на руки родного Игорешу!

Беду учуял по нулевому запаху. В квартире не готовили. Я кинулся в кабинет, в кабинете — к заветной коробке. Это был конец.

«Модель „Супер-Бизик“. Набор манипуляторов универсальный». Коробка с этой надписью была пуста. Я представил себе, что мог вытворять ДЖУЛИО, обладая таким набором манипуляторов. Коробка полетела в стену.

«Аркаша, прости! — писала жена в записке. — Я ухожу. Знаю, что обижаю, но ты сам виноват. (Женская логика!) Аркаша, тебе бы поучиться у древних греков. (Женский лепет. Что эти греки понимали в программировании?) Мы с ДЖУЛИО забираем Мишу. (Сына зовут Миша? Во дает!) Прощай. Ты легко перенесешь потерю. Ты ведь никогда не знал, что такое любовь (И это она говорит мне!)»

Все. Жить больше не имело смысла. Намылив бельевую веревку шампунем, я шагнул на табурет. Кое-как привязал к люстре свободный конец. Набросил петлю на шею.

— Господи, а мама? Она же не вынесет этого.

Мужество покинуло меня. Слезы, горячие, жгучие слезы покатились по щекам.

— Мама! Слышишь ли меня? Видишь ли меня, мама? Ты только глянь, что этот мир сделал с твоим сыном. Я вышел к нему с чистым сердцем и живой душой, с искренним талантом и безудержной фантазией, а он смеется надо мной, мама. Я — с настоящей любовью, а мир плюет мне в лицо. Зачем ты отдала сына в мир? Над ним здесь издеваются, над ним хохочут эти рожи, слышишь, мама! Смотри, твой сын стоит с петлей на шее. Он больше не может. Прости.

Восковой маской из слез обтянулось лицо.

Странно устроен человек. Как слабо он жаждет жить. Сколь ничтожны его обратные связи. Но как решить задачу самосохранения? Суперпрограммой! Создать неуничтожимый персональный компьютер! Идеи в моей голове закружились смерчем. В душе заполоскала гроза вдохновения. Но… но почему я на табуретке? Почему не за «Микро-Бизиком»?

И я спрыгнул на пол.

* * *

Автомат затих, дым расходился, но за развалившейся дверью останков монстра не наблюдалось.

Вдруг кто-то чихнул. Держась лапами за башку, на меня с укоризной смотрел соседский щенок. По-моему, он мультфильмов насмотрелся.

Я перезарядил автомат. Держись, монстр! Теперь я начну охоту. И с каким наслаждением тебя уничтожу!

* * *

Добежав до стола, я почувствовал рывок за шею — на ковер шлепнулся конец какой-то веревки. Но разбираться некогда. Обуревало желание творить.

Не хватало пустяка — звучного имени программы. Эврика! А вот и оно! Элегантно затянув на шее невесть откуда взявшийся галстук, я прошелся левой рукой по клавиатуре. Готические черные буквы пропечатали на весь экран экзотическое, уверен, никому не известное, но отныне вовек неуничтожимое имя:

Ф Р А Н К Е Н Ш Т Е Й Н.

ВРАГ ПО РАЗУМУ

Теоретически человек в силах договориться с любым вселенским чудовищем, если у того есть хоть наперсток мозгов. У нас нет врагов по разуму среди звезд. Это аксиома теории межгалактической коммуникации. Так сказать, положение, не требующее доказательств. И я тоже так думал, пока не попал на самую окраину галактики.

Корабль был не наш. Совсем не наш.

— Побери меня Большая Комиссия!

Я поднял черную пирамидку. Секундой раньше спрятал сканфер Витус, опять он шустрей оказался. Еще бы — работа откладывалась. Сквозь фиолетовые облака слепил невиданной мощи межгалактический торговец-дальнобойщик. Чужак.

— Гляди, какую-то сверхцивилизацию к нам черт несет.

Витус хмыкнул, расправил плечищи — словно разошлись створки ворот феодального замка. Ухмыльнулся. Детинушка явно не верил ни в черта, ни в коварство космоса. А у меня мыслишка мелькнула: когда-нибудь космос вышвырнет из клубящихся фиолетовых туч такое чудовище, с которым не справимся даже мы.

Он мне сразу не понравился — я навел бинокль на монстра. Этакий Завр. Росточком метров семь, туловище диплодока, лапы иглопанцирника планеты Яха плюс трапециевидная башка. Зубастенькая. Какая-то странность была во всем облике монстра. Подмяв под себя пригорок, он что-то подсчитывал на калькуляторе. Ну, это как раз норма для торговца, будь он трижды сверхцивилизован.

Я поднялся. Витус зевнул. Прав парень. Простенькое задание свалилось на нас с небес. Рутина. Что нового способна принести первая встреча с иной цивилизацией? Ни-че-го. Пассы шлемами, расшаркивание хвостами, обмен маршрутными карточками — за тысячи лет галактического содружества этикет вылизан до мелочей. Скучища. Кстати, и я бы так думал, не споткнись при спуске с бруствера на правую ногу.

Гигантский орехокол сиял зубищами над моей головой. Теоретически все заинтересованы в торговле. Лапа чудовища накрыла набедренный ящик-кобуру. Философы вроде доказали: изоляция — гибель, поэтому все мыслящие твари обречены на сотрудничество. Когти заскребли, срывая с ящика-кобуры хомут застежки. Неужели Завр внесет в этикет первого контакта что-то новенькое?

Треугольные глазищи подернулись оранжевой поволокой, монстр клюнул кувалдой-башкой, оскалились метровые зубы в четыре ряда. По-моему, чудовище пыталось состроить приветливую гримасу. Что я говорил!

Вдруг Завр застучал зубами, задрожал, уперся многотонным задом в обшивку корабля — испугался-таки, чудак. Понял, кто самый опасный в галактике. Космический агрессор в бронекостюме — это особая стать, а уж в упор, да на взгляд нежного сверхцивилизованного существа… Оружие? Его у меня не было. Ветеран-косагр с планеты Росс — зачем мне оружие? Я поспешил предъявить пустые руки. Зря. От такого зрелища монстра чуть кондрашка не хватил.

«Кобура» распахнулась. Засияли новенькие астрофаксы, биокомпьютеры, сканферы, видеокубы — Завр мигом разложил на песочке стандартный набор даров для туземца планетопроходческой цивилизации средней отсталости.

«Ушлая козявка — догадалась, кто перед ней», — подумал я и протянул Завру маршрутную карточку. Тот вроде успокоился, вручил мне свою. Пока все шло штатно. Для переговоров я установил складной круглый стол. Монстр словно ждал этого, мигом сел и ловко забросил на него задние лапы. Столик рухнул. Гм. Но настоящие неприятности начались, когда я заговорил. Так у меня часто бывает.

Подвывал Контакт (абсолютный переводчик), выдавая на металингосе стандартный текст из Голубой инструкции о том, сколь радостно здесь, на краю миров, приветствовать явление такого мудрого посланца столь утонченной культуры. Я начитывал Контакту. Тот шустро выдавал очередную порцию рулад. Вдруг Завр хвостом почухал затылок. Зачесалось заднее левое ухо — с кем не бывает. Затем зубастик швырнул себе в пасть слиток жвачки, зачавкал и вскоре вовсю выдувал пузыри.

Пришлось усилить трели.

Я старался. От меня зависела судьба триллионной торговли и бесценного видеобартера. Судьба человечества. Мне не улыбалось попасть в учебники истории новым Янго Лидом, выслушав которого, геронтократы зибрексов — наши старинные партнеры — превратили свои форпосты в фейерверки, высветили боевые стяги и на любое приветствие стали открывать огонь из всех орудий. Увы, галактике не посчастливилось узнать, чего такого сказанул легендарный боцман Таранского космофлота нежным зибриксам. Янго Лид погиб в той катавасии, и уже пятый век никто не в силах снять заклятие боцманского слова.

Поэтому я старался. Помню, разливался насчет «звездного моста дружбы меж братьями по разуму», когда Завр выдул громадный коричневый пузырь и плюнул. Попал в лжеберезку. Белоснежные листья вмиг посинели и осыпались. Гад совершенно не понимал торжественности момента. Больше того, выдувая очередной пузырь, явно косил в мою сторону. Только монстрик явно перенапрягся — раздался громкий и неприличный звук. Я потянул воздух, включил газовую защиту и начал оперативно собираться. Все дело контакта миров дурно, очень дурно запахло.

Витус забавлялся с гантелями, когда с мешком на плечах я рухнул в окоп.

— Ты блестящий контактер, Буян! — пнул он сапогом выпавший видеокуб.

— Стараюсь.

— И грузчик из тебя мировой.

— Я вообще неплохой специалист!

— Универсал!

— Остынь, сынок, побереги запал для дела.

— О чем ты, Буян? Первые контакты всегда удаются.

Пришлось все выложить. Как есть. С подробностями. Пусть до молодца дойдет, в какое задание мы вляпались. Устав лаконичен на сей счет: косагр не может не выполнить задание. Мы — косагры, до первого провала. Ясно? Не ясно. Тогда поднимитесь-ка с диванной подушки, загляните в ближайший пивбар и полюбуйтесь на то, чем становится бывший сверхчеловек… Разгромить средних размеров империю, проломить путь через горы Мерцающего ада, в бараний рог скрутить рыцарей Таргора — все так, для косагра нет невыполнимых заданий. Успокаивал себя, а в голову лезла прежняя глупость: настанет время, и космос подсунет нам неразрешимую задачу. В принципе. А невозможное не совершить даже тебе.

Еле придушил подлую мыслишку. Мы выполним допзадание. И никаких «или». Слова «или» нет в боевом уставе косагров.

Минут двадцать вертели мы с Витусом возникшую проблему. Поведение Завра было необъяснимым. Торговец, представитель сверхцивилизации, казалось, он был обречен на сотрудничество, а монстр и разговаривать с нами не пожелал. Невольно я проговорился о своих опасениях.

— Чуждый разум? В инструкции нет ничего подобного.

Мне не удалось озадачить парня. Апломба в голосе Витуса меньше не стало. Взор его блистал голубой сталью уверенности.

— Знаю, но вдруг нам попался принципиально враждебный разум? С таким не договориться. Конечно, лет через двести очкарики в галстучках докажут невыполнимость задания, но для Большой Комиссии это будет запоздалым свидетельством.

— Враг по разуму? Не верю. Мышление изотропно, абсолютно и универсально, поэтому одна неудача не основание для гнусной клеветы на сверхцивилизацию.

— Погоди, Витус. Тогда откуда сочетание супертехники с явным атавизмом облика? А голова квадратная? Мне весь опыт подсказывает: Завр — чужак.

— Ерунда! Опыт есть избитая глупость, выдающая себя за мудрость. Он неприложим к новому. Голубая инструкция гласит: человек в силах договориться с любым разумным чудовищем. Чуждый разум невозможен! Завр будет нашим братом по разуму

Сказанув эту умность, Витус обдал стальным взглядом окрестность — рощица ложных березок стала смирно. Парень оскалился деревянным карусельным жеребцом и сдуру сжал в кулачище чугунную гантелину. Серый песок посыпался в траву.

