Кэйтлин Свит Узор из шрамов

Моей решительной и любящей сестре Саре, которая невероятным образом всегда оказывается права.

Книга первая

Глава 1

В нижнем городе и во дворце эту историю всегда рассказывали так (а я знаю, потому что жила и там, и там): когда Телдару, нынешнему провидцу короля Халдрина, было пять лет, могущественный и глубоко ненавидимый лорд велел ему принести кувшин вина. Мальчик исполнил поручение, ибо он был ребенком, сыном хозяина таверны, и не мог отказаться. Лорд был уже пьян, но залпом проглотил почти все вино. Нетвердой рукой он поставил кувшин, тот качнулся и упал со стола. «Негодник! — закричал он Телдару, который все еще стоял рядом. — Ты принес мне плохой кубок. Посмотри, что за бардак; только провидец сможет в этом разобраться…» Мужчина прищурился, разглядывая темные брызги на дереве, и перевел взгляд на мальчика. «Исправь свою неуклюжесть, — проговорил он. — Развлеки меня. Прочти в этом узоре мое будущее, и я не велю тебя выпороть».

Телдару привстал на цыпочки и вгляделся в поверхность стола. Он нахмурился. «Я вижу волну прибоя, — высоким отчетливым голосом объявил он всем, кто толпился вокруг, и в таверне воцарилось молчание, — а под ней стоишь ты. У тебя неподвижное фиолетовое лицо». Говорили также, будто полуденное солнце, светившее в окна таверны, накрыла тень, и раздался крик совы, как перед наступлением ночи. Некоторые утверждали, что в этих внезапных сумерках были видны звезды, и одна даже упала, свидетельствуя об истинности пророчества.

Лорд уставился на ребенка, а тьма вновь сменилась светом. Спустя миг он поднялся, опрокинув стул, и все его люди тоже встали; их короткие кольчуги шуршали, мечи стучали о лавки. «Убейте его», велел он, указав на Телдару, но никто не подчинился. Он попятился и упал без сознания. Через три дня лорд утонул в ванне своей любовницы. Спустя еще два дня король (отец Халдрина) привел Телдару к пруду провидцев в роще замка.

«А каким был твой первый раз?», спрашивали меня люди, думая о мальчике, лорде и вине. Я слышала этот вопрос в борделе, где провела свое детство, и у пруда провидцев, где с ним простилась. Долгое время я отвечала так: когда мне было восемь, я увидела женщину, которая плакала у фонтана, где в жаркие летние дни я любила сидеть и болтать ногами. Она стиснула мои руки и воскликнула: «Он уехал, он бросил меня… что же теперь со мной будет? Скажи мне, дитя, скажи, ибо мои глаза не видят…» Когда она это произносила, мой взгляд блуждал по воде, и из каменного отверстия белого фонтана разлетались крупные капли. И я увидела в воздухе ее подобие, только на этот раз она смеялась и подбрасывала над собой ребенка. Образ был золотистым, но сотканным из всех остальных цветов — тонкий и многогранный, как крылья стрекозы.

— Будет ребенок, — сказала я, и по видению, словно по воде, прошла рябь. — Вы будете вместе смеяться. — Слова были как само видение: тяжелые и легкие одновременно. В голове гудело.

Она обняла меня (ее слезы прочертили на моей шее теплую дорожку) и сказала: «Какое замечательное видение», как будто не слишком верила моим словам, но не хотела расстраивать. Спустя год мы снова встретились у фонтана, и на ее коленях сидел рыжеволосый малыш. Она обняла меня и дала первую в жизни серебряную монету.

Так я отвечала людям, которые спрашивали о моем первом видении. Впечатляет меньше, чем история Телдару, но ее золотой свет озарял каждый мой рассказ, а рыжеволосый младенец вызывал улыбку. И это действительно было, только не в первый раз. Поэтому можно сказать, что лжецом я была еще до проклятия.

Настоящий ответ на этот вопрос таков: моя мать снова плакала. Плакал очередной ее ребенок. «Он ушел, — всхлипывала мать, — он меня бросил». Она повторяла это снова и снова, чистя картошку на грязном, исцарапанном столе. «Ушел, бросил», пока картофелина не превратилась в тонкую ленту, свисавшую с ножа. «Тихо!», крикнула она, поворачиваясь к красному от плача младенцу. Нож соскользнул. Она издала звук, похожий на хрюканье животного. На стол и старые выцветшие подстилки из камыша закапала кровь. Она смотрела на нее, потом подняла голову и прошептала:

— Нола. — Ее глаза округлились. — Нола. — Я застыла на маленьком стуле у двери. — Помоги мне. Скажи, что меня ждет, ибо мои глаза не видят.

Когда она произносила эти слова, я смотрела на узор из крови и картофельной кожуры. Через секунду я увидела, как вокруг ее ног собирается тьма, как эта тьма поднимается, окружая колыбель младенца и соломенные постели, где сгрудились дети. Тьма становилась плотнее, и в конце концов в ней не осталось никого. Когда она начала убывать, я поняла, что мне надо сделать вдох, но там, где раньше были люди, сейчас была пустота, и я не могла дышать. Комната казалась такой же и при этом расширилась, а грудь будто набили камнями.

— Нола!

Я лежала на полу. Надо мной маячило лицо матери. Ее рука была поднята, и я отстраненно заметила, что палец обернут грязной тряпкой, пропитанной кровью. Плач младенца казался громче обычного.

— Дитя. — Она прищурилась и пристально взглянула на меня. — Ты что-то видела? Скажи мне. — И я сказала голосом, который не был похож на мой.

На следующий день она отвела меня в бордель и продала старой провидице за мешочек медных монет. С тех пор я не видела ни ее, ни своих братьев и сестер.

И я спрашиваю: какой ответ лучше? Золотистая вода и смеющийся младенец или тьма и набитая камнями грудь? Я знала, как только впервые услышала этот вопрос. Несколько лет я отвечала неправду, но по собственному выбору. Слушатели верили, потому что сами этого хотели. В те первые годы проклятия не было, только невинность и дар, который, как я надеялась, принесет мне радость.

* * *

Я была грязной. И всегда была, но поняла это только теперь. Мне исполнилось десять: десять лет, проведенных в саже и копоти, в навозе из ямы перед входной дверью. Все это въелось в мою кожу и слоями покрывало длинные волосы.

— От волос придется избавиться, — сказала стоявшая передо мной высокая опрятная женщина. На ней было синее бархатное платье и пояс с серебряными петлями. Мои пальцы жаждали прикоснуться к ткани (тяжелой, теплой, представлялось мне, гладкой в потертых местах) и металлу (холодному и твердому). Я сжала пальцы, вонзив в ладони отросшие ногти. — Не хочу, чтобы из-за нее по моим девушкам ползали насекомые.

— Конечно, миледи, — сказала мать за моей спиной. — Я думала об этом; я бы сама ее подстригла, но она такое устроила — ревела, визжала, и я не стала ее трогать, хотя обычно она послушная девочка, миледи, — добавила она фальшивым голосом. — Хорошая, послушная девочка.

«Я никогда не реву и не визжу, — подумала я. — А ты не собиралась меня стричь». Мне очень хотелось сказать об этом, но я не стала — вдруг женщина в синем передумает и выгонит меня из комнаты с занавесками и коврами обратно на улицу.

— Как тебя зовут? — Другой голос; с низкого табурета у камина поднималась женщина. Она была старой, скрюченной и горбатой. Казалось, будто она что-то несет — узел с одеждой или младенца. Ее кожа была очень темной, и я подумала, что она еще грязнее, чем я. — Как тебя зовут? — вновь спросила женщина низким, густым голосом с акцентом. Ее глаза были черными, а зрачки сияли, словно жемчуг (однажды я видела жемчуг на шее богатой дамы). Глаза провидицы. Я знала о них только из сказок, и теперь, когда увидела настоящие, по коже побежали мурашки.

— Нола, — ответила я и повторила громче, — Нола, — поскольку младенец вновь начал плакать, сопеть и кашлять, задыхаясь от слез.

— Я Игранзи, — сказала старуха. Подойдя, она твердыми сухими пальцами ухватила меня за подбородок. Ее кожа оказалась не грязной — она была темно-коричневого цвета с другим, таким же темным оттенком (отдаленно похожим на фиолетовый). Возможно, ее закалило солнце острова или солнце грядущего — какой-то свет, которого никогда не знали в Сарсенае.

— Ты умеешь прорицать, Нола? — спросила Игранзи.

— Умеет, — воскликнула мать, — она умеет! Я спросила ее о своем будущем — хотя, конечно, это было не по-настоящему, я просто сказала, — но этого хватило. Ее глаза стали огромными, черными, вот как ваши, миледи, она упала на пол, а когда очнулась…

— Нола, — Игранзи не смотрела на мою мать. Она не отводила от меня взгляда, а ее голос был твердым, но не грубым. — Ты умеешь прорицать?

— Я… я не знаю. — Видение о ночи и исчезновении было вчера; сегодня я страшилась надеяться.

— Испытай ее, — произнесла высокая женщина. — Немедленно. Если она провидица, и ты ее берешь, она нужна мне чистой.

— Хорошо, — сказала Игранзи, а потом обратилась ко мне. — Иди за мной.

И мы вышли из комнаты через дверь, которая вела не на улицу. Дверь была такой низкой, что даже горбатой Игранзи пришлось наклониться, а полумрак за порогом пах мылом и гнилым мясом. Несколько шагов, и перед нами появился выход, дверной проем, дрожавший в дневном свете. На секунду мне показалось, что он движется, но подойдя, я увидела занавеску, сделанную из лент. Изношенные, выцветшие, почти такие же грязные, как моя одежда, они казались мне очень красивыми. Я хотела остановиться, чтобы почувствовать на коже их легкие прикосновения, но мне пришлось выйти за Игранзи в прозрачный солнечный свет.

Четыре стены из серого камня, увитые желтоватым плющом, два этажа, балконы с деревянными перилами, а в центре — дворик. Увидев это мельком, я взглянула на балконы. К перилам прислонились женщины, смотревшие вниз — женщины и девочки не старше меня. Они молчали, не двигались, и никто из них не улыбался. На них были красные, оранжевые и багряные одежды, а руки (у кого-то бледные, как у меня, у других — темные, как у Игранзи) унизывали тонкие браслеты из меди и серебра. Одежду таких цветов я могла лишь вообразить, а металл, который видела прежде, всегда был серым и тусклым. Я посмотрела на каждую из них и выпрямилась, словно это могло сделать меня чистой и привлекательной.

— Иди за мной, — повторила Игранзи, указав на двор. Он был маленьким и пустым, если не считать деревянных мостков, проложенных по грязи, и низкого скрученного дерева с двумя ветвями и двенадцатью темно-зелеными листьями (я их сосчитала). Под деревом лежал плоский камень.

— Сядь, — велела Игранзи, и я села. Камень был холодным. Положив руки на его бока, я почувствовала, какие они гладкие — свидетельство прикосновений многих пальцев, гладивших его в ожидании.

Игранзи опустилась у дерева на колени. Только сейчас я заметила в его стволе отверстие. Края и верх отверстия были круглыми, дерево вокруг казалось светлее и было украшено резьбой. Зигзаги и спирали, волны и окружности, соединенные штрихами, легкими, но заметными, как вены под кожей. «Узор», подумала я и попыталась погрузить пальцы в камень, уже нагретый моим теплом. Узор был всеми жизнями и каждой в отдельности, всеми временами и единственным; Узор, который могли заметить только провидцы…

Игранзи сунула руки в отверстие, и ее плечи коснулись полосок ткани, висевших на гвоздях над резьбой. Некоторые были не больше ногтя, другие трепетали, как знамена, которые, подумала я, могут нести кошки, если бы они умели это делать. На больших кусках виднелись рисунки, вышитые золотой или серебряной нитью, и они до сих пор сверкали, хотя сама ткань добела выгорела под солнцем и дождем. К некоторым нитям были привязаны локоны, зубы и толстые маленькие мешочки, в которых лежало нечто, чего я не могла увидеть. Подношения или мольбы: «Покажи мне его будущее… покажи мне мое…»

— Что вызвало у тебя видение? — Теперь Игранзи сидела на корточках лицом ко мне. На коленях у нее была круглая медяшка, и она двигала по ее краю правым указательным пальцем; движение казалось одновременно сосредоточенным и бесцельным.

— Кровь моей матери, — ответила я. — Она чистила картошку.

— Ее кровь. — Брови Игранзи поднялись, на лбу образовались морщины. — Ага. Опасный узор. В нем сила: использовать его или быть использованной им. Это, — она положила мне на колени медную пластину, — не опасно, хотя для тебя пока что слишком сильно. Ты когда-нибудь смотрела на свое отражение в воде или в металле — в зеркале, таком, как это?

Я отрицательно качнула головой.

— Вообще никогда себя не видела?

Я вновь покачала головой. Внезапно, с тяжелым зеркалом на коленях, я подумала, что не хочу на себя смотреть, и закрыла лицо ладонями.

— Тогда, если у тебя есть способности, твое прорицание будет очень чистым.

Я прижимала ладони до тех пор, пока мои губы не сморщились.

— Я не хочу на себя смотреть, — сказала я странным искаженным голосом.

Игранзи улыбнулась так легко и быстро, что я (не привыкшая к улыбкам) подумала, не почудилось ли мне.

— Ты будешь смотреть не на себя. Не на себя, а на других, на тех, чьи лица тоже будут в зеркале. Сегодня, — добавила она, медленно поднимаясь на ноги и качнув горбом — или я себе это вообразила, — это будет Бардрем. Бардрем!

«Имя мальчика», подумала я. Я едва успела рассмотреть балконы и молчаливых девушек, когда показался мальчик. Он так быстро бежал по деревянным мосткам, что его светлые волосы развевались за плечами, а льняные штаны сморщились вокруг голеней. Когда он остановился, волосы упали на плечи, закрыв глаза, и ему пришлось завести их за уши. Как только он повернулся ко мне, пряди снова выскользнули.

— Это Бардрем, — сказала Игранзи, — который, как видишь, всегда болтается где-нибудь поблизости.

— Он мальчик, — выпалила я и покраснела. Я чувствовала это, хотя мои руки уже опустились на колени, накрыв зеркало.

— Верно, — сказала Игранзи. Носком кожаного ботинка Бардрем хмуро ковырял сухую грязь. — Хотя выглядит он милым и изящным, как девочка. Я взяла с него обещание постричься к одиннадцати годам, иначе это сходство может навлечь на него неприятности.

Игранзи, — произнес мальчик, откинув голову и закатив глаза. Старая провидица улыбнулась, на этот раз широко, открыв желтовато-белые зубы и темные щели между ними, а он ухмыльнулся в ответ.

— Бардрем — поваренок, — сказала Игранзи и подняла руку, когда Бардрем собрался ее перебить. — Хотя на самом деле он поэт. Верно?

— Да. — Теперь он выглядел серьезным, но не так, будто хотел казаться старше (я уже знала, что мальчики обычно хотят выглядеть старше).

— Он поэт и повар, мягкий и сильный, а потому способен выдержать странности видений других людей. Наш Бардрем очень полезен.

Он пожал плечами и вновь улыбнулся.

— Это помогает мне писать стихи. И, — добавил он, — я люблю чужие видения.

Игранзи положила ладонь на его предплечье, покрытое золотистыми волосками (как нити, подумала я, такие тонкие, но все равно видны).

— Ты будешь смотреть в зеркало вместе с Нолой, пока она не увидит и не заговорит.

— Если увидит.

— Что он имеет в виду? — спросила я у Игранзи, хотя не сводила глаз с Бардрема.

— Многие приходят ко мне, утверждая, что у них есть дар прорицания. Многие вроде тебя, кто желает другой жизни, жизни во славе, как у Телдару.

Теперь я посмотрела на Игранзи.

— Я не хочу славы. И не притворяюсь, — сказала я громко, но все равно себе не поверила.

— Хорошо, — сказала Игранзи. — Тогда давайте смотреть.

* * *

Сперва я видела только себя. Я знала, что не должна смотреть, но не могла отвести взгляда: в зеркале была девочка, чьи черты расплывались из-за солнечного света, металла и бликов, но с каждым морганием становились все резче. Ее лицо было острым — нос, подбородок, даже угол бровей. Скулы выпирали наружу. Волосы, как и глаза, имели неопределенный темный оттенок, хотя, когда она моргала, глаза становились больше, поднимаясь сквозь медь навстречу реальной ей…

— Нола. Не смотри на себя. Смотри на Бардрема — ну же, дитя. Смотри на него.

Я слышала Игранзи так, словно была под водой (хотя на самом деле никогда не погружалась, только время от времени полоскала волосы в воде, которая была слишком грязной, чтобы пить).

Смотри на него.

И я посмотрела, отведя свои глаза-отражения и найдя его.

— Говори слова, Бардрем, — произнесла Игранзи, и его губы раскрылись.

— Скажи мне. Скажи, что меня ожидает…


Он говорит не как мальчик и не выглядит ребенком. Его лицо в зеркале расплывается, растворяются все его очертания. Но вот оно сливается опять, так медленно, словно каждая пора возникает в свою очередь; он возвращается, и теперь это мужчина. Его волосы темнее и коротко стрижены. Губы тоньше. Я пытаюсь разглядеть его лицо, но оно отступает так быстро, словно я падаю на спину. Позади него камни: ряды высоких валунов пугающих выпуклых форм. Он стоит среди них и вдруг издает долгий, резкий, внезапно обрывающийся крик. Глядит на меня, но не на меня-ребенка: на меня-в-зеркале, которая (вижу я, опустив глаза) одета в кремовое платье. С левого плеча спускается толстая рыже-каштановая коса. Я перевожу взгляд на него — это неправильно, как я могу быть рядом с ним среди этих камней? — и он кричит вновь. Может, это мое имя? Я пытаюсь отвернуться, но не могу, потому что мы — наши Иные Я, — находимся в другом месте, которое не существует для нас сегодняшних, но все же является частью нашего Узора. Его рот кривится, он яростно вытирает ладонями слезы. В этот миг из-за камней поднимается птица, яркая алая птица с синей головой и зелено-желтым хвостом. Из его глаз течет кровь, из моих тоже — я чувствую ее на руках, она горячее и гуще слез. Если бы я могла посмотреть вниз и увидеть узор этих капель, если бы я могла, то, возможно, нашла бы обратный путь через эти медные небеса. Я пытаюсь опустить голову, но не могу пошевелиться и смотрю, как он плачет, как истекает кровью; во мне рождается крик, короткий и яркий, подобный той птице, но даже он оказывается взаперти…


— Нола! Нола, вернись…

Я лежала, но на этот раз надо мной склонялась не мать, а Игранзи. Она переплела свои холодные сухие пальцы с моими и стиснула их так сильно, что боль вернула мне способность дышать. Я вздохнула и закашлялась.

— Что ты видела? — Голос Бардрема, детский, высокий, потрясенный. — Твои глаза стали черными и серебристыми. О чем было твое видение?

— Бардрем… — начала Игранзи. И это было все, что я услышала. Я посмотрела на него (он держал волосы, чтобы те не падали на глаза; красные губы были слегка приоткрыты), отвернулась, и меня вырвало. После этого я не видела ничего, даже тьмы.

Глава 2

Я проснулась в постели. В постели, а не на тощей вонючей циновке, лежащей на полу. Я перекатилась на бок, потом на другой (подо мной был матрас, грубый холст, набитый колючей соломой) и услышала треск деревянной рамы.

Я проснулась в тишине и одиночестве. Никакого плача младенцев, никаких детей, прижимавшихся к моей спине, дрожащих от страха или от лихорадки. Матери тоже нет. Я смотрела на деревянные темно-красные стены. Никогда раньше я не видела выкрашенной комнаты, и на миг мое сердце забилось сильнее. Может, я сплю или умерла? Но когда я зажмурила глаза и вновь их открыла, темно-красные стены никуда не делись, как и дверь напротив. В комнате было квадратное окно, очень маленькое, расположенное так высоко, что мне пришлось бы встать на кровать, чтобы в него выглянуть. Я этого не сделала — пока что. Мне было достаточно видеть солнце и решетчатые тени невидимых ставней, дрожащие на красных стенах, словно вода.

Когда дверь открылась, было темно. Я не двигалась — не потому, что боялась, а потому, что до сих пор была уверена: все это — моя выдумка, которая исчезнет, как только мои ноги коснутся лоскутного ковра на полу.

— Ты проснулась. — Женщина в синем платье с серебряным поясом, чьи овальные петли отражали пламя подсвечника у нее в руке (все ее пальцы были унизаны кольцами).

— Да, — ответила я, подумав, несмотря на свое благоговение: «Это же очевидно; как глупо так говорить».

— Сядь, дитя. Дай на тебя взглянуть.

Я подчинилась и в тот же миг поняла, что стала другой. Моя кожа, голая под шерстяным одеялом, которое я прижимала к поясу, была чистой. Я не только видела это, но и чувствовала: во мне была легкость, глянец, из-за которого я ощущала себя словно гладкая металлическая вещь. Волосы исчезли. Я не чувствовала их тяжести на спине, а когда подняла руку, на голове оказалась только густая плотная щетина. На секунду я вспомнила косу из своего видения, но потом провела по черепу кончиками пальцев и заставила себя об этом забыть.

— Гораздо лучше, — сказала женщина. Она поставила подсвечник на низкий умывальный столик с чашей, второй и последний предмет мебели в комнате. На поверхности воды танцевали маленькие огоньки. Чистая, ожидавшая меня вода.

— Ты остаёшься, и это очень хорошо, потому что Игранзи старая и страшная, и люди не хотят платить, чтобы она смотрела их судьбы в зеркало. А ты… — Она скрестила руки, склонила голову и сомкнула губы, разглядывая меня. — По крайней мере, ты молода. Однажды ты можешь стать достаточно симпатичной, чтобы выманивать монеты из людских кошельков. Но одной из моих девушек ты не будешь никогда. Ты не станешь с ними общаться, и тебе не придется ложиться с мужчинами за деньги. Место провидца в стороне, а если ты об этом забудешь, тебя выпорют. В конце концов, важна не твоя плоть, и я не буду бояться тебя, как остальные.

Она сделала паузу; чтобы перевести дух, подумала я. Никогда не слышала, чтобы люди говорили так много.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, пока я здесь?

Мне стало ясно: теперь я в безопасности. И порка меня не пугала. Я расправила голые плечи и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я хочу есть.

Ее брови взлетели вверх. Мне начинало нравиться, какой эффект я произвожу на взрослых.

— Наглая девица, — лениво произнесла она. — Ты получишь свой ужин. Наверняка это будет лучшая пища, какую ты ела в своей жизни. Что-нибудь еще?

— Моя мать. — Я даже не знала, что собиралась сказать эти слова, и их неожиданное появление — и внезапная дрожь в голосе — вогнали меня в краску. Я крутила одеяло в руках, таких чистых, до самых ногтей, что едва их узнавала. — Она ушла?

Женщина кивнула.

— Сразу, как получила медяки.

— Она обо мне не говорила? — Голос больше не срывался, но я все еще чувствовала дрожь в груди, смущаясь и злясь одновременно.

— Нет. — Она взяла подсвечник. Петли на поясе издали тихий поющий звон. Она подошла к двери и посмотрела на меня. — Твоя мать — ужасная женщина. Ты должна быть благодарна, что Узор привел тебя к нам.

— Да, — сказала я и вновь осталась одна, во тьме еще более глубокой, чем прежде, обнимая себя и чувствуя, как слезы, которых я не понимала, капают на мою новую чистую постель.

* * *

Девушки действительно меня боялись. При встрече в узких коридорах борделя они отступали к стенам. Если они были одни, то опускали глаза, а если нет, замолкали, принимаясь шептать и переговариваться у меня за спиной. Многие касались своих длинных волос. (Мои стригли раз в несколько недель, чтобы клиенты не обращали на меня внимания, хотя однажды Бардрем сказал: «Некоторым нравятся мальчики, так что иногда оборачивайся, особенно в темноте»).

В начале я почти не видела мужчин. Большую часть времени я проводила во дворе с Игранзи, а когда на улице становилось слишком холодно — в ее комнате, такой же маленькой, как моя, но наполненной удивительными вещами: морскими раковинами, подвешенными на цветных нитях, масками, вырезанными из огромных листьев, подсвечниками из вулканических камней в форме змей и рыб. В остальное время я сидела на кухне, где до хрипоты надрывался худощавый повар Рудикол, а Бардрем мог стащить для меня кусок мяса с приправами, яблоки или персики: пищу, предназначенную для мужчин, не для меня.

Мужчины, которых я видела в те первые месяцы, приходили к Игранзи. Она всегда отсылала меня прочь, но я подсматривала за ними с дорожки или от стены. Я оборачивалась через плечо, а Игранзи кричала: «Нола! Уходи!», даже не глядя в мою сторону. Мужчины были разными. Один — высокий, рыжебородый; на секунду мне показалось, что это мой отец или человек, которого мать за него выдавала. Но когда я с ним поравнялась, то поняла, что он моложе: его круглые глаза под рыжими бровями метались из стороны в сторону, и хотя я испытала облегчение, было немного жаль, что это не он — мне всегда нравилось, как он подмигивал, и как блестит его серебряный зуб.

Другой мужчина был низким и таким толстым, что его живот под зеленой шелковой туникой колыхался из стороны в сторону. Он дышал со свистом и пах кислятиной. Я уставилась на шелковую одежду и золотую цепь, едва видневшуюся под одним из его подбородков, и подумала: «Вот так выглядят богачи?»

— Почему к тебе приходят богатые мужчины? — однажды спросила я Игранзи. Стояла осень, три листа на дереве стали алыми, один — желтым, а остальные уже опали.

— По тем же причинам, что и все остальные, — ответила она, — в том числе женщины. Причины две, и скоро ты сама их поймешь. Они хотят услышать то, что, как им кажется, они знают о собственном Узоре. Или то, что их удивит.

— А если им не понравится твое видение?

Она улыбнулась своей беззубой улыбкой и взяла с моих колен зеркало. (Она не разрешала мне прорицать — да я и не хотела, — но говорила, что мне нужно привыкнуть к его ощущению).

— Многим не нравится. Многие угрожают, топают ногами, хватают и трясут, пока у тебя не закружится голова. Поэтому приходится учиться спокойствию. Ждать, когда пройдет их гнев, если он внезапный, или тихо говорить, прежде чем он накопится. Ты должна сказать: «Узор не определяется раз и навсегда. Я вижу истину о том, что было с тобой раньше и есть сейчас, и, быть может, твое будущее. Но в нем ничего не определено — оно лишь ожидает».

Я покачала головой:

— Нет, Узор определен. Так все говорят.

Игранзи молчала, заворачивая зеркало в квадратную синюю ткань с вышитыми на ней золотыми спиралями. Она положила его внутрь дерева и повернулась ко мне.

— В Сарсенае действительно так считают. Но не там, откуда родом я. Мы считаем, что хотя видения прорицателя — правда, не обязательно все случится именно так.

Я вновь покачала головой и, должно быть, нахмурилась, потому что Игранзи засмеялась:

— Однажды ты поймешь, хоть ты и местная, — отчего я нахмурилась еще больше.

Но чаще ее уроки были простыми.

— Перед тем, как прорицать, ты должна хорошо поесть, но ничего жирного и тяжелого — иногда сила видений может вызвать рвоту. В этом ты уже убедилась, верно?

(Она никогда не расспрашивала меня о том первом видении, хотя у нас с Бардремом это превратилось в повод для шуток: «Нола, расскажи. Нет? Ладно, а сегодня? Может, сейчас?»)

— Во времена бедствий — войны, чумы или голода, — люди хотят знать судьбы своих детей. В остальное время они спрашивают о себе.

— Когда начнутся месячные, твоя сила возрастет, особенно когда ты будешь прорицать женщинам. Кровь дает силу.

В те первые месяцы она не разрешала мне использовать зеркало и обучала другим методам прорицания. Среди них был расплавленный воск, который наливали в чашу с холодной водой, и кухонные отходы: крошки старого хлеба и куриные кости, которые подбрасывали в воздух (их принес Бардрем и огорчился, узнав, что ему нельзя остаться).

— Когда кто-то просит тебя прорицать, поможет все, что способно образовывать узор. Каждый способ обладает собственной силой, и каждый провидец реагирует на них по-разному.

— А когда я попробую? — спросила я, вертясь на ярко раскрашенной табуретке у ее кровати.

— Позже, — ответила она, — когда будешь знать больше.

— Но я хочу сейчас, с воском — это красиво.

— Нет, Нола. Еще рано.

— Телдару пришел в замок всего через два дня после того, как узнал, что у него есть дар! Король не заставлял его ждать. Просто покажи. Мне даже не обязательно делать!

Она смотрела на меня черными глазами с жемчужинами внутри. Она не рассказывала, как это — видеть ими, — хотя я спрашивала. Она говорила мало, только простые вещи, которые, возможно, я и сама бы однажды поняла. Я замерла и уставилась на нее.

— Два месяца назад, — медленно произнесла она странным голосом, в котором не было ничего сарсенайского: я слышала глубину и акцент, казавшийся диким и древним, — ты жила в грязи. Два месяца назад тебе было восемь, и скорее всего ты умерла бы от болезни или от рук собственной матери. Восемь лет… хорошо, если тебе удалось бы дожить до девяти. А сейчас ты сидишь здесь, забыв свое «раньше» и даже свое «сейчас», потому что «завтра» искушает тебя так же, как и любого, кто приходит ко мне во двор.

Моя губа задрожала, и я прикусила ее. Мне не хотелось, чтобы она это видела, но она, разумеется, замечала все.

— Нола. Дитя. — Ее обычный голос и улыбка. — Когда я пришла в Сарсенай, мне было пятнадцать. Чужая земля, чужие люди, и я одна. Я помню, что это такое — хотеть и нуждаться, забывая обо всем остальном. — Она поднялась с кровати и погладила меня по щеке. Прежде она меня не касалась. Сейчас я думаю, что никто и никогда не касался меня с такой нежностью — возможно, отчасти поэтому я дернулась в сторону. Она отошла в угол, а я рассматривала ее ковры, маленькие, со свалявшимися кончиками разноцветных нитей таких цветов, которых я прежде не знала.

— Наберись терпения, — проговорила Игранзи. Я услышала, как она наливает воду в приземистую оранжевую чашку с черным крабом. Мне нравилась эта чашка: казалось, клешни краба поднимаются над поверхностью, готовясь ущипнуть тебя за нос или вцепиться в губы.

— Даром прорицания сложно обладать, а ты еще очень мала. Когда ты выучишься, времени будет много. Прояви терпение, Нола. Хорошо?

Я оторвала глаза от ковриков и посмотрела на нее.

— Хорошо, — искренне ответила я. Я верила, что постараюсь быть терпеливой, сдержанной и послушной.

Но я была мала, и у меня ничего не получилось.