Я залюбовался парнем. Знавал одного такого молодца лет эдак двадцать назад. Потом так швырнул карточку пришельца, что она растаяла на лету. Витус спокойно выдернул ее из воздуха. Гм, рефлексы почти мои.

— Груз: две тысячи тонн лакса. Пункт назначения: Зетра. Постой…

— Да, Витус. Зетра — давно погибший мир. Зачем обычному торгашу поставлять драгоценный, измеряемый каратами лакс покойникам? В моей голове это не укладывается. Извини, она у меня не квадратная.

— Не знаю, не знаю. У сверхцивилизаций свои резоны — нам трудно их понять. Может быть, для завров нет форс-мажорных обстоятельств. Нет, во всем виноват ты, Буян.

— Что?

— Ты напугал Завра бронекостюмом, а он при первом контакте запрещен инструкцией.

— Да я бы задохнулся…

Все. Дальше говорил только Витус. С методичностью кота на дубе нудил он о важности инструкций, о пользе инструкций. Я терпел. О своем народе, чтящем инструкции, о даре его народа к уловлению желаний сверхцивилизаций. Я терпел, но гантелей поигрывал. О другом народе. О народе, который презирает инструкции, вносит разброд в галактический миропорядок, живет вкривь, вкось и на авось. О жалком народишке, которого горние сверхцивилизации не возьмут и в лакеи.

В моем кулаке захрустело.

— Что? Какой там народец в лакеи не возьмут? В отличие от твоего.

Парень понял: заврался. Взгляд отвел. Я разжал кулак, и чугунная пудра накрыла песок.

И он ушел к Завру. Светел ликом. Прям спиной. Широкоплеч и ясен. С железным порядком в голове. С Голубой инструкцией в руке. Со сталью во взоре. Под мышкой складной столик.

О возвращении посланца разума я узнал по запаху. Воздух прошибала вонь, а по ее градиенту шагал Витус. Но ба — в каком виде! На лице короста, с ушей нитями тянется коричневая жвачка, степень оплеванности пиджака — средняя. Сдохни, скунс, смирись, полуфабрикатный бифштекс, — ко мне приближался любимец сверхцивилизаций. Вот только столика при нем уже не было.

Белоснежные валы били в янтарные скалы. Играли на ветру ложные березки. Хорошую, пустынную планетку открыли мы с Витусом. Угораздило же сюда, на окраину Млечного Пути, забраться этому молоткоголовому плеваке. Заодно и молчуну. Несмотря на все реверансы, Витус не услышал от Завра ни слова. Чуждый ли это разум? Как разговорить монстра? Голова трещала от размышлений, а перед глазами, прямо на фиолетовых тучах, огнем пылала строка боевого устава. КОСАГР НЕ МОЖЕТ НЕ ВЫПОЛНИТЬ ЗАДАНИЕ.

Для начала надо разговорить чудовище. Есть верное средство, но оно требует — извините, поведешься тут со сверхцивилизацией — наплевать на Голубую инструкцию. Гм. Не то чтобы меня затруднил сей процесс, но как на это дело Витуса подвигнуть?

— У меня есть идея, Витусик.

Раскрасневшийся после баньки парень слегка побледнел.

— Нет. Я не Витусик. И мне не нравится твоя идея.

— Мне тоже. Но с Завриком надо поужинать. Конечно, это запрещено инструкцией, но и монстра от нее тошнит. Не любит он инструкций, так-то. Поэтому предлагаю все делать поперек. Авось оценит. И гордись, сынок, ты сегодня попадешь на первый в истории межгалактический ужин.

— В качестве кого?

— Как повезет. Во-первых…

Все. Витус перебил меня, опять взгромоздился на свой дуб и занудил о святости инструкции. Как он в космоагрессоры попал? Ему бы асфальтовым катком работать.

Я ждал — я умею обращаться с жирафами — и дождался того момента, когда Витус умолк, а потом и кивнул. До него дошло: других идей нет. Быстренько набросав текст гравиограммы, я отправил Завру приглашение на ужин. Оставалось дождаться темноты.

Три луны светили в черном небе. Белым концертным роялем шумел океан. Со своим круглым столом (на этот раз из супертитана) мы пристроились под скалой, на экран которой швырялся тенями костерок. Ти-ши-на.

Громовые шаги раздались в полночь, и гость Млечного Пути выломился из чащи ложных березок. Зубастая тень проштамповалась на скале. Явился.

Я приложился к бутылке горькой астероидной, полстакана хлопнул и Витус. Его можно было понять — в пасти чудовища пузырилась коричневая жвачка. Завр чавкал не переставая.

Мы и не думали обхаживать монстра, что твой бармен из «Скафандра нараспашку». Хватит. Мирно пили и закусывали. Монстр фыркнул. Выдул из жвачки парочку аэростатов, чего-то посчитал на калькуляторе. Потом присел на пригорок и сразу забросил задние лапы на супертитановый стол. Столик рухнул. Мы задним левым ухом не вели. И дождались.

Контакт заплясал всеми разрядами — это Завр взвыл дурным голосом. Не выдержал, гад, заговорил. И речь его была!

— Ну вы, на славу использованные резинотехнические изделия! Что, надоело мне вешать плохо отваренные продолговатые изделия из теста на уши?

Блок дипломатии захлебнулся от перегрузок, и Контакт стал напрямую выдавать мнение Завра о безмозглом человеческом сообществе и о двух его жалких членах. У меня бронированные кулаки зачесались. Каково себя сдерживать косагру, с год не видавшего от жизни ничего этакого: душевного теплого и… затянутую в юбку.

Монстр тем временем объяснил причину своего нежелания идти на контакт. И от слов Завра моя голова пошла квадратом. Вы будете смеяться, но мы оказались для Завра чересчур… культурными. Хвост яхедры! За что? На взгляд высшего разума, культура есть признак вырождения, застоя и гибели. Культура — мираж мысли, актуализированная лень, ложный путь, уводящий от дела мировой торговли. Представляете? Наша культура — самый страшный враг прогресса. Гм. А ведь я давно догадывался!

То ли дело завры. Те давно вышли на уровень сверхкультуры, коея заключалась в умении ловко плюнуть жвачкой в сторону ближнего, в забрасывании задних лап на стол, да в умении торговать любой ерундой и резать правду-матку.

Объяснил Завр и ребус с Зетрой. Секрет поставок драгоценного лакса мертвому миру заключался в искусстве рекламить, в этом высшем достижении Завровой сверхцивилизации! Плюнуть в ближнего, забросить лапы на стол, в конце концов, этому можно обучить и жалкое культурное существо. Но не искусству рекламить! Озадачить галактику гениально бессмысленным предприятием, дерзким, нелепым, чтобы звезды стали дыбом, а планеты о нем судачили веками — это под силу лишь высшим умам!

Монстр подвел итог:

— Нет, парни, не сделать из вас истинных торговцев. Пузыри пулять, лапы забрасывать, может быть, вы и научитесь, а рекламить и резать правду-матку — никогда. Слабо. Сверхкультура — это не каждому дано. Так-то, ребятки, лишние вы во Вселенной. Не жильцы. Сотню тысяч лет протянете, и адью. А городить инфраструктуры из-за таких пустяков? Нет, не будем мы с вами торговать. На кой ляд?

Квадратноголовый сплюнул нам под ноги. Песок оплавился. Будущее человечества летело к чертям. От волнения у меня даже в носу зачесалось!

Тут оно и накатило. Вдохновение? Слабо сказано. Пришибло осененностью словом? Может быть. Хвост яхедры! Недаром я уроженец Росс! Планеты, где выражениями пробивают доски-пятидесятки и возводят в тайге города. Апостольской поступью я вышел под звезды. Ну, правда, ну, матка, держись!

Для разминки использовал изящную гамму биндюжных оскорблений, украсив ее синкопами из блатного арго астероидных скальподралов. Манеры Завра описал через богатый животный мир Оранжевого Ада. Впечатление от монстра уровнял с бешеной дракой пьяных баб в привокзальном туалете.

Контакт успевал. Спасибо ребяткам-создателям, даром что в галстуках. И я то северным сиянием расшвыривал словесные краски, то собирал их в кулак, разбивающий печные заслонки. Замерло белоснежное море. Притих фиолетовый мир. Казалось, смолкнет ваш покорный слуга, и звезды осыплются с небес. Я был словом, и слово было мной. С последним из нас Контакт хрюкнул, пустил струйку дыма и отрубился. Зубастая пасть захлопнулась. Витус отпустил мою руку.

Завр сидел еще с минуту, подперев хвостом башку-трапецию и уставив на нас свои задумчивые треугольники. Потом ушел в темноту.

Вот так. Годами ждешь встречи с неведомым разумом, а он, родимый, оказывается на поверку жизнерадостным хамом с метровыми зубками. Смотрел ему вслед я треугольными глазами.

Утром над рощицей ложных березок развернулось сияние. Межгалактический торговец-дальнобойщик камнем ухнул в фиолетовые облака.

Оранжевый диск с Завровым посланием увидели сразу. Нажали кнопку и задрали головы на аэроэкран. С него нам кланялся Заврик. Он выразил сожаление (подумать только!) по поводу чуть было не случившейся ошибки и заверил, что благодаря лексическим талантам одного своего представителя, человечество получило статус кандидата в торговые партнеры. Ликуй, род людской!

Выстрелил я не глядя. Оранжевый диск разлетелся, и фигура монстра растаяла в фиолетовых облаках.

Хвост яхедры! Толкнуть речь, крепкую, как медицинский спирт, настоянную на всей горечи мироздания, взглянуть в лицо абсолюту, превзойти, может быть, самого Янго Лида и всего-то стать кандидатом? Каково! Куда припрятали справедливость в этом мире?

Я прокатил по телу бугры мышц — сбросил напряжение. Ладно, бог с ней. Мы доказали главное: врага по разуму нет в природе. Космос коварен, но даже он не в силах породить разумное чудовище. Все разумы едины, и ликуй, человечество, ты гораздо договориться с самым страшным монстром.

Наши с Витусом взгляды встретились. Бронированные перчатки сошлись в мужском рукопожатии. Дополнительное задание выполнено — мы стали Завровыми братьями по разуму!

Пора было возвращаться к работе. Лицо Витуса обветрилось в камень. Черная пирамидка легла на мою ладонь. Природный лазер с планеты Анкола-Ет, раз в полчаса выстреливающий алым лучом из маковки. Предугадать этот момент невозможно — идеальный сигнальщик начала для двух косагров.

Проклятая сверхцивилизованная козявка! Это по ее вине пропал обычный кураж и не можется смотреть в глаза друг другу. Угораздило же меня открыть планету на долю галактической секунды позже Витуса. Теперь он никогда не согласится на ее совместную эксплуатацию. Но отдать за здорово живешь березово-янтарную красотку? Пропахать полгалактики и убраться несолоно хлебавши? Нет. Никогда. Но и свои планеты втягивать в дрязги не резон. Разберемся сами. Мы ведь цивилизованные, культурные, извиняюсь, люди.

Полыхнут до горизонта леса, вскипят моря, валы огня покатят над песками, а тучи смажутся в фиолетовые вихри. Горные кряжи станут дыбом. В корчах развалятся материки. Так бывает всегда, коль два косагра берутся за извечное человечье дело взаимоубийства при дележе планет. И в миллионе лет не найти нам ни дня отдыха от этого дела. Буян с планеты Росс верзус Витус с планеты Балт. Делайте ваши ставки, господа!