* * *

Все началось со стихотворения.


Есть девочка, и ей нужны твои глаза.

Взгляни на нее в зеркало или брось зерна.

Я ей скажу, что ты ответишь на вопрос.

Никто и никогда об этом не узнает.


Мне понадобилось несколько минут, чтобы прочесть стишок: читала я медленно (когда-то давно меня учил отец; сперва мать над нами смеялась, а потом разозлилась), и написан он был крошечными буквами на клочке бумаги величиной с мою ладонь. В кухне было дымно, хотя ставни и дверь были открыты настежь, впуская осенний воздух.

Только я перестала щуриться, разглядывая этот клочок, как Бардрем бросил мне на колени еще один. Я уставилась на него, но он умчался прочь, сворачивая у кухонного стола к котлу и держа в руках подносы с морковью и картофелем. Рудикол кричал:

— Моя старуха и то шевелится быстрее, а мне даже не приходится ее пороть!

На втором листке стихотворения не было. Там говорилось: «Обычно мои стихи серьезные. Этот похож на шутку, но то, о чем в нем сказано, правда. Дождись меня. Бардрем».

Нахмурившись, я перечитала стишок. Кажется, я начала понимать, о чем идет речь, хотя это казалось невозможным. (Мое сердце билось быстрее, подскакивая до самого горла).

— Кто она? — спросила я позднее. Близилась полночь, в комнате было темно; мерцала только одинокая свеча. В ожидании Бардрема я уснула и теперь пыталась незаметно стряхнуть сонливость.

Он пожал плечами.

— Просто девочка. Ей пятнадцать лет.

— Почему она не хочет пойти к Игранзи?

Еще одно пожатие, и его глаза за светлыми волосами поднялись к потолку.

— Потому что… ну не знаю. Может, она ей не нравится. Или из-за того, откуда она и как выглядит. В общем…

— А, — я моргнула и провела ладонью по глазам, делая вид, что они чешутся, а не слипаются. Бардрем начал ходить из угла в угол, поворачиваясь так же, как на кухне.

— Мне нельзя. Игранзи не разрешает. Я еще мало знаю и не прорицала после тебя, а зеркало было таким сильным…

— Тогда не бери зеркало. Возьми что-нибудь другое. Ты ведь знаешь другие способы?

Сердце выскакивало из груди; казалось, я не смогу заговорить, но все же произнесла:

— Воск на воде…

— Хорошо. — Он был уже у двери. — Я принесу. И приведу ее.

— Нет… погоди…

Но было поздно — он ушел.

* * *

Воск был цвета вина, а девушка выглядела очень юной. «Пятнадцать?», думала я, глядя на ее светлые косы (множество мелких косичек, перевязанных синими лентами) и хмурые глаза.

— Прекрати на меня так смотреть, — сказала она. Ее голос оказался низким и глубоким. — Ты ведь еще не прорицаешь?

— Не прорицаю. — Я пыталась говорить спокойно, как учила Игранзи. — Но перед началом я все равно должна посмотреть на тебя. Должна увидеть тебя своими глазами. — Произнося это, я чувствовала себя глупо, поскольку не думала о таких вещах и не слишком в них верила. Передо мной была девочка с косящими зелеными глазами, тонкими губами и в большой ночной рубашке.

— Готово, — сказал Бардрем. Он был у столика; кувшин стоял на полу, а миска осталась там же, где обычно, наполненная водой до краев в ожидании новой задачи. Я подошла. Над свечой Бардрем держал маленький глиняный кувшин. В кувшине плавал воск.

— Встань здесь, — сказала я. Девочка послушалась. Я не понимала, чего мне хочется больше — улыбнуться или задрожать от страха. Я взяла у Бардрема кувшин, и он отошел вглубь комнаты. Я поднялась на цыпочки и вылила воск; он стекал медленными, густыми каплями, которые темнели и расплывались, коснувшись воды.

— Давай, — прошептал Бардрем, и девочка откашлялась.

— Скажи… — начала она и запнулась. — Скажи мне мое будущее, — произнесла она громче, почти со злостью.

Слова, вода, воск — и мое видение в цвете вина.


Девушка здесь; я вижу ее тень на воде в каплях воска, но вижу и ее Иное Я, плотное и прозрачное. Она обнажена. У нее темные соски. Я думаю: «Воск», но потом чувствую, какая влажная здесь тьма. Одна капля, другая, и я понимаю — знаю, — что это кровь. Живот под грудью знакомо вздулся. На тело брызжет кровь, рисуя новые узоры и линии, похожие на змей. Внезапно они оказываются повсюду: чешуйка за чешуйкой из пупка девушки появляются красные змеи. Их языки касаются свежей крови, которая брызжет на меня. Отворачиваясь от чаши, я слышу свой крик.


Я лежала на полу, поджав под себя ноги. Девушка — настоящая, — смотрела на меня, раскрыв рот.

— Что? — Я слышала Бардрема, но не видела его. Передо мной были распахнутые глаза и кремовый платок с кружевами, соскользнувший с ее плеча.

— Змеи. — Я не думала, не переводила дыхание, просто сказала слова, которые наполняли мне рот. — Ты ждешь ребенка, но на самом деле вместо него змеи. У тебя отовсюду идет кровь, особенно оттуда, где должно быть молоко…

Девушка закричала. Всего раз, но этот крик был пронзительным и чистым, почти как музыка, а спустя несколько секунд в коридоре послышались шаги.

На Игранзи было длинное бесформенное одеяние с разноцветными пятнами. За ее спиной сгрудились девушки в ночных рубашках до середины бедер, в платьях из длинных лент, которые расходились в стороны, обнажая разукрашенную узорами кожу. Все это я видела с ясностью, болезненной, как мигрень.

— Прочь отсюда. Все.

Как только Игранзи это сказала, девушки исчезли — все, кроме одной, которая обнимала себя обеими руками. Она так дрожала, что ее ночная рубашка упала с плеч. За переплетенными руками я видела ее соски. Они были темными, но на кровь не похожи.

— Я сказала прочь. — Это относилось к Бардрему, который стоял у умывального столика. Кувшин у его ног опрокинулся. Он перевел взгляд с Игранзи на меня, и Игранзи шагнула вперед, сжав кулак и подняв руку. Он мигом вылетел из комнаты, и нас осталось трое.

— Дитя. — Игранзи повернулась к дрожащей девушке и положила на ее плечо темную руку с опухшими суставами. Девушка издала низкий животный звук. Тонкими белыми руками она вцепилась в Игранзи, и я не знала, обнимает она ее или отталкивает.

— Сядь, дитя, — сказала Игранзи так мягко, как я никогда прежде не слышала. — Сядь и поговори со мной. Я налью тебе вина, тут есть одеяло…

Девушка повернулась и выскочила из комнаты. Ее кружевная оборка зацепилась за щеколду и оторвалась. Девушка убежала, а я все еще смотрела на кружево. Мне отчаянно хотелось пить, голова кружилась; оборка, прежде казавшаяся кремовой, теперь была синей с яркими желтыми пятнами.

— Нола. — Сколько разных голосов способно произвести на свет ее горло? Этот был пустым, ровным, словно и не звук вовсе. — Я пойду за ней и посмотрю, что можно сделать. Ты останешься здесь. Сегодня, завтра и еще много дней ты будешь сидеть взаперти. Тебе нельзя ни с кем встречаться и разговаривать. Когда я решу, что настало время разговоров и встреч, я к тебе приду.

Я смотрела в пол, видя только край ее ночной рубашки и кончики мягких кожаных шлепанцев (светло-зеленых, из-за чего мне еще больше захотелось пить). Игранзи ушла, дверь закрылась, ключ повернулся в замке. Спустя несколько мгновений я подошла к столику и подняла упавший кувшин. Ковер под ним намок, и в кувшине не осталось воды. Она была только в чаше, где плавали толстые капли воска. И хотя я дрожала, а в ушах продолжал звучать новый холодный голос Игранзи, я смотрела на эти капли и чувствовала в себе движение, рождавшее улыбку.

* * *

Игранзи пришла через три дня.

— Идем, — сказала она, пока я с трудом поднималась с постели, вдыхая запахи свежего хлеба, пота и душистого масла, проникавшие в открытую дверь. Я последовала за ней, чувствуя себя неуверенно и неловко. Стояла середина дня, коридоры были пустыми и тихими. Игранзи привела меня туда, где я еще ни разу не была: коридоры с высокими потолками, на стенах и вокруг дверей — темные изъеденные жучками красивые деревянные панели. Перед одной дверью она остановилась. Дверь была закрыта, но я уже слышала тихие всхлипывания.

На кровати лежала девушка, которая ко мне приходила. Вокруг нее сидели три других, гладя ее руки и волосы. «У нее красное платье, — подумала я, — и простыни», но тут в памяти всплыло видение, и я поняла, что вся эта темнота — кровь. В тот же миг меня окутал тяжелый, неприятно сладковатый запах. Кожа девушки была еще бледнее, чем прежде. Несколько детей моей матери умерли, и большинство из них обмывала я. Их тела выглядели как белый камень или яичная скорлупа, одновременно хрупкие и твердые.

— Ее звали Ларалли, — произнесла за моей спиной Игранзи. — Она была из городка Нордес, к востоку отсюда.

Когда Игранзи заговорила, девочки смолкли. Они смотрели на нас и моргали, словно только что проснулись. Одна из них, черноволосая, с красноватой родинкой под левым глазом, взяла свою подругу за запястье. Теперь все они смотрели на меня, слегка раскрыв рты и вытаращив глаза. Раньше меня никогда не боялись. Пока я не попала в бордель, ко мне вообще никак не относились.

— Я видела ее живот, — прошептала я. — У нее должен был быть ребенок. — Живот девушки под окровавленной рубашкой сдулся. Тазовые кости торчали, как рукоятки ножей. — Где он? Он родился слишком рано? Мое видение было о том, что он родится до срока?

Игранзи тоже смотрела на меня. Я почти ожидала, что и глаза мертвой девушки откроются — от этой мысли я едва не захихикала, что было совсем нелепо.

— Где ребенок, — медленно сказала Игранзи. — Интересно. В помойке за кухней, сожжен или закопан на краю двора. Он был небольшим; скорее всего, она решила, что он выйдет легко. И нашла того, кто вытащит его длинными крюками, которые едва ли мыли с последнего раза. Потому что, Нола, когда девушки не пьют настои, которые готовит для них Хозяйка, или если эти настои не помогают, они используют крюки.

Я не понимала, о чем она говорит, но чувствовала ее гнев.

— Это был Узор, — сказала я, и мой голос сломался. — Это должно было произойти.

Игранзи улыбнулась, и ее губы сжались так сильно, что почти исчезли.

— Ты так в этом уверена, хотя не понимаешь собственного видения. Но ты уверена в Узоре. Ты и другие взрослые прорицатели. Эта уверенность — замечательная штука. То, что ты говоришь, всегда правильно, а ошибается кто-то другой. — Она взяла меня за плечи и так сильно впилась в них пальцами, что моя грудная клетка онемела. — Если ты собираешься здесь остаться, не будь так уверена. Если останешься. Еще раз сделаешь что-то подобное, и я сама выведу тебя на улицу. Поверь, я сделаю это, хотя мне будет противно.

Услышав эти слова, я расплакалась. Из-за ее доброты, а затем, с опозданием, из-за девушки на кровати, Ларалли из Нордеса, которой было пятнадцать. Я рыдала, захлебываясь слезами, и пальцы Игранзи выпустили меня, а руки обняли.

— Не прогоняйте, — попросила я, прижимая голову к ее груди, мягкой под грубой тканью одежды.

— Тихо, Нола, — сказала она. — Тс-с. — И начала укачивать меня, словно ребенка, каким я тогда и была.

Глава 3

Только что ко мне приходила благородная дама. Сейчас довольно поздно, Силдио уже ушел к себе. Она постучала, и едва я открыла дверь, скользнула в комнату. В лунном свете, сочившемся в окно, блеснули драгоценности, украшавшие ее шею и пальцы. Она посмотрела на собаку, на младенца и птицу, а потом на меня. В ее глазах были страх, надежда и отвращение. Я знала, чего она хочет.

— Я не буду для вас прорицать, — сказала я прежде, чем она успела приказать мне. — Король велел, чтобы я ни для кого не прорицала.

— Знаю, — ответила она. У нее был низкий голос. Она подошла ко мне; хвойный запах ее духов щекотал ноздри. — Но я надеялась, что для меня ты сделаешь исключение. Я… — Она назвала свое имя и имя своего кузена, какого-то лорда.

Я пытаюсь не вслушиваться в такие детали. Этому меня учила Игранзи. Она говорила:

— Все, что тебе нужно знать перед прорицанием, это то, что ты видишь перед собой: их одежду, руки, глаза. Некоторые станут много болтать, другие будут молчать, поэтому смотри на них, будь спокойна, и ты поймешь, кто они, раньше, чем это раскроет тебе зеркало.

Я ответила женщине, что не делаю исключений, и хотя молода, уже закончила с прорицаниями.

Она покачала головой. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал громче и резче.

— Но ты же госпожа Нола!

«Вы правы! — хотелось закричать мне. — Я так и знала, что что-то забыла!», но она могла не понять, что эта насмешка относится главным образом ко мне. Что эти слова не имеют отношения к ее стиснутым рукам с мерцающими драгоценными камнями и толстыми золотыми браслетами, к ее восторгу или к ее нужде.

И вот я вновь одна. Вокруг меня разбросаны страницы; иногда я пишу слишком быстро и просто роняю их на пол, чтобы скорее продолжить на следующей. Моя кисть болит. Болит вся рука и шея — они застыли так, как не застывают даже в холодное зимнее утро, когда я сплю в неудобной позе. Я перевела множество чернил и почти всю бумагу, которую Силдио принес мне сегодня утром (по крайней мере, мне кажется, что это было сегодня). Скоро я усну. Но прежде мне надо о многом написать.

Странно, как быстро приходят первые слова — легко, одно за другим, словно только того и ждали, подобно видениям, вырастающим из зеркала или из воды в тот же миг, как я туда заглядываю. Слова, которые следуют за ними, обычно не такие покладистые; самые ясные — первые. На этот раз они таковы:

После Ларалли я изменилась к лучшему.

* * *

Так и было. Четыре года покоя, которые я едва помню. Под «покоем» я не имею в виду тишину. Случались драки среди девушек, между девушками и мужчинами, а один раз — между несколькими группами мужчин, — которые заканчивались ранениями и даже смертью. Крики в полуденном спокойствии, кровь на снегу во дворе. Я помню, как смотрела на спирали из капель, пока они не начали расплываться; Иной мир был рядом, но оставался незримым, пока кто-нибудь не произносил: «Скажи мне». К счастью, тогда этого не случилось.

Но кровь была не моя и проливалась не из-за меня. Я чувствовала себя в безопасности. Из-за этого ощущения и его неизменности сейчас эти четыре года неотличимы друг от друга. И из-за того кошмара, который начался потом.

Я росла быстро; все части моего тела становились острыми, длинными или тощими. Все, кроме волос, которые Игранзи каждые три недели состригала маленькими бронзовыми ножницами. Через несколько лет я перегнала в росте Бардрема, о чем не уставала ему напоминать.

— Отойди, Бардрем, а то я опрокину на тебя кружку.

— Все дело в том, что ты не любишь морковь. А я люблю, и она помогает мне расти!

— Не мог бы ты подать мне зеркало? Мне до него не дотянуться — ноги слишком длинные…

Он краснел, притворно огрызался или прятался за волосами, которые так и не обрезал.

Часто он сидел на земле рядом с камнем и писал, пока Игранзи меня учила. Его стихи обычно не имели к нам никакого отношения, но я помню один, который имел. Он был похож на список:

Воск и вода

Ржи семена

Брызги вина

Пути и судьба.

— Игранзи бы понравилось. — Я произнесла это легко, хотя от стиха у меня по спине побежали мурашки. — Она говорит, что Узор не определен, и, судя по всему, твой стих об этом.

Он пожал плечами.

— Мне просто нравится, как звучат слова.

Иногда он заявлял, что поэзия — самое трудное дело («Еще труднее, чем разделывать свинью на вертеле?» «Нола…»), а иногда относился к ней как к чему-то обычному. Такое непостоянство меня раздражало, однако я ему завидовала.

Когда появилась Ченн, он сидел у камня и писал стихи.

Все эти годы в бордель приходили новые девушки. Некоторые говорили, что тоже обладают даром прорицания, но большинство хотело зарабатывать себе на жизнь за счет мужчин. Всех их вели к Игранзи. Поначалу те, что хотели быть провидицами, меня тревожили. Я наблюдала, как они склонялись над зеркалом и поднимали глаза на Бардрема (не на меня — Игранзи настаивала, что провидцы не должны спрашивать о себе у других прорицателей или смотреть самостоятельно). Я напрягалась, ожидая, что их глаза почернеют. Некоторые действительно чернели, но чаще нет. Скоро я поняла, что даже те, кто обладает даром, не несут угрозы моему положению.

— Ты видишь Узор, — говорила им Игранзи, — и это может подарить тебе успех и радость. Я знаю другого провидца, которому нужны ученики. Иди в бордель у западной стены, у Глубокого фонтана…

— У Телдару много учеников, — однажды сказала я, когда она отослала очередного претендента (мальчика с длинными, густыми рыжими волосами, на которые таращился Бардрем).

— Телдару — королевский прорицатель, — ответила она. — Он служит королю, замку и стране: задача слишком большая даже для него. А я служу только Хозяйке и этому месту. — Она помолчала, с улыбкой глядя на маленькие стеклянные сосуды, которые расставляла на полке. — В любом случае, — продолжила она, — я слишком стара, чтобы заводить других детей, учить их, и все прочее. С меня хватит того, что есть.

Впрочем, была Ченн. Ченн с золотистыми глазами, которая ждала меня.

* * *

Этот день был ничем не примечателен: шел снег, и все кругом было белым, ровным и невыразительным. Даже дерево казалось призрачным, несмотря на кору, ленты и единственный коричневый скрученный лист. Девушка тоже была непримечательной — в темно-серой накидке и головном платке, натянутом до самых бровей. Однако ее глаза сверкали из-под тусклой одежды, как бриллианты. Они были темно-синими, почти черными, и в этой тьме плавали золотистые крапинки, усеивая их так густо, что глаза мерцали, как бы она ни держала голову.

— Игранзи, — резко и нетерпеливо сказала Хозяйка, — взгляни. Взгляни на ее глаза. Она утверждает, что не обладает даром, но такие глаза уже давно видят Узор.

Девочка меня заворожила, но я смотрела на Хозяйку, которую никогда прежде не видела во дворе (обычно она вызывала Игранзи и меня в свою комнату). В свете дня синее платье выглядело поношенным, пояс и кольца — тусклыми. С удивлением я обнаружила, что ее лицо покрывают глубокие морщины, на которых, словно снег, лежит белая пудра.

— Сложно сказать, — ответила Игранзи. — У некоторых людей странные глаза, и это никак не связано с умением видеть Узор.

Впрочем, она внимательно рассматривала девушку, изучала ее, сжимая потрескавшиеся губы.

— Проверь ее, — велела Хозяйка. — Я должна знать, кто она и что может, прежде чем решу, принимать ее или нет.

Брови Игранзи взлетели вверх.

— Принимать?

Еще одна пауза; девушка переступала с ноги на ногу, подняв свои прекрасные глаза к вершине дерева. Я заметила, что Бардрем притих, а его перо замерло над бумагой.

— Хорошо, — энергично сказала Игранзи. — Я ее проверю, но Бардрем должен уйти, как и вы, Хозяйка.

Внимательно взглянув на девушку, Хозяйка кивнула.

— Приведи ее ко мне, как только закончишь, независимо от результата. — И направилась прочь. Она приподнимала перед платья, но его задний край полз по снегу, оставляя за собой дорожку.

— Бардрем.

Он нахмурился.

— Вам может понадобиться…

Бардрем.

Он встал и откинул волосы за плечо.

— Если я буду вам нужен, — сказал он, — я в своей комнате, заканчиваю стихотворение.

Когда его шаги по хрустящему снегу стихли, наступила тишина.

— Итак, — произнесла Игранзи, растягивая это короткое слово. Она постучала мизинцем по переднему зубу. — Как твое имя?

— Ченн. — Голос девушки был тихим и хриплым, словно она его сорвала. Они с Игранзи пристально смотрели друг на друга, и я не понимала их взглядов.

— Такое имя не годится для той, кто продает себя мужчинам, — сказала Игранзи. — Не слишком красивое. Если ты останешься, Хозяйка заставит тебя его поменять.

— Нет. Я буду только Ченн. — Возражение мягкое, но уверенное; я попыталась запомнить, как оно звучит, решив, что иногда могла бы использовать интонацию.

— У тебя есть дар.

— Да, — ответила Ченн. — Спасибо, что сказали Хозяйке то, что сказали. О моих глазах.

— Когда провидец пытается скрыть свой дар, для этого всегда есть причина. Я не буду спрашивать о твоей. Но здесь, дитя — зачем прятаться здесь?

Ченн обняла себя под серым плащом. Снег падал на ее ресницы и таял, когда она моргала.

— Мне понадобятся деньги. Я собираюсь уехать из города и никогда сюда не возвращаться. Я довольно хорошенькая — один… люди так говорили. — Ее голос задрожал, и она быстро моргнула.

Игранзи покачала головой.

— Хм, — сказала она. Ее плечи были опущены — возможно, от холода, или потому, что эта девушка ее тревожила. Горб под оранжево-желтой накидкой казался больше обычного. — Хорошо. Побудем здесь какое-то время; Хозяйка знает, что испытания длятся дольше. Испытание и прорицание, от которого мы тебя избавим.

— Но вы ведь смотрели остальных девушек? Конечно, смотрели. Поэтому должны посмотреть и меня. Не хочу, чтобы ко мне относились по-другому, если я собираюсь быть одной из них. А я решила… — Она замолчала и облизала губы, ловя снежинки. — Решила, что если мой Узор тёмен, я выберу другой путь.

Я никогда не видела, чтобы Игранзи не могла найти слов: ее рот открылся, губы беззвучно двигались.

— Нола, — наконец, сказала она, — принеси ячмень и…

— Нет, — перебила Ченн. — Я хочу зеркало. И чтобы смотрели вы обе.

Я втянула воздух. До сих пор Ченн не глядела в мою сторону, но теперь она обернулась, и я почувствовала пронзительный взгляд ее черно-синих глаз с золотыми крапинками.

Игранзи сказала:

— Провидцам не стоит видеть самих себя. Это…

— Я больше не провидец, — голос Ченн сорвался, и я подумала, что он такой же болезненный, как трещины на губах Игранзи. — Пожалуйста, дайте мне зеркало.

* * *

Игранзи была первой. За четыре года я не раз видела, как она это делает, и все равно изумлялась. Не потому, что она все делала быстро и без усилий, а потому, что не торопилась. Я ёрзала в ожидании, но с недавних пор стала наблюдать более внимательно. Она же была внимательной всегда, а кроме того, не спешила и старалась.

— Почему ты все делаешь так долго? — однажды спросила я. — Мне нужно всего мгновение, чтобы увидеть. И почему кривишься, будто тебе больно?

Игранзи подняла бровь. Она вставляла в волосы медные расчески, иначе они поднимались вокруг головы густым черно-белым лесом.

— Я же тебе говорила: в детстве видения более четкие и ясные. Ты хоть когда-нибудь меня слушаешь, Нола? Они возникают, как дыхание, и обычно по одному на каждого человека. Одно, которое ты смотришь, а потом отворачиваешься. Но, — зубцы очередной расчески погрузились в волосы, — когда ты становишься девушкой, и у тебя начинаются месячные, все меняется. Иногда видения быстрые, не такие четкие, и возникают не по одному. Слои, Нола. Слои картин, и ты думаешь, какая из них наиболее близка к истине.

— Значит, мальчикам-провидцам проще, потому что у них нет месячных?

Она фыркнула.

— Нет. Когда они взрослеют, им тоже становится сложно. Любой из миров детям видеть проще.

Когда появилась Ченн, у меня еще не было месячных. Мои видения были быстрыми и легкими; все, что происходило после прорицания, сводилось к головокружению и изменению цветов. Но мне было двенадцать, и я знала, что скоро все изменится, а потому наблюдала за Игранзи с особым вниманием.

Она провела пальцами по краю зеркала. Ее взгляд сосредоточился на Ченн.

— Скажи, что сулит мне Узор, — произнесла Ченн.

Игранзи посмотрела в зеркало. Она начала напевать тихую, неясную мелодию, которая каждый раз была иной. Пальцы неторопливо двигались по медной поверхности. Спустя секунду они замерли, как и звуки. Она не шевелилась. Большие круглые снежинки падали на зеркало, и она не смахивала их. Когда она подняла голову, снег укрывал зеркало почти целиком.

Обычно в этот момент на ее сжатых губах появлялась едва заметная улыбка, независимо от того, что она видела. Но не теперь. Ее глаза были сплошь черными; жемчужные зрачки вернулись, когда она несколько раз моргнула. Долгое время она молчала, что тоже было странно. (Она говорила, что прорицатель должен сказать что-то сразу, как только видение ушло, что-нибудь спокойное, тихое, что может не иметь отношения к самому видению, но успокоит провидца и вопрощающего).

— Что? — Как только слово вырвалось, Ченн закусила губу.

Теперь Игранзи улыбнулась, но я видела, что эта улыбка была слабой и натянутой.

— Узор неясен, — сказала она. — В нем много спиралей, и все они перекручены, как…

— Просто скажите.

Улыбка Игранзи исчезла.

— Там был волк с человеческими руками. Его зубы усеяны драгоценными камнями. Он рычал, тянулся к тебе, и ты к нему повернулась; ты знала о волке, но это не имело значения, потому что он схватил тебя и укусил за бедро.

Я никогда не слышала, чтобы она так четко описывала видение. Ченн была встревожена меньше меня. Она кивнула, словно поняла слова Игранзи, и сказала:

— А другие, слабые картины?

— Не ясны, — ответила Игранзи. — Перекрученные линии цвета крови.

Еще один кивок, и Ченн повернулась ко мне.

— Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, и возьми зеркало.

Я выпрямилась. Только сейчас я заметила, что выше нее.

— Нола, — ответила я, стараясь не говорить слишком гордо или чересчур скромно, и взяла зеркало. Смахнув снег краем накидки, я села на камень.

— Скажи, что меня ждет, — услышала я слова Ченн.


Видение возникает сразу. Как только в медном зеркале исчезает туман, я исполняюсь уверенности, что сейчас будут ужасы, но нет. В золотом кресле, словно на троне, сидит Ченн. Кресло меньше, чем в моем представлении должен быть настоящий трон. Она купается в солнечном свете; сияет золото, на светло-зеленом платье блестят бусины. Ее распущенные и расчесанные до блеска волосы так же темны, как глаза. Она смотрит направо, улыбаясь чему-то или кому-то, кого я не вижу. Поднимает руку и произносит слово — имя. Я знаю это, хотя не слышу его.

Свет тускнеет, возвращается медный оттенок. Позже я пытаюсь убедить себя в том, что моему видению помешали тени на меди; тени и красота девушки, ее платье и улыбка. «Я больше ничего не видела», позже думаю я, или: «Я видела, но ничего не поняла. В конце концов, видение исчезало…»

Ее горло — белое, гладкое, совершенно непримечательное, если не считать туманного опала в ямочке. Но когда видение начинает терять силу, я вижу, как горло раскрывается. Оно раскрывается, и два его края выворачиваются наружу, как лепестки цветка. Крови нет.


Вот что я увидела, а потом моргнула, и перед глазами в запорошенном снегом зеркале возникло мое собственное лицо.

— Нола? — сказала Ченн.

Я посмотрела на нее. Из-под платка выбилась прядь черных волос, упав на плечо.

— Что ты видела?

Я уже забывала. Глядя в ее глаза, я теряла воспоминания.

— Это было прекрасно, — ответила я. У меня кружилась голова, и ее улыбка дрожала. Падающий снег был того же цвета, что и платье с бисером. — Ты сидела на золотом троне в богатом зеленом платье. У тебя было ожерелье с опалом и, может быть, кольца. Волосы были распущены и блестели. Ты кому-то улыбалась, а потом протянула ему руку — я чувствовала, что это он, хотя никого не видела… Ты была счастлива.

И все. Я едва ее знала, и все же хотела, чтобы она улыбалась мне так, как в видении. Хотела, чтобы она была счастлива.

— Спасибо, — сказала она. — Это радостное видение.

Игранзи хмурилась.

— Волк, трон… будь осторожна и помни, что в твоем Узоре ничего не определено; возможно и то, и другое. Думай, девочка, и не принимай решений сейчас. Помни: прорицатель должен быть терпелив.

— Я больше не прорицатель, — сказала Ченн, на этот раз с большей уверенностью. Она посмотрела на дерево, на балконы и стены, на низкие серые небеса. — Я чувствую, что оба видения правдивы, но золотое сильнее. Пожалуйста, отведите меня к Хозяйке.

Вокруг нас, словно снег, сгущался Узор, и только Игранзи поежилась.

Глава 4

Бардрем составлял списки. Слова, о которых он думал, но не использовал в стихотворениях; слова, которые хотел увидеть вместе, а не просто слышать мысленно. Иногда он прятал эти списки в необычных местах, натыкаясь на них позже, когда их вид и звучание могли показаться ему новыми и удивить. Рудикол начинал ругаться, находя эти сложенные бумажки в пустых горшках или в щелях между камнями очага. Он рвал их, кидал в огонь, а один раз бросил в горшок с супом, ошпарился, выуживая их оттуда, и кричал до тех пор, пока нам не начало казаться, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. После одного такого случая Бардрем начал записывать слова на продуктах. На вареной картофелине он вырезал «живот» и «ярость», а из соленых бобов на тарелке образовал слова «победить» и «луна».

Он оставлял записки и мне — в обуви, под тряпичным ковром или в отверстии дерева во дворе. Иногда я не находила их днями и даже месяцами. Ему требовалось вкладывать себя в эти листки, и он хотел знать, что кто-то их найдет. Сейчас я его понимаю, хотя мои страницы больше и (наконец, этим утром) уложены аккуратной стопкой. Я пишу эти слова для себя, но думаю, что другие тоже могут их прочесть. Грасни, Силдио и, возможно, некоторые мои ученики, когда подрастут — и какую головокружительную гордость, какую простую и сильную радость я чувствую, представляя это.

Но пока есть только я.

Или так: Бардрем, Ченн и я, которая, скрестив ноги, сидит на ее постели.

* * *

Ченн меня стригла. Суставы Игранзи распухли, и она больше не могла держать маленькие бронзовые ножницы.

— Слушайте, — сказал Бардрем, разглаживая бумагу на покрывале. — Я почти закончил. — Он прочистил горло.

Это было одно из его длинных стихотворений, хотя с недавних пор они все стали длиннее и чаще рассказывали о битвах, чем о каплях дождя или о песнях ночных птиц, как раньше. В этом говорилось о сражении, которое случилось несколько веков назад, в смутные годы, где бился предок короля Халдрина — Раниор, великий Пес Войны. Строки поэмы полнились зримыми образами, и Бардрем едва успевал делать вдох. Я закрыла глаза, надеясь, что он подумает, будто я слушаю, а не дремлю.

— Кровавый рассвет, — говорил он, — и равнины Лодриджесса, подобные морю, под сарсенайскими звездами. — В основном я слышала щелканье ножниц и чувствовала, как руки Ченн смахивают волосы с моей одежды.

— Ну что?

Я открыла глаза. Бардрем стоял; иногда во время чтения он вскакивал и ходил по комнате. Его рука лежала на деревянной спинке второй кровати, стоявшей напротив кровати Ченн.

— Что, — повторила я, словно мне было что добавить.

— Величественно, — ровным голосом сказала Ченн. — Мне понравилось про армии на равнине, похожие на рой жуков. Впечатлило, когда горло островного короля разорвали псы Раниора, и, конечно, сам Раниор получился очень сильным и красивым. Как ты сказал? «Волосы чеканного золота и плечи, что несут на себе весь мир». Мне понравилось.

Щеки Бардрема покраснели. Я подумала: это от слов Ченн или из-за самой Ченн?

— Хорошо, — сказал он. — Этими частями я тоже доволен. — Он помолчал, глядя на свой листок. — Думаешь, королю Халдрину понравится? Он молод и наверняка оценит работу того, кто тоже юн. Такую важную работу, как эта.

— Не знаю, — Ченн промокнула мою шею влажной тряпкой, собирая крошечные колючие волоски. — Сам он не слишком величественный. Я слышала, как он говорил…

Слова повисли в воздухе. Я повернулась. Она смотрела в пустоту, держа в руке тряпку и словно окаменев.

— Ты была во дворце? — спросил Бардрем. На последнем слове его голос сломался, как это часто бывало в те дни: он говорил то как девочка, то как мужчина. — Так ты там жила, во дворце? Это же здорово, потрясающе! Ты отведешь меня туда, когда я закончу поэму, и скажешь королю, как верно я ему служил, сколько стихов могу написать…

— Нет, — сказала Ченн.

Я видела ее застывший взгляд и слышала в голосе уверенность, но в наступившей тишине слова в моей голове были еще слышнее.

— Значит, — сказала я с деланым безразличием, — ты и Телдару знала?

Ченн поднялась. Ножницы и тряпка выскользнули из ее рук и упали на пол.

— Я не буду об этом говорить, — ответила она, быстро переводя взгляд с Бардрема на меня. — Никогда. И ради вашего же блага, не просите меня об этом.

— Но почему? — Бардрем покраснел, и лист в его руке задрожал. — Почему нам нельзя об этом говорить, и почему ты ушла, и…

— Ченн. — Другой голос. В дверном проеме возникла девушка, которая до появления Ченн была последней новенькой. Она не смотрела ни на Бардрема, ни на меня. — Хозяйка ждет тебя в приемной.

Ченн покачала головой.

— Я… я не могу. У меня сейчас месячные. Хозяйка это знает.

На лице девушки возникла быстрая фальшивая улыбка.

— Она знает. Но о тебе спрашивает продавец шелка, который обещал ей скидку за товар. Он знает, что у тебя месячные, и ему все равно.

На секунду губы, щеки и подбородок Ченн задрожали, и она зажмурилась.

— Хорошо, — проговорила она и открыла глаза. — Скажи, что я иду. И оставьте меня, все.

* * *

Очутившись в коридоре, Бардрем ухватил меня за запястье.

— Ты слышала? — прошептал он.

— Конечно, — ответила я, но он не обратил внимания.

— Мы должны выяснить, сколько она там была, кого еще знала… нет, ты это слышала? Она знала короля Халдрина!

— Она не хотела нам говорить, и мы ничего не должны у нее выпытывать. — Это прозвучало чересчур самодовольно, потому что мне очень хотелось с ним согласиться.

— Но это же замок, Нола! Мне бы никогда больше не пришлось резать картошку или получать тумаки от того, кто пьян, недоволен девушкой или утверждает, что его разозлил суп… Я буду учиться своему истинному призванию у королевского поэта и однажды сам им стану.

Он все еще стискивал мое запястье, и я выдернула руку.

— По какой-то причине она оттуда ушла и не хочет возвращаться. И не говори мне о другой жизни — у тебя есть только эта.

Я ускорила шаг, чтобы он не видел моих внезапных слез и чтобы скрыть замешательство. Знакомые коридоры с потрескавшейся штукатуркой и закопченным деревом, моя комната с ковром и постелью, которая в те первые дни казалась такой роскошной. Оба места — лишь слова, но я могу увидеть и почувствовать их, как огонь на кухне, когда снаружи метет метель. «Замок»: он высоко, он ближе к солнцу, девушки в нем носят настоящие драгоценности, а мужчины любят их и не платят за это. В замке юный провидец может учиться в настоящей школе, в роскоши и безопасности, среди таких же, как он.

Несмотря на все свое любопытство, я говорила с Ченн о замке лишь раз и случайно. Мы были во дворе. Стояла весна: на дереве выросло двенадцать ярко-зеленых листьев с желтым оттенком, из земли пробивалась молодая трава, а у меня только что было приятное видение о человеке, спящем в обнимку с книгой. Мужчина, просивший о прорицании, был очень доволен и заплатил мне больше, чем собирался. Когда пришла Ченн, он уже ушел, и я напевала себе под нос, заворачивая зеркало в ткань.

День был жарким — один из тех ранних весенних дней, которые кажутся летними. Остановившись у дерева, она смотрела на меня и улыбнулась, когда я закончила. Я знала, что у нее, как почти у всех, кого я встречала, было две улыбки: притворная и настоящая, которая появлялась, когда ей действительно хорошо. Сейчас она улыбалась счастливой улыбкой, и от этого день становился еще светлее.

— Только что получила жалование, — сказала она. — Я почти собрала нужную сумму. Еще месяц, и я смогу уехать.

— Вот как. — Свет потускнел, хотя Ченн продолжала улыбаться. — И куда ты пойдешь?

Она скрывала это, как скрывала свою прежнюю жизнь, но сегодня подняла руки над головой, потянулась и ответила:

— На юг, где лето круглый год.

Я раскрыла рот, чтобы ответить, но слова вылетели из головы, как только я увидела внутреннюю сторону ее предплечий, на которых было два длинных морщинистых шрама.

— Что это?

Она опустила руки и сложила их на груди.

— Что именно?

Бардрем часто говорил: мы с Ченн совсем не умеем врать, и ему трудно выбрать, кто из нас врет хуже. Теперь она обернула рукава вокруг запястий и отвела глаза. Ее щеки побледнели, отчего глаза и волосы стали казаться еще темнее.

— Шрамы, — сказала я и встала, чтобы посмотреть ей в лицо. — Те линии. — От локтей до запястий шли светло-фиолетовые раны, которые зажили совсем недавно.

— Несчастный случай. Он был до того, как я сюда пришла, — быстро ответила Ченн.

Я фыркнула.

— Несчастный случай? Их два, и они одинаковые. Ты что, дважды уронила нож, или…

— Нола. — Неподалеку от Ченн на мостках стояла Игранзи. Я не слышала, как она подошла, хотя в руке у нее была трость, которая тихо постукивала по доскам. Она так согнулась, что теперь ей приходилось поднимать голову, чтобы нас видеть.

— Нола, — повторила она своим обычным твердым голосом. — Не дави на нее.

— Буду! — закричала я. — Буду давить, потому что ее ранили, и это не единственный секрет: раньше она жила в замке! Это… — Мое дыхание перехватило. Я подумала, что говорю слишком много и нарушаю слово, но на лице Игранзи не возникло удивления.

— Ты знаешь о замке, — медленно сказала я. — И о шрамах тоже?

Игранзи кивнула.

— Мы с Ченн говорили об этом. Я не хотела, чтобы ты знала слишком много, и не хочу сейчас, поскольку, Нола, дитя, в мире есть мерзкие вещи, о которых тебе не нужно знать. Не сейчас.

— Мерзкие вещи? — закричала я. Мой голос сломался почти так же, как у Бардрема. — Думаешь, я не видела мерзких вещей? Я видела, как мужчины убивали друг друга, я видела девушек с язвами, умирающих, истекающих кровью — и это еще не самые худшие видения! — Крик болью отдавался в ушах и горле, и я чуть понизила голос, хотя во мне пылал гнев. — Не пытайся оградить меня от этого: я должна знать. Я должна, потому что ты моя подруга, — обратилась я к Ченн, которая выглядела такой печальной, что у меня вновь перехватило дыхание. В этот миг тишины передо мной возникло ясное, отчетливое видение: Ченн сидит в комнате Игранзи с яркими покрывалами и ракушками и пьет из чашки с крабом. Они обе говорят, но Ченн — больше. Она проводит пальцами по старым шрамам. Рассказывает.

— Как вы могли… — прошептала я Ченн и Игранзи, стоявшим передо мной. Я прошла мимо одной, мимо другой, и побежала по мосткам в тень. Я не хотела знать, от чего убегаю, и припустилась еще быстрее.

Тем вечером Ченн пришла к моей двери. Она постучала, как обычно — четыре коротких стука, звучавших как шорох животного. Я не ответила. Я лежала на кровати, утопая в теплом одиночестве.

— Нола, — позвала она. — Нола, я иду в гостиную, но утром вернусь. Я хочу поговорить с тобой, пожалуйста.

Я не ответила.

Она ушла. Я слышала в коридоре ее тихие, быстрые шаги и подумала: «Уходит куда-то еще, как всегда». Я смотрела в темноту, в густые тени потолочных балок. Я почти надеялась, что она не вернется, и я смогу держаться за свой гнев, за боль и все то, что душило меня и одновременно защищало. Почти надеялась, ибо, когда тишина затянулась, а небеса за открытым окном начали светлеть, одиночество во мне превратилось в холод.

Если бы я ее впустила. Если бы пошла искать. Если бы, если бы… но нет. Я ее не нашла. Нашел он.

Глава 5

Не успела я уснуть, как меня разбудили крики. Я настолько к ним привыкла, что поначалу только глубже зарылась в постель, натянув одеяло на уши. Однако это не сработало: теперь кричали несколько девушек, на разные голоса. Я чувствовала, как дрожит пол. «Все бегут — наверное, случилось что-то ужасное», подумала я, но не двигалась, пока из коридора не донесся убитый голос Бардрема, звавшего меня по имени.

— Что случилось? — Глядя на него, я чувствовала холод; воздух был как ветер, последний ветер зимы, заползавший мне под кожу.

— Ченн, — сказал он, и я, не чувствуя ног, оттолкнула его и помчалась к двери, у которой все собирались.

— Здесь ее нет, — сказала Хозяйка, когда девушки расступились передо мной. — Мы найдем ее, и Игранзи о ней позаботится.

Эти слова вселили в меня надежду, но лишь на краткий миг, пока я не вошла в комнату.

Прежде я видела кровь. До сих пор мне казалось, что я видела много крови. Но здесь… здесь были темные лужи, брызги на стенах и даже на потолке; все поверхности были во влажных пятнах. «Слишком много для одного человека — может, это животные?», подумала я, чувствуя головокружение. Но когда посмотрела на смятую, испачканную кровать Ченн, поняла, что это не так.

Я ушла, но другие стояли, разинув рты. Услышав, что меня зовет Бардрем и Игранзи, я побежала вновь. За эту зиму Бардрем вытянулся, но даже его длинные ноги не могли сравняться с моими. Огибая углы, я слетела по расшатанным деревянным лестницах на кухню и выбежала на золотистый дневной свет.

Именно это золото меня остановило. Оттенок из моего видения, где Ченн сидела на троне — и Ченн действительно сидела, прислонившись к дереву.

— Ченн? — прошептала я и не удивилась, когда Ченн на меня не взглянула. Я подошла ближе. Доски под моими босыми ногами были холодными и гладкими. Я смотрела сквозь яркий свет и видела чистые изящные линии: покатые плечи, скрещенные ноги, длинные темные волосы. Ее голова слегка наклонялась вперед. Спит, подумала я, заставив себя забыть о той комнате в дневном свете. Я слышала, как меня звала Игранзи, но не остановилась. Была только Ченн.

Я опустилась рядом с ней.

— Ченн, — сказала я, — Ченн, Ченн, — и коснулась ее плеча. Ее ночная рубашка была белой и мягкой. Влажная кожа светилась — от росы, подумала я. Я мягко толкнула ее, и голова Ченн перекатилась.

Сперва я видела только ее глаза. Они были светло-зелеными, с черными зрачками. Зелеными без золота. Нормальные глаза, и это было так странно, что я отвернулась и посмотрела вниз.

Рана была такой же, как в моем видении — лепестки цветка, вывернутые наружу. Но это не было видением, картиной, которая пропадала спустя несколько секунд. Я смотрела на бледную, блестящую дыру в горле Ченн. Внезапно до меня донеслись звуки, похожие на хлопанье крыльев сотен птиц, решивших взлететь одновременно. Когда это прошло, я услышала пульс собственной крови — живой, живой.

— Он ее вымыл, — сказал Бардрем. Он сел по другую сторону от Ченн, сжав ее руку в своих. — Зарезал ее, дождался, пока вытечет кровь, а потом вымыл.

Я едва могла разглядеть его за золотистой дымкой и почти не слышала из-за стука собственного сердца.

Тень Игранзи накрыла колени Ченн и ее лицо. Я смотрела на ее пальцы, опухшие, кривые, державшие закругленную верхушку трости.

— Зеркало, — произнесла Игранзи. Только тогда я его заметила; оно лежало на земле у колен Бардрема. Зеркало сверкало так, как никогда прежде — медный огонь на тусклой черной земле. Ткань, в которую его заворачивали, лежала под ним.

— Мы должны посмотреть, — сказала Игранзи.

Я пыталась найти слова. Они метались в горле, я чувствовала, как в нем собирается воздух и не может выйти — в отличие от горла Ченн.

— Но, — начала я, — она умерла и не может просить нас о прорицании…

— Иногда, — сказала Игранзи, — свежей крови достаточно. Крови и плоти.

— Ее Узор завершен, там не на что смотреть.

— Кроме того, как это было сделано. Если мы поспешим, то сможем найти след. Но надо торопиться, а Бардрем должен произнести слова.

— Мы будем смотреть вместе? — Игранзи, наконец, взглянула на меня. — Мы не должны. Ты же говорила, что два провидца, которые смотрят на один Узор одновременно, могут пострадать, запутаться, потеряться…

Игранзи наклонилась и кривыми пальцами взяла зеркало.

«Она становится деревом», подумала я; дикая, быстро мелькнувшая мысль, о которой я вспомнила только позже.

— Ты всегда хотела знать тайны, Нола. Так подойди и узнай.

* * *

Я жду темноты. Но вместо неё свет, резкий, серебристо-белый, всюду и нигде, кривой и плоский. Я внутри него и над ним — в нем есть формы, и они далеко внизу. Я Нола, думаю я, чтобы свет не сжег меня, не превратил в дым. Я Нола, и сейчас я птица. Я лечу, хотя ветра нет, и нет дыхания, только давящее спокойствие.

Внезапно я опускаюсь — или, быть может, это приближаются формы. Одна из них — Ченн. Я не вижу ее лица, поскольку над ней склонилась другая фигура, но вижу волосы, разметавшиеся вокруг, как пролитые на белой бумаге чернила. Она обнажена, и я едва могу различить ее кожу. Ченн, думаю я, это я, и я тебя слушаю; покажи мне, кто это…

Его волосы золотисто-каштановые. Остальное размыто, образуя странную форму, низкую и округлую. Я приближаюсь, преодолевая воздух, который пытается меня расплющить.

Кто-то хватает меня; вокруг моих крыльев возникают руки. Игранзи, отпусти, я почти здесь. Я кричу молча, но золотисто-каштановая голова поднимается. Это перья, не волосы; изогнутый клюв, алый, как горло Ченн — только это больше не Ченн. Глаза над кровавой раной мои.

Я пытаюсь закричать, улететь, но он хватает меня, вцепляется когтями и клювом, и его голод превращает небеса в золото. Я уже не думаю, что могу — и хочу — сопротивляться.

Да, думаю я, ослепленная, невесомая, готовая, но руки вокруг меня сжимаются, тянут, и Игранзи кричит так громко, что золото ломается.

«Нола!», снова и снова, среди рушащихся осколков — небеса, клюв, кожа, кровь, — пока не остается ничего, кроме меня одной.

* * *

Я проснулась в своей кровати. Было темно, мерцала лишь одинокая маленькая свеча в бронзовом блюде на умывальном столике. Слабый свет резал глаза; после прорицания я всегда чувствовала боль, которая отдавалась в висках, но теперь она была сильнее. Я повернула голову и попыталась подавить приступ тошноты.

Рядом сидела Игранзи. Ее подбородок упирался в грудь, и в этот миг она была похожа на Ченн — но это длилось лишь мгновение, поскольку, когда я прошептала ее имя, она подняла голову и улыбнулась.

— Моя девочка, — сказала она так, словно пела колыбельную, — ты вернулась.

— Сколько? — Мой голос отдавался в голову и руки. Я почти видела, как он, пульсируя, вытекает из-под ногтей — яркий, ветвящийся в темноте узор.

— Два дня и две ночи, — ответила Игранзи. — Я думала, ты потерялась, и Иной мир захватил тебя.

— Я видела… — начала я. Она приложила палец к моим губам.

— Не сейчас. Не нужно, если это причиняет тебе боль.

Но я все равно сказала, сплетая из слов длинную нить, как это делал Бардрем, не успевая переводить дыхание. Когда я закончила, она встала и, шаркая ногами, пошла к столику за кружкой воды.

— Я вообще не видела Ченн, — сказала она, пока я пила (едва не подавившись, так меня мучила жажда). Она смотрела в окно, поджимая губы, словно хотела сказать больше, но знала, что не должна.

— А что видела? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тебя. — Она отвернулась от окна; в черноте ее глаз мерцал огонь свечи. — Ты в пустыне белого песка, он доходит тебе до пояса, потом до шеи. Я чувствовала его, — прошептала она, приблизившись так, что ее дыхание коснулось моей щеки. — Чувствовала, но не видела. Он был под тобой, он был везде, но я его не видела.

— Значит, я в опасности, — сказала я, — как и Ченн.

Игранзи взяла мои руки так осторожно, словно это были осколки стекла, хотя в моем видении она крепко хватала меня, чтобы спасти. Я ждала, что она скажет: «Это один путь, но не единственный», или «Быть может, но говори «может», а не «будет».

Я ждала, но она ничего не сказала.

* * *

После убийства Ченн несколько месяцев шел дождь: ровный непрекращающийся ливень, который смыл молодую траву и превратил двор в болото. Или мне так представлялось, поскольку я туда не выходила. Игранзи велела Бардрему внести все инструменты для прорицания в дом и теперь встречала мужчин и женщин, которые к ней приходили, в гостиной Хозяйки. Игранзи не просила меня ей помогать, отчасти потому, что посетителей было мало, но в основном из-за моего страха. Он не позволял мне прикасаться к зеркалу, и я ничего не зарабатывала; часами я лежала, свернувшись в постели, и слушала дождь, который все никак не проходил.

Бардрем пытался мне помочь. Он писал бессмысленные стишки, вытаскивал меня на кухню, жонглировал репой, кружился, пока его глаза не сходились у переносицы, и пытался меня рассмешить. Он вкладывал мне в руку хлеб с сыром и, подбоченившись, смотрел, как я ем. Когда все его попытки развеселить меня потерпели неудачу, он просто приходил и садился на краю постели. Иногда он разговаривал, но чаще просто смотрел, как я дремлю и просыпаюсь. Однажды днем он встал рядом с кроватью. Я ждала, что он сядет, но он продолжал стоять. Я смотрела на него, а потом села сама (ноги были такими тяжелыми, будто завязли в грязи).

— Что случилось? — хрипло спросила я. Тогда я почти не разговаривала.

Он кусал губы. В уголке рта застряла прядь волос, но он ее не замечал.

— Девушки кое-что слышали от Хозяйки…

Что? — спросила я. Раздражение было острым, как боль от возвращения крови в онемевшую ногу.

— В борделях убивают провидцев. Хозяйка слышала о трех погибших. Иногда убивают и обычных девушек — их уже несколько.

Я подумала: «Наверное, я теперь никогда не выйду из комнаты», и спросила:

— Никто его не видел?

Он покачал головой.

— Только догадки. Один подозрительный мужчина низкий и толстый, другой — высокий и худой… — Он шумно вздохнул, стиснув кулаки. — Надеюсь, он придет сюда, Нола, — произнес он так быстро и ровно, что мне подумалось: наверняка он прежде слышал эти слова у себя в голове. — Надеюсь, он сюда придет. Я узнаю его, как только увижу, и убью. Убью прежде, чем он успеет тебе что-нибудь сделать.

— И как? — сухо спросила я, всеми силами пытаясь не допустить в голос дрожь, которую чувствовала в животе и в ногах.

Он приподнял край рубашки. На поясе висели маленькие кожаные ножны, из которых торчала потертая деревянная рукоять.

— Нож небольшой, — сказал он, — но это значит, что я могу носить его с собой. Это самый острый нож на кухне.

— Кухонный нож, — сказала я, и дрожь превратилась в смех. — Просто замечательно. Вдруг он окажется картофелиной или среднего размера говяжьей ляжкой?

Я закусила губу, чтобы удержать слова, которые совсем не хотела произносить, и отвернулась от его раскрытого рта и округлившихся глаз. Я вновь легла, на этот раз повернувшись к нему спиной, и закрыла лицо руками, чтобы не видеть его и не слышать дождь. Когда через несколько минут или, быть может, часов я перекатилась обратно, Бардрема уже не было.

Спустя несколько дней дождь кончился, и я проснулась в полной тишине. Я вслушивалась в нее, затем поднялась и открыла ставни. В лицо ударил солнечный свет, я почувствовала запах земли и высыхающих камней и подумала: «Хватит с меня этой комнаты». Я вымыла руки, щеки, надела коричневое платье, которое было мне мало, и отправилась искать Бардрема.

Была середина дня, время между полуднем и вечерней трапезой, и он сидел в маленькой комнатушке, служившей ему спальней. Она находилась рядом с кухней и пропахла всем, что на ней готовилось; не так давно это была капуста. Он посмотрел на меня, заложив руки за голову, и ничего не сказал.

— Давай куда-нибудь сходим. — Мой голос был слишком приподнятым, а улыбка — натянутой, но это не имело значения. Я чувствовала тревогу и угрызения совести. — В город.

Он поднял брови.

— В город?

— Да, я не очень люблю куда-то ходить, но пожалуйста, Бардрем. Дождь кончился, сегодня замечательный день, а если возникнут неприятности, все будет хорошо, потому что у тебя есть нож. С ним я в безопасности.

Он сел, наклонив голову, чтобы не стукнуться о скошенный потолок.

— Ладно, — проворчал он. — Но только я выберу, куда идти.

— Хорошо, — сказала я, обрадованная его прощением, и не стала напоминать, что в тех редких случаях, когда мы покидали бордель, он и так всегда выбирал дорогу.

Мне не нравилось ходить по городу. Большинство девушек любили эти прогулки и иногда спорили о том, кто из них возьмет выходной, когда в городе начиналась ярмарка. (Однажды двое из них вернулись оттуда в разодранной одежде, а их щеки и руки были в кровавых царапинах: они подрались друг с другом из-за атласной ленты. Хозяйка забрала и ленту, и их месячное жалование). Я не хотела видеть ничего подобного. До появления Ченн я мало думала о мире по ту сторону двора.

Мир, в который Бардрем вывел меня в тот день, был ярким. Я стояла за дверью борделя, ослепленная солнцем, и разглядывала омытые дождем каменные и деревянные дома.

— Пошли, — Бардрем уже шагал по глубокой уличной грязи. — Надо уйти прежде, чем нас заметят и дадут какую-нибудь работу.

Я последовала за ним. Вначале я следила за дорогой с колеями, следами и глубокими темными лужами. Но скоро Бардрем вывел меня на другую дорогу, вымощенную булыжником, и я начала смотреть вверх. Я не узнавала домов. Здесь у них было по два этажа, а окна украшали изящные резные ставни таких ярких цветов, что у меня снова заболели глаза. Цвет был повсюду: из высоких окон свисали гобелены и ковры, которые сушили на солнце. «По крайней мере, здесь я не встречу мать», подумала я и вспомнила наш стол, старые грязные подстилки и стены, которые наклонялись внутрь, выжимая из меня последнее дыхание.

Бардрем торопился.

— Куда мы идем? — спросила я, но он лишь отмахнулся. Улица начала подниматься, и я, задыхаясь от напряжения и сгибаясь от боли в боку, старалась не отставать. Я вновь сосредоточилась на ногах (обувь испачкалась и вымокла — Хозяйка будет недовольна), боковым зрением замечая остальное: у дверей свернулась черная собака; несколько человек с пустыми корзинами стоят у запертых ворот; две маленькие девочки катают мяч. С трудом я преодолела кривой лестничный пролет, нырнула в низкую арку, а потом остановилась и выпрямилась рядом с Бардремом.

— Вот, — сказал он, — смотри.

Я подумала: «На что тут смотреть?» Миновав все улицы, все дома и дворы, мы остановились у подножия стены. Ее красновато-желтые камни были увиты плющом. Я собиралась удивиться, но он взял меня за руку, приложил ладонь к камню и сказал:

— Смотри вверх.

Такой высокой стены я никогда не видела. Ее вершина упиралась в небо. В ней были щели, из которых торчали серебряные и зеленые флаги, развевавшиеся на ветру. На них были вышиты незнакомые узоры.

Я посмотрела на Бардрема.

— Замок, — сказала я. Он кивнул и улыбнулся так, как если бы думал о словах, а не о том, что перед ним.

— Замок, — сказал он и положил руку рядом с моей. — Это северная стена, но я все равно его чувствую. А ты? Башни, огромные залы, люди. Музыка и пиры.

Запела птица, и я захотела найти ее; она кружила где-то в синеве над зубцами. Птица была очень далеко, я не видела ее перьев, но вот она закричала вновь, и я подумала: «Орел».

— Там есть и правда, — сказала я. — О Ченн.

Бардрем прищурился.

— О том, что с ней случилось до того, как она к нам пришла, — продолжила я, — и, может быть, о том, что произошло с ней после.

— Может быть, — сказал Бардрем. — Может, нам стоит войти и спросить кого-нибудь?

Я покачала головой.

— Посмотри на стену, а ведь это лишь ее часть. Нам никогда не попасть внутрь. Даже хотеть не стоит.

Но я хотела. Я чувствовала под ладонью камень и слышала, как он напевает мне об опасностях и обещаниях.

— Давай вернемся, — сказала я, разворачиваясь. — Сейчас же. Нас будут искать.

— Нола, — тихо сказал Бардрем. В эту минуту он выглядел старше своих пятнадцати. — Это нормально — хотеть того, чего, по-твоему, у тебя не будет. И нормально говорить об этом.

— Нет, — ответила я ему и чему-то еще внутри себя и пошла к крутой, залитой солнцем дороге.

* * *

Может показаться, что следующую часть своей истории я выдумала, или что в ней есть лишь фрагменты истины. Однако все было именно так и именно тогда: вечером того же дня ко мне в комнату заглянула одна из девушек.

— Тебя ждет Игранзи, — сказала она. — В саду.

Я спустилась вниз. Стояли сумерки, тонкие ветви дерева блестели, зеленые весенние листья выглядели бронзовыми и золотыми. Его длинная тень едва заметно танцевала от ветра, которого я не чувствовала. У дерева рядом с Игранзи стоял высокий мужчина, одетый в черное и коричневое. Из-за этих цветов его было трудно различить, пока я не оказалась рядом.

Сейчас я пытаюсь вспомнить, что увидела в тот первый раз. Точнее, я хорошо помню, что именно видела, и все эти годы пытаюсь убедить себя, что видела больше. Но не могу. Это был высокий человек в коричневой тунике и черном плаще, человек с таким прекрасным и печальным лицом, что я стояла и таращилась на него, как мышь на сову.

— Это мастер Орло, — сказала Игранзи. — Провидец из замка. Он здесь из-за Ченн.

Орло улыбнулся мне мягкой, печальной улыбкой, склонив голову в умирающем свете, и это было все. Все, что я тогда увидела.

Глава 6

Щетина на подбородке и щеках Орло отливала рыжим, хотя волосы на голове были медового цвета.

— Нола, — сказал он. Его голос был спокойным и серьезным. — Игранзи говорит, вы с Ченн дружили. Мне жаль, что ты ее потеряла.

Но его глаза спокойными не были. Такие же сине-черные, как у Ченн, они, казалось, пульсировали, а золотистый центр был таким ярким, что я отвернулась.

— Спасибо, — ответила я, глядя на его рот. Верхняя губа была тонкой, нижняя — полной, а зубы — ровными и белыми.

— Я послала за тобой, как только Орло пришел, — сказала Игранзи, — чтобы мы вместе послушали его историю. — В ее словах не было ничего странного, но за их медленными, трудными окончаниями я услышала колебания. — Я предложила ему пройти в комнату Хозяйки, но он отказался.

— Мне лучше у дерева прорицателей, чем в мягком кресле, — сказал он, и я улыбнулась. Кресла в комнате Хозяйки были жесткими и комковатыми.

— Это дерево не такое величественное, как во дворце. — Игранзи не улыбалась, поэтому ее слова не звучали, как восхищение.

А Орло улыбнулся.

— В замке их несколько, все величественные, но это… — Он положил ладонь на кору и слегка согнул пальцы. — Это прекрасное дерево. С такой… утонченной листвой.

— Хм, — сказала Игранзи. Она медленно опустилась на камень и посмотрела на Орло. — Хватит о деревьях. Расскажи нам о Ченн.

Орло недолго колебался, опустив глаза. Он поковырял землю ногой, как часто делал Бардрем.

— Это непросто, — начал он и взглянул на меня. — Это непростая история, и некоторых ее частей я стыжусь. Но вы должны ее услышать.

— Да, — сказала Игранзи. — Должны.

Он кивнул. Теперь он не улыбался.

— Я только начал обучать детей-провидцев, когда в замке появилась Ченн. Примерно девять лет назад. Тогда ей было четыре или пять лет.

«А сколько лет тебе?», подумала я и покраснела, словно произнесла это вслух. Он выглядел молодым, если не считать морщин на лбу и вокруг глаз, хотя они могли возникнуть из-за прорицаний, а не от возраста. Я напомнила себе о Ченн и попыталась представить ее ребенком в высоком, обдуваемом ветрами замке.