Так мы стояли друг против друга. Руки на сканферах, набычив плечи, в любую секунду готовые обратить половину планеты в ад.

ЭКСПЕРТИЗА

— Здрасьте, я принес вам проект модифицированного

перпетуум мобиле!

Люська хихикнула и уткнулась в клавиатуру. Вздохнув,

я отодвинул рукопись.

Пиджак помят. Глаза сверкают. В руке черный портфелище, от

габаритов которого у меня разом заныли все зубы. В таких баулах

наши кулибины из глубинки таскают чертежи фотонного движка,

вырезку из районной газеты с заголовком «Есть умельцы в Великих

Кочках!» и грязные носки в полиэтиленовом пакете.

— Не может быть.

— Точно, вам говорю!

«Чайник» аж пыхтел от распиравших его эмоций, Новенький,

бурлящий энтузиазмом «чайник», еще не битый по инстанциям да

редакциям.

— Хорошо, хорошо. Пусть будет вечный двигатель. Но не

ослышался ли я? Вы сказали — модифицированный?

— Еще как!

— Это грандиозно. Но почему так скромно? Может, все-таки

усовершенствованный.

— Надо подумать… знаете, так точнее. Как приятно

встретить в редакции умного человека!

Мужик бросился обнять родственную душу.

— Кстати, кто вы по профессии?

— При чем здесь профессия? Ну лесник.

— Лесник… н-да.

— Моя изба на Лысом Холме стоит. Слыхали?

— Извините.

— Всего час делов от города — места сказочные. Если

понадобится душой угомониться, приезжайте. По траве босиком

пошлепаете, на холм поднимитесь. Там у меня сюрприз

приготовлен!

Глаза мужика горели. Вдруг остро захотелось куда-нибудь к

ручейку из нашего цементного мешка.

— Банька?

— Ха! Моя упрощенная действующая модель перпетуум мобиле.

Наваждение сгинуло.

— Понятно. Что, она у вас там воду в бочку качает? Пилу

приводит в движение?

— А вы откуда знаете?

— Так. Давайте ваш опус, и до понедельника, Неделя трудная

— раньше я экспертизу не проведу. Постойте… как называется

место вашего творчества? Лысый Холм? Не о нем ли ходят разные

слухи?

Мужик потупился.

— Он самый. Это о нас брешут.

— Ведьмы, лешие, аномальные явления…

Гость совсем помрачнел, глаза его дико сверкнули.

— Суеверия все. Ну вылетают самолеты из-под земли —

военные шалят, а так обычный кедрач и вообще…

— Товарищ, у вас совесть есть?

В разговор въехала наша Тамара. Голос негромок, но

парализующ. Прежде чем осесть в редакции, она работала

буфетчицей.

Мужик ей ответил улыбкой. Наивный.

Тамара смотрела в упор. Куда там немецкой овчарке, хотя до

воспитательницы детского сада не дотягивала.

— Не мешайте Василию Сергеевичу работать. Вам русским

языком сказано — приходите через неделю!

Мужик подставил вторую улыбку. Совершенно благостную. И

сгинул, как пришел.

Одобрительно кивнув Тамаре, я стал трясти портфель над

головой. Подумал. Бросил на стол. Пару раз заехал с правой,

врезал с левой, прошелся серией. Затем швырнул на пол и стал

энергично пинать ногами.

— Чем вы таким интересным занимаетесь, Василий Сергеевич?

— Люсьен удосужилась поднять бровку.

— Разве не видно, Люся? Провожу экс-пер-ти-зу.

Объяснять было трудно — дыхания не хватало. Я уже прыгал

на портфеле двумя ногами.

Завершив экспертизу, пристроил портфель возле стола. Пусть

теперь докажет, что я не пыхтел над его рукописью.

— Василий Сергеевич, миленький, и это вся экспертиза?

— Отчего же, могу сжечь автора на костре.

Одно удовольствие — наблюдать за личиком Люсьен. На нем

легко читался ход битвы между генами Евы и средним техническим

образованием. Битва не затянулась.

— Вы совсем не заглянете в портфель? А вдруг там настоящий

вечный двигатель? Или что-то необыкновенное и удивительное?

— Гм… Необыкновенное и удивительное. Люся, вы помните,

чего нам стоил последний визит изобретателя перпетуум-мобиле?

Пропажи двух лампочек: в коридоре и в мужском туалете. Причем

вторую упер из-под зацементированного колпака!

«Необыкновенное и удивительное! Для меня, редактора

молодежного журнала со стажем? Для человека, который еще

пятнадцать лет назад в один день бросил курить и доказывать

теорему Ферма? Мне за сорок — полжизни ушло на суету. И тратить

время на безумные прожекты? Нет. Я буду работать над рукописью

по истории промышленности Урала восемнадцатого века. Вот чем

надо заниматься! Настоящим, реальным, полезным делом. Неужели

непонятно?» У меня всегда получались бесподобные монологи. Про

себя, молча. Да и что можно объяснить такой молоденькой и

симпатичной сотруднице? Вздохнуть и пожать плечами.

Уходя домой, невольно обратил внимание на лампочки. Все

целы. Но даже это меня не насторожило.

Входная дверь скрипнула в полночь.

— Беги, встречай своего балбеса, — кивнул я жене.

Мне надо было успокоиться. Сыну предстоял вступительный

экзамен в институт, а наш дурачок по дискотекам шлялся. У

знакомых в прошлом году сыновья не поступили, потом

бездельничали. В итоге: один — мотоциклист, второй — наркоман.

А дружки дебильные? А подружки? Слов нет!

Успокоился как мог и поторопился сменить жену на кухне.

Сын читал газету, жевал бутерброд с колбасой, хрустел

печеньем и прихлебывал компот. Все одновременно.

— О чем ты думаешь, Игорь?

— Наши в финале продуют, папочка.

— Ты дурачка не строй. Золотая медаль не карт-бланш на

глупости. Где шлялся?

И пока Игорь, закатив глаза, любовался лампочкой, я ужасал

его судьбами своих старых друзей, талантами грозивших небесам и

пошло спившихся, волочил на обозрение по ступеням десятилетий

скелеты предков, сгубивших себя водкой и заоблачными

мечтаниями, предрекал Игорю стезю тысяч наших российских

недоучек, пустивших жизни в распыл на ерунду: поиски снежного

человека, лудеж в сараях гравитационных движков, написание

трактатов по обустройству всего мира — на весь этот «расейский»

интеллектуальный алкоголизм.

В заключение припугнул ребенка последним сумасшедшим.

— А что? Здорово! Вечный движок — это по-нашему. Раз-два —

и решены все проблемы!

Если я и повысил голос, то на полтона… И почему утром со

мной жена не разговаривала?

Очередной понедельник начался в издательстве, где

благополучно угробил полдня. Снова нелады с бумагой. В редакцию

добрался голодный, злой. И что я вижу…

Тамара лежала на полу, на мятом пиджаке. Краснорожий

сибирский мужик вовсю медитировал лапищами над бюстом моей

сотрудницы. Люсьен вела себя скромнее: разбросав на стороны

света руки и ноги, она принимала нирвану прямо на столе

начальника. На моем то бишь.

Когда паника рассаживания стихла и сквозь облако

французских духов стали проявляться предметы, я повернулся к

гостю.

— Так вы и лечите еще?

Здесь загалдели мои дамы, мол, он чудесным образом снимает

головную боль (скорее оригинальным) и снимает не только ее

(хорошо бы — только).

Жест получился императорским. Все смолкли.

Вы не ответили на мой вопрос.

— Пытаюсь.

Смущенным мужик не выглядел.

— И многих исцелили?

— Некоторых.

— Понимаю. Что за пустяки для человека, преподнесшего миру

перпетуум-мобиле. Извините — модифицированный перпетуум-мобиле.

Помолчали.

Молчать мужик умел.

Врать расхотелось.

— Приходите-ка еще через недельку. Не смотрел я ваш опус —

со временем туго.

— Знаю. У вас ведь важные дела.

И будь я проклят, если в глазах мужика не мелькнуло что-то

похожее на насмешку.

Тамара подхватила целителя под локоток и, тараторя,

заглядывая в лицо, повела к выходу.

Чего-то я не понимал. «Чайник» — существо трепетное. Нет у

него права на умный взгляд. Прибавьте темное место жительства,

замашки экстрасенса — чем черт не шутит!

Заглянуть в бумаги?

Черный портфель, словно подслушав мои думы, высунул свою

радостную морду. Я решительно нагнулся и со всего маху локтем

впечатался в острый угол стола.

— О, мама мия!

Я вдруг понял в с е. Еще презрительно кривил губы, еще

распинался на вольтовом столбе, а тайну мужика, секрет его

взгляда знал. Как только сразу не догадался? Он из староверов.

Будут очи лучиться, если не пить, не курить да телик сменить на

закаты.

Хорош редактор — чуть было не взялся за экспертизу вечного

двигателя! Локоть заныл нестерпимо. Слава Богу, я начальник, а

босс всегда может поднять себе тонус работой.

О, как я орал! Грозный и неумолимый, как железнодорожное

расписание, нависнув над бедными женщинами, я громыхал, я

указывал, я буквально стирал в порошок своих подчиненных. В

общем, руководил. Люся затихла мышонком. Тамара поедала меня

восхищенным взглядом. Она обожала такие минуты. Поставив своих

дам на место по крайней мере на год, я закопался в рукопись.

Прошло минут пять. По чадящей мастерской восемнадцатого

века разлился запах растворимого кофе и, растолкав тени мужиков

да баб, перед глазами нарисовалась джинсовая юбка. И девчачьи

коленки.

— Василий Сергеевич, — Люся заерзала на краешке стола.

— Чего?

— Ваш кофе и бутерброд.

— Спасибо.

— Василий Сергеевич, миленький, Посмотрите его бумаги…

Я потер локоть.

— И не подумаю.

— Хотя бы таблицы.

— Люся! Что сие значит?

— Я утром случайно заглянула в портфель, одним глазочком.

Знаете, после этого совсем зауважала — я там ничего не поняла!

Что-то о вакууме…

— Это все?

— В том-то и дело. В дырке подкладки я нашла его

моментальное фото. Никогда не догадаетесь, где он снят!

— Швы не забыла распороть?

Люсьен отмахнулась и для пущего эффекта вытаращила глазки

— зрелище, доложу вам, не для холостяков.

— Он снят на фоне Эйфелевой башни, Василий Сергеевич!

— Ясно. Там, слева, плюшевые львы должны быть — у

кооператоров снимался.

— Да ну вас. Это настоящий Париж — мне ли не знать. Париж

— это…

Кто есть и откуда пошли люди русские? Величайшая загадка

истории наполовину разъяснилась. Арии, сколоты, этруски

(этрусские!) — от них выводят славянские корни ученые мужи. Не

знаю. Насчет всех славян не уверен. Но прародину славянок укажу

— Лютеция.

— Париж, как интересно… — борясь с зевотой, я попытался

изобразить требуемую эмоцию.

Люсьен полностью утвердилась своим мини-плацдармом на

столе и болтала ногами.

— Итак, шеф, что будем делать?