— Она родилась в богатой семье и была всеобщей любимицей, очень упрямой, но ее навыки росли, а характер развивался. Ее глаза всегда сияли, какими бы тяжелыми не были видения или сложными — уроки. Ученики восхищались ею. Как и один из учителей, мастер Прандел. — Он нахмурился и взглянул на листья, которые теперь, когда солнце уходило, стали темно-зелеными. — Это первая причина для стыда: я был обязан действовать. Я видел его желание. Ей исполнилось всего двенадцать, и я должен был поговорить с ним или пойти к мастеру Телдару… но не сделал этого. Мне казалось, страсть Прандела пройдет; или, быть может, я надеялся, что ее заметит кто-то другой, или думал еще что-нибудь такое же трусливое. — Орло покачал головой и провел рукой по волосам, которые сразу поднялись обратно.

— Не знаю, когда он поддался своему желанию. Но я видел, что она изменилась. Она перестала смеяться, стала тихой, бледной, боялась собственных видений. А этой зимой исчезла.

Он посмотрел на ствол дерева. «Может, Игранзи уже сказала, что мы нашли ее здесь», подумала я, и боль, которая читалась в его лице и опущенных плечах, пробудила мою собственную.

— Прандел не был в смятении, как все мы — он был в бешенстве. Я тоже разозлился. Я встретился с ним, но слишком поздно. Это маленький, толстый, слабый человек, и я действительно причинил ему вред. Прежде, чем уйти, я взял прядь ее волос, которая висела у его кровати на желтой ленте. Я попросил одного из учеников произнести слова и использовал волосы Ченн, чтобы узнать ее Узор.

— Правда? — От голоса Игранзи я вздрогнула — он больше не был слабым. — Ты увидел ее, взяв только прядь волос? Это требует большой практики и таланта.

Орло слегка пожал плечами.

— Мой дар всегда был немалым, и я серьезно учился. Хотя, конечно, видения были слабыми, как всегда, если перед тобой нет человека. Но их хватило. Неясные образы обнаженных рук, маленьких, темных комнат, женщин и мужчин… — Он посмотрел на меня. — Достаточно, чтобы понять, куда завел ее Путь. Но хотя эти видения неприятны, опасности в них не было. Не было. — Еще один резкий кивок. — Никакой опасности, иначе я бы стал ее искать. Но я этого не сделал и теперь стыжусь. Мне следовало знать, что видение не всегда дает полную картину — это лишь краткий образ, который быстро исчезает. Я решил об этом не думать. Я считал, что Ченн в безопасности, находясь вдали от места, где ей могут причинить настоящий вред. Прандел был наказан и стал другим. Но и в этом я ошибся. — Он рассмеялся коротким напряженным смехом. — Через несколько месяцев он исчез. И нашел ее. Каким-то образом ему это удалось.

— Маленький и толстый? — Впервые я заговорила с ним и приятно удивилась своему голосу, твердому и недетскому. — Так выглядел человек из моего видения.

— Твоего видения? — Его темные глаза замерцали, и на этот раз я не смогла отвернуться. — Ты его видела? Как?

Игранзи раскрыла рот, и я быстро сказала:

— Мы с Игранзи использовали зеркало, когда тело Ченн было еще здесь. Прямо здесь. — Я указала на место, где стоял Орло, и он вздрогнул, уставившись на корни так, словно она и сейчас сидела там с разрезанным горлом. Потом он перевел взгляд на меня.

— Ты смотрела в зеркало, когда она умерла.

— Да. Мы с Игранзи. Я видела низкого, толстого человека… или полного. Разобраться было сложно, потому что…

Я замолчала, однако ни Орло, ни Игранзи этого не заметили. Они смотрели друг на друга — золото на жемчуг, — и не обращали на меня внимания.

— Опасная вещь, — наконец, сказал он, — для того, кто так молод.

— Мне тринадцать, — вставила я, но они на меня даже не взглянули. Я подумала: «Сейчас я покачаюсь на ветке, встану на руки и прочту самый длинный стих Бардрема», но вместо этого молчала и наблюдала за ними.

— Да, — сказала Игранзи. — Так было нужно. Ченн только что умерла; так было нужно. — Она встала, опираясь на трость. Я видела, как Орло смотрит на ее горб, который склонялся сам по себе, в собственном направлении. Мне хотелось что-нибудь сказать, чтобы он перестал таращиться, но я снова промолчала.

— А другие убитые девушки? — спросила Игранзи, переводя дыхание. — Почему Прандел не остановился, если хотел найти только Ченн?

Орло глубоко вздохнул.

— Думаю, с Ченн он только начал. Эта охота и ее убийство сделали его еще голоднее. Поэтому теперь, — сказал он, медленно улыбнувшись, — я охочусь за ним.

* * *

«Я вернусь», сказал мне Орло перед уходом, и его слова вертелись в моей голове, как мелодия, чья красота блекнет от повторения, но не исчезает навсегда.

— Он вернется, — говорила я Бардрему спустя много дней после той первой встречи. И добавляла, объясняя свой пыл:

— Чтобы рассказать, нашел ли он Прандела.

— Надеюсь, не найдет, — ответил Бардрем. — Я хочу его убить, помнишь?

Я посмотрела на длинного, тощего мальчика и подумала о мужчине с улыбкой охотника.

— Да, Бардрем, — ответила я так, словно ему было три года. Игранзи я сказала:

— Орло точно его найдет. Прошло всего две недели. Он вернется и сообщит, что Прандел мертв.

Игранзи посмотрела на меня так пристально, что я пожалела о своих словах. В ее комнате было темно, но с тем же успехом я могла стоять перед ней при солнечном свете.

— Осторожнее, — тихо сказала она. — Ты достаточно взрослая, чтобы чувствовать силу волны, но слишком молода, чтобы видеть воду.

— Загадки! — воскликнула я. — Почему ты загадываешь загадки, когда я хочу простоты, и все упрощаешь, если я хочу загадок? — Я не понимала, что это значит, но в ее словах чувствовалась истина, и я убежала, едва сдерживая слезы.

Должно быть, мы говорили еще, но я об этом не помню. Были уроки, посетители, монеты, которые она мне давала. Я бы очень хотела вспомнить; я цепляюсь за воображаемые сцены, которые наверняка должны были происходить, с упрямством, которое бы вызвало у нее беззубую улыбку. «Нола, детка (как бы она назвала женщину, которой я стала?), ты не сможешь удержать прилив на песке — отпусти его…»

Но я помню только, как выбежала из комнаты, а мое следующее воспоминание — я вбегаю туда неделю спустя, привлеченная звуком, который никогда раньше не слышала. Это был не крик, не плач, ни один из тех знакомых звуков, которые издавали девушки (даже когда рожали детей или избавлялись от них). Это был задыхающийся, хрипящий всхлип. Я слышу его даже сейчас, хотя не могу описать.

Я распахнула дверь Игранзи и сделала два быстрых шага в комнату. Сперва я посмотрела на постель, пытаясь что-нибудь разглядеть во внезапной темноте (на улице стоял день, но ее ставни были закрыты). Когда глаза привыкли, я увидела, что она лежит не на кровати, а на полу, в неправильной, изломанной позе. Ее лицо и спина были повернуты ко мне. Голые пятки стучали по доскам между двумя сбившимися коврами так же громко, как мое сердце.

Я закричала, оборачиваясь, но люди уже сходились, привлеченные, как всегда, ужасом и восторгом. Они не входили в комнату и даже не толпились в дверях. Они собирались в группки по всей длине коридора и не приближались, хотя я просила, чтобы они помогли.

Вошел только Бардрем, спустя несколько долгих минут, когда я охрипла и уже задыхалась от слез. Я стояла на коленях рядом с Игранзи, время от времени пытаясь развернуть ее или выпрямить, но в основном просто глядела в ее закрытые глаза. Должно быть, она меня узнала, поскольку высокие ужасающие всхлипы прекратились, остались только хрипы.

— Давай, — услышала я Бардрема. — Я возьму ее под руки, а ты за ноги… вот так, хорошо… а теперь подняли.

Она оказалась слишком скручена, а горб был слишком большим, и нам пришлось положить ее на бок. Я укрыла ее одеялом, и вскоре ее ноги перестали стучать.

— Игранзи, — проговорила я. — Что случилось, что произошло?

Она вцепилась в меня жесткими дрожащими пальцами, словно это могло дать мне ответ. Она задыхалась, кашляла, из угла ее рта вытекала слюна, но никаких слов не было.

— Помогите ей, — сказала я Хозяйке, когда она, наконец, появилась. — Пошлите за провидцем из другого борделя, за кем-нибудь старым, кто умеет лечить, как Игранзи.

Хозяйка отвернулась от напряженного, незнакомого лица Игранзи и взглянула на меня. Больше она на постель не смотрела.

— Нет, — ответила она, заправив за ухо прядь волос. Ее металлические кольца блестели разными цветами. — Ее Узор подходит к концу, и мы ничего не можем сделать.

Бардрем положил руку мне на плечо. Должно быть, он видел мой гнев или чувствовал то, что я собиралась высказать.

— Нола, — проговорил он, — это правда. Взгляни на нее.

Я не стала. Я смотрела на Хозяйку, которая в тот момент казалась невероятно высокой. Она возвышалась, почти касаясь головой пучков трав, висевших на потолочной балке.

— В любом случае, дитя, — произнесла она, — конец ее Пути означает начало твоего. Ты займешь место провидицы, и все мы от этого только выиграем. А пока, — продолжила она, поворачиваясь так, что бархатная ткань у ее ног собралась в узел, — ты можешь остаться рядом с ней. Приходи ко мне, когда она умрет.

* * *

И я осталась. Три дня я ела только потому, что мне говорил Бардрем. Я дремала, сидя у кровати и положив голову на подушку рядом с Игранзи. Все казалось размытым: цвета ковров, вулканический камень, глиняный краб, который вдруг соскользнул с чашки на пол и взобрался по моей голой ноге. Я не шевелилась. Я смотрела, как день сменяет ночь на ввалившихся, дергающихся щеках Игранзи и на ее веках, которые дрожали, но не открывались.

— Слушай, — сказал Бардрем, — а что здесь делает зеркало? — Оно лежало на столе среди расчесок и горшочков с маслами — яркое, блестящее, неправильное.

— Не знаю, — ответила я. — Его здесь быть не должно.

Его место было внутри дерева или в гостиной Хозяйки, но какое теперь это имело значение?

Я смочила тряпку и приложила ее к губам Игранзи, дрожащим и потрескавшимся. Вода не помогала, стекая на постель, но я представляла, что она пьет. Я касалась ее лица и плеч. Прежде я никого не касалась так часто — мне надо было дать ей понять, что я рядом. Но я не говорила с ней до рассвета третьего дня, когда наклонилась и прошептала:

— Не уходи, ты нужна мне.

Когда настал день, комнату залило солнце.

— Ты должна поспать, — сказал Бардрем. — И поесть. Здесь жарко и пахнет — идем со мной.

Я придвинулась ближе к Игранзи. Я слышала, как он уходит, а после не слышала ничего, кроме ее дыхания. Оно было таким же громким, как прежде, но в нем стало больше промежутков, и от этого оно казалось тише. Я положила руку на ее волосы — последнее, что оставалось от прежней Игранзи: густые и волнистые, они заполнили всю мою ладонь. «Еще здесь, — думала я с каждым медленным, прерывистым вдохом. — Ты еще здесь».

Я дремала, когда почувствовала, что Игранзи вздрогнула. Ее пальцы вцепились мне в руку, и я проснулась. Я склонилась к ней, готовая успокоить, дать ей воды или обнять. А потом увидела ее лицо и замерла.

Ее глаза были открыты.

Я вскочила. Табуретка опрокинулась, мои лодыжки зацепились, и я упала. Я сидела на полу, глядя, как она без всяких усилий садится на кровати и опускает ноги на пол.

Ее глаза были карими.

Она пыталась что-то сказать: ее губы и горло дергались, и она издавала звук, похожий на «о, о, о», низкий и нетерпеливый.

«Карие, — подумала я. — Обычные карие глаза с обычными черными зрачками, как у Ченн в конце. Как у Ченн…»

Игранзи встала. На секунду ее спина казалась прямой; это была какая-то другая, новая женщина, созданная из костей старой. Она уверенно подняла руку и вытянула ее в мою сторону. Я отползла назад, выставив локоть, словно защищаясь, но она не собиралась меня бить. Она лишь протянула руку, широко раскрыв карие глаза. «О», повторила она и упала.

Я неуклюже поползла, застревая пальцами в прорехах ковров. Коснулась ее плеча и теплой, слабой руки, позвала по имени, снова и снова, будто пытаясь возместить все те слова, которые должна была сказать в этот или любой другой день. Я ждала, что она моргнет, но она не моргала; ждала, что ее глаза закроются, но этого не произошло. Кончиками пальцев я опустила ее веки и держала до тех пор, пока они не застыли.

Потом я закрыла глаза, прижала ладони к ушам и начала покачиваться, одна.

Глава 7

Мне надо перевести дух. Оторвать голову от этих страниц, пошевелить застывшими пальцами, размять плечи, чтобы тугой узел между ними ослаб. Слова, которые, как мне казалось, придется долго искать и расставлять в определенном порядке, возникают слишком быстро, наполняя голову и выливаясь на бумагу, вынуждая забыть все остальное.

О том, чтобы я ела, заботится Силдио. Он стучит ко мне через несколько часов после рассвета, в полдень, и вечером, в сумерках. Если я слишком поглощена работой, или если ему надо покинуть свой пост у моих дверей, он оставляет пищу на подносе в коридоре. (Она должна быть в коридоре. Если он оставит поднос в комнате, животные, которые обитают вместе со мной, съедят ее раньше). А если к его возвращению еда все еще там, он стучит снова и уже не так вежливо.

Но иногда очень сложно оторваться от страницы, которая лежит прямо перед глазами. Я должна поднимать голову. Крошечная полоска небес может быть прекрасна. Например, сейчас, когда наступает рассвет, и облака окрашены оттенками розового.

Сейчас рассвет — и начало моей истории. (Как совпало! Бардрему бы понравилось, хотя мне вовсе не хочется привлекать к этому внимание).

Рассвет, двор и последняя одинокая девушка.

* * *

Ее имя и лицо давно выпали у меня из памяти, но видение я помню до сих пор. Оно было простым, приятным и разноцветным, не тронутым медью зеркала. Она принесла мне горсть ячменя:

— Зеркало для моего Узора — это чересчур.

Видение появилось, как только ячмень оказался на земле: склон холма, такой зеленый, что кажется раскрашенным, и идущая по нему девушка. Склон был крутым, но она шла легко и грациозно, подняв лицо к солнцу. В нескольких шагах от вершины она остановилась, развела руки над головой, и внезапно вокруг нее запорхали бабочки с серебристыми, синими, зелеными и желтыми крыльями, купаясь в солнечном свете.

Это было все. Я рассказала ей видение, ожидая недовольства и даже гнева — некоторые в подобных случаях начинали кричать: «Посмотри еще раз! Скажи, что было видно с холма, или я тебе не заплачу», но она только улыбнулась.

— Мама рассказывала, что в деревне моей бабушки в начале осени всегда появлялось много бабочек. Я подумывала туда отправиться, а теперь точно поеду. — Она сняла с шеи серебряную цепочку, на которой висел рубин.

— Нет, — сказала я, когда она протянула цепочку мне. — Она слишком дорогая…

Девушка кивнула.

— Мне она тоже была дорога, и довольно долго. Теперь она мне больше не нужна. Возьми ее, Нола, и спасибо. Ты единственная в этом городе, кого мне будет не хватать.

Когда она ушла, я собрала ячмень и высыпала его рядом с зеркалом. Зеркало, завернутое в ткань, зерно, кубок с водой, в которой плавал воск, старое дерево и резьба. Теперь все это стало моим, поскольку Игранзи больше нет. За две недели, прошедшие со дня ее смерти, у меня было много посетителей, гораздо больше, чем прежде.

Хозяйка, конечно, это заметила. Однажды днем, придя за своей долей, она сказала:

— Кожа и акцент Игранзи делали ее диковиной, и многие годы это было хорошо. Но потом она состарилась, да еще этот горб… — Ее передернуло, словно она прогоняла муху. — Я рада, что она умерла. Ты оказалась гораздо лучше, чем можно было представить, когда ты только здесь появилась, с грязью под ногтями и насекомыми в волосах. Мы друг другу пригодимся.

Я должна была почувствовать гордость или хотя бы обрадоваться. Но, сидя среди инструментов прорицания, которые теперь принадлежали мне, я ощущала внутри себя только пустоту.

Возможно, из-за этого чувства я не заметила его приближения. Я надевала на шею цепочку и услышала шаги по деревянным мосткам. Когда я подняла голову, он стоял напротив.

— Нола, — сказал он. Рассветные часы сменились утром, золотистый свет превращался в белый, и я прищурилась, чтобы его разглядеть.

— Орло, — спокойно сказала я, будто ждала его, и сложила руки на коленях. Ладони покрылись потом, выдавая фальшь моего спокойствия.

— Я пришел к вам с Игранзи — к вам обеим, — потому что нашел Прандела в борделе у западных ворот, но разминулся с ним всего на миг. А сейчас услышал… Хозяйка сказала, что Игранзи…

«У него безумные глаза, — подумала я, — слишком черные, наполовину в Ином мире или где-то еще, далеко отсюда». Он потер ладонью щетину, которая была гуще и темнее, чем в последний раз.

— Она была старой, — ответила я, хотя эти слова раздражали меня, когда их произносили другие.

Он сказал:

— Да. Но все равно жаль, что она умерла, и так скоро после Ченн.

Я сцепила руки, которые начали дрожать.

— Спасибо. Я… я по ним очень скучаю.

Он присел у камня, и его лицо оказалось вровень с моим.

— Что ты будешь делать?

Я посмотрела в беспокойную тьму его глаз.

— Останусь здесь. — Эти слова прозвучали столь же фальшиво, как и слова об Игранзи. — Буду прорицательницей в борделе. Меня просила Хозяйка, и ко мне уже приходит много посетителей.

Он улыбнулся, подняв бровь цвета мёда.

— Говоришь ты не слишком уверенно. У тебя есть другой выбор?

— Нет. — Я произнесла это слишком быстро и резко, и слово отразилось эхом в пространстве между нами. Внезапно во мне возникли образы, словно я вызвала их в зеркале: девушка, окруженная бабочками, моя рука на каменной стене замка, лицо Ченн с ее тайнами. — Нет, — повторила я, прогнав эти картины и вновь увидев двор. — Я должна быть здесь.

— Понимаю. — Орло медлил. Он склонив голову набок, будто прислушиваясь к голосу, который я слышать не могла. — Но подумай, Нола, — продолжил он, вновь глядя на меня. — Подумай о своей безопасности. Прандел охотится на девушек вроде тебя, и было бы лучше, если бы…

— Нола! — С приходом лета Бардрем обрел новый голос. Он был таким глубоким, что иногда я его не узнавала, как сейчас, приходя в себя после прорицания и взглядов Орло.

— Нола, — повторил Бардрем, сходя с деревянных мостков на траву (прекрасную мягкую траву, которая доживала лишь до середины лета, когда жара высушивала ее до желтизны). — Кто это?

Мы с Орло встали. Орло был выше Бардрема, но ненамного, что меня удивило.

— Это мастер Орло, я тебе о нем рассказывала. Он ищет Прандела, который убил Ченн.

— А, — сказал Бардрем. — Человек из замка.

Орло склонил голову.

— Все верно. А кто ты?

— Бардрем, — сказал он прежде, чем я успела ответить за него. — Повар и поэт.

Я со страхом покосилась на Орло и не удивилась, когда он поднял бровь.

— Не думаю, что у нас в замке есть такая работа. Обычаи нижнего города продолжают меня изумлять.

— Может, вы имели в виду «забавлять»?

— Бардрем! — прошипела я.

Он поднял руку.

— Нет, Нола, погоди. У меня есть вопрос к мастеру Орло. Почему важный провидец из замка приходит в нижний город в поисках девушки?

— Убийца, — процедил Орло. — Я ищу убийцу, который тоже когда-то был важным провидцем из замка.

— Да, — быстро сказала я, — я же тебе говорила, Бардрем…

— О, ты говорила… и я должен этому верить?

— Бардрем, прекрати! Он из замка!

— С каких это пор тебя начало волновать, что происходит в замке?

— А с каких пор ты вообще перестал о чем-либо волноваться?

— Что…

Орло отошел от нас, и мы резко замолчали.

— Сейчас явно не время для спокойного и разумного разговора, — сказал он со слабой улыбкой, лишившей его слова язвительности. — Скоро я вернусь. Скоро, — повторил он, обращаясь ко мне.

Я кивнула, глядя, как он уходит в бордель. Потом развернулась к Бардрему.

— Поверить не могу! — воскликнула я, и мой голос сорвался от злости. — Наконец ты получаешь возможность поговорить о дворце с кем-то из дворца, и…

— Он мне не нравится, — тихо ответил Бардрем, и от удивления я закрыла рот. — Он выглядит как-то не так. Говорит не то. Не вписывается.

— Может, потому, что он — провидец из замка, который пришел в бордель нижнего города. Но ведь дело не в этом. Ты просто ревнуешь, Бардрем. — Я мотнула головой, словно отбрасывала за спину волосы, и топнула ногой. — Ты ревнуешь, потому что он оттуда, где хочешь быть ты, и он мужчина, и…

— А ты им восхищаешься, не забывай. Смотришь на него, как Хозяйка смотрит на шелк. И да, я ревную, да, да, да — а чего ты от меня ожидала?

Он подходил все ближе ко мне, а я пятилась, пока не уперлась спиной в дерево. Больше отступать было некуда.

— Бардрем, — сказала я, подняла руку и коснулась его груди. Я чувствовала, как бьется его сердце, чувствовала его дыхание на своих щеках, и когда я подумала, что его дыхание пахнет морковью, он меня поцеловал.

Это был неуклюжий поцелуй — прядь волос (его, разумеется), языки, стук зубов, — но я не отстранилась. Меня удержал вкус: морковь, овсянка и что-то другое, чего я не могла узнать — теплые, влажные, темные вещи, делавшие его кем-то другим.

Я не отстранилась; отстранился он. Несколько секунд он смотрел на меня, приоткрыв рот, а потом развернулся и убежал.

Я за ним не пошла. Большую часть дня я просидела у подножия дерева, иногда двигаясь на корнях, чтобы избавиться от онемения. Телесная вялость казалась странной, поскольку мой ум кружился, как стая сильных неутомимых птиц: «Он вернется… кто — он?.. но она никогда не будет… кто она?.. а я здесь, здесь, потому что я должна быть…»

Ко мне подошла Хозяйка.

— Ты не заболела? — услышала я ее голос, хотя шум в моей голове был громче слов. — Девушки говорят, ты выглядишь больной… Убита еще одна провидица в борделе у западной стены… Сегодня у тебя больше не будет клиентов, так что можешь вернуться в дом… Ты слышала? Гром. Заходи внутрь. Если ты промокнешь и простудишься, мне одни убытки.

Я закрыла глаза. Когда я их открыла, то была одна, а двор утопал в потустороннем свете: темно-фиолетовые и желтые цвета, отражающие грозовые облака над головой. Вспышка молнии превратила все в белое и черное, и я вздрогнула, словно проснувшись. Пошел дождь, и его крупные, теплые капли заставили меня, наконец, подняться на ноги.

Я отправилась на кухню, где Рудикол ощипывал курицу, сопровождая ругательством каждое выдранное перо.

— Где он? — закричал он, увидев меня в дверном проеме. — Где этот проклятый мальчишка? Это его работа! Отвечай, девочка, потому что ты всегда все знаешь.

Я покачала головой и отпрянула, когда он швырнул в мою сторону пригоршню перьев (они упали на пол прямо перед ним, медленно, как снежинки). Он кричал что-то еще, но из-за очередного раската грома я его не услышала и нырнула в низкую комнатушку Бардрема. Она была пуста.

Вспышка молнии осветила лестницу наверх. На втором этаже воздух казался тяжелее и темнее, а гром — сильнее: от него дрожали ставни и даже камни. Я провела рукой по стене, ожидая почувствовать пыль штукатурки. Света не было — ни свечей, ни масляных ламп, ни единого луча не пробивалось из-под дверей, свидетельствуя, что здесь есть люди. Моя дверь была темна, как и другие, но я открыла ее с облегчением.

Войдя, я прислонилась к ней спиной.

— Бардрем? — позвала я, ничего не видя, и подумала, скорее с раздражением, чем со страхом: «Теперь придется идти вниз за свечой, придется говорить с Хозяйкой о новом убийстве, хотя ее волнует только потеря денег, а не мертвые девушки…» Я шагнула вперед, и моя нога что-то задела. Предмет был легким, и мне пришлось опуститься на колени, чтобы его найти. Лист бумаги, комок со множеством граней, как драгоценный камень. «Бардрем», подумала я, сунула бумагу в карман платья и встала. Чтобы прочесть его слова, нужна свеча. Я подумала, что он мог написать о поцелуе, а мог что-нибудь бессмысленное и глупое: жаба — завтра — капуста — побег…

Комнату разорвал раскат грома; пол словно покачнулся, я оступилась, а ставни над головой распахнулись сами по себе. Спустя несколько ударов сердца сверкнула молния, показав мне умывальный столик, кубок Игранзи, смятый ковер и человека, встающего с постели.

Если я и закричала, мой крик потонул в новом раскате грома, а его рука зажала мне рот прежде, чем я успела сделать новый вдох.

— Нола, — сказал Орло в звенящей тишине. Его губы мягко коснулись моей щеки, а колючий подбородок оцарапал кожу. — Тихо. Тихо. Вот мы и встретились.

Глава 8

— Тс-с, Нола. Я ничего тебе не сделаю. А Прандел сделает, если тебя найдет. Ты должна пойти со мной. Неподалеку есть одно место, там безопасно.

Я слышала только его. Вдалеке еще стихали раскаты грома, но его голос был ближе, чем мое собственное дыхание.

— Сначала мне надо найти Бардрема, — пробормотала я. — Я должна сказать ему…

— Нас никто не увидит. Никто не узнает, что ты уходишь, и не остановит тебя. Скрытность — твоя единственная защита.

Чувствуя, как сводит живот, я подумала: «Бардрем, я вернусь, вернусь, когда Орло убьет Прандела, и опасность исчезнет». Я кивнула, потом кивнула еще раз. Даже во тьме было видно, как движутся его глаза — глубокая тьма, облако на беззвездном небе.

— Дверь, — прошептала я, — она закрыта изнутри, чтобы девушки не вышли, и никто не вошел. — Эти слова показались мне бессмысленными, но Орло кивнул, улыбаясь. Он показал мне что-то, блеснувшее в тусклом свете. Это был ключ от входной двери, тяжелый серебряный ключ с выемками, обычно запертый в дубовом столе Хозяйки. — Как?.. — начала я, но Орло только пожал плечами. Его зубы тоже блестели, ровные и белые.

Мы двинулись в путь; я шла впереди. Он положил руку мне на спину, и я чувствовала ее легкое, теплое давление. Вниз по лестнице, поворот, и нам навстречу вышла одна из девушек, прикрывая ладонью свечу.

— Нола?

Я подумала: «Только они начали обращаться ко мне с уважением вместо страха, мне приходится бежать». Рука Орло на моей спине исчезла.

— Мне… — я прочистила горло. — Мне нужна свеча. И вода в комнату.

— Но у тебя нет кувшина, — сказала девушка, глядя на мои пустые руки.

— Нет, — сказала я. — Я иду за новым, старый треснул. Попрошу у Рудикола.

— Ты в порядке? — Девушка нахмурилась, и я улыбнулась — чересчур широко.

— Да, в порядке. Все отлично… просто хочу пить. Извини. — Я прошла мимо, чувствуя, как в горле застревает дыхание. Я ждала криков, суеты, новых свечей, бегущих ног и появления Хозяйки. Еще мгновение за моей спиной была тишина, а потом раздались мягкие шаги.

— Иди, — прошептал он; его губы не улыбались, но глаза светились, как у мальчишки, предвкушавшего тайну.

Входная дверь находилась близко, но дверь Хозяйки — еще ближе. Она была слегка приоткрыта, и по полу коридора тянулась полоса света. Я прижалась спиной к стене и двинулась вперед. Мне хотелось быстро проскочить мимо, но, поравнявшись с дверью, я остановилась, чтобы взглянуть. Хозяйка сидела, выпрямившись; ее деревянный стул с высокой спинкой был покрыт чем-то золотистым — по словам Бардрема, не настоящим золотом. Стол был завален бумагами и книгами; рядом с открытой стояла чернильница. В руке Хозяйки было перо, но она ничего не писала — просто сидела и спокойно смотрела.

Орло подтолкнул меня ногой, и я пошла дальше, представляя, как Хозяйка поворачивает голову и зовет меня резким, высоким голосом. Но стояла тишина. «Она услышит дверь, — подумала я, когда Орло прошел вперед и вставил ключ в замок. — Она всегда скрипит, всегда, всегда…»

Дверь не скрипнула. Орло придержал ее и кивнул: выходи быстрее. Я проскользнула мимо, задев его голой рукой, и внезапно оказалась под дождем. Я выпрямилась — теплый летний дождь, мягкий, как кончики пальцев. Дверь за мной приглушенно хлопнула.

— Бежим! — крикнул Орло.

Он опередил меня, исчезнув в аллее на другой стороне улицы. Я последовала за ним, и мои ноги быстро покрылись липкой грязью.

— Кто здесь? — услышала я голос Хозяйки. Я не оборачивалась, представив в дверном проеме ее высокую фигуру с подсвечником и пляшущую на земле тень. — Я тебя вижу! Стой! Вернись!

На бегу я набросила капюшон на голову и, добежав до аллеи, натянула на лоб. Нырнула во тьму, задыхаясь и ожидая, что Хозяйка вот-вот меня схватит. Но вместо нее меня схватил Орло: одной рукой он стиснул мое запястье, а другой провел по щеке.

— Хорошо, — сказал он и потянул меня за собой. — Здесь она не будет нас преследовать.

Он долго вел меня по целому лабиринту проходов, вдоль низких стен, пока, наконец, мы не оказались на широких улицах, мощеных булыжником, где мои ноги начали скользить.

— Ты говорил, это близко, — сказала я, когда он удержал меня от падения. Я нагнулась, упираясь руками в колени и не сводя с него глаз.

— Конечно я так сказал. — Он улыбнулся, натягивая мне на голову сбившийся капюшон. — Ты бы со мной не пошла, если бы я сказал, что идти придется пол-ночи.

Я подняла глаза.

— Мы сейчас далеко?

— Нет, — ответил он. — Идемте, госпожа прорицательница, и не задавайте больше вопросов.

Дождь превратился в туман, а небеса стали серебристыми, когда Орло, наконец, остановился.

— Вот, — сказал он, и мой взгляд проследовал за его рукой.

— Вот, — повторила я, медленно выдыхая. Передо мной была железная ограда, вершины которой причудливо изгибались. За оградой виднелся темный сад, листья и цветы, склонившиеся под дождем. Сейчас они казались тусклыми, но я представила, какими яркими они будут на солнце.

Орло открыл ворота и низко поклонился, сделав изящный жест, из-за которого едва не потерял равновесие. Я засмеялась. В этом месте, где стены были высокими, а дома — еще выше, в предрассветный час мой смех звучал слишком громко, но мне было все равно. Я вошла в сад, на дорожку из блестящих камней (позже я узнала, что это стекло: маленькие синие, зеленые и темно-красные осколки с гладкими краями). Дом тоже был высоким — три этажа, — и не соединялся с соседними домами. Его большие каменные блоки имели светлый песочный оттенок. Арочные окна украшала резьба, изображавшая животных, чьи имена я слышала в стихах Бардрема: олени, павлины, львы. Окна были сделаны из стекла и закрывались железными прутьями, похожими на забор вокруг сада. Я протянула руку сквозь прутья и коснулась толстого стекла; оно отливало зеленым, а внутри виднелись крошечные застывшие пузырьки.

— Нола, — сказал Орло. В его голосе чувствовалась улыбка. Я улыбнулась в ответ и прошла за ним через огромную деревянную дверь.

— Это дом моей двоюродной бабушки, — сообщил он, идя по холлу и зажигая масляные лампы, что висели на стенах и стояли на столиках.

— О, — произнесла я, когда в помещении стало светлее. Зеркала и портреты в золоченых рамах, мои глаза и глаза других людей (пожилой женщины, девушки, глаза мальчика). Ковры на полу, гобелены на стенах среди рам. Потолок такой высокий, что я едва его видела, и лестница наверх, расширявшаяся, словно веер.

— Позже, когда ты выспишься, я покажу тебе все эти комнаты. — Я кивнула, слишком смятенная, чтобы сказать, что вряд ли сумею уснуть. — Идем наверх. — Мы начали подниматься; лестница под ковром кое-где скрипела. — Я поселю тебя на третьем этаже, рядом с комнатой, где ты будешь учиться.

Я остановилась, опустив ногу на следующую ступень. Он не заметил этого, поднялся еще на десять ступеней и только потом обернулся, удивленно глядя на меня.

— Я буду здесь учиться?

— Да. А зачем, по-твоему, я тебя сюда привел?

Я сглотнула. Горло было сухим, сердце стучало — не будь я так счастлива, я бы сказала, что мне нехорошо.

— Я… не думала об этом. Ты говорил, что это безопасное место, где Прандел меня не найдет, но я даже не думала об уроках.

Он внезапно посерьезнел. Темнота в его глазах замерла.

— Разумеется, ты об этом не думала — не было времени. Я напугал тебя в комнате во время грозы, велел идти со мной, и ты пошла. — Теперь он медленно спускался. — Я рад, что ты пошла. Рад, что доверяешь мне настолько, чтобы покинуть свой дом, тем более так внезапно. — Он остановился чуть выше и снял мой мокрый капюшон (я совсем о нем забыла). Мне подумалось, что он должен быть тяжелым, что вся моя накидка потяжелела от дождя, но я ее не чувствовала.

— Поэтому я скажу тебе, хоть и запоздало: ты здесь ради безопасности и ради того, чтобы учиться. Встретив тебя, я понял, какая у тебя огромная сила. Ты так и светишься ею, тем, что она сулит. Ты не можешь остаться здесь и дать ей увянуть. Я тебе этого не позволю.

Я едва не упала, почувствовав внезапное головокружение от пустоты за спиной и от его близкого присутствия. Он положил руку мне на плечо, словно читая мысли.

— Я буду учить тебя в свободное от дел время. Если все пойдет хорошо, то однажды я возьму тебя с собой.

— В замок. — Мой голос был хриплым и тихим.

— В замок. — Еще одна улыбка, мягкая и уверенная, как рука на моем плече. — Но сперва ты выспишься. Осталось недалеко… видишь ту дверь со стеклянной резной ручкой? Моя бабушка очень ею гордилась. Получила ее от какой-то цыганской торговки, которая сказала, что бабушка проживет больше сотни лет. Так и случилось. Она всегда хотела, чтобы я использовал эту ручку для прорицаний, поскольку, по ее словам, так делала цыганка. Взгляни! Она такая яркая, что тебе не понадобится свет — хотя он все равно не понадобится, потому что скоро ты уснешь.

Я вновь подумала: «Нет, не усну», но промолчала, потому что в горле стоял комок, словно мне хотелось плакать. Комната была огромной, со множеством окон и мебелью, достойной дворца: мягкие кресла, длинные кушетки, два шкафа, украшенные листьями и цветами из настоящего золота (в этом я была уверена). Темные отполированные половицы были покрыты фиолетово-алым ковром. Но мое внимание привлекла кровать — ее деревянное изголовье тоже было резным, как и шкафы, — с лежащими на ней толстыми матрасами (по меньшей мере двумя) и горкой подушек в ярких наволочках с кисточками.

— Нравится?

Я издала восхищенный смешок.

— Сойдет, — сказала я, и он засмеялся, откинув голову и прикрыв глаза.

— Хорошо, — ответил он и снова посмотрел на меня. — Я надеялся… я рад, что тебе сойдет. Хочешь есть?

— Нет. — Впрочем, мне хотелось пить, и я огляделась, заметив на столике у двери кувшин с водой, высокий и узкий, покрытый росписью и совсем не похожий на тот, что стоял в моей комнате в борделе. Но здесь все было таким. Я могла назвать любую вещь, однако все они выглядели так, будто принадлежали Иному миру, месту, которое было одновременно ярче и туманнее всего, что я видела прежде.

— Хорошо, — сказал Орло. — К твоему пробуждению я приготовлю завтрак. — Он указал на шкафы. — Не забудь заглянуть туда — в них ты найдешь сухую одежду. А пока, — он положил ладонь на синее стекло дверной ручки, — я отправляюсь к себе и посплю несколько часов перед тем, как вернуться в замок.

— Значит, когда я проснусь, тебя здесь не будет? — спросила я, сжимая в руках сырую накидку.

— Скорее всего, — ответил он. — Когда я не учу, королю и Телдару часто требуется мое присутствие. Днем я должен быть с ними. Но вечерами я буду целиком в твоем распоряжении. — На его губах и в беспокойных глазах вновь возникла улыбка.

Когда он ушел, я смотрела на дверь, словно там осталась его тень. Потом подошла к ближайшему шкафу и распахнула двойные двери.

— Ого, — сказала я вслух и провела рукой по шелку и бархату, алым, зеленым и золотым тканям с серебряной вышивкой. В шкафу было много одежды — платьев, — возможно, по одному на каждый день месяца (если бы каждый день случался бал, или приходил высокий гость, или праздновалась свадьба). Меня бы не удивило, придись они мне впору — скорее, странно, если бы не подошли.

Во втором шкафу висели ночные рубашки: длинные, цвета слоновой кости, короткие белые, с кружевами вдоль краев, которые должны были напомнить мне о борделе и девушках — быть может, даже о Ларалли, которой я рассказала о кровавых змеях, — но этого не произошло, потому что они были чистыми и мягкими. Я выбрала длинную, с двумя крошечными жемчужными пуговицами на воротнике и по одной на запястьях. Сняла свою измятую, потемневшую от влаги одежду и аккуратно повесила на спинку кресла. Кремового цвета рубашка скользнула по моей коже, но плечи и руки едва ее ощутили. Мне хотелось ее почувствовать, поэтому я закружилась, и она обернулась вокруг моих ног. Я вращалась все быстрее, пока мир вокруг меня не пошатнулся, и я не рухнула лицом на кровать.

«Этим утром, — подумала я, согревая дыханием одеяло, — я была во дворе. Во дворе! Я бросала ячмень для одной из девушек Хозяйки и видела бабочек. Я поцеловала Бардрема».

Медленно сев, я посмотрела на свою старую одежду. Встала, подошла к ней, погружая ноги в пушистый ковер, и сунула руку в карман платья. Листок потерял свою форму: теперь он был плоским и неровным от складок. Я вернулась к кровати и разгладила его на коленях. Там было всего четыре слова, по одному с каждого угла. Я прочла их в неверном порядке и перечитала вновь, чтобы понять написанное: «Ты самая красивая помоги!»

Я осознала, что плачу, когда аккуратные буквы Бардрема начали расплываться. И как только я это поняла, то расплакалась еще сильнее. Мою грудь буквально разрывало. Я отвела глаза от записки и осмотрела комнату, чья деревянная мебель, одежда и высокие окна, за которыми начинало светать, утратили четкость, но при этом выглядели лучше прежнего. «Мне не грустно! — подумала я. — Я счастливее, чем когда-либо прежде!», и расплакалась еще сильнее, свернувшись на боку, сжимая одеяло и бумагу в мокрый комок.

Когда слезы высохли, наступило утро, и сквозь оконное стекло сияло солнце. Я откинула одеяло и вновь натянула его до подбородка. «Полежу здесь еще немного, — подумала я, — а потом спущусь позавтракать; к тому времени он его приготовит. Возможно, я увижу его прежде, чем он уйдет в замок…»

Я уснула, и мои сны были черными и золотыми.

Глава 9

Однажды Бардрем сказал, что поэты должны писать о страсти, не чувствуя ее. Говорил о великих работах, требовавших упорства и твердости.

То, что я пишу, не поэма и не великая работа, и часто я не знаю, где я. Иногда я, Нола, здесь, ищу слова для выражения старой боли и записываю их с уверенностью, почти испытывая удовольствие. Иногда некоторые из слов вонзают в меня свои когти и рвут на части; я теряюсь среди них, и тогда моя боль не старая.

Вот уже три дня я ничего не писала. Последняя глава была простой, что меня удивило: я боялась ее, думала, что не найду слов. Но они пришли, и так легко, что я едва успевала делать перерыв на еду и отдых — до тех пор, пока не начала писать о шкафах. Тогда меня начало трясти. Именно тогда. Не на описании глаз Орло или записки Бардрема, хотя в эти моменты дрожь усиливалась. Однако началась она на шкафах. Ночные рубашки и руки тринадцатилетней девочки, которые к ним прикасались.

Какая странная, неожиданная страсть. Прекрасная, пугающая, а кроме того, когда я чувствую такое нетерпение — слегка глупая.

Но хватит об этом. Я возвращаюсь после трех дней сна и попыток успокоить принцессу (которая сейчас много плачет, особенно по ночам). Я вновь готова, поскольку не готова. Непонятное противоречие: несмотря на молодость, я становлюсь Игранзи!

А вот и слова для начала:

Я проснулась, потому что меня тянули за рукав.

* * *

Проснувшись, я не увидела тех, кого ожидала: ни Орло, ни Хозяйку, ни Бардрема. (Он бы, конечно, проследил за нами, перелез через ограду, а я бы велела ему возвращаться. Он бы попытался вновь меня поцеловать, а я бы отвернулась — наверное).

Никто из них не стоял рядом с моей постелью, но рукав продолжали тянуть. Я повернулась к краю, с которого свисала моя рука, и взглянула вниз.

Проснись я окончательно, я бы подскочила и отпрыгнула на другую сторону кровати. А так я просто лежала и таращилась. На меня смотрела птица. Очень большая птица с янтарными глазами, синей головой, алым телом и зелено-желтым хвостом, который стелился по полу. Клюв птицы был изогнутым, черным и очень острым, хотя она аккуратно держала им мой рукав, сжимая его между двумя жемчужными пуговицами.

— Привет, — сказала я. Мы долго смотрели друг на друга, и я окончательно проснулась. — Я тебя раньше видела.

Я не знала об этом, пока не произнесла слова вслух. Наморщив лоб, я пыталась вспомнить, а птица склонила голову набок, слегка потягивая рукав рубашки.

— То есть, конечно, не на самом деле; наверное, это было видение… Никак не вспомню. — Но внезапно я увидела. Взрослый Бардрем, кричащий в ярости и скорби на взрослую меня, и яркая, роскошная птица, которая взмывает в небо за его спиной. Зеркало Игранзи, впервые лежащее на моих коленях.

— Ты, — прошептала я птице, — я и Бардрем. У меня длинная толстая коса… — Мой Путь, мой Узор, этот дом и высокие камни из будущего.

Птица заквохтала и дернула рукав. Я улыбнулась.

— Хорошо, я встаю. Но ты должна меня отпустить.

Она вновь заквохтала и разжала клюв.

В шкафу я выбрала самое простое платье: темно-зеленое, с темной вышивкой вокруг шеи и подола и медного цвета кружевами на корсаже. Оно доставало мне до лодыжек. Платье женщины, не девочки.

Когда я обернулась, птица что-то быстро проворковала, и мне стало смешно.

— Тебе нравится? Мне тоже. — Я закружилась, и мягкая легкая ткань приподнялась, образуя колокол. — Отлично, — сказала я, когда платье опустилось и коснулось моих ног. — А теперь покажи мне дом.

Дверь была слегка приоткрыта. Я помнила, что Орло ее запирал, и присвистнула.

— Не знаю, как ты это сделала, — сказала я, открывая дверь настежь, — но ты молодец.

Птица вышла передо мной; ее серебристые когти застучали по дереву, потом их заглушил ковер. Она остановилась у соседней двери с обычной металлической ручкой.

— Комната для занятий, — догадалась я, вспомнив, что Орло говорил на лестнице. Птица склонила голову. Эта дверь тоже была приоткрыта; я положила ладонь на ручку, но не стала открывать. «Нет, — подумала я, — он должен показать мне, что внутри».

Несмотря на свое изящное сложение, птица вперевалку зашагала к лестнице. Я ждала, что она слетит вниз, но вместо этого птица запрыгала со ступеньки на ступень, балансируя с помощью крыльев.

Внизу было зеркало. Раньше я не слишком смотрелась в зеркала. В этом я увидела себя целиком, с головы до пят. До сих пор мне открывалось только собственное лицо, отраженное в толстых, неровных металлических поверхностях. Но здесь было гладкое стекло. Мои пальцы коснулись пальцев моего отражения. Я видела себя так ясно, что поначалу не узнала. Девушка с короткими рыжеватыми волосами и загорелой кожей. Длинный прямой нос, покрытый веснушками, не казался таким длинным, как в зеркалах борделя. Глаза были ярко-зелеными, а возможно, такими их делало платье. Я приблизилась, разглядывая собственные глаза. Между белками и центром шел узкий обод. Он был темно-серым или светло-черным — сейчас лишь тень, но иногда он становился больше. Я вспомнила, как впервые увидела глаза Игранзи, и поежилась. Подумала о Ченн. Прорицания, видения, люди, отмеченные силой. Я улыбнулась себе — своим глазам, веснушкам, грудям (маленьким, но уже заметным под одеждой), талии, которая казалась узкой, потому что бедра под ней расширялись. «Ты самая красивая», написал Бардрем, и я подумала: «Да» с такой сильной и неожиданной уверенностью, что это даже не была гордость.

Птица курлыкнула, и я отвернулась от зеркала. Мы пошли дальше по темному коридору с закрытыми дверьми, вдоль которого висели портреты. Птица впереди меня была единственным ярким пятном, и хвостовые перья тянулись за ней, словно шлейф платья невероятных оттенков.

Мы завернули за угол, потом еще раз, и еще, пока не оказались в зале с узкими окнами и без портретов на стенах. В конце была огромная дубовая дверь с латунным кольцом вместо ручки.

— Что, эту не можешь? — спросила я птицу. Она молча смотрела на меня. Я толкнула дверь, и та открылась.

Поцарапанный стол моей матери, грязные камышовые подстилки, водосток и закопченный очаг; каменный очаг Рудикола и битком набитые полки с узкими проходами между ними. Вот кухни, которые я видела прежде. Эта была такой же, как остальной дом: детали знакомые, но величественные, словно из Иного мира. Здесь было два огромных очага, в которые я могла бы войти, покружиться, расставив руки, и не коснуться каменных стен. Вдоль центра комнаты шла стойка из темного полированного дерева. Над ней на крючках висели горшки, кастрюли, сковороды и большие пузатые ложки. На стенах были полки с кастрюлями поменьше; там же стояли тарелки, простые коричневые и симпатичные, с синим и золотым узором, которые, должно быть, использовались по особым случаям.

Кухня была очень чистой. Все висело и стояло на своих местах; даже поленья для очагов были сложены в идеальные горки у стены рядом с входом. Я подумала о Рудиколе, который без конца кричал о чистоте, приказывал все мыть, но никогда ее не добивался. Я подумала о Бардреме — что бы он сказал, если бы стоял рядом (его глаза под светлой челкой наверняка бы округлились, он смотрел по сторонам, раскрыв рот, а потом схватил бы меня и пустился танцевать вокруг стойки). От этих мыслей защемило в груди. Я повернулась к трем окнам, словно вид цветов, деревьев и неба мог меня отвлечь. И он отвлек: я увидела, что свет становится бронзовым, приближается вечер, и поняла, как страшно проголодалась.

Орло оставил мой завтрак на краю стойки, ближе к двери. Рядом была деревянная табуретка, и я уселась на нее, протягивая руки к еде. Черный хлеб, мед и сливочный сыр, яблоки, апельсин и темный блестящий фрукт с морщинистой кожицей — прежде я никогда такого не видела (финик, как я узнала позже), — соленая рыба и жареные каштаны. Я съела все, как в первое утро в борделе (там мне дали жидкую кашу и кусок старого хлеба, поджаренного над огнем, но это не имело значения — мне было восемь, и я голодала).

Я слизывала с пальцев сок апельсина, когда вспомнила о птице. Она стояла рядом и укоризненно глядела на меня.

— А, — сказала я, облизывая палец. — Хочешь чего-нибудь?

Она вытянулась на серебристых чешуйчатых лапах и взяла клювом финик. Затем, ухватив фрукт лапой, принялась его клевать, поглядывая на меня и словно говоря: «Вот так ты должна здесь есть».

Я встала и со стоном погладила набитый живот.

— Да, — сказала я птице. — Ты права, моя вина. Пожалуй, стоит пройтись.

В кухне между двух окон была еще одна дверь, низкая, широкая, из необработанного дерева, которую могли использовать для доставки продуктов или как вход для слуг. Я взялась за ручку, покачала ее, надавила, но дверь не поддалась. Я посмотрела в окно на сад, видневшийся за железными прутьями. Цветы были яркими, именно такими, как я себе представляла: розовые и темно-синие, белые с темными завитками внутри и снаружи. Деревья оказались очень высокими, а стволы — такими широкими, что обними я их, мои пальцы не смогли бы соприкоснуться. Вокруг стеклянной дорожки росла густая трава; я подумала, как было бы здорово пройтись по ней босиком, и вновь повертела ручку, словно теперь это могло сработать.

— Ладно, — сказала я, убедившись, что дверь действительно заперта. — Вернемся в главный зал.

Входная дверь тоже оказалась закрыта, как и боковая, к которой меня вывела птица. Я села в холле на нижней ступеньке и прислонилась к перилам. Птица смотрела на меня, склонив голову, и я вздохнула:

— Если я не могу выйти наружу, буду ждать его здесь. Темнеет. Скоро он придет.

Я не заметила, как уснула. Когда я проснулась, вокруг была темнота и мерцающий огонек, на секунду ослепивший меня. Я протерла глаза и увидела лампу. Лампу и державшую ее руку.

— Госпожа Усталая Провидица, — сказал Орло, — нет никакой нужды спать на лестнице, когда у тебя есть превосходная постель.

Я быстро встала. Ноги запутались в складках, и Орло подхватил меня под руку, чтобы я не упала.

— Прости, — сказала я, надеясь, что в полумраке он не видит, как я краснею. — Я неуклюжая. Хозяйка всегда ругала меня за это.

Орло слегка улыбнулся.

— В таком случае хорошо, что провидцам не обязательно быть грациозными. Впрочем, надо будет сделать так, чтобы ты не споткнулась о платье, когда прибудешь в замок.

«Когда, — подумала я, и мне стало жарко. — Не «если».

— Рад, что ты немного поспала, — сказал он, поднимаясь со мной по лестнице. — Привыкай отдыхать днем, потому что наши уроки почти всегда будут ночью. — Он обернулся; я надеялась, что он не заметит, как неловко я держу платье над щиколотками. — Тебе понравилась еда?

— Еще как! Я съела слишком много и слишком быстро, решила прогуляться, но все двери оказались заперты.

Мы добрались до вершины лестницы. Орло поднял лампу так, что она осветила оба наших лица. Его было скрыто полумраком; в провалах — щеки, глаза, рот, — собрались тени.

— Наверное, ты хочешь знать, почему, — сказал он.

— Да, — ответила я, хотя днем чувствовала только слабое раздражение.

— Прандел — умный человек. Боюсь, он знает, что я за ним охочусь. Боюсь, он однажды выследит меня. Что если он узнает, где я живу?

— Да, это ужасно, — ответила я, — но если двери заперты снаружи, разве этого не достаточно? Если он не может пробраться в дом…

— А если он проберется в сад? Ты выйдешь, когда меня нет, пойдешь в сад, а он будет тебя ждать… — Орло стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Он пах чем-то крепким и сладким, медом или вином. Я должна была отвернуться — этот запах напоминал о мужчинах, которые хватали меня в коридорах борделя и пытались целовать. Пьяные мужчины в борделе. Вместо этого я представила, как приближаюсь к Орло, поднимаюсь на цыпочки и ловлю губами его дыхание. На этот раз я покраснела до ушей, даже до шеи, но мне было все равно.

— Я уберегу тебя, Нола, — тихо сказал он. — Если хочешь погулять в саду, мы пойдем вместе, но когда меня нет, ты будешь внутри. Ты останешься внутри. И только я смогу к тебе приходить.

— Да. — Это был ответ, хотя он не задавал вопроса. Мой голос был хриплым.

— Хорошо. — Он отступил. — Теперь дальше. Ты заходила в учебную комнату?

— Нет. Я видела, что дверь приоткрыта, но хотела дождаться тебя.

Он нахмурился. Мы дошли до нужной двери, которая теперь была плотно закрыта.

— Странно, — сказал он. — Я ее не открывал. Никогда такой не оставляю. — Он посмотрел на свою ладонь, лежавшую на дверной ручке, и пожал плечами. — Неважно. Моя бабушка говорила, в этом доме полно тайн, а в таких вещах она всегда оказывалась права.

«Птица», подумала я, когда он открыл дверь. Я обернулась, но за моей спиной был пустой коридор.

— Входи, — сказал Орло, и я последовала за ним.

В холле он зажигал лампы, а здесь стояли два огромных подсвечника. Я ожидала увидеть множество мебели и украшений, но эта комната не походила на другие. Она была больше моей, а из-за своей пустоты казалась огромной. В каждом углу стояло по подсвечнику. В центре находилось то, что я приняла за чашу фонтана. Круглая и неглубокая, она стояла на низкой каменной плите. Я подошла ближе, и от поверхности отразился свет, поскольку чаша была не каменная, а металлическая. Я приблизилась, ловя на себе внимательный взгляд Орло, и остановилась, разглядывая золотую поверхность. Золотистая рябь, золотистые волны, грани и небеса открывались и затягивали меня в свою глубину.

— Ты увидишь в этом зеркале много вещей, — сказал Орло, встав по другую его сторону.

— Это зеркало? — Я чувствовала головокружение и вялость. — Такое большое, и из настоящего золота. Я никогда… — я сглотнула, подумав о медном зеркале Игранзи, маленьком и тёплом от ее распухших пальцев, — никогда не видела ничего подобного.

— Знаю, Нола. Ты представить себе не можешь, как я рад, что показываю его тебе, и что здесь ты обретешь свою истинную силу. Здесь. — Он протянул руку, и я проследила за ней взглядом, обернувшись через плечо.

У дверей стояла клетка. Она тоже была золотой, ее прутья доходили почти до потолка, сложным образом переплетаясь наверху. В клетке я увидела настоящий древесный ствол с короткими и редкими голыми ветвями. На самой верхней ветке сидела птица. В свете свечей ее перья казались шелковыми, а глаза — янтарными, твердыми и прозрачными.

— Это Уджа, — сказал Орло, подходя к клетке. — Разве она не красавица?

— Да, — сказала я. — Да, я видела… — Я хотела сказать, что уже встречала ее, что это она разбудила меня и привела на кухню, но тут Уджа раскрыла крылья и пронзительно закричала.

— Уджа! — резко произнес Орло. — Тихо! Нельзя пугать гостей.

Она медленно опустила крылья. Ее голова склонилась, и она ровно, не мигая посмотрела на меня.

— Видела? — спросил Орло, поворачиваясь ко мне.

— То есть… слышала. Я что-то слышала, как будто птицу, но решила, что это сон. — Не знаю, почему я солгала, однако Уджа, кажется, все поняла: она выпрямила шею и проворковала, как раньше, когда мы были одни.

— Уджа не сон, хотя это не обычная птица. Я использую ее, чтобы вызывать видения, чтобы видеть Узор в следах ее когтей и иногда клюва. — Он сунул палец между прутьями и попытался коснуться ее серебристого когтя. Она слегка попятилась, чтобы он не смог до нее дотронуться, и он скривился.

— Когда она полностью здесь, а не в Ином мире, то бывает не слишком вежливой. Попытаюсь убедить ее быть с тобой дружелюбнее.

— Хорошо, — сказала я. На этот раз моя скрытность не показалась ложью — это было что-то вроде игры или странной, безобидной тайны.

Я отвернулась от Уджи и посмотрела на стену с другой стороны двери. (Думаю, именно в тот момент меня запоздало осенило, что в комнате нет ни одного окна). Здесь стоял единственный предмет мебели, шкаф с деревянными ящиками внизу и стеклянными дверцами наверху. За дверцами были полки со знакомыми вещами: чаши и кубки, стеклянные баночки с зернами, разноцветные палочки воска. Я улыбнулась их привычности, а потом перевела взгляд выше и увидела ножи.

С крюков над полками свисало шесть ножей. Они располагались по размеру. Самый большой напоминал тот, которым Бардрем резал кочаны капусты и салата, но лезвие было иным, изогнутым, как когти Уджи, с выемками с обоих краев. У самого малого лезвия было столько выемок, что оно напоминало крошечную пилу.

— А это для чего? — спросила я, хотя мне не слишком хотелось знать.

Орло прищелкнул языком, а Уджа издала звук, похожий на ворчание собаки.

— Дорогая моя, — сказал он, — у тебя не было еще ни одного урока, а ты уже хочешь знать самые глубокие вещи? — Он встал так близко, что его рука почти касалась моей. Я чувствовала жар, идущий от его кожи, и захотела положить на нее свои прохладные пальцы — захотела так внезапно и так сильно, что мне пришлось сжать их в кулак.

— Еще рано, — серьезно произнес он. Слыша эти слова от Игранзи, я возражала, но ему только кивнула. Глаза Орло, которые, казалось, всегда были в движении, пригвоздили меня к полу. — Но, — продолжил он, с улыбкой отходя назад, — есть многое, чему я могу тебя научить прямо сейчас. Давай приступим?

Глава 10

Поначалу уроки напоминали те, что были в борделе: много лекций и никакой практики. В первые недели я едва замечала происходящее и еще меньше беспокоилась. Орло приходил вечером или с наступлением ночи и говорил, говорил, а темнота сближала нас, словно мы были одни во всем мире. Он много рассказывал об истории прорицания, и это должно было казаться мне скучным, но я слушала его, затаив дыхание. Я смотрела, как он ходит вокруг зеркала (мы никогда не сидели), или как расхаживает перед одним из больших деревьев в саду, и каждый шаг, каждое движение губ или бровей оживляло его слова. Я помню, как он разыгрывал «Предательство провидца Алдиниора» — все части, каждого иностранного посла к фрейлине королевы, которая на самом деле была провидицей-ученицей, замаскированной мятежницей. Помню, как смеялась до слез, а потом, когда история превращалась в трагедию, плакала так, что металл зеркала и перья Уджи расплывались перед глазами.

Он велел мне читать книги из его библиотеки (еще одна огромная комната с деревянной и кожаной мебелью) после того, как с удивлением обнаружил, что я умею читать. Но какими бы прекрасными и таинственными не казались те книги с золочеными страницами и запахом старой бумаги, его слова были лучше.

Я тоже говорила, и он не возражал. Он терпеливо относился к моим вопросам о замке и сам спрашивал то, чем больше никто не интересовался.

Сегодня эти уроки-разговоры перемешались: я помню фрагменты, их цвета и текстуру, но по отдельности они не существуют. Один долгий разговор без перерыва, который тянулся все лето.

* * *

— Сколько в замке учеников-провидцев?

— После ухода Ченн осталось четверо.

— Сколько им лет?

— Десять, двенадцать, четырнадцать и восемнадцать. И прежде, чем ты спросишь, я отвечу: два мальчика и две девочки.

— А сколько учителей?

— Помимо меня, еще двое.

— А мастер Телдару, он учит?

— Иногда он посещает занятия, смотрит. Иногда что-нибудь говорит.

— Сколько ему лет?

— Ты сама должна это знать, Нола. Если ему было пять, когда он попал во дворец, если он служил королю Лоранделу четырнадцать лет, и если он служит королю Халдрину шестнадцать, то ему…

— … тридцать пять? Но это так мало, он такой…

— Да, да, легенда наделила его возрастом большим, чем на самом деле, и говорят, что он мудр не по годам…

— Ты злишься. Он тебе не нравится?

— Он мне очень нравится, но если ты не перестанешь задавать о нем вопросы, мне будет трудно сказать то же самое о тебе.

— Ты ревнуешь!

— Совсем немного. Мы с ним почти ровесники — и я не скажу, сколько мне лет. Я знаю его со времен нашей юности. Иногда сложно быть рядом с таким величием и не обладать ничем подобным. Но хватит об этом. Скоро ты его увидишь и получишь все ответы, какие тебе нужны. А до тех пор ты моя.

* * *

— А король?

— Мы говорили о характеристиках вина. Причем здесь король?

— Он должен быть ровесником Телдару, и твоим. Ты хорошо его знаешь? Они с Телдару должны быть как братья…

— Да, они вместе росли, но Телдару на несколько лет старше, и король доверяет ему свою жизнь. Оба они невероятно симпатичные, хотя я еще симпатичнее, и они страшно мне завидуют. Этого вам достаточно, госпожа Чересчур Любопытная Провидица?

В тот день он впервые привел в дом своего пса Борла. Помню, что Борл выпрыгнул из кустов за спиной Орло, когда тот сказал «госпожа Чересчур Любопытная». Он уронил к ногам Орло кролика и замер в ожидании; его гладкие бока ходили вверх-вниз, а язык свисал из пасти, открывавшей пятнистые коричнево-розовые десны. Я попятилась — мне никогда не нравились собаки.