Я посмотрел на коленки, на дверь.

— Хорошо, Люсечка. Возьму домой эту пор-р… этот портфель

и посмотрю, что он там наваял.

Удивительно, но до конца рабочего дня мы работали. Да я

еще часок прихватил. Не забыл и портфель.

Неделя промелькнула птицей в окне, утомив трудами и

ожиданием понедельника. Хорош денек для экзамена? Тут грудь

теснит, жена черная стала, а Игорек знай себе улыбочки строит,

сопляк. Что-то будет сегодня?

Дверь открылась, едва мои дамы упорхнули в универмаг,

ровно в полдень. Хоть часы сверяй. Чтобы не застонать, пришлось

ухватиться за челюсть.

— Прошу вас, усаживайтесь, — еле слепил улыбку на лице, —

надо всерьез обсудить вашу рукопись.

Надо ли говорить — я о ней вчистую забыл!

Мужик сел. Выглядел он не рассеянным, нет. Просто у него

были глаза человека, отправляющегося в очень дальнее

путешествие.

— Вы далеко не глупы — позвольте прямо сказать: вечный

двигатель невозможен. Это нарушение законов природы.

— Само собой. Но я…

— Будьте скромней. Выслушайте человека с высшим

техническим образованием.

И я пустился в рассуждения об энтропии, законах

термодинамики, принципе Паули и прочая. К концу лекции мой

лесник выглядел так, будто его приговорили к пожизненному

проживанию в городе.

— Все поняли?

— Да.

— Мой вам совет — займитесь тем, что умеете. Травки там

собирайте, зубы заговаривайте. Рукопись я завтра верну.

Гость покачал головой.

— Так вы за ней вернетесь?

— Может быть.

— И когда?

Он повернулся от двери.

— Лет эдак через двадцать.

— Простите…

— Эх вы! Последняя надежда была на вас, русских. А насчет

сына не волнуйтесь — все у него будет в порядке.

И ушел.

Впервые в жизни меня смогли напугать закидоном цыганского

пошиба. Всеми ребрами я почувствовал молотящее сердце.

Успокоился в восемнадцатом веке.

По приходу домой первым делом отыскал портфель, прихватил

мусорное ведро и направился к выходу. Историю вечного двигателя

надо было доводить до логического конца. Шаги внизу — легкие,

частые. По ступенькам взлетел Игорек.

— Пять! Собирайте на сельхозработы!

Когда переполох в квартире улегся, вспомнил о черном

портфеле.

Очнулся не скоро — за окном серел рассвет. Не читая,

перелистнул последние страницы и… закурил. Всю жизнь я давил

в себе мечту о настоящем великом деле. Сколько лет боялся и

мучился, заставляя себя просто жить. Глупец. Судьба дарит один

шанс за жизнь. Такой шанс. Нет! Да-ри-ла.

Проект был не просто чудом, а вкуснейшим интеллектуальным

блюдом. Плавающие константы, условно-знаковая математика,

нестандартная топология, полтора мнимых измерения плюс совсем

уж непонятные навороты делали проект невероятно дерзким и

гармоничным.

Он не технологий искал, а нашего извечного презрения к

мировым законам. Где же тебя носила годков эдак восемьдесят

тому назад, родимый?

От внезапной мысли я усмехнулся. Экспертиза таки

состоялась! И теперь я точно знал, КТО ее проводил.

Взойти на холм… вовсе не обязательно, если хочешь узреть

вечный двигатель. Тихо, чтобы не разбудить сына, я вышел на

балкон. Над крышами краем показалось солнце. В небе гасли

последние звезды. Наша старенькая, примитивная модель

перпетуум-мобиле, Вселенная, сияла во всей красе над моей

головой.

КРАСКИ БОТТИЧЕЛЛИ

— Добро пожаловать, мой юный друг! То, что вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?

— Осади, батя. Я ничего не собираюсь продавать вашей лавочке. Просто на книги потянуло.

— Нездоровится, понимаю.

— Вроде того. Дай, думаю, какую-нибудь книжонку куплю э-э… по философии.

— В такой вечер?

Дождь так зазвенел по асфальту, словно в небесах перевернули ящик сапожных гвоздей. Старик повертел в руках человеческий череп, отставил его в сторону, захлопнул книженцию, размером с надгробную плиту, и уткнулся крючковатым носом в черный квадрат окна. Я — в полки. Кирпичины томов китайской стеной громоздились до потолка.

— Что-то у вас насчет философии слабо, папаша.

— Гм. Вы, судя по всему, поклонник современных мировоззрений. Извольте! Вот Дессауэр, Миттельштрас, Фромм, Дюэм. Не желаете?

— Тю на тебя, батя, я их всех читал. В натуре.

Проклятый книжник лыбился, а глаза тусклые — две консервные банки на дне лужи. Надо было уходить. Или показывать свою глупость. Я буквально видел, как черт, вывалив от удовольствия алый лапоть языка, дернул за мой.

— И какие нынче в Москве цены на мечту? Я из чистого любопытства спрашиваю!

— О, разумеется!

Чересчур резво для его годочков книжник выдвинул кассу, вспухшую квашней пачек, и разноцветные, веселые бумажки затопорщились в радостной готовности. Так косятся на задранную ветром юбку — я быстро отвел взгляд от денежного ажура. Старик хмыкнул.

— Цены, говорите? Ценами утешить не могу — низкие цены. Товар-то копеечный, для столицы — ерундовый. Завелась у кого мечтишка — и куда? В Москву! Москву норовят удивить. И везут теплоходами, самолетами, тащат целыми составами, а потом не знают, куда и деть. Опять же, весна — сезон. Так что много не дам, этак тысяч…

Книжник назвал сумму.

Свет в магазине померк, распахнулся занавес — я тогда околачивался в театре рабочим сцены — и пахнуло пропеченными солнцем соснами, парикмахерской одурью магнолий; белыми домишками у самого синего моря замельтешила внизу Ялта. Закатиться в Крым с подружками-хохотушками, отдать карточный долг — денег хватало на все.

Сейчас мне стыдно и назвать сумму, а в те годы…

— Маловато даете за душу, Марк Соломонович!

— За вашу — нормально, Сережа.

Старый еврей перехватил мой взгляд в сторону таблички на двери директора, ответил на ухмылку. Его вышла на сто лет умнее. Тогда мы уперлись взглядами-лбами. К моему стыду, и взгляд у старика был баранистей.

— Откуда имя узнали?

— Да всех вас таких зовут Сережами. Ох-хо-хо-хо…

Книжник вздохнул — так умеют только старые евреи, прикрыл свои жестянки, забормотал:

— … не знаю, что с вами? Не осмелились утвердить местечко для своей мечты, поэтому весь мир ходит у вас в виноватых. Злой и циничный, как всякий проигравший; заурядный неумеха, пустой выдумщик, ничтожный мечтатель, не шевельнувший пальцем для достижения цели; ленивый и вороватый, такому лишь дармовое любо; бездарный фантазер, который не почешется ради счастья; молодой глупец, брезгующий уникальным предложением: обменять неприятности на наличные — ваш рентгеновский снимок. Насмешки друзей, вопли жены, стенания и слезы родителей, что хорошего видели вы от мечты? Скоро утомите себя, обтреплете ее и вышвырнете тайным образом, как дохлую кошку, а здесь деньги…

— Спасибо за доброту, батя, только надбавить бы. Душа все-таки…

— Никогда не торгуйтесь со старым евреем, молодой человек!

Куда флегма делась. Старик сиганул чуть ли не под потолок.

— Удивительно, до чего люди любят демонстрировать свое невежество! Мечта — это дряблая часть души, ее болезненно-желчная составляющая. Всего-то! И весу в ней процентов десять от целого. Но кому я говорю? Все — передумал. Ни рубля не дам. Был охотник до мечты, да весь вышел. Да-с. Мечтенка-то у вас мелковатая, эгоистичная. За что платить? За вечный источник разочарований, за ваш успех? Нет, я сошел с ума! О, я жалкий, неудачливый торгаш! О, я альтруист несчастный!

Вороньим ором начертав рыдания, старый альтруист нахохлился в черный квадрат.

Я задумался.

О Ялте. Как отыграю карточный долг. Вернусь с деньгами к мечте. Заставлю кусать локти бросившую меня жену. О том, что никогда и ни у кого не сбывается.

Мне бы за черным квадратом заметить беснующуюся ночь, ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Догадаться, кем устроен сей дьявольский спектакль.

Нет, не агент преисподней, не сумасшедший ученый, не старик и вовсе не еврей стоял передо мной. Но где мне было тогда узнать, кто!

Есть на свете удивительные зеркала.

— Вас что-то смущает, Сережа? Смелее! Разве я похож на врага рода людского?

Я сделал все, что мог — промолчал. Этого оказалось достаточно. Книжник затарабанил пальцами по черепушке, развалил фолиант, зачастил:

— Здесь вам не антураж для сытых дамочек. Астролог, Мысленник, Кудесник, Кости волшебные, магнетизм и волхвование фармазонов — все это лишь введение в тайны этого тома. Никакой оккультности и дешевой хирологии. Гормоны мечты суть выделения обычных желез, а железа — такой же внутренний орган, как почка. Подумаешь, почка! (Расшвырялся моими почками старик.) Перед вами чистая наука! Симбиоз высшего знания и тайной физиологии мозжечка. Позитивное скрещивание теллурических вихрей и слияние семи аспектных центров микрокосма. Абсорбция толерантной ментальности и ее апробация в лунных фазах. Знаете, кто я? Не знаете! А я астральный эндокринолог, если хотите, простой зодиакально-депрессивный хирург.

Хирург приступил к операции.

Швырнул кости — выбросил две двойки. Возжег свечи, начертал в воздухе звезду магов, мелькнул хищным профилем. Выдернул из рукава звездную карту, разорвал ее в клочья, затолкал в череп. Ударил в бубен и закружил в жизнерадостном танце, гнусавя мантры да звеня колокольцами. Затем хирург хлебнул из горла, натянул брезентовые рукавицы и стал целить пожарным рукавом мне в рот.

Вдруг зодиакальный живодер озабоченно зацокал языком, подскочил к фолианту.

— Йо-йо, чуть не забыл! Для безболезненного отделения дряблой субстанции необходима деструкция кармы в момент утери восьмеричности.

— Чего?

— Гм, подлость требуется. За шесть часов до операции вам надо совершить хотя бы одну мелкую пакость.

— Расслабься, батя. Все о'кей.

— Какой славный молодой человек! Укольчик, секундочку потерпим.

Он стал ловко в меня вправлять пожарную кишку, прильнув к экранчику на другом ее конце, и вовсю орудуя никелированными рычагами.. Через миг я был растянут по трубе Уренгой-Помары-Ужгород. Свет стал ал, летел кусками. Весь мир свернулся в тарелку, упал со стола и разбился на черные квадраты. А в груди заскребла зверушка. Зверушка визжала, вертелась, царапалась, а ее упрямо тянули крючком. Зверушка захныкала. Я же знал: никакая это не зверушка, а моя собственная душа. Мир кувыркнулся через темноту. Загоготал торжествующе Марк Соломонович, задрал голову в кровавом нимбе и принялся запихивать себе в глотку что-то пищащее. С кривых клыков книжника на подбородок струились алые капли.. Но здесь свет свернулся в берестяной свиток и канул в бездонную черную воронку, разверзшуюся в моей груди…

Я хватал воздух выпотрошенной рыбой, а надо мной хлопотал старик — добрая душа. Куда и делись глаза-жестянки — Марк Соломонович ласкал меня очами и отпаивал, не жалея, вонючим зельем из штофа темно-изумрудного стекла. Заодно ворковал, что, мол, за операцию и спасительное зелье с меня бы надо изрядно вычесть. Милейший старик. Я тогда подумал: он пытается залить сосущую черную воронку у меня в груди. Но я ошибался.

На улице долго не мог сообразить, куда идти, обвыкая хребтом к смертельной тяжести пустоты. К безразличию. Вдруг в алом квадрате возникло лицо книжника, только теперь это был мужчина вполне средних лет. Миг таращился книжник в темноту и сгинул. Интересно, за чей счет он так помолодел? Впрочем, и это мне было уже все равно.

Ночь длилась сто лет.

Водянистый утренний свет стоял в окнах. Невольно мои губы прошептали:

— И это все?

Деньги горкой лежали на столе. Малеванная, резаная, бумажная святыня, со всех сторон обмусоленная мечтами и слюной человечества. Почему так говорю? Плевать я хотел на деньги. Лишь бы затянулась сосущая черная воронка в груди.

Пачки по карманам — и вперед, в Замоскворечье, где дернул меня черт довериться книжнику. Шагая по Климентовскому, чуть не угодил под машину. Пустяки — всего-то стал дальтоником. Нежданное упрямство подгоняло меня — и ничего. Магазин растаял под ночным дождем. А перед глазами кружили одни и те же старинные улочки, в голове — одни и те же вопросы. Не прихватил ли резвый старик всю мою душу? Кто он на самом деле? С какой стати помолодел? Ко всему неотвязная мысль угнетала меня: я не понимаю чего-то самого главного. И все блукал по переулкам, по вопросам…

Миг — и в чистеньком дворике грибом нарисовался мой магазинчик. Вчерашнего объявления не было и в помине, только сгорбленные клиенты с понимающим видом нюхали пыль веков. За кассой похожая на черепашку девчонка в очках уткнулась в тетрадку. Скучища. Звенела муха. Очкастая черепашка по листику дожевывала свой конспект.

— Здрасть, здесь Марк Соломонович?

«Какой-такой Марк Соломонович?» — ждал я встречного вопроса, но случилось чудо. Черепашка кивнула на кабинет директора. Сжав в кармане отвертку, я шагнул в полумрак. Марк Соломонович что-то писал. Пачки полетели на стол. Кучерявая шевелюра книжника удобно устроилась в мою ладонь.

— Все отменяется, батя. Вер-ни гор-мо-ны! Да-вай меч-ту!

— Мо-о-дой че-о-век, мы про-одаем мечты, но в типо-о-графском виде…

Я задрал башку: тьфу, это был не он.

— Ладно. Извини, дядя, с дружком тебя спутал.

Растолкав плечистых жлобов, проштамповавшихся в дверях, я вылетел вон. Хорошо, бабки прихватил.

Ноги сами привели в пивбар. День стартовал, и кореша вовсю боролись со всемирным законом Ньютона. Благороднейшее дело, а я, крепкий, здоровый мужик, ничем не мог помочь корешам. Отворотным зельем опоил меня из темно-изумрудного штофа проклятый книжник. Прощай, водка. Афидерзейн, пиво. Чем теперь зальешь сосущую воронку в груди? Хоть плач от обиды. Мечта украдена, спиться невозможно — жизнь потеряла всякий смысл. Давай, парень, бросай монетку, выбирай: или режь вены, или становись обывателем.

Мой жребий определила вернувшаяся на второй день жена. Как она о деньгах узнала? И долго еще игра света на каменистых тропках чудилась мне в глубине полировки, и солнце июльской Ялты сияло в лаке новой мебели, и зазывный смех подружек-хохотушек издевательски звенел в ушах… Семья наша теперь считалась образцовой. Жена говорила, что никогда не была так счастлива со мной, только по ночам почему-то выла. Работать вернулся я в родное СМУ-15; из театра, как меня не упрашивали, рассчитался (если честно, не сильно и упрашивали).

Дни замельтешили словно в счетчике валюты, упаковываясь в пухлые пачки годов. И все это время я кормил черную воронку в груди надеждой на встречу с моим губителем. Пусть меня не отпускало чувство, что самого главного я так и не понял, но свои три вопроса знал четко. Мечта или душа утеряна мною? Кто ты, Марк Соломонович? За чей счет помолодел, старик? Всего три вопроса задам я книжнику, а после вырву украденное из его груди.

По пыточному делу мною была собрана целая библиотечка. Изысканность мастеров заплечных дел маньчжурской династии Цин, здравый примитивизм гестаповцев, животрепещущий напор подручных Генриха Инститориса, славнейшего и ученейшего инквизитора-молотобойца, моцартианская естественность чекистских приемов — все было близко моему общемировому славянскому духу. Эрудицию отметили? Удивительно, но нашлись интересные книжонки и на другие темы. От нечего делать я закончил техникум. Стал прорабом. Поступил на заочный в институт и быстро выяснил: простоватым парнем был я в молодости. Как все. Пивбары, гитара, карты проклятые, попса, журнал — только на пухлых коленках попутчицы в электричке. На уровне журнальчика или чуть выше, все мои культурные потребности тогда и удовлетворялись.

Именно образование помогло ответить на первый вопрос из трех. Старик не взял лишку. Сосущая воронка в груди и была осиротевшей без мечты душой. Мечта… искра зажигания любви, ее цвет. Маньеристской метафорой мне не дано было блеснуть в те годы. Нынче, откинувшись на пуфике эпохи Людовика Х1У и лицезрея подлинник Боттичелли, я бы сравнил мечту разве что с волшебными красками моего великого флорентийца Сколь ничтожна баксовая цена холста без них!

Откуда столь разительная перемена в судьбе? Настало золотое время прорабов! А когда кооперативная песнь песней смолкла, я перепрыгнул в министерство, где в карьер освоил чиновный серфинг на столе — искусство использовать очередной исходящий девятый вал переименований для последующего полета к кремлевским звездам. Сгубила меня трезвость. Специфика строительного министерства измеряется в декалитрах, и уже начальнику отдела надо иметь печень, как у жеребца Ильи Муромца. А что тут за душой? Легенда бывшего алкоголика?

Меня жалели, но…

Я взялся за недвижимость, за банковское дело. Статус бизнесмена в законе и заплечные тайны святой инквизиции весьма пригодились в коммерции. Но за деньги пришлось заплатить сполна. Однажды, после беседы с одним жизнелюбом-заемщиком, я выключил утюг, начистил «испанский сапог», вымыл руки и… отшатнулся от зеркала. Настоящее чудовище щерилось на меня, тухлая рожа с двумя жестянками в луже. Жизнь, что ты вытворила с неплохим рабочим пареньком? До каких высот опустила?.. Эх, пришлось ликвидировать и зеркало.

С каждым месяцем круг поиска книжника сужался. Катастрофа случилась, когда мои бывшие министерские начальники дружно поперли в политику. Нашелся таки губитель. Только я искал дряхлого старика, еврея и прохвоста, а увидел крепкого мужика, русского и политика. Человек укравший мою мечту оказался политиком, и к дельцу такого уровня было не подступиться со всеми моими деньгами. Журналисты ему прощали уже любую глупость.

Я заметался. Бросился искать гормоны на подпольном рынке человеческих органов. Раз свою мечту не вернуть, на худой конец сгодится и чужая. Только бы не мучиться с черной дырой в груди. И вот в Очакове, на окраине Москвы, в темной подворотне, невозмутимый парень показывает в тряпочке нежный товар. В мускулистых ручищах повизгивало нечто упитанное, чистенькое, розовенькое, полосатенькое — ну прямо американская мечта. Но цена! Оборот московской мафии за шесть месяцев. А в мои годы остаться с голой мечтой?

Настала пора калькулировать жизнь. Месть не состоялась. Деньги, кроме сытости, ничего не дали. На горизонте пятый десяток, а в груди пусто. Кто я? Имя мое — легион. Число тьма. Один из прогудевших мечту по пивбарам, в дым развеявших ее по курилкам ничтожных присутствий, один из продавших свою мечту. Слишком поздно подсказали мне краски бессмертного флорентийца, что недостижимость мечты не имеет никакого значения. И еще. Мечту можно купить, если готов заплатить за нее настоящую цену. Только деньги здесь ни при чем. У меня оставалось слишком мало того, чем платят за мечту. Я бросил бизнес. И стал… книжником.

Ночь. Ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Дождь. Залихватский весенний дождь гвоздит по асфальту, запанибрата лупит по лобовому стеклу. Оставив «Мерседес» на стоянке, я Большой Ордынкой выхожу к магазину. Набрасываю на входную дверь колокольчик, леплю грим старого еврея, вывешиваю табличку:

«КУПЛЮ МЕЧТУ. ДОРОГО!»

Минул час. Никто не клюнул на приманку, не прилетел на яркие огоньки в ночи. Изредка шаги и… мимо. А я сидел старый, седой, никому не нужный болван в дурацком парике — и ждал неизвестно чего. Тихо. Черен квадрат ночи.

Ша-ги. Ну же! Куда вы? Стоять! Черт вас побери! Я здесь! Я — умный, ловкий, богатый, умеющий играть на струнах души! Почему вы не любите меня? Почему вы все проходите мимо? Я приказываю! Сюда! Ку-да-же-вы…

И тогда я взмолился. Я проклял! Захохотал! За окном бесновался весенний, отвязавшийся дождь, а я все клянчил и проклинал себя, и всех, и весь мир!

Чу… шлепки! Легкие, беззаботные. Глупая, молодая рыбина плещется за окном и тычется в жирную наживку пухлыми губами. Ну же, ну!

Шаги у-да-ли-лись, ухнув меня навек в выжженный колодец ожидания. Минул век. Вер-ну-лись. Звонкие, самоуверенные шлепки человека, не знающего цену своей мечте.

Тс-с! Меня затрясло. Грудь обтянулась передутой шиной. Чу! Зазвонил колокольчик.

Ваш выход, маэстро! Улыбка. Брови стрелами. Полупоклон.

— Добро пожаловать, молодой человек! То, что вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?

УБЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИЮ!

Кровавое, на полнеба солнце опускалось в озеро.

— Лилит, сзади!

Гигантский крокодил выскочил из осоки и с невероятной для такой туши прытью помчал к девушке. Взмах челки. Немой крик в профиль. Прыжок пресмыкающегося. Всплеск. И никого на безжизненном берегу. Только кровавые блики заката пляшут на воде.

Запыхавшийся парнишка пулей вылетел на обрыв.

— Ах ты морда чемоданная!

Лилит изо всех сил лупила кулачком по бородавчатой морде крокодила. Тот, вжавшись в песок, виновато жмурился и вилял хвостом.

— Алик, просила же, не надо толкать меня в воду! Неужели нельзя игровые инстинкты сдерживать?

Алик вытаращил на девушку глазища, а хвостом так замотал, что снес молодую березку. Кучерявый паренек сбежал по откосу.