Кролик был маленький, коричневый и все еще дрожал. Орло хмыкнул:

— Он притворяется мягким, принося их живыми. — Собаке он сказал:

— Молодец!

Борл заскулил и опустил в траву длинную узкую морду.

Орло поднял кролика, свернул ему шею, и я услышала хруст. Я много раз видела, как это делают Рудикол и Бардрем, и не вздрагивала, но сейчас все было иначе. Когда шея кролика сломалась, у меня перехватило дыхание.

Орло взглянул на меня.

— Ах, Нола… такая мягкосердечная. Ты будешь радоваться таланту Борла, когда отведаешь кроличьего рагу. Впрочем, для этого нам понадобится повар. Я могу сделать суп и хлеб, но рагу… — Он встал, задумчиво глядя на тени деревьев. — Повар, — вновь повторил он.

На следующий день он привел Лаэдона. Разговоры кончились, начались дела.

* * *

Поначалу я была в восторге.

— Есть кое-кто, с кем ты должна познакомиться, — сказал Орло. — Он будет готовить тебе настоящую еду и поможет с уроками.

Я выбралась из своего любимого библиотечного кресла. Целый месяц я садилась в кресло, похожее на трон, и хотя меня никто не видел, из-за его великолепия я чувствовала себя немного глупо. Впрочем, не так давно я пересела в другое, низкое и круглое, сплетенное из толстых стеблей тростника — странная вещь, которая казалась привезенной из другой страны. Однако на его сиденье лежала глубокая мягкая подушка, и я дремала в нем не меньше, чем читала.

— Что? — Я закрыла книгу — тонкий том о прорицании с помощью воробьиных костей, распространенном во времена правления Мальчика-Короля. «Здесь появился кто-то еще, — подумала я, и за этой мыслью устремились другие. — Мы больше не будем одни, как жаль… нет, не жаль, мне здесь одиноко, когда его нет… помощник и повар; Узор и Путь могли привести Бардрема…»

На кухне пахло кипящим вином, мясом и ароматным бульоном. Стол был уставлен тарелками, на которых лежали овощи и кости. Теперь это было похоже на кухню и также пахло. В последний раз я подумала «Бардрем» и услышала, как Орло произносит:

— Лаэдон.

Из теней в дальнем конце кухни, шаркая ногами, вышел старик. Вероятно, старик: на нем было столько одежды, столько разноцветных тряпок, что его тело казалось бесформенным. На голову была натянута плотная кожаная шапка, из-под которой выбивались пряди желтоватых волос, свисая на покрытые щетиной впалые щеки. Его глаза были голубыми, подернутыми белой пленкой, и бесцельно блуждали по кухне.

— Лаэдон нас слышит, — сказал Орло. — Правда, Лаэдон? Но он немой уже много лет, а слепой еще дольше.

— И он может готовить? — спросила я. Голова Лаэдона дернулась, что могло означать кивок, и я попятилась, как от собаки, которая лежала перед очагом и грызла кость, похожую на маленький череп.

Орло подошел к железному котлу над огнем.

— Может. Взгляни сама.

Я последовала за ним, и глаза старика проследили за мной или за звуком моих шагов. Орло поднял деревянную ложку, и я попробовала то, что в ней было.

— Очень вкусно, — громко сказала я (это действительно было вкуснее всего, что я когда-либо ела).

— Он слепой и немой, — заметил Орло, — но не глухой. Не нужно повышать голос.

— Ладно, — я покосилась на Лаэдона, подумав, как он может выносить жар очагов и летнее тепло в такой одежде.

— Он служил на дворцовой кухне, правда, Лаэд?

Теперь его губы дернулись. Я увидела два почерневших зуба.

— Он подружился со мной, когда я был новичком и скучал по дому. Его кухня напоминала мне кухню моей таверны, хотя они были совершенно непохожи. Возможно, ты это понимаешь, Нола.

Я кивнула. Орло махнул рукой, приглашая меня занять свое место. Я села, и он поставил передо мной миску с тушеным мясом. Я была голодна, но ела медленно и аккуратно, чтобы с ложки не упала ни одна капля. В этом доме было время для шуток и острот, но иногда наступали моменты практики.

— Когда Лаэдон потерял зрение, а потом голос, — говорил Орло, пока я медленно ела, — кухни замка стали для него слишком велики. Тогда его перевели на кухню провидцев. Место поменьше, но его труд весьма ценился студентами. Недавно даже эта работа стала для него слишком сложной. Хорошо, что я могу привести его сюда.

— Значит, его никто не хватится? — спросила я. Орло говорил, что об этом доме никто не знает, как не знают и обо мне.

Он улыбнулся грустной, мягкой улыбкой.

— Вряд ли. Я единственный, кто в последние годы уделял ему внимание.

Я посмотрела на Лаэдона — точнее, уставилась, уверенная, что он действительно ничего не видит.

— Ты говорил, он поможет нам с уроками. Как?

Орло помешал жаркое и постучал ложкой о край горшка.

— Я объясню это, когда…

— Объясни сейчас, — сказала я. — А еще лучше покажи.

«Вино в бульоне развязало мне язык», подумала я, не сводя глаз с Орло. Он не разозлился — хотя он никогда на меня не злился, и я не знала, как это должно выглядеть. Долгое время он молчал. Единственными звуками было потрескивание поленьев и хруст черепа в зубах Борла.

— Сейчас, — наконец, сказал он. — Ты уверена?

Я отодвинула стул и поднялась. Из-за ушей выскользнули пряди волос. (Теперь они росли и становились такими же непослушными, как у Бардрема).

— Да. Я здесь уже долго, но только и знаю, что читаю или говорю с тобой. Это хорошо, — быстро продолжила я, увидев, как он прищурился, — на самом деле даже здорово, но я готова. Я хочу что-то делать.

Еще один момент неподвижной тишины, и он медленно улыбнулся. Мое сердце замерло.

— Ты напоминаешь мне самого себя, — сказал он. — Как я могу отказать? — Он положил ложку поперек горшка и указал на стол. — Выбери инструмент для прорицания.

— А как же зеркало или воск…

— Ты сказала сейчас, госпожа Торопыга, и это будет сейчас. Выбирай.

Кости на тарелке, сушеные трав в котле, вино в низком глиняном кувшине.

— Помни, — добавил Орло, — одни предметы вызывают более сильные видения, чем другие.

— Да. Вещи, которые совсем недавно были живыми, сильнее…

— Те, что истекали кровью, — негромко сказал он.

Я хотела взглянуть на него, но не стала и вместо этого протянула руку к тарелке.

— Значит, ты хочешь силы, — сказал он легко. — Прекрасный выбор. Лаэдон, подойди к нам.

Ноги старика зашаркали по полу, и он приблизился к Орло. Он был ниже и выглядел довольно плотным. (Я подумала, что это из-за слоев одежды, поскольку его щеки были впалыми).

— Ты будешь прорицать ему, — сказал Орло.

— Но… он же немой. Он не сможет произнести слова.

Орло склонил голову набок, как Уджа, когда слушала меня.

— Вспомни Ченн, — сказал он.

— Ченн? Я помню, но…

— Ченн была мертва, когда вы с Игранзи ее нашли. Что ты сделала?

— Я… у нас обеих были видения. О ней.

— И она произносила слова?

— Нет, конечно нет.

— Как это объяснила Игранзи?

Золотистый свет, глубокая, изогнутая рана.

— Она сказала, что есть вещи, которых я еще не знаю, тайны. Я никогда не спрашивала ее об этом. Я была слишком… Это же Ченн. Мне не хотелось знать.

— Как это на тебя непохоже, — произнес Орло, и на его губах, словно тень, мелькнула улыбка. — Позволь тебе объяснить, раз уж этого не сделала она. Когда кровь только пролилась, даже если человек умер, ты можешь увидеть его Узор, если кто-нибудь произнесет слова. Иной мир близок, пока есть кровь или части тела. Лаэдон тебе покажет.

Я сглотнула.

— Но он не умер, и он… он…

В руке Лаэдон держал маленький нож. Блестящий, чистый и острый, явно не для резки мяса и овощей. Подернутые пленкой глаза поднялись к потолку. Он приблизил ладонь к лезвию и остановился.

— Бросай кости, Нола.

Я смотрела, как мои пальцы хватают кости и поднимают их над тарелкой. Кости были маленькими, неровными и влажными. «Большие в супе», подумала я, однако часть моего сознания была ясной и обособленной. Я держала их и представляла, как они пульсируют, отдаваясь в коже, сквозь которую проступали вены. Я держала их и вспоминала.

— Моя мать, — сказала я. Я уже рассказывала ему об этом, но теперь это казалось чем-то большим. — Она произнесла слова, когда у нее текла кровь. Я смотрела, как она льется на стол, и в этот момент у меня случилось первое видение. Без всяких инструментов. — Я облизала пересохшие губы. — Получается, крови достаточно?

Орло медленно выдохнул.

— Крови достаточно. Молодец. Как ты думаешь, что произойдет, если провидец использует и то, и другое? Что случится, если ты посмотришь на формы, созданные кровью Лаэдона и костями?

— Думаю… это будет очень сильное видение. — Он кивнул, хотя я не смотрела на него, просто знала, что так есть. «Может, стоит подождать, — подумала я. — Может, это слишком сложно или слишком быстро?» Но я вспомнила его слова: «Значит, ты хочешь силы», и поняла, что он прав.

Я раскрыла пальцы и бросила кости от себя. Слышала, как они рассыпались, застучав по дереву. Слышала, как Орло сказал: «Смотри на Лаэдона», и я посмотрела. Лаэдон резко провел лезвием вниз и от тела и встряхнул рукой. Я увидела брызги крови, крупные капли, которые падали на кости.

— Скажи ему, Нола. Скажи, что его ждет.


Кухня уплывает прочь. Остается огонь, два бледных голубых огонька — глаза Лаэдона. Они далеко, и я толкаю свое Иное Я вперед — я двигаюсь, как это было в видении о Ченн. На этот раз я не птица, а нечто меньшее, и нахожусь на земле: возможно, змея или полевка. Я скольжу, бегу сквозь тьму, которая раздвигается, словно вода. Глаз становится больше — два, четыре, шесть, — и они начинают кружиться. Я поворачиваюсь, чтобы ничего не упустить и увидеть то, что в них находится, ибо там есть образы, созданные из голубого пламени. Мальчик, сжимающий арфу, беззвучно поет; череп на куче разноцветных тканей; поле высокой желтовато-коричневой травы. Кружится голова, но я стараюсь заглянуть и в другие глаза. У меня получается. Я вижу орла на стене, его клюв в чем-то красном; обнаженная женщина спит на животе, как ребенок, держа в руке прядь темных волос. В последних глазах я вижу волка. Мое Иное Я отступает, я поворачиваюсь, чтобы увидеть мальчика или пустое красивое поле, но все глаза пролетают мимо, и я знаю, на кого должна смотреть. Волк рыжевато-коричневый. Его зубы блестят, как острые ножи, но глаза тусклые и плоские. Я приближаюсь, потому что глаза — самое важное; может, еще один круг, еще одно усилие, и я сумею их рассмотреть. Я тянусь к ним пальцами или когтями, которых не вижу. Зверь делает стремительный прыжок. На миг мои глаза наполняются пламенем, а потом оно уступает место тьме, которая заползает мне в нос, в рот и превращает мои крики в тишину.


Я стояла на коленях. Из горла вылетали низкие ворчащие звуки. Нет, не из моего — рычал Борл. Он застыл рядом с моей головой, слишком близко. Я придушенно всхлипнула, и Борл опять зарычал, щелкая челюстями так, что я почувствовала движение воздуха и запах мяса.

— Борл! — Руки Орло схватили пятнистую шерсть на загривке собаки. Шерсть казалась зеленой, кожа Орло — оранжевой, а поверх всего этого, словно стая потревоженных рыб, метались тонкие черные формы.

Борл заскулил и отошел; его длинный тонкий хвост опустился между задних лап. Орло поднял меня, словно ребенка, и усадил на табурет. Сунул мне в руки чашку и помог поднести к губам. Вино было резким, кислым, и я чуть не поперхнулась, пролив его прежде, чем успела проглотить.

— Не говори, пока не будешь готова. Если…

— Там было шесть вещей, — прохрипела я. — Шесть пар глаз с разными… сценами. — Слова плохо описывали видения, и сейчас было еще хуже, чем обычно. Я стиснула кулаки.

— Лаэдон, — сказал Орло, словно напоминая мне.

Я посмотрела на старика, который стоял там, где и прежде. Его глаза были закрыты, на веках извивались маленькие черные мушки.

Я начала рассказ — сперва с трудом, потом стало легче. Когда я закончила, все вокруг обрело правильные цвета, хотя головокружение осталось.

— Были какие-нибудь отличия? — спросил он.

— Мне казалось, что я могла двигаться, как будто была внутри видения, а не просто смотрела на него. Так происходило с Ченн, когда я как птица летела над ней и Пранделом.

— Ты видела Прандела? — Голос Орло стал резким, и я вздрогнула.

— Я… да. Не слишком ясно, он был далеко внизу. Я пыталась приблизиться, как сейчас к волку, но не получилось. Или получилось подлететь к Ченн, но Игранзи меня остановила. Я не помню.

Орло улыбнулся, хотя его улыбка была натянутой.

— Что еще? Какие отличия ты заметила?

— Здесь было больше видений. Шесть вещей, шесть частей его Узора; думаю, я смогла бы выбрать, на что смотреть, если бы была в себе уверена. — Мне хотелось, чтобы Орло вновь стал прежним, и я добавила:

— Откуда такая разница?

Это сработало. Он выпрямился и прищурился, как делал всегда, начиная что-то объяснять.

— С возрастом видения становятся сложнее. Иногда внутри Видения тебе действительно приходится выбирать то, за чем следовать. Этот выбор — искусство, как и умение рассказывать об увиденном. Ты никогда не должна рассказывать человеку все. Ты должна говорить четко, ясно и так, словно перед тобой был только один Путь.

Он помолчал и наклонился ко мне через стол. Наши пальцы почти соприкоснулись.

— Когда начнутся месячные, ты будешь видеть и чувствовать сильнее. Это видение подарило мне надежду. Время уже близко.

— Сила крови, — сказала я медленно. — Моей.

— Да, — сказал он и улыбнулся так, что мне стало одновременно жарко и холодно. — Тебе еще столько предстоит узнать, Нола. Что мы… что ты сможешь сделать, когда придет время!

— Да, — выдохнула я, и это короткое слово заполнило меня без остатка.

Что-то рядом со мной зашевелилось, и я повернулась. Лаэдон поднял руку; его кисть указывала на потолок. Кровь из раны на ладони все еще текла, образуя дорожку на бледной морщинистой коже и скрываясь под одеждой, которая висела на нем, липкая и промокшая.

— Лаэдон, — бросил Орло, — хватит. Перевяжи рану и останови кровь.

Но старик стоял неподвижно и не сводил с меня слепых голубых глаз.

Глава 11

Сегодня у меня болит голова. Слишком много слов написано и слишком много еще придется написать. Все они подавляют и восхищают в равной степени (а они могут быть восхитительны, даже те, которых я страшусь).

Я не думала, что помню так много. Часть меня в нетерпении: доберись до них, Нола! Доберись до слов, которые значат больше всего! Но мне кажется, без других они не будут такими важными.

А потом я думаю: «Ты откладываешь, льешь воду в океан, который никогда не наполнится. Ты боишься, потому что за пределами этих страниц есть то, что ты должна сделать».

Верно, хватит откладывать. Еще один кусок фрукта с тарелки, которую оставил мне Силдио, и я продолжу наполнять океан.

* * *

Видения на крови были как лихорадка. Они начинались с мурашек по коже, которые не пропадали несколько недель, и я думала, смогу ли почувствовать что-то еще. Но я знала, что смогу, когда Орло произносил слова, а Лаэдон резал себя ножом (иногда он только колол палец, и я старалась игнорировать свое разочарование). Я знала, что смогу, когда меня подхватывала круговерть образов, когда я возвращалась обратно к странным цветам, головокружению и ужасной жажде. Но когда я не занималась видениями, мое желание было спокойным и скрытым. Оно пряталось в моей крови, как лихорадка, в ожидании слабости.

Я не подходила к Лаэдону, когда мы с Орло его не использовали. Я говорила себе, что не хочу вторгаться глубже, но на самом деле он меня тревожил. Я видела его детство и юность. «У людей такого возраста легче увидеть Путь, который они уже прошли», говорил мне Орло. Я видела странные, иногда загадочные сцены, которые явно принадлежали будущему, но ни одна из них на самом деле меня не беспокоила. Беспокоили незначительные вещи: его болезненная сероватая кожа, его ногти, желтые и такие острые, что он мог использовать их вместо ножа. А его кожаная шапка! Он никогда ее не снимал (или я не видела), и мысль о том, какими под ней могут быть волосы и череп, вызывала во мне дрожь.

Когда я ела, он не появлялся. Я не знала, где он был, но всегда чувствовала облегчение, когда входила в кухню и видела только еду, всегда свежую, аккуратно разложенную на тарелках или в мисках.

Но я помню, как однажды за ужином подняла голову и увидела его. Он стоял у двери в сад. И смотрел на меня. Его ладонь лежала на дверной ручке.

— Вообще-то она закрыта. — Не знаю, почему я с ним заговорила. Может, чтобы доказать, что я его не боюсь, хотя я боялась. Уджу было не обмануть — она потянула меня за юбку и издала низкий успокаивающий звук, словно я была ее птенцом. Когда Уджа выпускала себя из клетки и шла вместе со мной вниз, я понимала, что Орло будет не скоро.

Рука Лаэдона сжалась. Я подумала, что он поцарапает себя своими ногтями.

— Вы не сможете выйти, — сказала я, думая: «Он ведь должен это знать… а может, он действительно так глуп, как кажется?» Лаэдон не шевелился. Несколько минут я гоняла еду по тарелке. Есть больше не хотелось, и скоро я встала и ушла, надеясь, что он не услышит, как я тороплюсь.

Несколько раз, когда мы с Орло проводили уроки без Лаэдона, я видела, как он за нами наблюдает. «Наблюдает» своими слепыми глазами, стоя у окна кухни, пока мы бродили по саду, или у окна второго этажа, прижимая руки к стеклу. Я никогда не говорила об этом Орло.

Но когда Лаэдон был с нами, в классной комнате, он меня не тревожил. Там он был наш.

* * *

Я сидела в библиотеке, и в тот день моя лихорадка, вызванная видениями на крови, превратилась из озноба в жар. Стоял дождливый день конца лета. Я в тревоге слушала дождь, стучавший в окна, и представляла его на своей коже и босых ногах. Я не знала, зачем пришла в библиотеку — мне не хотелось читать. Я села в свое любимое кресло, но оно казалось бугристым; тогда я начала ходить взад-вперед, поворачиваясь в углах комнаты так, чтобы юбка поднималась колоколом.

В один из этих моментов я увидела книгу. Я вытянулась и посмотрела на верхнюю полку. Этой книги я никогда прежде не видела, поскольку ее обложка была сделана из ярко-красной кожи с золотистыми пряжками и бросалась в глаза. Я приставила к полке лестницу и забралась наверх. Лестница оказалась недостаточно высокой, и мне пришлось встать на одну из полок, отклониться назад и одновременно вытянуться, чтобы вытащить книгу. Я едва не упала: она была очень тяжелой, а я могла держать ее только одной рукой. Книга свалилась на пол, приземлившись с глухим стуком, и ее обложка раскрылась. Некоторые из позолоченных страниц смялись, и я лихорадочно разгладила их, а потом застегнула застежки, словно их давление могло все исправить. Я взяла ее с собой в кресло, похожее на трон, положила на колени и открыла вновь.

Шрифт выглядел старомодным, с завитушками и рядами точек, из-за которых было сложно читать. Я прищурилась, сосредоточилась и спустя несколько секунд начала понимать.


…труд об употреблении крови для Прорицания, каковое употребление Король запретил, сочтя угрозой и опасностью для благополучия его земли и законов. Мы, Провидцы Сарсеная, возражаем закону Короля. Видение на крови дает силу нашим друзьям и ослабляет наших врагов. Видение на крови — это раскрывающийся Узор и Путь, но также Путь трансформированный. Кто из нас может отрицать необходимость трансформации? Кто, пусть и знающий о королевском предписании и страшащийся его, может честно признаться, что не желает трансформации?..


Я читала дальше, хотя многого не понимала. На страницах были разноцветные схемы, потускневшие от времени; я видела синие и красные рисунки, которые когда-то были яркими, а теперь превратились в тени. На схемах изображались руки, тела и ленты, похожие на вены.


Аккуратно нанеси своему врагу порезы там, где их невозможно увидеть, когда он одет. Такая предосторожность вместе с приказом молчать о Видении на крови скроет твои действия от тех, кто может пытаться остановить тебя. Однако, делая порезы друзьям, такая осторожность не требуется. Есть множество тех, кто в дни до королевского указа носил свои шрамы с гордостью, считая себя истинным инструментом Узора и Пути.


Здесь я остановилась. В животе возникло покалывание, к горлу подкатила тошнота, потому что я вспомнила Ченн и ее шрамы, которые она пыталась скрыть под рукавами. Шрамы, происхождения которых она мне не объяснила. Но теперь, с этими словами и иллюстрациями, я была близка к пониманию. Я сидела, положив руки на книгу, и к тому времени, когда в коридоре раздались шаги Орло, была готова.

— Я хочу кое-что узнать.

Он поднял бровь.

— А где же «добрый вечер, Орло»? А где «Могу я спросить»? — Он выглядел усталым. Он всегда был либо усталым, либо возбужденным: только крайности, и ничего между ними.

— Добрый вечер, Орло, — сказала я, чтобы он улыбнулся. Он действительно слегка улыбнулся. — Могу я спросить?

Он сел в круглое кресло и простонал:

— Можешь. Но только если ответ простой, и если после этого ты принесешь мне вина.

Я провела кончиками пальцев вдоль краев книги.

— Сегодня я нашла вот это. — Он перевел взгляд на мои колени. Его глаза не округлились, а значит, мне надо было сильнее стараться, чтобы его удивить. — Я точно знаю, что раньше ее здесь не было. Это так?

Теперь он улыбался, и морщины вокруг его глаз означали радость, а не усталость.

— Если ты уверена, зачем спрашиваешь?

— Что ты можешь делать с Видением на крови? Что на самом деле ты можешь?

Я больше не хотела его удивлять, но внезапное спокойствие Орло меня порадовало. Он смотрел на меня, а я на него.

— Я показывал тебе, — медленно произнес он, — как кровь может раскрыть человека для Видения даже без его устной просьбы.

Я покачала головой.

— Но здесь больше. Так говорит книга, но я… это написано старым языком, и мне сложно понять. Тут говорится, что ты можешь изменять вещи, если кровь от двух… — Я откашлялась, чувствуя, как щеки заливает румянец; слишком долго я готовилась к тому, чтобы это произнести, и теперь, когда он был рядом, у меня отнимался язык.

— Действительно, ты сможешь больше. Однако лучше показывать, чем говорить…

— И ты собираешься ждать, чтобы как-нибудь однажды мне показать. — Из-за возмущения я выпалила все это на едином дыхании.

— Да, — ответил он. — Именно так. Думаю, ты меня знаешь — немного. — Он помолчал и нахмурился, словно пытаясь что-то понять. — О чем еще ты прочла в этой книге?

Он пытался меня отвлечь, а я хотела возражать, но подумала о другом вопросе.

— Чем бы ни была эта трансформация Видения на крови, она запрещена. Это было так во времена написания книги, и это так сейчас, потому что Игранзи никогда не учила меня такому, и ты тоже.

— Пока нет, — сказал он, и покалывание в моем животе опустилось ниже. — Но ты права, Нола. Видение на крови запрещено, ему не обучают. А сейчас, — продолжил он, поднимая руку, — ты захочешь узнать, почему, и я огорчу тебя еще больше, ответив: «Нет, госпожа Торопыга, это тоже подождет».

Он встал и подошел ко мне. Слегка нагнулся и накрыл мои руки своими. Его ладони были теплыми и чуть влажными. Большие пальцы водили круги на моих костяшках. Я почти не дышала.

— Любопытство делает тебе честь. Твои вопросы заслуживают ответов, и я их дам. Возможно, — он убрал руки и взял у меня книгу, — пришло время позволить тебе посмотреть, что нас ждет впереди. Время дать больше.

Я кивнула. В тот момент я видела только тьму в его глазах, которая поднималась и опускалась, как вода.

— Идем, — сказал он. Я встала и последовала за ним.

* * *

Лаэдон стоял у зеркала. Обычно он нас не ждал (за ним ходил Орло), и я так удивилась, что замешкалась в дверях. Орло положил руку мне на плечо и повернул меня к шкафчику.

— Выбери, — сказал он. Я понимала, что он имеет в виду не восковую палочку или зерно. Я смотрела, как он вынимает из-под рубашки кожаный поясок. На пояске висело кольцо с ключами — четыре маленьких тонких ключика. Я никогда не замечала их раньше, а теперь заметила и впадину его горла, и плавные изгибы ключиц, и кожу под ними. Я сглотнула — или попыталась.

— Ты не сможешь выбрать, пока смотришь на меня. — Он улыбнулся. В нем снова просыпалось возбуждение, волны, которые я чувствовала, даже не видя их в напряжении мышц или постукивании правой ноги. Я улыбнулась, краснея так, что дальше некуда, и посмотрела на ножи.

Все они были прекрасны, и в разное время я представляла, как держу в руке каждый из них, но не знала, что ими делают. Теперь время пришло. «Для чего?», спросил меня тихий, далекий голос. Я указала:

— Вот этот.

Орло открыл стеклянные дверцы. Он снял средний нож и протянул мне. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке, плотно обернутой в кожу, которая была темнее, чем поясок с ключами. Она была холодной, но в руке скоро нагрелась. Лезвие было самым простым из пяти: изогнутое, но не так, как у большого ножа. Осколок луны.

— Скажи мне, — проговорил Орло, подойдя к зеркалу, — что ты узнала о Видении на крови?

Я повернула руку, глядя, как от стали отражается свет.

— Я узнала, что для этого достаточно крови человека, и что другие инструменты провидцу не нужны.

— Что еще?

— Что слова приглашения могут не произноситься тем, для кого смотрят, если этот человек истекает кровью или если кровь только что была пролита.

— А кто говорит слова приглашения, когда Лаэдон себя режет?

Я посмотрела на Орло.

— Ты, конечно.

— Да. — Он водил пальцем по зеркалу, чертя круги, как на моих костяшках. — Но я не обязан этого делать. Провидцу вообще не нужен тот, кто говорит. Если…

Я перевела взгляд с него на Лаэдона, а потом на нож в своей руке.

— Если… если я, провидец…

Пересохшее горло сжимали спазмы. Было поздно, я хотела есть и пить, но это не имело значения.

— Если я порежу его сама.

Орло не кивнул и не улыбнулся, и все же я шагнула назад, словно меня толкнул внезапный порыв ветра. Он молчал, а это значило, что от меня ждут продолжения. Я распрямила плечи.

— Значит, это я и должна сделать. Я должна… порезать его и попросить Узор показать себя.

— А ты будешь использовать инструменты?

Я знала, что буду. Я чувствовала себя выше и сильнее, словно выросла с тех пор, как вошла в библиотеку, а потому не колебалась и не медлила.

— Да. — Не воск, не воду, не кости и не зеркало. — Уджа, — сказала я.

На секунду я подумала, что он откажет: до сих пор он отказывал, говоря, что Уджа — совсем другое дело, и я еще не готова. На этот раз он резко кивнул.

— Знай, что это будет совсем не похоже на то, что ты видела раньше.

Я тоже кивнула, потому что он этого ждал.

— Хорошо. Подойди к Лаэдону и выбери, где будешь резать.

Направляясь к старику, за своей спиной я слышала Орло. Двери шкафа снова открылись, стукнула стеклянная крышка банки, посыпалось зерно. Я слышала эти звуки и собственное дыхание. Только Лаэдон был тих. Он стоял, как статуя, глядя поверх моей головы, притворяясь, будто меня нет. Я быстро посмотрела на его лицо, затем на одежду. Мне придется коснуться одежды, придется коснуться его кожи.

— Нет необходимости делать глубокий надрез, — сказал Орло, — и ты не должна. Это первый раз.

Я сглотнула. Моя левая рука сомкнулась на ткани, закрывавшей правую руку Лаэдона. Ткань была потрепанной, из нее выбивалось больше нитей, чем из верхних слоев. Материал был светлым, голубоватым, как и его глаза, с темными пятнами от еды. Я осторожно потянула рукав вверх, но нужно было действовать быстрее и решительнее: я прижала пальцы к его коже и тянула ткань до тех пор, пока она не оказалась выше локтя. Она осталась там, даже когда я его отпустила. Это было легко, потому что я не смотрела ему в лицо. Я повернула запястье Лаэдона, и вся его рука тоже повернулась — это была просто вещь, которую я держала. Несмотря на такую отстраненность, я думала: «Узор, прошу, пусть мне больше не придется никуда смотреть…» И я не смотрела. Я увидела нужное место и перевела взгляд на Орло. Он ждал, сунув руку в стеклянную банку, прижатую к бедру. Я кивнула, он зачерпнул зерна, присел и начал сыпать его перед собой.

— Больше всего Уджа любит рожь, — сказал он, поворачиваясь и разбрасывая зерно вокруг себя.

Только тогда я взглянула на Уджу. Она сидела на верхней ветке, прижав к телу крылья и клюв. Я не могла понять, открыты ее глаза или нет.

— Иди сюда, — Орло говорил мне, но послушался его Лаэдон. Он прошел мимо и остановился у края зернового круга. Я последовала за ним. Когда я оказалась рядом, он подвинулся и встал лицом ко мне.

Другим ключом Орло открыл клетку Уджи. (Странно, но мне никогда не хотелось ему рассказывать, что она выбирается оттуда сама. Какие предчувствия относительно своего Пути помогали мне держать рот на замке?) Она запрыгала с ветки на ветку и скользнула в открытую дверь. Переваливаясь, Уджа обошла зерновой круг и остановилась там, откуда начала путь. Подняла голову и, наконец, посмотрела прямо на меня.

«Она меня не знает», с ужасом подумала я, но спустя миг птица моргнула, и я поняла, что она помнит. Она готовилась, наполовину погружаясь в свой собственный Иной мир.

Все ждали только меня.