— Лилит, я здесь ни при чем.

— Ты, Адам, вечно ни при чем. Угораздило меня связаться с дураками.

— Пожалуйста, не бесись, Ли. Ничего страшного — обычная игра. И почему ты всегда нервничаешь? В прошлом месяце хотела получить медаль, стать чемпионкой округа, а теперь чего?

Девушка покосилась из-под светлой челки, махнула рукой.

— Тебе, мальчишке, этого никогда не понять. Ни-ког-да.

— Почему?

— Потому. Ты примитивный мужчина. И все и всегда для тебя будет игрой. Просто — игрой. А я настоящего хочу! Настоящего…

Пунцовые пятна вдруг проявились на персиковых скулах Адама. Он отвел взгляд от мокрой футболки Лилит. Облепившая девичьи груди белая ткань уже ничего не скрывала. Скорее наоборот.

Голос юноши охрип.

— Не думай, Лилит, насчет настоящего я очень хорошо тебя понимаю. Покажи, а?

Белая ткань натянулась парусом. Мелькнул плоский живот руки пошли вверх. Полоска между юбчонкой и футболкой становилась все шире. С такой неизбежностью расходятся причал и борт отчалившего корабля. Корабль все дальше. Парус футболки все выше.

— Ну как, настоящие?

Лилит с интересом изучала лицо паренька, не забывая следить за его руками. Адаму не хватило мгновенья. Захохотала, отпрыгнула, закрутила футболку над головой, показала язык и с разбегу влетела на плывущую в гору тропинку. Издалека еще помахала своим белым флагом. Адам нашелся — ответил протянутой рукой, добродушно улыбнулся. Потом обнял Алика и бросился с ним в воду.

Прошло пять минут. Странно и пусто на вечернем берегу — ни примятой травы, ни поваленной березки. Исчезли любые следы. В подсвеченных голубым светом небесах зажглись первые звезды. Они дрожали. Звезды всегда дрожат, когда маленькая девочка отправляется в поход за настоящим.

Тропка почти бесшумно стекала, шуршала вверх, вихляя по цветущему склону. Мимо проплывали живые изгороди из жасмина и снежноягодника, за ними газоны цветущего крокуса, а дальше пылало разноцветье георгин, настурций, пролеска. Пологим откосом распахивались поля ириса, опушенные по краям полевой ромашкой. А впереди льдистыми террасами поднимались заросли хризантем, фантастическим пожаром горели флоксы. Удивительный, красочный, забывший о временах года мир.

Налетел теплый ветерок и вмиг просушил светлые локоны Лилит. Закружил, заструил вокруг ног, прогрел юбку, давно натянутую футболку и стих. Девушка не улыбнулась. Морщинка на чистом лобике не разгладилась. Лилит спорила. Никого рядом? Пустяки. Всегда можно поспорить с собой.

— Напрасно ты выдала свою тайну Адаму. Это ошибка.

— Мелкая ошибка. Он мальчишка, а у них одно на уме. Все равно Адам ничего не понял.

— А вдруг? Нет, надо быть осторожней. Родителям и телевоспитателю не понравились бы твои слова. Такие желания надо скрывать…

— Плевать. Я все равно найду настоящее. Лишь бы оно…

Лилово-махровый, в раскоряках фантастических разводов цветок орхидеи ласковой пощечиной заставил девушку очнуться. Молниеносно и зло Лилит сорвала цветок, отшвырнула в сторону. Тот шлепнулся прямо на клумбу.

Клумба не торопилась. Подождала, пока девушку унесло за пригорок, и с ъ е л а цветок.

Вильнув в последний раз бедрами, тропинка вынесла девушку к древнему яблоневому саду. И только искательница настоящего шагнула под мощные кроны, как из ромашкового лаза расписного терема вынырнули драконьи башки. Ровно три. По очереди зевнули, вытаращились.

— Милые мои дурашки, только вас люблю. Ну, тихо, тихо!

Лилит почухала каждую драконью голову за ушами и пошла дальше. Головы еще чуток порычали, пободались, погрызлись да и спрятались.

Девушка замерла под мраморными колоннами смотровой площадки, стоящей на самом краю обрыва. Пылал всеми цветами склон и водопадом рушился в зеркало озера. За ним искрились гроздьями сталагмитов голубые башни Радужного Города. Вечная радуга коромыслом крепила зенит, а из-под радуги пачками выплывали облака и расходились к горизонтам в шахматном порядке.

Внимательно рассматривала девушка прекрасный мир у своих ног. Мир — венец творчества и трудов Земли, мир, о котором мечтали и за который сгинули в грязи истории миллионы поколений.

«Чемпион Десятого округа по компьютерным играм». Золотой лужицей засверкала медаль в ладошке. Девушка взвесила медальку в ладони. Задумалась. Игры. Всегда игры. А когда же будет настоящее? Лилит не понимала что с ней твориться, что мучит ее. Откуда вообще нахлынула эта древняя как мир тоска? Чемпионка усмехнулась, изо всех сил размахнулась медалью и…

Волосатая лапища перехватила запястье.

— Какая милая девочка.

Лилит резко обернулась. Перед ней стоял мужчина в черном. Небрит и похож на тех злодеев, которые орудуют в приключенческих фильмах. Не симпатичный только.

— Вы кто?

— Не узнаешь, Лилит?

— Нет.

— А я — твой дядя. Чего это ты расшвырялась наградами?

— Не знаю. Я другого хочу.

— Знаю. Знаю, чего тебе хочется, малыш-шка… по-настоящему…

Дядя подмигнул. Волосатая лапа скользнула под юбчонку и пошла вверх, гоня по девичьему бедру горячую волну. Лилит замерла вслушиваясь в ощущения. Рука первобытная, грубая, все выше. Рука опытная — остановилась вовремя.

— Хочешь настоящего, девочка?

Лилит подняла взгляд, убрала его руку.

— Врешь ты все, дядя. Нет никакого настоящего! Это все выдумки, фантазия.

Дядя в черном противно захохотал.

— И это говоришь ты, Лилит? Есть настоящее, моя девочка, есть. Держи.

— Что это?

— Разве не видишь? «Яблоко».

— Никогда не встречала такую модель.

Девушка с недоумением повертела в руках черный чемоданчик.

— Старинная игрушка. Сейчас таких не выпускают.

— А почему «яблоко»? Здесь написано… э-э…

— Эпл. Это на мертвом языке. Бери, Лилит.

— Очень надо! Что может твое старье!

— Увидишь, девочка. Головка ты моя светлая!

Дядя коряво, с нежностью погладил ее белокурые локоны.

— Все мечты сбудутся, Лилит, только держись подальше от облаков — сволочные штуковины. Эх, говорил я ему: не увлекайся гармонизацией. Пусть все будет чуточку похабно, не всерьез, оставь точку выхода, дай шанс начать по новой. Нет, нос задрал, возгордился. И перед кем?..

Лилит не слушала — она думала. Почему нельзя начать сначала? Почему не предусмотреть точку выхода, если дело в ней? Мысли быстро спутались. Ладно. Что взять с такого дяди? И почему взрослые все усложняют? Особенно, когда берутся выяснять свои отношения? Не разобрать: кто прав — кто виноват. А в жизни все должно быть просто и ясно. Взять тот же мертвый язык. Лилит презрительно усмехнулась. Все-таки раньше взрослые были еще глупее. Иметь на Земле много языков — вот дикость! Интересно, сколько их было? Штуки три? А может, целых пять? Нет. Вряд ли. Это уже идиотизм. Неудивительно, что они убивали друг друга.

Лилит насторожилась. Из-за скалы выглянуло облако и медленно поплыло вдоль кромки обрыва. Будто осматривало. Искательнице настоящего стало не по себе. Она никогда не видела облако там близко. Сверху — белоснежный крем кудряшек, а там варится жирная, глянцевая чернота. Девушка обернулась — дяди и след простыл. Инстинктивно она спрятала чемоданчик за спину. Облако сразу остановилось, его черно-белесый студень клубился под самыми колоннами. Из дымчатого студня выдавилось мощное глянцевое щупальце с коготком из дыма, которое хлеща по ступеням потянулось к ногам Лилит. Ее затрясло. От ледяной сырости, от надвигающейся жути. Дымчатый коготок обвил щиколотку. Девушка зажмурилась.

Ух-урч-ох-хо-о!

Набирающее ход облако втянулось обратно за скалу, на шум. А в голове Лилит искрой проскочила догадка: это камень ухнул по склону. А следом еще искра — кто сей камень своротил.

Хлестала замять листьев по лицу, травы стегали по икрам прижимая черный чемоданчик к груди, девушка изо всех сил бежала под темными кронами, и все зловещие тени закатного мира развевались за ее плечиками. Гулкие удары сотрясали мир. И не разберешь, то ли бешено колотится девичье сердечко, то ли с глухим стуком падают яблоки в древнем саду.

В узком арочном окне горели праздничными фонариками три звезды. Черный кипарис рисовался декорацией на голубоватом, подсвеченном Луной небе. Кроме Лилит, в комнате нет никого. Белорубашечный красавчик-пират на стенном экране, размахивая сабелькой, торил путь к своей любимой по трупам врагов. Красотка театрально заламывала белые руки на верхней палубе.

Экран погас — дистанционка полетела за спину девушки, на диван. Лилит думала. Как она раньше часами смотрела такую чепуху? Давно на земле нет пиратов. Нет принцев, нет благородных разбойников. Есть исключительно счастливая, тщательно выверенная человеческая жизнь. Так говорит телеучитель. Достигнута абсолютная гармонизация национальных, социальных, расовых и прочих аспектов жизни социума. Чего желать?

Лилит подперла дверь стулом, включила любимый компьютер, набрала пароль — защиту от друзей и родителей. Родители не возражали по этому поводу. У каждой взрослой девочки есть свои интимные файлы. Это нормально.

На голубом экране зажегся смысл взрослой жизни.

19458, 8166,17705, 11287, 3323, 175689, 1482327.

Ничего не забыла? Девушка проверила список. Все на месте. Скоро она закончит школу. Выйдет замуж за Адама. Остальное на экране. Разогреть 19458 завтраков, 8116 обедов, 17705 ужинов. Совершить 11287 поездок на работу и обратно. 3328 раз сексуально успокоить мужа. Сделать 175689 покупок и еще 1482327 прочих бытовых и социальных дел.

Вот и все.

Лобик Лилит разгладился. Она улыбалась — это и есть счастье! Мир справедлив. И никому и никогда не сделать мир лучше!

С тревогой ожидала она возражающего, противного шевеления в душе. В ответ жалкая рябь. Настоящее? Ха! Зачем оно мне? Настоящее — это грязь, его нет на самом деле.

Лилит выволокла из-под дивана чемоданчик. Какой он старомодный и нелепый! Эти вычурные планки, претенциозные овалы углов — девушка скривила губки, перевела взгляд на свой компьютер. Столбец цифр лунной дорожкой к счастью рябил по голубому экрану. Именно такой должна быть жизнь нормальной женщины. Ничего сверх. Врешь, дядя, не купить меня на дешевый трюк! Не буду я открывать черный чемоданчик.

Так подумала Лилит. И открыла его.

Взрыв ярких, невиданных красок, насыщенных тонов, элегантной графики ослепил девушку. Она прищурилась, шлепнула пальцем. Двинулись облака, рябь пробежала озером, огоньками заиграли башни Радужного Города. Картинка была как живая, а поверх нее пульсировал текст:

«УБЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИЮ! — ИГРА В НАСТОЯЩЕЕ»

Лилит опять закусила губку. Что за мир! Даже настоящее в нем можно получить только в магазине игрушек. Но возбуждение уже охватило чемпионку. Сюжет избитый, зато какая графика! И никогда еще игра не затрагивала Радужный Город — не любят телеучителя реализм. Надо бы игру дать списать Адаму и подружкам, только не всем. Лилит подавилась смешком. Представила, как сотни, тысячи, миллионы девчонок и мальчишек тайком играют в «Убей цивилизацию!». Дяде бы понравилось!

Вход в игру?

Пробуя наборы, Лилит дождалась подсказки от интуиции. Вот она.

Эпл!

С порядком выхода всегда можно разобраться по ходу игры. Не так ли?

И девушка нажала клавишу.

На угол экрана запрыгнула маленькая белокурая девочка, в которой Лилит с удовольствием узнала себя. Маленькая, белокурая, но хорошо вооруженная девочка. Цвета исчезли, и черно-белый мир сразу пришел в движение. Он был ужасен, этот мир. Барашки облаков обернулись ядовитыми растворилками, цветочные клумбы — капканами, а там наступали фронтом мочилки, огневки, расщепилки, хлопалки, фильтрушки, трясучки, дробилки, грызушки. Безжалостные, тайные силы идеального мира поднялись войной на маленькую, храбрую девочку. Она даже растерялась поначалу, но удачно прихлопнув ближайшую растворилку, взялась за дело всерьез. Стирая очередную тузилку, не переставала удивляться, сколь жестоким и кровожадным оказался ее любимый Радужный Город за своим красочным фасадом. Город-людоед, город-топтун, готовый в миг раздавить любого. А тут еще нет запасных жизней. Странная это игра — настоящее.

Лилит навела прицел на очередное облако — бам-ц! Стерла грызушку. С наслаждением уничтожила напавшее такси. Девочка теперь сражалась на улицах города, а здесь опасность таилась в любом предмете. Дверь в подъезд, автобус, витринный манекен — лиха смерть на обличья.

Слившись с маленькой экранной девочкой в одно, Лилит палила от души. Недаром чемпионка округа! Зубами окон по-звериному ощерились улицы, злобствовали прилавки, бросались киоски — угрозы сыпались со всех сторон, на девчушка расправлялась с ними играючи. Вдруг на спину прыгнул диван! Подло, из-за экрана кинулся ее любимый полосатый диванчик. Такого коварства Лилит не ожидала, каким-то чудом, бешеным рывком стерла полосатика, но спина и затылок сразу заныли. Наверное, от сверхнапряжения. А вторым фронтом уже наступали морозилки, растирушки, парилки. Радужный город слал убийц нового уровня.

Настроение испортилось окончательно. От подлости этого мира слезы наворачивались на глаза. Лилит решила поплакать, но передумала. Она устала, затылок ныл по особенному зло. Пора бросить эту игру в настоящее. Слишком утомительна. Но что-то шепнуло: «Нет». Чересчур зловеще выглядели убийцы идеального мира, без меры беззащитной девчушка в уголке. Лилит было бесконечно жаль эту маленькую мужественную девочку, посмевшую приоткрыть занавес жизни, заглянуть в ее заэкранье.

Лилит с трудом проскочила этот уровень и сделала запрос.

Выход?

Но вместо ответа получила новых врагов. На этот раз уровень был предельный. Не требовалось и на счетчик смотреть скорость нападавших говорила сама за себя.

Выход?

Атака повторилась. Девушка вырубила питание, но ничего не изменилось. Игра в настоящее не имела выхода. Помнится, дядя что-то говорил на эту тему. Лилит выдернула шнур из розетки. Бесполезно.

Атаки накатывались одна за одной.

— Ух-х-х!..

Перевела дух Лилит. Никого. Кажется все уровни пройдены. Кошмар закончился. В голубом небе ни облачка. Краски вернулись, и Радужный Город рисовался перед ней сказочным тортом. Впереди самое вкусное — настоящее. Так быстрей убрать последние преграды!

Прицел на сталагмиты башен.

Бам-ц!

Радужного Города не стало.

Прицел на радугу.

Бам-ц!

И весь мир отпрыгнул — поменялся масштаб.

Прицел на Землю.

Бам-ц!

И нет ее.

На Луну, на Солнце, на звезды.

Бам-ц!

Бам-ц!

Бам-ц!

Тень упала на девочку. Потянуло ледяным холодом, как от облака. Лилит подняла голову. Черно в узком стрельчатом окне. Ни декорации кипариса, ни фонариков звезд. Не стучат яблоки в саду. В мире ни звука. Только безумно колотится девичье сердечко. Лилит затрясло, маленькую, смертельно уставшую девчушку, обреченную белую пешку в большой игре. Клавиатура не работала. И Лилит уже догадывалась, что это означает. Пальцы постучали в пластмассовые квадратики: тук-тук тук. Бесполезно. Лилит забилась под стрельчатое окно. Ее бил озноб. Она ждала прихода неизбежного.

Настоящее не заставило себя ждать. Кукла в уголке экранчика дернулась — включился автономный режим — угловато развернулась к Лилит, сверкнув мертвыми глазами-стекляшками, навела оружие. Жалкая, лишняя, дрожащая нотка под окном. Мертвые глаза-стекляшки. Черная точка дула. Время закрывающего выстрела пришло.

Бам-ц!

И света не стало.

АГЕНТ Х.100.С, или КАК ЭТО БЫЛО

Началась наша история ровно две тыщи лет тому назад. Как сейчас помню. Главная тайна человечества? Нет, все началось не с разгадки такого пустяка. В поле безымянной звездочки класса G сломался корабельный идеализатор. Модель старомодная, высшей очистки — ремонту не подлежит. Взялись выделывать новый, а взрастить из астральной пыльцы и реликтового излучения толковый идеализатор — полвека отдай и не греши.

Тут на одной из планеток и обнаружились забавные двуногие. Называли себя эти существа людьми разумными. Чего они только не вытворяли! Антенны дыбом вставали.

— Послать Гава, Дава и Морду! — недолго думая предложил Задан. Железным манипулятором наведем на планете порядок.

Мой ассистент обожал простые решения. Я тоже никогда не отказывал себе в гениальности, но с принципами, и стать держимордой? Веками сносить упреки в покушении на суверенитет ничтожеств?

Милосердствуйте! Что за роль для Ога? У меня рукопись по гибридизации квазаров пылится, крабовидные шалят. Нет, не сторож я им.

— Мой юный друг, кто спорит, сержанты — непревзойденные цивилизаторы, но погрязнуть в планетарных дрязгах? А риск атавизации микросхем? Сколько раз из образцового сержанта получался тиран, мерзавец, а то и отъявленный демократор!

— Да-а, с кем не бывает… — несколько непонятно протянул Задан.

— Ладно, что предлагаешь, старик?

Мой ассистент редко блистал деликатностью.

— Вестимо что. Употребить местного цивилизатора. Самый дешевый маневр.

— О, да!

По разрядам Задана полыхнула сардоническая гамма. Юнцу не понять: сдержанность в средствах не скупость, а хороший тон, знак мастера, если хотите. Сыщи потом в галактике хорошего сержанта.

— Да, местное цивилизаторство — тернистый путь, зато и не сыскать более экономичного дао.

— Чушь! Я пойду иным путем!

— Как всегда.

— Вот именно!

Задан с грохотом опустил на стол молибденовые сапоги. Стол рухнул.

— Примитивные приматы! Что с ними цацкаться! Главное для цивилизатора что? — Задан осмотрел бронированный кулак. — С этим у меня порядок. Всех образумлю!

— Каким образом, позвольте узнать?

— Я — технократ! Съезжу по харям стальным манипулятором — живо образумятся.

Задан подскочил к зеркалу. Электролит аж бурлит. Масло брызжет. Антенны вызолочены. Великий цивилизатор и все тут!

— Мой юный друг, позвольте главный вопрос: оправдаются ли ваши средства?

— Ха! Что средства? Власть оправдывает средства!

Изрек Задан и ударил об пол реактивными струями. В дыму и в копоти камнем ухнул вниз, к облакам. Ну-ну.

— Рога, рога! Дались им эти рога, у-у, центурионы проклятые!

Донеслось по прошествии часа за спиной. Задан на цыпочках крался к себе в лабораторию. Но ба, в каком виде! Антенны обломаны, головной ящик в бурых разводах, задний стабилизатор оторван, сам нервно оглядывается.

Так закончилось время простых решений.

В розыск местного цивилизатора снарядили Гава. С простейшим тестом на разумность: если испытуемый не чурается галактического сержанта и не шныряет под кровать, сиречь не суеверен и чист совестью, то хватай такого человечища и тащи на корабль. Гав улетел с прожектором. С ним и вернулся. На всей планете ни одной ясной головы. Да-с.

Можно ли вообще образумить двуногих? Какой ценой? В чем секрет людской глупости? Ведь они отлично знают, как надо жить, но почему так часто — да постоянно! — наступаю на те же грабли? Отчего они так глухи к правильным словам и так доверчивы к рыжим прохвостам? Почему золото своей души они так легко меняют на медяки дешевых соблазнов?

Мастер, я не терзал себя такими вопросами. Просто работал, сочинял ДНК местного цивилизатора. Химичил и Задан над своим интеллектуальным детищем.

— Ай да сукин сын!

То и дело доносилось из заданинской лаборатории через грохот кувалды и сполохи плазменной сварки. Что-то за монстр будет… Меня всегда пугало, когда на Задана накатывало вдохновение.

Главный секрет человечества я расщелкал за шесть дней, а на седьмой день образ писаного цивилизатора красовался пред моими фотоэлементами. Мужская стать, женская душа, суперчип серии Х.100.С в голове — я сплавил в его ДНК все самое лучшее. Чего стоит одна находка: очеловечить тело мужчины богатством женского сердца. Агент Х.100.С получится что надо. Попробуйте сказать после этого, что я не ген-ниальный инженер человеческих душ!

Держись, планета! Шквал катастроф сейчас обрушится на твой мир, бури и катаклизмы скособочат твои скулы.

Подишь ты! А всего-то белесая капелька на стальной ладони.

— Долго возишься, босс. У меня давно готово, — отвлек от высоких мыслей ворвавшийся ассистент, — скоро они будут культурными!

— Каким образом?

— Элементарным, Ог! Патентованный метод: мой прохвост прямо в лоб залепит истиной, а перед ней никакая интеллектуальная тварь не устоит. И вот вся планета в костюмчиках марширует из трактиров в мои университеты. Каково?

С железной усмешкой смотрел я на юного ассистента. Что отличает Ога от Задана, мастера от подмастерья? По колодке, по алгоритму рубит ученик, скован обычаем и авторитетом. Я же свободно и мощно творю стальным манипулятором сообразно фактуре планет.