Рука Лаэдона была тяжелой, как ветка дерева. Он не сопротивлялся, но и не помогал. Я подняла ее, согнула и посмотрела на впадину на локте, где была зеленая выпуклая вена (невероятно толстая, хотя остальная рука казалась сделана из сухожилий и костей). Я подняла нож: рука дрожала, пока я не прислонила лезвие к вене. Во мне рождались сомнения: может, этого не следует делать сейчас, еще рано… Наши взгляды встретились. Он смотрел прямо на меня, как когда-то на кухне, как смотрел через окна и, быть может, откуда-то еще, о чем я даже не подозревала. Внезапно меня охватила злость. Эта злость была бесформенной и холодной, но больше я ничего не чувствовала. Я наклонила нож и вонзила лезвие в Лаэдона. Один укол, и я вытащила нож и уронила его, поскольку больше он не был нужен.

Потекла кровь. Сперва показалась одна большая капля; она росла, росла, а потом прорвалась, став тонкой неровной линией, которая распалась, ветвясь вдоль руки и пальцев. Капли одна за другой падали на зерно и скоро превратились в сплошной поток.

Я перевела взгляд с крови на птицу.

— Покажи мне. — Не знаю, как я это произнесла, и не знаю, почему, поскольку это было необязательно, однако слова казались верными. — Покажи мне, что его ждет.

Уджа пошла. Не как обычно, вразвалку, неловко покачиваясь. Теперь она исполняла танец, изящно поднимая ноги: ее крылья раскрывались, на миг она замирала, а потом мягко их складывала. Каждые несколько шагов она опускала голову и подбирала зерно. Все происходило очень быстро: путь создавался клювом, хвостом и когтями. Узор, обрамленный кровью.

Видение приходило постепенно. Я ожидала шока, скорости, ярких цветов, но долгие секунды не было вообще ничего. Со следов Уджи мои глаза переместились на капли крови Лаэдона, и предвкушение превратилось в нетерпением. Где? Когда? Почему не сейчас? Углы комнаты медленно бледнели. Смотреть было не на что.


Ничто, ползущее по стенам и по полу. Белизна, которая больше, чем отсутствие цвета; белизна, где нет образов, звуков и прикосновений. Она течет у моих ног, поднимается к коленям, и я вспоминаю мать, которую поглотил черный туман. Я исчезаю, и все это даже не обо мне — где Лаэдон? Где мальчик, которого я видела в своих прежних видениях? Где волки, орлы? В моих легких разрастаются и цепляются друг за друга ледяные кристаллы. Я пытаюсь поднять руки к груди. Руки здесь, я чувствую их, но они не движутся. Я тону в белизне. Здесь нет Пути, нет Узора, нет ничего ни впереди, ни сзади. Игранзи, думаю я, потому что она спасла меня, когда я потерялась в видении Ченн. Игранзи вытянула меня обратно, но здесь ее нет, как нет и самого здесь. Белизна забивается в ноздри, в горло. Я умираю и никогда не увижу замка. Последняя попытка пошевелиться, но мои кости белые, голые и ничем не соединены. Беззвучный крик, и они рассыпаются.


Я задыхалась, лежа на полу лицом вниз. Мне было так больно, что я почти желала, чтобы ничто вернулось. Столько звуков: воркование Уджи, шорох зерен, стук дверцы шкафа — все это слишком близкое и большое, оно распухает в моей голове. Единственное, чего у меня нет, это зрения.

Орло поднял меня. Я чувствовала мышцы его рук, грудную клетку, и когда он произнес мое имя, я ощутила это внутри себя, как удар барабана. Он пах вином и солью. Он понес меня, и я подумала, что от этой качки меня стошнит, но этого не произошло. Он уложил меня в кровать, мучительно мягкую, мясистую, где я тонула. Я метнулась раз, другой, и он схватил меня за запястья. Его дыхание коснулось моего лица.

— Я ослепла, — прошептала или закричала я.

— Ненадолго. Вот, выпей. — Холодная глиняная посуда, вода льется внутрь, новое мучение. — А теперь спи. — Его руки и дыхание исчезли. Заскрипела кровать — он встал. — У тебя хорошо получилось, Нола.

«Хорошо? — подумала я. — Хорошо? Я ничего не видела, в буквальном смысле ничего, и теперь все мои кости переломаны, я слепа, как Лаэдон, но раз уж у меня получилось (а ты, конечно, в этом разбираешься), то ладно, я посплю»…

* * *

И я заснула. А на следующее утро у меня начались месячные.

Глава 12

Девушки в борделе говорили о них постоянно. «Это так ужасно. В начале у меня так болит голова, что аж тошнит». «Не ищи Махелли. Она в постели, пролежит еще пару дней. Хорошо хоть зелье сработало, а то она боялась, что не поможет». Или: " Я завернулась в горячую ткань, но боль так и не прошла». Я завидовала их общим жалобам, хотя боялась понять их. И я не ожидала, что мои месячные наступят так незаметно.

Конечно, меня отвлекали другие вещи. В голове пульсировало, мышцы болели, солнечный свет резал глаза, а вернувшееся зрение было мутным от слез. Лежа в постели, я сгибала пальцы и шевелила руками. Я осматривала комнату, стремясь увидеть как можно больше, хотя слепота была кратковременной. Все выглядело бледнее обычного, но волнистые черные линии исчезли, а цвета были правильными. «Может, худшее я проспала», думала я. В конце концов, сейчас был день, а Орло привел меня к Лаэдону после заката.

Я страшно проголодалась. У кровати стоял поднос; я увидела его, когда села, медленно и неуклюже, как старая развалина. Лимонад, рулет с изюмом, маринованная рыба. Рыба была невероятно вкусной — съев ее, я вылизала всю тарелку.

Еда меня взбодрила. Закончив, я посмотрела на листья и небеса. Окна были открыты, теплый ветер шевелил мои волосы и рукава рубашки. Немного внешнего мира, проникающего сквозь металлическую решетку.

«Лаэдон», подумала я. Теперь, когда есть больше не хотелось, и никакие неудобства не отвлекали, я все вспомнила. Это было как трогать синяк: вдоль края и к центру, чтобы понять, где болит. Сейчас, при свете солнца, я знала, что болеть должно. Игранзи никогда бы не позволила мне пролить кровь ради прорицания. Она бы рассказала о Видении на крови, только чтобы предостеречь. И все же, когда я вспомнила о ноже в своей руке и о том, как текла кровь Лаэдона, на моем лице возникла улыбка. (Мне даже в голову не пришло пойти и проверить, как он).

Поднимаясь, я на краткий миг потеряла равновесие и нагнулась над постелью, ожидая, когда головокружение исчезнет. Только я собралась выпрямиться, как вдруг увидела на простыне пятно, коричневое или темно-красное. Я подумала, не осталась ли на мне кровь Лаэдона, и проверила свои руки и ноги. Пятно было именно там, где я сидела. Я развернулась и ухватила подол рубашки. Ткань была синей, и кровь на ней выглядела черной.

Я вновь опустилась на кровать.

* * *

Этим вечером Орло был в ужасном настроении. Возможно, поэтому я ничего ему не сказала, хотя понимала, как это для него важно. Помню ощущение тяжести, которое тогда испытывала, помню смущение (чего не ожидала) и тоску по Игранзи. В какой-то момент, сложив несколько кухонных тряпок и засунув их в белье, я даже подумала о матери. Возможно, она была бы тронута моим новым статусом, может, мы бы стали ближе… Эту мысль быстро сменила другая, более рациональная: скорее, она бы принялась жаловаться на лишнюю стирку и велела не рожать детей, пока ее собственные еще младенцы.

В любом случае, я хотела, чтобы со мной была женщина. Я села рядом с Уджей, которая сегодня не выходила из клетки. Она стояла на полу и смотрела на меня, не двигаясь.

— У меня начались месячные.

Птица мигнула.

— Странно, правда? Это случилось сразу после того, как я использовала Видение на крови.

Она вновь мигнула.

— Я скучаю по Игранзи. Жаль, что ты не разговариваешь.

Уджа издала негромкое бормотание, и я засмеялась.

В тот день я не видела Лаэдона, и хотя от этого мне было легче, я чувствовала себя еще более одинокой. Возможно, поэтому я могла бы рассказать Орло все, что произошло, несмотря на смущение. Но он вошел со всей стремительностью бури и яростью грома.

— Что ты здесь делаешь? Я тебя уже пять минут ищу.

Я стояла в комнате искусств, огромном зале на первом этаже, наполненном скульптурами и картинами. (Стояла из опасений, что если я сяду, новое чистое платье испачкается). Моя рука лежала на статуе девушки примерно одного со мной возраста, одетой в такую тонкую сорочку, что казалось, будто на ней ничего нет. Мне нравилось касаться складок одежды: мраморные изгибы выглядели так, словно могли смяться в моем кулаке, как настоящий шелк.

— Извини, я…

— Никаких извинений. Мы уже потеряли кучу времени. Наверх.

Я никогда не видела его таким злым. Он был очень бледен, но на щеках краснели две полосы. Лоб блестел от пота.

Выйдя за дверь, я обернулась.

— Это Прандел?

«Может, если я его разговорю, он успокоится?»

Он уставился на меня так, словно я говорила на другом языке.

— Пран…? — Непонимание. Полное непонимание.

— Прандел, — повторила я. — Он снова от тебя сбежал?

Еще один момент непонимания, а затем Орло поднял брови и с шумом выдохнул. Как Борл.

— Ах, Прандел… конечно… Нет. Я потерял его след много недель назад.

— А, — в моем голосе сквозило разочарование. — Ты мне не сказал. Ты так долго о нем не говорил, но я думала, что ты его еще ищешь.

— Ищу, — процедил он. — Наверх, Нола. Живо.

Несмотря на то, что у меня не было мучительных болей, я испытывала слабость и медленно тащилась по лестнице в лекционную комнату. Я хотела, чтобы Орло заметил, как мне нехорошо. Надеялась, что он спросит об этом, и его забота будет сильнее гнева, но он только сказал:

— Да что с тобой такое? — и устремился по коридору впереди меня.

Я стояла, опираясь о зеркало, односложно отвечая на вопросы. Он бросал эти вопросы, словно стрелы, а Борл поглядывал на меня из-под полуприкрытых век, сидя рядом с клеткой Уджи. Вопросов было много. Я висла, ухватившись за край зеркала; ноги казались фруктовым желе, которое Рудикол делал по особым случаям.

Прошло несколько часов, прежде чем Орло стукнул кулаком по золоту и закричал:

— Нола!

Я подняла глаза, а его крик и металл гудели, постепенно стихая. Тряпки в моем белье сдвинулись, и между сжатых бедер я чувствовала влагу.

— Если это все, на что ты способна, — медленно произнес Орло, — ты никогда не подготовишься к замку.

— Не будет никакого замка. Ты никогда не найдешь Прандела. И думаю, тебе нравится, что я здесь. Я твоя игрушка, только не хожу за тобой, как Борл. — Мой голос дрожал. Я помнила слова девушек о том, что месячные усиливают гнев и печаль. Эта мысль на секунду успокоила меня, но потом я увидела румянец Орло, его черные яростные глаза, и подумала: «А что ты скажешь?»

— Как ты посмела? — Он говорил шепотом, но его слова били, словно кулаки — один, второй, третий, и все в живот. — После того, что я для тебя сделал.

Так говорила моя мать. Мать, которая не сделала мне ничего хорошего, пока не продала. И хотя Орло дал мне гораздо больше, старый гнев придал мне сил.

— У меня сегодня начались месячные.

Он открыл рот. Это должно было меня порадовать, но нет. Я выпрямилась.

— Ты… — Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Его глаза на миг замерли. Румянец на щеках переместился к шее, и я подумала, как он красив, горячий, молчаливый. Только молчал он недолго.

— Когда сегодня? — Еще один шаг. Теперь он был близко, но я не двигалась.

— Этим утром. Или ночью, но я только утром заметила.

— Почему ты сразу не сказала об этом?

Я отвела плечи и подняла голову, глядя ему в лицо.

— Потому что ты был в отвратительном настроении.

— В отвратительном?.. — Он сделал еще шаг, и мне пришлось отступить. Спина уперлась в дверь. — Знаешь, как давно я ждал этих новостей? — Он схватил меня за плечи, впившись пальцами в плоть. — Ты знаешь, ты, невежественная идиотка! — Он снова кричал и тряс меня. Я стукнулась головой о дверь, в ушах зазвенело, и я больше не слышала его слов, только рев, который окутывал меня и падал на кожу, словно плевки.

Внезапно руки исчезли. Я сползла на пол и села, будто сломанная вещь. Закрыла глаза. Когда через несколько минут я их открыла, рядом сидел Орло. На его коленях примостился Борл, и он гладил собаку между ушей большими медленными движениями.

— Прости. — Он не смотрел на меня, однако знал, что я открыла глаза. — Нола… — Его рука переместилась с Борла на мое левое бедро. Это был такой сильный и такой беспомощный жест, что я накрыла его руку своей. Наши пальцы переплелись. Я почувствовала облегчение и желание. Мне хотелось прикоснуться к внутренней стороне его руки, коснуться губами горла.

— Идем со мной, — сказал он.

* * *

Несмотря на ночь, снаружи было жарко. Стеклянная галька садовой дорожки была теплой — я чувствовала это даже сквозь туфли.

Деревья ликаса отцвели. Их лепестки лежали на траве, и когда Орло увел меня с дорожки, я старалась наступить на все, что попадались под ноги. От прикосновений они меняли окрас с белого на фиолетовый и испускали мягкий, сладковатый аромат, из-за которого можно было представить, что они еще живы.

— Мне не нравится держать тебя здесь, — сказал он. Мы стояли под деревом с ниспадающими ветвями, одни во всем мире. Я молчала и смотрела на лунный свет в его волосах, похожий на движущиеся бриллианты.

— Если бы я не боялся за твою безопасность, то отвел бы в замок еще несколько недель назад. Ты готова.

Я покачала головой, отчасти потому, что затылок болел и пульсировал.

— Но ты не боишься за других учеников. Если они в безопасности, то почему я не буду? — И подумала: «Надо было раньше у него спросить; может, шишка сделала меня умнее?»

Орло долго молчал. Я представляла, что он смотрит на меня, но лунного света не хватало, чтобы увидеть его глаза.

— Есть кое-что еще, — наконец, сказал он. — Еще одна причина, по которой я вынужден держать тебя в секрете до поры до времени.

На этот раз молчание было долгим, и мой умнеющий разум нашел ответ.

— Видение на крови, — ответила я. — Тебе нельзя учить ему других студентов. А пока я не с ними, ты можешь учить меня.

Он улыбнулся, и его зубы блеснули.

— Верно, Нола. Ты не такая, как другие, и именно поэтому должна остаться здесь.

— Но что это значит? — Мой голос повысился из-за паники. — Сколько пройдет времени, пока ты научишь меня остальному? Когда ты возьмешь меня с собой? Ты обещал — обещал! Ты забрал меня из борделя, и все эти месяцы я ни разу не была снаружи, а если я останусь здесь в одиночестве еще дольше, то просто сойду с ума!

— Не сойдешь, — сказал Орло. — Ты сильнее любого моего ученика, и поэтому я выбрал тебя. Когда наступит время раскрыть мою работу, мне нужен кто-то сильный.

— Если я такая сильная, — быстро проговорила я, — позволь мне это доказать. Разреши использовать свою силу, чтобы помочь тебе. Я могу искать Прандела вместе с тобой. Вместе мы его найдем, и сейчас, когда начались мои месячные, я действительно многое могу. Мы раним его сильнее, чем ты один. Но разреши мне выйти, разреши мне пойти туда с тобой. Этого будет достаточно. Мне пока не нужен замок. Я хочу просто пройтись по улицам…

До сих пор я не понимала, как сильно этого хочу. Мне было нечем дышать, глаза наполнились слезами.

Два шага, и Орло оказался рядом. Он запустил руки в мои волосы и слегка сжал лицо, чтобы я не могла отвернуться.

— Скоро, — сказал он, проведя большими пальцами по моим бровям. — Терпение, моя дорогая, упрямая девочка. Впереди нас ждет столько всего…

Он склонился. Его губы легко двигались по моему лбу — вперед-назад, вперед-назад, — вызывая мурашки и жар.

— Но я, — влажные, теплые слова на моей коже, — могу научить тебя большему. Я ждал этого и потому злился. Это от нетерпения. Я не должен был делать тебе больно.

Мое тело забыло об усталости. Оно стремилось навстречу его пальцам и губам с такой силой, какой прежде я никогда не чувствовала.

— Покажи, — прошептала я.

Он отстранился, и я выругала себя за то, что не промолчала. Его руки скользнули по моим щекам и опустились.

— Не сейчас, — хором произнесли мы оба, и он засмеялся, откинув голову. — Госпожа Дерзкая Провидица, — сказал он, все еще улыбаясь. — Чему я тебя не учил, так это уважению. Но сейчас уже поздно. — Он глубоко вздохнул и когда заговорил вновь, его голос снова был серьезным. — Я так же хочу начать следующий урок, как и ты. Но ты устала… Нет! Не возражай. Ты устала. А для того, что я собираюсь тебе показать, понадобится вся твоя сила.

Он взял меня за плечи и развернул к стеклянной дорожке.

— Идем. Пора в постель.

Вместе мы шли назад, ступая по цветам и стеклам. Ветер был прохладным, и я подняла лицо ему навстречу. В тот миг я была свободна, не связана стенами из камня и железа и полна желания, боль которого напоминала о том, что я жива, и это радовало. Но тут мой взгляд упал на дом. В моей комнате горел свет, а у окна стояла фигура. Всего лишь тень, но я знала, кто это, и видела его лицо так же ясно, как если бы он стоял на солнце.

Я замерла. Орло сделал еще несколько шагов и тоже остановился, обернувшись через плечо.

— Нола?

— Мое окно, — медленно сказала я. — Там… — Но когда он поднял голову, тень Лаэдона уже исчезла. Орло вопросительно посмотрел на меня, и я пожала плечами. — Устала, — произнесла я, пытаясь улыбнуться. — Ничего.

Глава 13

— Трансформация.

Я посмотрела на Орло. Вокруг него плавали огоньки свечей. Большую часть дня я без сна пролежала в постели, отдыхая. А когда он вернулся — не слишком поздно, сразу после заката, — то принес мне кувшин вина. Теперь и свет, и все остальное расплывалось по краям.

— Трансформация. Что это значит, Нола?

Я сглотнула. Вино — сладкое, янтарное, как глаза Уджи, — вызвало во мне жажду.

— Изменение, — ответила я.

— Верно. И где ты видела это слово?

— В красной книге с золотыми страницами.

— Да. И ты хотела знать, что оно означает. Как это связано с Видением на крови.

Теперь пришла моя очередь говорить «да», а в животе опять начало расти напряжение.

Он подошел к шкафу и вставил ключ в замок.

— Выбери, — сказал он, — и я тебе покажу.

На этот раз я выбрала самый маленький. Его крошечные зубцы походили на зубья пилы, но у него был прекрасный кончик, который здорово сработает. (Я уже представляла вену, зеленую под кожей и красную, когда она будет вскрыта).

— Начались твои месячные, — сказал Орло, глядя на меня с улыбкой. — Тебя ожидает новая сила. Когда ты порежешь Лаэдона, то сможешь не просто видеть его Узор. Ты сможешь его контролировать.

Я тоже улыбнулась. Он подошел и коснулся пальцами моих губ.

— В этот первый раз я все тебе объясню. Когда у тебя будет больше практики, ты все сможешь сама, но пока слушай меня. И сейчас, и когда погрузишься в видение.

Его палец скользнул по моему подбородку.

— Хорошо, — ответила я. — Скажи, что надо делать.

Улыбка стала шире.

— Какой твой любимый пирог?

Я засмеялась.

— Яблочный. — И вспомнила, как Бардрем чистил и резал яблоки, пока Рудикол возмущался убежавшим тестом и нехваткой в нем рома.

— Очень хорошо. Пусть будет яблочный. Представь его, когда окажешься в Ином мире. Представь так ясно, как только сможешь.

— Ладно. Но что…

Дверь открылась. В комнату вошел Лаэдон, ощупывая стену руками. Я вздрогнула, но сейчас мне было уже не так страшно, как прошлой ночью, когда я видела его в окне своей комнаты. Я не чувствовала ни страха, ни гнева — только глубокое, выжидающее спокойствие. Нож холодил руку. Кожа была прохладной, хотя внутри все было разогрето вином.

Орло обнял Лаэдона за плечи.

— Он почувствует это, если ты все сделаешь правильно. Не как боль, но все равно почувствует. Ты ведь к этому привык, а, Лаэд?

Плечи старика слегка вздрогнули. Глаза его двигались вверх-вниз.

— Что ж, на этот раз никаких инструментов, иначе видение будет слишком сильным. Только его кровь. Я буду рядом, чтобы помочь тебе вспомнить, о чем мы только что говорили. — Он подмигнул. Я не улыбнулась. Я уже подходила к ним.

На этот раз все оказалось не так просто. Возможно, я выбрала не тот угол — в конце концов, это маленький нож, и у меня не было времени к нему привыкнуть. Я вдавила кончик в кожу Лаэдона, туда же, куда и прежде. Кожа прогнулась, но оставалась целой. Я продолжала давить и в конце концов разозлилась. Подняла лезвие и ударила сильнее. Его рука дернулась. Я не нашла того места, но это было неважно: кровь уже текла.

— Покажи мне… — начала я и задохнулась, почувствовав себя так, словно нож вонзился и в меня тоже, вскрыв от бедер до живота и остановившись на уровне глаз. Я согнулась. Поначалу я слышала только собственные всхлипы, но постепенно до меня донесся еще один звук — высокий свист Уджи, прекрасная мелодия, превратившая агонию в простую боль.

Я выпрямилась. Увидела кровь, которая капала на белую ткань (должно быть, ее подложил Орло). Лаэдона скрывала пелена алого тумана. Все, на что я смотрела, было красным — все, кроме его глаз, прозрачных, подобных алмазам. Я вновь взглянула на кровь, на брызги и капли, которые закружились, смазались, и мир вокруг меня исчез в алом тумане.


Через красноту проходит серебряная дорога. Я движусь к ней, как в других видениях, ожидая почувствовать себя птицей или полевкой, но остаюсь собой. Мои босые ноги утопают в мягкой, теплой тропе. Путь, думаю я и вижу, что он простирается вперед, по красным холмам, по дну красных каньонов, и заканчивается в ясных блестящих глазах Лаэдона.

Я иду медленно, чувствуя себя странно и тяжело. Путь становится волнистым, и я погружаю в него пальцы. По сторонам видны другие дороги, но их слишком много — по какой мне идти? Все они заканчиваются в глазах Лаэдона. Я останавливаюсь, колеблясь.

— Выбери, Нола. — Орло близко, его голос едва ли не внутри моей головы, но я его не вижу. — Выбери одну и сделай ее единственной.

Я выбираю. Она выглядит так же, как остальные, но когда я на ней сосредотачиваюсь, она перестает извиваться. Я думаю: Иди, живо, но мои ноги (такие твердые и близкие) будто прикованы к тропе. Я вновь всхлипываю.

— Нола, стой спокойно, все в порядке. — Я глубокий вдыхаю красный воздух. — Сосредоточься. Представь завтра. Представь завтра и ту вещь, которую ты описала мне раньше.

Завтра, думаю я. Представь… Солнце встает в голубых небесах, не красных. Солнечный свет на темно-зеленой листве, которая стучит в кухонные окна. Кухня… пирог. Разрезанные яблоки, выложенные кругом, вылитое тесто. Коричневый пирог на подоконнике. Я вижу его, но лишь мгновение — это так глупо, вещь из моего мира, которая остывает в Ином. Я смеюсь, и пирог исчезает, как исчезают листья, свет и оконные стекла. Я смеюсь над своими голыми ногами, над дорогой, которая извивается подо мной, словно змея. Я смотрю вверх, вижу алмазную вспышку глаз Лаэдона, и мой смех превращается в боль.

* * *

Я лежала в своей комнате. Я догадалась об этом по дрожащим теням и вновь прикрыла глаза. Голова кружилась. Внутри все болело, и я вспомнила красные пульсирующие холмы, алые небеса. Почти не чувствуя собственных движений, я встала и пересекла комнату, где меня вырвало в чашу с чистой водой. Потом я опустилась на пол. Между ног было влажно, но боль становилась такой сильной, что я не знала, смогу ли пошевелиться.

Должно быть, я уснула. Когда Уджа клюнула меня в палец, я вздрогнула и взмахнула руками. Она принялась за свою песню из четырех нот «успокойся, птенчик», и я, наконец, сказала: «Спасибо, Уджа, я в порядке», хотя это было не так. Я едва ее видела: предметы в комнате были похожи на тени, а ее яркие цвета выглядели черными.

Она зацепила когтем край моей рубашки и потянула.

— Уджа… — Говорить было больно, в горле резало, во рту была горечь. — Я не могу с тобой пойти. Я не могу встать.

Она продолжала тянуть. Резко свистнула прямо мне в ухо. Провела клювом по моей ладони.

— Прекрати, ужасное создание! Хватит! Оставь меня в покое! — Но все же я поднялась. Я стояла, вытянув руки и балансируя на полу, как рыночный акробат на высоком колеблющемся шесте.

Уджа не отпускала мою рубашку.

— Мне надо переодеться, — сказала я. — На этой рубашке кровь… — Она вновь дернула за подол. Я поплелась за ней. Она тянула, я делала шаг; она тянула, я делала шаг. Так мы добрались до двери и спустились в холл.

На лестнице она позволила мне отдохнуть. Я села, отдышалась, спустилась на ступеньку и вновь села. Она ворковала и щелкала, словно не зная, хвалить меня или ругать. Когда мы добрались до конца лестницы, мое зрение чуть прояснилось: теперь ее красные перья казались розовыми. Я прислонила лоб к огромному зеркалу, успокаивая рваное дыхание. Отступила назад, увидела свои глаза и заскулила, как Борл. Они были темными. Это не были мушки, возникавшие после Видения: мои глаза были темно-синими, почти черными. Как у Ченн.

На этот раз я едва замечала, что иду. Уджа вела меня медленно, а если я останавливалась, клевала палец. Я думала: «Конечно, она тоже это делала… Ченн использовала Видение на крови, и он тоже учил ее. Это очевидно».

Когда мы дошли до кухни, я подняла голову. Уджа царапнула дверь когтями.

— Почему ты никогда ее не открываешь? — спросила я и открыла ее сама.

Сперва был запах: сладкие фрукты, масло, сахар. В этом доме я никогда не чуяла такой сладости и на секунду ожидала увидеть Бардрема по локоть в муке и Рудикола, который набирал в грудь воздуха, собираясь закричать. Но вместо этого я увидела Лаэдона, стоявшего у окна. Обе ставни были отперты и открыты (хотя из-за железных решеток не могли открыться настежь). Я посмотрела в его глаза — а он, казалось, смотрел на меня, — и перевела взгляд на пирог на подоконнике. Он был идеален: коричневый, круглый и такой горячий, что воздух вокруг него дрожал.

— Это Орло велел тебе его приготовить! — громко сказала я, потому что сама в это не верила. Не верила, что это приказ Орло, и не верила, что это сделала я. Мы с Уджей подошли к окну. Взгляд Лаэдона был прикован ко мне, но я не обращала на него внимания. Я смотрела на пирог. Дотронулась до его верха, покрытого яблоками, и быстро отдернула пальцы, чтобы не обжечься. Спустя несколько секунд я вновь к нему прикоснулась. Запустила в него пальцы, не обращая внимания на жар. Выдрала кусок, оставив на поверхности неглубокую уродливую яму, и запихнула в рот. Он обжег мне язык и горло, но прежде, чем их охватило онемение, я почувствовала вкус. Он был восхитителен.

— Пирог из Иного мира, — сказала я и рассмеялась до слез.

* * *

Вы можете подумать, что больше крови уже не бывает. Но она была, и столько, что все мои воспоминания кажутся омытыми алым, как то видение с Лаэдоном. Не будь это моя история, я бы закатила глаза и пробурчала что-нибудь о преувеличениях.

Итак, следующая кровь.

В тот день я дожидалась Орло с особым нетерпением. Я сомневалась, стоит ли говорить с ним о начале месячных, но теперь ходила взад-вперед, желая как можно скорее рассказать ему о пироге. Разумеется, когда я так сильно хотела его увидеть, он не шел. Его не было ни вечером, ни ночью. Проснувшись на рассвете, я обошла дом со свечой, думая, что он мог вернуться слишком поздно и не стал меня будить, но нашла только Уджу, которая сидела у самой вершины клетки, спрятав голову под крыло. Я села и стала ждать, когда она проснется. Но она не выказывала никаких признаков пробуждения, и я постучала по решетке, позвала ее по имени и посвистела.

— Видишь, — сказала я, когда она, наконец, подняла голову (ее перья встали дыбом, потом опустились), — как неприятно просыпаться таким образом. Если бы я могла залезть к тебе и потянуть за перья, я бы и это сделала. — Она моргнула, склонила голову набок, и я простонала:

— Извини, но Орло не пришел, а я больше не могу спать. Пожалуйста, выйди.

Она не шевельнулась.

— А, — сказала я. — Ты не выходишь, значит, Орло на пути домой? Почему ты никогда ему не показываешь, что выходишь из клетки сама? Почему он тебе не нравится?

Я говорила, говорила, а она спокойно смотрела на меня. Я говорила об Орло и в конце концов перешла к Ченн. Этот мой рассказ был самым коротким.

— Он и ее учил. Он рассказывал ей о Видении на крови, и поэтому она не хотела мне объяснять, отчего у нее на руках порезы. Это запрещенное искусство, и она боялась упоминать о нем, как боялась упоминать Прандела.

Прошел день. На кухне, как обычно, появлялась еда, но Лаэдона не было видно.

— Куда он ушел? — спросила я Уджу, вернувшись к ней вечером. — Может, тут где-нибудь есть тайная комната? А может, когда он закрывает глаза, то становится невидимым? — Я захихикала: глупый звук, но я никак не могла успокоиться. Казалось, от ожидания я сходила с ума.

Я бродила, сидела. Меняла белье чаще, чем требовалось, и мыла его в ведре на кухне. Выглядывала из окон второго этажа, потому что, хотя улицы за домом были едва видны (их заслоняли деревья, а сам дом стоял на вершине холма), я все же могла заметить, пусть мельком, как он открывает ворота и идет по дорожке ко мне.

Он не пришел ни на закате, ни поздним вечером.

— Если он не вернется, — шептала я Удже, — если с ним что-то произойдет, мы все здесь умрем. — Днем эта мысль не приходила мне в голову; теперь, во тьме, голова гудела от страха.

Каким-то образом я умудрилась поспать. Я прижималась лбом к окну в библиотеке и смотрела на луну, белую и круглую среди черных веток. Одиночество причиняло боль, и в упрямом своеволии юности я делала себе еще больнее, вспоминая Бардрема, Игранзи, Ченн, Хозяйку и кривое дерево во дворе. Поглощенная этим, я была уверена, что никогда не успокоюсь — и уснула.