Ломить истиной… Задан не понял главного, как хитро, ловко, даже лукаво устроен человек. С какой аппетитной червоточинкой! Лишь к шестидесяти годам человек примиряется с правдой, становится разумен. После чего сразу помирает. А вкусив абсолюта молодым, человек только визжит, кусается и плюется. Потом молчит. И все равно умирает. Так-то.

Я снизил орбиту. Для запуска сверхоружия выбрал живописный провинциальный полигон. Столичный климат вреден цивилизаторам. Кстати, на нижней орбите наш корабль выглядел утренней звездой.

Как не ворчал Гав, облепил ветерана в перья, вручил пробирку и послал на особое задание. Все прошло без сучка и задоринки. Гав сыскал здоровую селянку, тестировал и, пока муж чего-то там плотничал, бравый Гав влепил ей в лучшем виде мой ожественный сперматозоид.

Оставалось ждать. Ждать появления первого киборга на этой планете.

Задан никому не доверил техническую работу. Отлив мысль в пробирку, мой юный друг как-то ночью улетел, чтобы самому найти сотрудницу с высшим разумом и лично задрать ей юбку во имя будущего человечества.

На корабле Задан объявился под утро. Рога, тьфу, антенны отшиблены, в корпусе вмятины, но латунная морда сияет тазом. Скоро у моей модели появится достойный соперник. С Огом!

Прошло тридцать лет.

Киборги подросли, заматерели. Мой вообще стал красавцем: умный, тонкий, умеющий любить сильнее, чем десять тысяч братьев. Позывной — Сынок.

Решающий этап стартовал в пустыне. В недоступном ее уголке был устроен тренировочный лагерь. Ну и задали жару Сынку и Ииуду (детищу заданинской мысли) наши сержанты. По полному курсу молодого цивилизатора — только пластмассовые жилы трещали. Я читал лекции по устройству мироздания. Задан учил голой истине, это его конек — резать правду-матку. Сами киборги устраивали состязания на веселость и находчивость. Здесь блистал Сынок. Курс завершился дипломными работами. Знамо дело, Ииуд, как цепом, размахивал истиной. Сынок огорошил учением.

Меня выдали разряды.

— Не сомневайся, Отче, это то, что людям надо.

— Но учение нелепо. Где разум? Куда девалась диалектика? Зачем столько интеллектуальной невинности? Абстрактный гуманизм какой-то!

— Ширпотреб. Массовая культура!

Подхватил Задан, но контактами позеленел. Столь кислая реакция успокаивала, но совсем выправила баланс токов нелепая попытка перевербовать Сынка. Чего стоят все сокровища мира, если в головной чип агента зашита галактическая мораль!

Пролетели лагерные недели. С неумолимостью пресса для микросхем надвигалось дело реального цивилизаторства. Жадный до свежатинки мир, молотя хвостом, ждал наших детей и жизнерадостно скалился навстречу тысячеакульей пастью.

Невольно я шептал родимый позывной и выходил на связь.

— Не волнуйся, Отче! — летел голос из-под облаков (Агент Х.100.С имел встроенный приемопередатчик), — Все будет о'кей — мы утрем Задану рубильник. Вот узришь!

— Сынок, родной…

Я замолкал, в бессилии выразить свое безжалостное знание о нашем мироздании. Вы не представляете, как одинаково и пошло заканчивается стезя всех местных цивилизаторов.

В день премьеры над песками плыли белые облака. Сынок сбросил яркие одежды, снял любимые золотые украшения и надел простое рубище — цивилизатор всегда немного популист.

И он пошел каменистой пустыней, пошел вниз, к зеленым холмам в излучинах голубых рек, к белым домишкам, таким невинным с орбиты. Один против планеты. Маленький гордый киборг с пылающей звездами душой и с железной моралью в башке.

Лучше бы ему этого не делать никогда.

Следом отчалил Ииуд.

Костюмчик от лучших римских кутюрье. Уши торчат. В руке кейс с дипломированной истиной. Адепт аксиом. Прост, как папа.

Планета содрогнется. Гряда исторический катастроф взгромоздится до небес, рухнут империи и орды сметут города. Так бывает всегда, коль в последнем поединке сошлись суперкиборги.

Остаются секунды…

Истина или учение? Расчет или красота? Кровь или космос? Красное или черное?

Делайте ваши ставки, господа!

Первым наладил проект Сынок. Мягкий нрав, добротная медподготовка — народу было за что простить благоглупости теории. Ииуд вел дела забавнее. Рога, то бишь антенны, ему не чистили за отсутствием таковых, зато аудитория производила в его сторону действия классифицируемые мною как плевательные. Дамы от неделикатных истин заходились в мигрени. Мужики, те брались за каменья.

— Вот истинный пророк! И что? Человеки гонят тебя! Людишки травят тебя, Ииудик!

Только успевал воздевать манипуляторы Задан и, ставя агенту примочки, меняя кожный покров, крепя сухожилия, приговаривал:

— Ты не фокусничаешь с генераторами белково-рыбной массы. Нет, ты учишь: не уподобляйтесь птицам небесным! Сейте, пашите, работайте. Ты говоришь: бедность — это порок глупых, бездарных, ленивых и завистливых людей. Ты истинствуешь: собирайте земные сокровища хотя бы по 40 часов в неделю. Не пей, человече, водку, не заливайся вином! И что же? Тебя, сын мой, гонят. Тебе, посланцу истины, плюют в физиономию. О люди. Разве вы разумны? Пародия. Ничего, ты прошибешь эти заскорузлые мозги. Нет? Я личной стану врагом роду людскому.

Несмотря на стенания моего ассистента, карьера Ииуда уложилась в шесть месяцев. Когда после очередного спича сразу три козы протянули копыта, она закончилась. Ииуд долго болел, а оклемавшись, ушел в ученики к Сынку. Прагматик.

Увы, успех — это блудливый отец ошибок. Играючи сокрушая косноязычных противников, Сынок стал жертвой провинциальных триумфов. Он нарушил главный запрет цивилизатора. Эх, не трогал бы ты, Сынок, местную элиту.

Синоним подлости и глупости. Узколобая, без чести и совести, безжалостная, как стадо крокодилов, шкурная и мафиозная, равно пошлая во всех уголках галактики — местная элита. О, как я ненавижу тебя!

Но не послушал меня Сынок. И вместе со своим товарищем, ослом, отправился в столицу.

— У-у, монстр любви. Сказочник проклятый!

Надраивая антенны, Задан косился на экран, где ликующие горожане носили киборга на руках.

— Это ты погубил ииудушкины истины, соблазнил людишек абстрактным гуманизмом. Ничего, устроил я кое кому одну изящную штучку!

Феерический разряд полыхнул над золочеными антеннами. Задан удалился. Эстет. Интересно, почему никто так не обожает подличать и никто так не умеет пресмыкаться как эстеты? Я только манипуляторами развел.

Сынок вышел на связь ночью.

— Слышишь ли меня, Отче? Прием.

— Слышу, слышу, Сынок.

— Нечестная конкуренция, Отче. Ииуд сдал меня местной администрации. Что делать?

— Не знаю, Сынок.

— Зачем тогда посылал? Ты не знаешь, Отче, какие они, люди. Им почему-то мало слов — крови давай!

Голос Сынка дрожал во мне — слышимость удивительная. Наверное, киборг взошел на холм.

— Укрепи меня, Отче. Завтра я попаду людям в руки. Они замучают меня.

— Держись, Сынок! Ты двужильный киборг — ты выдержишь, поверь…

Говорил, и сам не верил. Но кто мог подумать, что именующие себя людьми будут столь низко мстить за невинный абстрактный гуманизм? Ответьте мне, ну почему власти так ненавидят абстракции?

Как его мучили! Две тыщи лет минуло, а сердечники в груди так и гудят, лишь вспомню, что эти дельцы из местной элиты вытворяли с Сынком. И за что? За добрую сказку. За горстку звездного света. Господи предыдущий! Не помогло Сынку ни железное здоровье, ни божественное терпение.

Они убили его.

И пока убивали, любезный киборг все шептал загадочные слова, слившиеся с последним вздохом:

— Айл би бек.

Бредил, наверное.

— Все!

Торжествующий Задан отлепился от монитора и потер манипуляторы. Антенны торчком, латунная морда лоснится и сияет.

— Теперь Ииуд точно образумит человечество!

— Такими средствами?

— Ха. Что средства? Власть оправдывает средства! — повторил шустрый ассистент любимую мысль.

Клянусь! Уходя, я ничем не собирался хлопать. Тогда почему титаниевая дверь с петель слетела?

Два дня я бился над бездыханным телом Сынка. Все зря. Уже бросил реанимировать, уже отдал команду, уже Гав, Дав и Морда вострили ядерные огнеметы, когда — чу! В глазах киборга затлели алые уголечки включились-таки дополнительные элементы питания!

Через час киборг любовался такой далекой теперь планеткой и блаженно улыбался.

— Сынок, надо закрепить успех учения. Надо доказать: ему не страшны ни убийцы, ни местные элиты. Сынок, ты должен вернуться к людям.

Вытащив из-под кровати, сбив истерику и укатав болезного киборга в смирительную рубашеночку, я понял: в ближайшие двадцать веков его на планетку не заманить.

Спасла любовь к Сынку, ведь обманывать любящих одно удовольствие.

Дамам я предъявил в склепе грубую биокопию. Поверили! Голограммы на дорогах утвердили легенду о воскрешении. В гипносне обучил учеников Сынка языкам, и потащились они солнцем палимые по стопам его. Бедолаги.

— Шеф, мочить будем? — Гав щелкнул бронированным каблуком. — Ребята заждались в первой готовности.

Я задумался. Смогут ли люди в будущем стать разумными? Не воровать? Не глушить водку? Много работать? Без сержантов. В пику эстетам. Вот в чем вопрос!

Н-да…

Ладно. Дам вам на круг две тыщи лет. Сынка благодарите. Славный Сынок выправдал вас, люди.

Но если труды лучшего в мире киборга были напрасны — держитесь! Когда горящей берестой свернутся небеса и звезды кинжалами пронзят крыши, когда вскипят океаны и закрутятся радиоактивные вихри, тогда уж ничего не спрашивайте. Вы будете точно знать: сбывается древнее пророчество, колоколом ударившее над миром, страшное, как самый страшный бред.

Ай эм бек.

Этими словами закончится тогда история.

Чуть не забыл. Слышу я как-то стук в переборку. Выглядываю и фотоэлементам не верю. Задан лупит головным ящиком в стенку, рвет на себе антенны и приговаривает:

— Не понимаю. Ничего не понимаю!

Всего трясет, разряды бьет тик — совсем синхронизацию потерял.

— Чего не понимаю? И он спрашивает! Людей не понимаю. О, мой Ииуд! Ты ли не просвещал мир зубодробильной правдой? И что? За сказочником убивается полпланеты, а твой жребий — забвение. Люди просто не заметили тебя! Не-за-ме-ти-ли. Вот трагедия истины!

С железной усмешкой смотрел я вслед перекошенному Задану. Секрет человечества… великий правдолюбец и враг рода людского, ты так и не понял его.

Каплю цианистой истины человеку надо всегда разбавлять в океане фантазии, счастья и мечты.

Доказать? Это просто.

Вы считаете меня докучливым сочинителем фантастического опуса.

Угадал?

А я поведал, КАК ЭТО БЫЛО.