А потом внезапно проснулась и вскочила.

Меня разбудил звук. Во сне я его не слышала, но почувствовала и продолжала чувствовать теперь, дрожа и глядя на дверь: резкий, разносящийся по дому грохот.

— Орло? — Он услышал бы меня, только стоя рядом, но рядом его не было. Я открыла дверь библиотеки и выглянула в холл. Лампы освещали пустоту. Я ждала — другого звука, или самого Орло, — а потом вышла в коридор.

В прихожей я убедила себя, что ничего не слышала. «Сон, — думала я. — Может, из-за свеклы, которой я ужинала?..» Я испытала облегчение, а мысль о свекле пробудила во мне аппетит. Я шла на кухню, шаркая ногами, чтобы представлять, будто я не одна. Собралась повернуть ручку, но дверь оказалась приоткрыта. Я слегка толкнула ее и в этот момент услышала другой звук.

Слова, нескладные, но энергичные, неразборчивые, сказанные сквозь зубы на вдохе.

И еще одно: ритмичный глухой стук.

Мое сердце тоже застучало, но я продолжала открывать дверь, пока не увидела.

На моей табуретке сидел Орло. На нем была темная полосатая рубашка — нет, никакой рубашки не было. Его плечи, грудь, спина и руки блестели от крови. На полу стояло ведро, на столе валялась тряпка, но он их не трогал. Он склонился, опустив голову, а его кулаки стучали по столу. У ног вытянулся Борл. В краткой тишине между словами и ударами я слышала скулеж пса — высокий, тонкий, вопросительный.

Должно быть, я тоже всхлипнула, поскольку Борл вдруг вскочил, залаял, брызгая слюной, и бросился ко мне. Орло даже не поднял голову. Борл прыгнул и укусил меня за руку, которой я пыталась его отогнать; я вскрикнула, но Орло продолжал сидеть, склонившись над столом.

— Орло! — я ударила пса в грудь и отбросила в сторону. — Орло!

Он встал. Его плечи были опущены, и ему пришлось поднять голову, но даже тогда он меня не видел — его черные глаза метались во все стороны и закатывались вверх, как у Лаэдона.

— Что! — закричал он. — Кто такой Орло? Ради Пути и Узора, кто этот Орло, и кто ты?

Борл вновь был рядом с ним; тяжело дыша, он заглядывал ему в лицо, поднимая ухо в моем направлении.

— Орло, — сказала я дрожащим голосом. — Орло — это ты. А я Нола, Нола. Почему ты меня не помнишь?

Он нащупал позади себя табурет и сел.

— А, — сказал он. — Да. Я… — Он покачал головой и провел окровавленной рукой по волосам. — Да. И… — Он посмотрел на меня. — Ты. Да.

Я шагнула к нему.

— Что произошло? Что с тобой? Почему ты весь в крови?

— Я… — Он провел по коже, размазывая кровь. — Иногда они со мной дерутся.

— Что?

— Когда я пытаюсь их взять, они… — Он поднял голову. Глаза, наконец, сосредоточились на мне, но я не чувствовала облегчения.

— Дай я тебе помогу. Смою все это. — «Займись делом, говори уверенно; тогда он не заметит, что ты боишься…»

Я смочила тряпку в воде. Она была такая холодная, что я проснулась во второй раз, так же внезапно, как в первый. Отжала тряпку, провела по его спине, и он дернулся, его мышцы напряглись — так близко, так красиво. Я начала тереть, полоскать тряпку, выжимать и снова мыть, но не находила никаких ран — его тело было гладким и крепким.

— Где тебя ранили? — спросила я, протирая впадину под его лопаткой.

Он нахмурился.

— Ранили? Нет, нет, это не моя. Кровь не моя.

Он вытянулся так, что его спина изогнулась, и я увидела его грудную клетку (так, как я не видела ее, когда он стоял). Несмотря на кровь, на ней виднелись шрамы, длинные и морщинистые: одни белые, другие фиолетовые, третьи красные, свежие. Они пересекали друг друга, начинаясь от сосков и доходя до мышц живота. Я помедлила лишь мгновение и продолжала мыть, словно все было нормально, и я не дрожала с ног до головы.

— Чья это кровь?

Он повернулся. Я видела, что он уже пришел в себя. Он мог ответить, но не отвечал — просто смотрел, слегка улыбаясь сомкнутыми губами. Я могла подождать, пока он ответит. Должна была. Но меня так тревожило его молчание, что я поспешно спросила:

— Прандела?

Его улыбка исчезла, глаза сузились.

— Прандела?

— Орло, пожалуйста, неужели ты и его забыл! — С облегчением я услышала, что говорю не испуганно, а гневно (хотя мне было страшно). — Прандел, Прандел, который убил Ченн — почему ты этого не помнишь?

Еще одна улыбка. На этот раз медленная, широкая, знакомая, но от этого мне стало еще страшнее. С тряпки, висевшей на пальцах, текла вода, и ее светло-розовые капли были как слезы его крови.

— Да, — сказал он и обеими руками взял меня за подбородок. Его пальцы, мягкие и нежные, коснулись моей нижней губы. — Да, все верно. Это, наконец, случилось: я убил Прандела.

Глава 14

Прошлой ночью, через несколько часов после захода солнца, ко мне вошел Силдио. Должно быть, сперва он стучал, но я его не слышала: разумеется, я сидела над своими бумагами.

— Госпожа, — сказал он, и я вздрогнула. — Простите… обычно я стараюсь вас не беспокоить, но тут услышал и должен был проверить… Вы сейчас смеялись или плакали?

Я подняла руки к щекам. Те были сухими.

— Не знаю, — хрипло ответила я. Когда я последний раз говорила или пила воду?

— Я волнуюсь, госпожа. Вы почти не спите, а иногда целый день не притрагиваетесь к пище.

Я посмотрела на свои пальцы, все в чернилах, и прочистила горло.

— Знаю. Но мне нужно закончить. Если я не буду писать каждый день столько, сколько могу, понадобятся годы, чтобы все завершить. В любом случае, разве не ты хотел, чтобы я это сделала?

Он улыбнулся. (У него приятная улыбка. Никогда не понимала, почему Грасни каждый раз краснела при одном его упоминании, а теперь вижу).

— Это верно, — он подошел ко мне. — Но я не говорил, что вы должны голодать. Вытяните руки. — Я протянула, и он вложил мне в правую ладонь яблоко, а в левую — кусок хлеба.

— Силдио, — сказала я, — из-за тебя я растолстею.

Мы оба рассмеялись. Простой разговор, простой звук, но у меня закружилась голова.

Теперь я продолжу, а потом целый день буду зевать, глядя на спящую птицу, собаку и ребенка.

* * *

Кухня. Чистая, влажная кожа Орло. Его рука на моем запястье, твердая, как железо. Его низкий голос и дыхание, которое шевелит волосы у моего уха:

— Нола. Я хочу показать тебе кое-что еще.

— Прандел! Прандел — это же здорово! — воскликнула я. — Где ты его нашел? Ты говорил с ним прежде, чем убить?

Мои слова были обрывочными, и я не успевала их договаривать, потому что Орло тянул меня с такой силой, что мне приходилось бежать. Он не отвечал. Он не смотрел на меня, и, может, поэтому я продолжала говорить. Мне хотелось заглушить мысли потоком слов.

— Теперь ты можешь выводить меня на улицу. Просто погулять, как я просила. Только… — Он так сильно потянул меня, что я споткнулась. — Орло, мне больно!

Он стремительно обернулся, и я врезалась в него. Я не узнавала его глаз.

— Возьми меня с собой. Возьми меня туда, где ты его убил. Я хочу посмотреть. — Я успокоила себя, восстановив дыхание. — Я хочу его видеть.

Орло ухватил мою челюсть и сжал так, что я вздрогнула.

— Зачем? — тихо сказал он. — Ты не веришь?

Я не знала, что ответить, но мне и не пришлось. Он вновь потащил меня, и я бежала за ним до самого холла.

Где был Лаэдон, заносивший ногу над нижней ступенькой.

— Лаэдон! — закричал Орло. — Лаэд! Идешь в комнату для занятий? Хорошо, что мы тебя нашли. Подойди. Иди сюда, старик. — Лаэдон убрал ногу со ступени и направился к нам. Когда он приблизился, его взгляд замер на мне. Он продолжал смотреть, даже когда с ним говорил Орло.

— Госпожа Кровожадная Провидица. — Он весь блестел, его глаза, волосы, зубы, кожа. Я вдруг заметила под ключицей рану — зазубренную, почти круглую, похожую на укус. Из нее текла струйка крови. — Порежь его, — сказал Орло. — Живо.

— Но у меня ничего нет… мне нужен нож…

— А. — Он нагнулся к лодыжке. Когда он выпрямился, в его руке был кинжал. Его рукоять сверкала крошечными алмазами. Клинок был коротким и очень тонким. Пока я медлила, он схватил мою руку и прижал к ладони рукоять. Мои пальцы сомкнулись.

— Давай, Нола, — прошептал он. — Сделай это. Только это. Сделай, и я возьму тебя в замок. Я приведу тебя к Телдару и скажу ему, что ты будешь такой же могущественной, как он. Король Халдрин посадит тебя по правую сторону. Только сделай эту вещь, дорогая девочка.

Я поверила ему. Действительно поверила, иначе почему я тогда стиснула нож и сделала шаг к Лаэдону? Я взяла его руку и согнула в локте. Он дрожал, и я остановилась — раньше такого не было. В его лице я увидела страх, и впервые за это время мне хотелось, чтобы он со мной заговорил.

— Нола.

Я подумала о стенах замка, тянущихся в небо, о словах Бардрема, что были написаны в надежде, для короля. Подумала о Телдару, мальчике, который стоял перед лордом в таверне.

— Нола.

Я поверила Орло, несмотря на все свое неверие. Надежда заставила меня поднести кинжал к коже Лаэдона и сделать надрез.


Все тот же алый пейзаж и та же боль. Я поджимаю пальцы ног, смотрю на змеящиеся тропы, готовясь выбрать одну, и слышу Орло.

— Ты видишь пути? Их много?

— Да, — отвечаю я, внутри себя или вслух. Боль затуманивает зрение и ум, но все же я думаю: «Его здесь нет, он не видит того, что вижу я».

— Притяни их к себе. — Его голос ниже и глубже обычного. — Втяни их внутрь себя.

«Как?», хочется спросить мне, но я уже подчиняюсь.

Сперва я пытаюсь притянуть самый тонкий, поднимаю руки и думаю: «Иди ко мне». Дальний конец серебристого пути мечется из стороны в сторону, но все же приближается, рывками двигаясь над красной землей. Скоро он ложится, свернувшись кольцами у моих ног, намного меньше, чем был, скользкий на ощупь. Скользкий, влажный, уже не серебристый, а цвета земли, камней, воды и листвы. Я думаю: «Что дальше?», но вновь откуда-то знаю, мой потусторонний ум уверен и крепок. Обеими рукам я поднимаю путь. Он извивается; я едва не упускаю его и сжимаю крепче. Он влажный, и внезапно по моей коже и внутрь течет тьма.

— Ты его взяла? — шепчет Орло. — Он в тебе?

Во мне. Он движется сквозь меня, оставляя след из ветра и пламени. Я становлюсь больше, давая ему пространство; мои глаза становятся острее, освещают дороги и холмы, видят то, что за ними — решетчатый узор из костей. Я ненасытна. Дороги пульсируют, и я хватаю их.

— Медленнее, — говорит Орло. Но я слишком голодна; я тяну извивающиеся ленты и узлы и издаю стон, когда они превращаются в мои вены.

Красное отступает. Я замечаю это, когда на земле остается три пути, и мне сложно их увидеть. Они бледные; земля бледная. Песок. Неважно, что я почти не вижу этих троп; я чую их (гнилое мясо и фрукты), и они слабее других. Я хватаю их, впитываю, растягиваю свои длинные мышцы и толстую, широкую кожу. Я все еще голодна.

— Ты сделала. — Голос Орло дальше, чем прежде. Я улыбаюсь; я одна. — Не задерживайся там, где ты сейчас. Ты должна покинуть Иной мир, иначе можешь потеряться. Вернись и посмотри, что у тебя получилось.

Я поднимаю руки и протягиваю их к бело-золотому небу. Я — сама легкость, пламя огня в пустыне. Эта пустыня… я осматриваю ее обширное пространство.

Я была здесь раньше.

— Нола!

Я разворачиваюсь к его голосу. Он там, в холле, но также и здесь, в пространстве песка. Как? Я думаю, а затем вспоминаю укус, тонкую струйку его крови. Должно быть, я очень сильная, если без труда вижу его. Он не знает, думаю я. И не почувствует меня, если я не стану ничего трансформировать. А я не стану, хотя все еще голодна. Я лишь посмотрю…

Я начинаю идти по песку. Чувствую себя неуклюжей из-за раздувшегося тела, но мне все равно; я словно надвигающаяся волна.

Он сидит на корточках, его голова опущена. Перед ним на земле тень — не его, поскольку солнце прямо над нами. Я была здесь прежде. Я уже видела это. Я — птица, которая падала вниз, пытаясь разглядеть лицо. Волосы Ченн были как чернила на песке.

Я останавливаюсь. Нет, это был Прандел. Я была в небе, он — под ней, низкий и толстый. Но сверху, думаю я. Как я могла разобрать? Я видела человека. И все. Человека, склонившегося над Ченн, которая превратилась в меня.

— Нола? В чем дело? Где ты?

Здесь Орло ничего не говорит. С каждым шагом тень под ним растет. Она течет по земле, обретая форму рук, ног и катящихся голов.

— Вернись немедленно, Нола!

Здесь Орло улыбается. Он не смотрит на меня. Он сидит на краю темного, спокойного озера из тел и спутанных волос. Рука сжимает маленький кинжал с драгоценными камнями.

— Слушай меня! Возвращайся…

Среди других я вижу холодное бескровное лицо Ченн. Ее глаза — один сине-черный с золотом, другой карий, — открыты. Горло разрезано до кости. Я резко отворачиваюсь и вижу Игранзи. Еще одно безжизненное тело — но нет, она встает, вытягивает руки и пытается произнести слово, которого я не понимаю до сих пор. Игранзи спотыкается о тела — их много, и с каждым шагом все больше, — но вот она почти рядом, почти касается меня дрожащими руками со вспухшими суставами.

Орло встает. Он бьет кинжалом в живот Игранзи и поворачивает его до тех пор, пока она не падает. Он опускается на колени. Из нее течет кровь. Он приникает к ране и открывает рот.

— Нола!..


…и я с криком очнулась, пытаясь вырваться из его рук. Я вертелась, чтобы найти Лаэдона, увидеть его своими потерявшими чувствительность глазами. Его нигде не было — не стоящего, ни сидящего на ступеньках. Я дернулась еще раз и увидела его на полу. Темную, изломанную фигуру, чьи глаза были открыты и неподвижны.

— Ты и его убил! — закричала я, вцепившись в руки Орло.

Он схватил меня за запястья. Его зубы обнажились в чем-то похожем на улыбку.

— Нет, — сказал он, и я обмякла в его хватке. — Нет, дорогая. Это сделала ты.

Глава 15

Я не могла двигаться. Не думала об этом и не хотела.

— Мне даже не пришлось тебе ничего объяснять, — говорил Орло. Он все еще держал меня, хотя я больше не сопротивлялась. Я смотрела на тело Лаэдона и думала, что могу убежать от него и от остальных тел, которые навсегда остались в Ином мире.

— Ты забрала его, Нола, всего целиком. Все его пути, весь Узор. Я знал, что ты поймешь. Я не хотел тебе говорить, хотел, чтобы ты сама поняла красоту этой силы. — Он склонился ко мне. Теперь моя голова находилась напротив укуса на его груди. Одно движение, и я могла снова открыть эту рану.

— Это высшая из известных форм Видения на крови. Самая сложная. И ты овладела ею, ты…

Он слегка нахмурился, и я едва не застонала.

— Ты сказала: «Ты и его убил». Что ты имела в виду?

«Он не знает, — подумала я. — И не может узнать».

— Я… — Мой голос отдавал гнилью, как последние умирающие пути Лаэдона. Я постаралась не закашляться, чтобы меня не вырвало. — Я думала о Пранделе.

Это было нелепо. Глаза Орло сузились.

— Я едва понимала, что говорю. Орло… — «Смотри на него, Нола, сожми слегка его руки», — это было так чудесно и так ужасно. Как ты это выдерживаешь?

Он продолжал хмуриться, улыбаясь одним ртом.

— Моя дорогая Нола, скоро ты поймешь еще больше. Ты поймешь, что забирать жизнь таким образом — это совершенство. Радость.

Ко мне возвращалось зрение. Его лицо казалось заостренным и оживленным. Я не могла этого вынести и опустила голову.

— Меня тошнит. Мне нужно лечь.

— Конечно, отдохни. Если надо, ты можешь отсыпаться хоть месяц. Идем.

Он поднял меня, как делал это раньше. Когда я его обнимала, во мне возникало желание. Теперь я лишь положила руку ему на плечо и отвернулась. Лаэдон лежал так же, как и все остальные. На внутренней стороне его руки, на месте моего пореза, высыхало пятно крови. Нож лежал рядом. Его кожаная шапочка слетела. Я увидела единственный клочок желтовато-седых волос — он оказался лысым, что вызвало во мне далекое нелепое удивление. Я не сводила с него глаз, пока Орло не поднялся по лестнице, и скоро передо мной были только двери и тьма.

— Ну вот.

«Нет, — подумала я, когда он склонился надо мной. — Не трогай меня. Уходи».

Он коснулся губами моего лба. Разгладил волосы на подушке.

— Спи спокойно, — сказал он, улыбнулся и ушел.

Я лежала, не двигаясь, без сна, и не могла думать. Мне надо было подумать. Надо было встать, разбить стекло шкафа, взять один из ножей — хотя даже всех пяти было бы недостаточно, — и найти его. Выследить, как он, по его словам, выслеживал Прандела, который никогда не существовал. Я должна была заставить его испытать боль Ченн, услышать от него те страшные, преследующие меня звуки, которые издавала Игранзи. Я лежала в кровати и думала только о том, как мне следует думать, пока солнце не осветило потолок.

Когда комната озарилась ярким золотистым светом, я почувствовала, что меня тянут за рукав. Перекатилась на бок и посмотрела в янтарные глаза Уджи. Я не заговаривала с ней, потому что любое слово освободило бы застрявшие в горле слезы. Она издала резкий свист, из-за которого я приподнялась на локтях. Она затрещала, не сводя с меня глаз — поток звуков, которых я никогда прежде не слышала. Они прогнали слезы прочь.

— Уджа?

Она трещала, клацала клювом, поднимала и опускала голову так быстро, что цвета ее перьев сливались воедино. Она схватила меня за рукав и так резко его крутанула, что он порвался. Я уставилась на свисающий обрывок, потом на нее. Она направилась к открытой двери. Двери, которую открыла сама.

Я села. В голове вспыхнула белая вспышка. Вновь обретя зрение, я жалобно произнесла: «Уджа?», поскольку не была уверена, но очень хотела. Она что-то проворковала и исчезла в коридоре.

«Его здесь нет, — подумала я, вставая. — Она бы не вышла из клетки, будь он тут».

Я потащилась к шкафу (все мышцы страшно болели). Если бы в нем висело мое старое платье из борделя, я бы надела его, но платья, разумеется, не было. Тогда я выбрала самое роскошное, шелковое, с розовыми пуговицами из ракушек, со сборками и подолом, тянувшимся за мной по полу. Если я не могла стать невидимой, то должна была выглядеть как леди. Я застегнула пуговицы, подвязала пояс и обулась в белые туфли с узором из фиолетовых лоз. Отвернулась от шкафа, но тут же вновь повернулась и взяла смятый клочок бумаги, лежавший среди обуви. «Красивая», прочитала я, и «помоги». Я сложила записку Бардрема, сунула в туфлю и вышла из комнаты.

Уджа сидела на верхней ступени. Увидев меня, она замахала крыльями. Я медленно подошла к лестнице и спустилась, ожидая, что она ко мне присоединится, прыгая со ступеньки на ступень, но она оставалась наверху. Я оглянулась и увидела, как она поднимает голову, распахивает крылья и летит, скользнув мимо, как цветок, сорванный ветром. Она была так красива, что на секунду я забыла обо всем. Уджа описала широкий круг, перешедший в спираль, и приземлилась у входной двери. Склонила голову, поглядела на меня и вопросительно свистнула («Чего ты ждешь?»). Я продолжила спускаться.

Только когда я оказалась у двери, мой ум прояснился окончательно. Уджа приподнялась и вставила клюв в замок. Повертела головой, и я услышала щелчок.

— Уджа, — сказала я, когда она посмотрела на меня. Я вся дрожала от гнева. — Почему ты не сделала этого еще месяцы назад? Ты знала. Знала, но не помогла мне!

Молчаливое моргание.

— Ты могла бы…

Опять молчание.

Мой гнев прошел, но я еще дрожала — потому что у нее, быть может, имелись причины не помогать мне, и потому, что дверь была не заперта. Я открыла ее и вышла на дорожку. От яркого утреннего света глаза зажмурились: прошли месяцы с тех пор, как я была на улице днем. Теплый воздух пах осенью, и я сделала несколько глубоких вдохов. Я двинулась по выложенной стеклом дорожке, и каждый шаг был тверже предыдущего. Передо мной возникла черная железная ограда, рядом с которой стояла Уджа. Ворота были приоткрыты.

— Идешь со мной?

Она повела тонкими птичьими плечами, проворковала и изящно шагнула назад, как делала в круге зерна.

— Уджа, — повторила я. Не вопрос, лишь слово. Я положила руку ей на голову. Прежде я никогда к ней не прикасалась. Перья были гладкими, как шелк моего платья, хотя немного кололись, когда я водила по ним рукой. Я погладила холодный клюв, и она легко ткнула им в мой палец.

— Спасибо, — прошептала я, неуклюже подошла к воротам и вышла на улицу, а она пропела мне вслед высокую, красивую прощальную мелодию, которая растаяла в воздухе за моей спиной.

Я знала, куда иду. Вероятно, я все же ухитрялась размышлять, неподвижно лежа в постели — или существовало только одно место, куда можно было пойти, и мои расшитые туфли поняли это, едва коснувшись мостовой. Я понятия не имела, как вернуться в бордель, и это было не то место, где мне следовало быть. Возможно, позже, когда я выполню то, что должна.

Я старалась не отвлекаться и смотрела только на замок и на дорогу перед собой. Но на улице были люди, много людей, которые кричали, смеялись, даже пели в открытых окнах. Многие останавливались, чтобы на меня посмотреть — девушка с широко раскрытыми глазами, которая заблудилась по пути с королевского бала? — и я пыталась скрыться от их взглядов, заставляя ноги двигаться быстрее. Вокруг было слишком много всего: шум, запахи еды и помоек, фыркающие уличные мальчишки, которые вертелись поблизости, воображая монеты. Я продолжала идти. Я шла по аллеям, широким улицам и тесным переулкам, и если мне приходилось поворачивать обратно, чтобы найти новый путь, я едва это замечала. Я дышала воздухом открытых пространств, думала о словах, которые должна была произнести, и приближалась к цели.

Дорога к воротам замка была широкой. Здесь я замедлила ход и почувствовала первый болезненный укол страха, увидев пятерых стражей с пиками и щитами, сверкавшими на солнце, как зеркала для прорицания. Они говорили с человеком на повозке, покрытой алой тканью (его они не пустили), и с группой женщин и девочек, держащих охапки свитков (им они разрешили пройти внутрь). Я медлила. Посмотрела на туфли. Подобрала скользкие складки платья и приблизилась к стражникам.

— Да? — Голос человека был грубым, но не враждебным. Он не улыбался, а его глаза скрывал шлем.

— Я должна поговорить с королем Халдрином, — сказала я чересчур громко.

— Неужели, — сказал другой охранник. Он явно скучал.

— Да, — я сделала глубокий вдох. — Один из его провидцев — убийца.

Три других стражника подошли ближе. Все они смотрели на меня, а потом переглянулись.

— А ты кто такая, чтобы это знать? — спросил первый.

— Я была его пленницей. Он учил меня и обещал привести сюда, но солгал. Он несколько месяцев держал меня в плену.

— И как ты сбежала? — с ухмылкой спросил второй страж. Ему больше не было скучно.

— Птица, — сказала я и быстро добавила, чтобы прервать их смех, — неважно. Я обязана поговорить с королем. Он должен знать.

— Для пленницы у тебя слишком шикарное платье, — сказал один из них, и все засмеялись.

— Посмотрите на меня! — закричала я, и они смолкли. — Посмотрите в мои глаза! Что вы видите? — Они посмотрели, а я в свою очередь взглянула каждому в лицо. Теперь они молчали. — Я прорицатель. Мои глаза темны от видений Иного мира и будут темнеть, пока не станут черными, как у него.

— Как у кого? — спросил первый страж. — Как его зовут?

— Орло.

Я ожидала, что они удивятся, но вместо этого они зашевелились и хмыкнули.

— Здесь нет никакого Орло.

— Есть. Он учитель. Он служит королю и Телдару. Он вырос вместе с ними. Пустите меня.

— Она сумасшедшая, — сказал кто-то за моей спиной, а другой ворчливо согласился. Третий плюнул через плечо.

— Нет, — тихо ответила я.

Первый стражник снял шлем. У него оказались короткие волосы с проседью, а кожа вокруг светло-зеленых глаз была покрыта морщинами.

— Джарет, — сказал другой, — не поддавайся, как обычно. Это безумный ребенок или преступница.

Джарет смотрел на меня, а я на него.

— Может быть, — медленно сказал он, и стоны усилились. — Но у нее действительно глаза провидца. По крайней мере, в замке могут знать, как ей помочь.

— Еще один раненый птенчик для отца Джарета, — сказал стражник.

Джарет скривился.

— Хватит, Марлсин. Сегодня вечером отстоишь два лишних часа. — Он взял меня за руку выше локтя. — Я отведу ее внутрь и больше не хочу ничего слышать. Вернитесь на свои места.

Я слышала, как они расходятся, и Марлсин что-то бурчит себе под нос. Затем Джарет повел меня под высокую арку входных ворот.

Мы пересекли пыльный двор. Я чуяла запах лошадей и свежего хлеба, но не поворачивалась, чтобы посмотреть на стойла или кухню. Я смотрела туда, куда вел меня Джарет, вверх по лестнице, такой длинной, что когда мы добрались до середины, ноги у меня уже болели. По пути и наверху, когда он ввел меня внутрь замка, с ним то и дело заговаривали люди, но я не смотрела ни на кого из них.

В замке было темно. Мы остановились.

— Где король Халдрин? — спросил он другого стража, лица которого я не видела, глядя только на щит и меч. Он ответил:

— В библиотеке, где же еще, — и Джарет повел меня дальше по коридору, освещенному лампами. Я ожидала увидеть анфиладу залов, ступени, просторное, величественное место. Но дверь, к которой мы подошли, была обыкновенной, как и все остальные в коридоре: дерево и бронза, без вензелей и орнамента. На секунду я подумала, что он привел меня к тюремной камере, и дернула руку, пытаясь вырваться из его хватки, но Джарет постучал, и мужской голос ответил:

— Войдите.

В комнате было светло. Я моргнула, и солнечный свет разбился на ряд сводчатых окон, за которыми были небеса и листья. Вдоль стен шли книжные полки. Книги на них стояли кое-как, прислоняясь друг к другу, лежа в куче или даже открытыми. На некоторых полках были свитки. Я перевела взгляд на гобелены, висевшие между полками, на изношенный ковер и большой старый стол. На человека за ним, который повернулся и взглянул на меня.

«Орло прав, он действительно молод», подумала я, словно Орло мог лгать и об этом. Волосы короля Халдрина были каштановыми, и я едва разглядела лежавший на них золотой обод. Глаза были синими. Увидев меня, он сощурился, но не нахмурился. Он был чисто выбрит, как и Орло.

— Джарет, — сказал король. Его голос был теплым, и я почувствовала надежду. — Как ты меня нашел?

Джарет прочистил горло.

— Вы всегда здесь, повелитель. Если не в Тронном зале, то здесь. А кроме того, мне сказал Ларно.

Король вздохнул. Он улыбался.

— А я все пытаюсь скрыться. — Он подошел к нам. — Кто это?

— Девочка, мой повелитель. Она говорит… хм, она говорит довольно безумные вещи.

Король подошел ближе. Он посмотрел мне в лицо, в глаза.

— У нее дар прорицания, — сказал он.

— Да, — облегченно выдохнул Джарет. — Так и есть. И она говорит…

— Пусть она сама мне расскажет.

В горле у меня пересохло. По дороге сюда я представляла богатый зал, где эхом будут разноситься мои слова, зал, полный людей, и короля на высоком троне. Я была готова к этому, но не к комнате с книгами и улыбающимся, ждущим моих слов человеком.

— Здесь… — я прикусила губу и вытерла ладони о платье. — Здесь, в замке, есть провидец-убийца. Он использует Видение… запрещенное Видение на крови, чтобы убивать людей.

— Вот, — сказал Джарет. — Поэтому я и решил ее привести — возможно, вы разрешите показать ее госпоже Кет. — Он указал на окна и на то, что было за ними. — Она может ее вылечить. Девочка безумна, но…

— Джарет, — голос короля был тихим. — Оставь нас, пожалуйста. — Когда дверь закрылась, он прислонился к столу. — Откуда ты это узнала?

— Он держал меня пленницей в своем доме. Он забрал меня из борделя, сказал, что будет учить, что он живет здесь, в замке, и знает вас еще с детства.

— Как его зовут?

— Орло, — сказала я, едва дыша.

Король нахмурился.

— Орло?

Я кивнула.

— Я знал одного Орло, давно, когда был очень молод, но он умер.

— Нет, — проговорила я, — нет, он провидец и живет здесь… он сам мне сказал. — Я проглотила слезы. — Он сам сказал.

Между окнами дальней стены была дверь. Дверь, ведущая в тенистый двор, где был пруд провидцев, где была школа. Она открылась, когда я замолчала. Я не смотрела на нее, держась взглядом за короля, будто могла убедить его своим молчанием, раз его не убеждали слова. Но потом я услышала рык, узнала его и медленно обернулась.

В дверном проеме стоял Борл. Он рычал на меня, прижав уши к черепу.

— Борл! — резко произнес король Халдрин. — Тихо!

«Нет», подумала я, потому что вслед за собакой вошел человек, заслонив собой солнечный свет.

— Это он, — хрипло проговорила я. — Это он. — И подняла руку, указывая на Орло, который смотрел на короля, подняв брови медового цвета.

Король Халдрин нахмурился, а в его вопросе сквозило нескрываемое удивление.

— Телдару, — сказал он. — Что происходит?

Загрузка...